close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

3896

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
№1, 2007 г. | ЛИНГВИСТИКА И МЕЖКУЛЬТУРНАЯ КОММУНИКАЦИЯ
СОДЕРЖАНИЕ
ТЕОРИЯ ЯЗЫКА
•
Л.В. Лаенко
КАТЕГОРИЯ МЕНТАЛЬНОЙ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ: РЕЗУЛЬТАТЫ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО И МЕТОДОЛОГИЧЕСКОГО
ПОИСКА
•
И.Д. Котляров
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ЗАКОНЫ В РОМАНСКИХ ЯЗЫКАХ
•
Ю.П. Плешкова
МЕСТО ДЕЙСТВИЯ КАК КОМПОНЕНТ СТРУКТУРЫ ТЕКСТА
•
Т.А. Бородина
ТЕКСТООРГАНИЗУЮЩАЯ ФУНКЦИЯ ИДЕНТИФИЦИРУЮЩЕГО ВЫСКАЗЫВАНИЯ
•
М.Л. Коршунова
КРИТЕРИИ СМЕНЫ ГОЛОСОВ В ПОЛИФОНИЧЕСКОМ ТЕКСТЕ
•
А.В. Быстрых
РАСЧЛЕНЕННОЕ ВОПРОСИТЕЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ КАК ПРАГМА-КОГНИТИВНЫЙ МАРКЕР ДИСКУРСА
•
Л.В. Цурикова, Н.В. Гвоздева
РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ РЕЧЕВЫХ АКТОВ ПРИГЛАШЕНИЯ И ПРЕДЛОЖЕНИЯ СОВМЕСТНОГО ДЕЙСТВИЯ ПРИ
ПОМОЩИ WHY-КОНСТРУКЦИИ
•
Е.Л. Пивоварова
ПЕРФОРМАТИВНЫЕ ГЛАГОЛЫ РЕЧИ В НОМИНАЦИИ АКТА ДЕКЛАРИРОВАНИЯ (НА МАТЕРИАЛЕ
ПРОИЗВЕДЕНИЙ У. СОМЕРСЕТА МОЭМА)
•
К.В. Толчеева
АВТОРСКАЯ РЕМАРКА КАК СРЕДСТВО ВИЗУАЛИЗАЦИИ И ХАРАКТЕРИЗАЦИИ ПЕРСОНАЖА
•
О.В. Великородных
СРЕДСТВА ВЕРБАЛИЗАЦИИ КОНЦЕПТА "FEMME" ("ЖЕНЩИНА") В ПОВЕСТИ Ф. САГАН "UN CERTAIN
SOURIRE"
•
О.О. Пантелеева
ЭТНОКУЛЬТУРНЫЙ КОНЦЕПТ "РАСТИТЕЛЬНЫЙ МИР" В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ВИСЕНТЕ БЛАСКО ИБАНЬЕСА
•
О.В. Попов
КОНЦЕПТЫ ЭМОЦИЙ В РУССКОМ, АНГЛИЙСКОМ И ИСПАНСКОМ ЯЗЫКАХ
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
•
Т.П. Карпухина
ИГРА СЛОВ И МОРФЕМНЫЙ ПОВТОР: КОМИЧЕСКОЕ "СОСТЯЗАНИЕ" СМЫСЛОВ В СЛОВАХ С ОБЩЕЙ
МОРФЕМОЙ (на материале английской художественной прозы)
•
Л.М. Генералова
СПОСОБЫ ОЗНАЧИВАНИЯ АЛЬТЕРНАТИВНОЙ КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ СОБЫТИЯ В СОВРЕМЕННОМ
НЕМЕЦКОМ ЯЗЫКЕ
•
В.М. Никонов
ПРОБЛЕМЫ ДИНАМИКИ КОННОТАЦИИ И ЕЕ МИКРОКОМПОНЕНТОВ В ТРИАДЕ ТЕКСТ-ДИСКУРС- КАРТИНА
МИРА
•
Т.И. Литвинова
МЕТАФОРЫ СО СФЕРАМИ-ИСТОЧНИКАМИ "СПОРТ" И "ИГРА" В НЕМЕЦКОМ ПОЛИТИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ
•
И.С. Глушкова
МЕТАФОРИЧЕСКАЯ НОМИНАЦИЯ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ ПРОСТРАНСТВЕННЫХ ЭЛЕМЕНТОВ В
НЕМЕЦКИХ ТЕКСТАХ
•
Н.В. Кривоносова
К ХАРАКТЕРИСТИКЕ ТЕРМИНОЛОГИИ ПРИКЛАДНЫХ ЮРИДИЧЕСКИХ НАУК ИСПАНОЯЗЫЧНОЙ
ЮРИСПРУДЕНЦИИ
•
Н.А. Сребрянская
О ВОЗМОЖНОСТИ ПРИМЕНЕНИЯ ИСКУССТВЕННЫХ КОММУНИКАТИВНЫХ СИСТЕМ АНТИУТОПИЙ (НА
ПРИМЕРЕ ЯЗЫКА "НОВОЯЗ" ПО РОМАНУ ДЖ. ОРУЭЛЛА "1984")
ПЕРЕВОДОВЕДЕНИЕ
•
В.А. Федоров
СПОСОБЫ ПЕРЕВОДА ФРАНЦУЗСКОЙ СИНТАКСИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ Il+ Vmod. НА РУССКИЙ ЯЗЫК
•
Е.А. Демидкина
ОСОБЕННОСТИ И ПРИЕМЫ ПЕРЕВОДА НА РУССКИЙ ЯЗЫК НЕМЕЦКИХ ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ И
ПАРЕМИЙ С КОМПОНЕНТОМ "LEBEN"
•
А.Э. Воротникова
СЛОЖНОСТИ ПЕРЕВОДА ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЙ ПРОЗЫ (на материале романа Э. Елинек "Любовницы")
•
Е.В. Гарусова
"БУКВАЛИЗМ" И "ВОЛЬНОСТЬ" КАК ОСНОВНАЯ ПЕРЕВОДЧЕСКАЯ ОППОЗИЦИЯ
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
•
Д.Г. Шаталов
ЭКВИВАЛЕНТНОСТЬ ПЕРЕВОДА МЕТАФОРИЧЕСКИХ ВЫРАЖЕНИЙ
•
Н.А. Караваева
К ВОПРОСУ О ТРУДНОСТЯХ ПЕРЕВОДА: ПРИЧИННАЯ АРГУМЕНТАЦИЯ В СЛОЖНОМ ПРЕДЛОЖЕНИИ
•
Н.С. Черникова
К СВЕДЕНИЮ ПЕРЕВОДЧИКА: СОДЕРЖАТЕЛЬНЫЙ И ФОРМАЛЬНЫЙ АСПЕКТЫ СЛОЖНОПОДЧИНЕННЫХ
УСТУПИТЕЛЬНЫХ КОНСТРУКЦИЙ В РУССКОМ И АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКАХ
МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ ЯЗЫКОВ
•
О.И. Быкова
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕКСТА В ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ПОДГОТОВКЕ ГЕРМАНИСТОВ:
ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ И МЕТОДИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ
•
Э.П. Комарова, Е.А. Стояновская
РАЗРАБОТКА ДИДАКТИЧЕСКОЙ МОДЕЛИ ОБУЧЕНИЯ ДЕЛОВОМУ ОБЩЕНИЮ НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ
•
М.В. Жехрова
ФОРМИРОВАНИЕ ЦЕННОСТНОГО ОТНОШЕНИЯ БУДУЩИХ УЧИТЕЛЕЙ ИНОСТРАННОГО ЯЗЫКА К
ИНОЯЗЫЧНОЙ КУЛЬТУРЕ
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
•
О.И. Быкова
НОВЫЕ ПЕРСПЕКТИВЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ПРЕЦЕДЕНТНОСТИ "ФЕНОМЕН ПРЕЦЕДЕНТНОСТИ И
ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ КУЛЬТУР" / ред. Л.И. Гришаева, М.К. Попова, В.Т. Титов. Воронеж: Воронежский
государственный университет, 2004. - 312 с.
•
В.Б. Кашкин
УЧИМСЯ НА ОШИБКАХ (М. Дебренн "Французский язык в речевой практике русских. межъязыковая
девиатология". - Новосибирск: Новосиб. гос. ун-т, 2006. - 386 с.)
•
С.Г. Катаева
ЭТАПЫ ИССЛЕДОВАНИЯ НЕМЕЦКОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО ЯЗЫКА В ГЕРМАНИИ (1945-2005)
•
А.Б. Удодов
МЕНТАЛЬНОСТЬ. СЛОВЕСНОСТЬ. ЭПОХА (М.К. Попова. Национальная ментальность и национальные
литературы в (пост) имперскую эпоху /М.К. Попова, П.А. Бороздина, Т.А. Тернова. - Воронеж:
Воронежский государственный университет, 2006. - 176 с.)
•
Л.И. Гришаева
"БОЛЬШОЕ ВИДИТСЯ НА РАССТОЯНЬИ": КЛАССИКА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ЛИНГВИСТИКИ (Е. И. Шендельс.
Избранные труды: К 90-летию со дня рождения. - М.: МГЛУ, 2006. - 352 с. Из научного наследия
профессора Э.Г. Ризель: К 100-летию со дня рождения. - М.: МГЛУ, 2006. - 352 с.)
•
В.В. Корнева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ИЗ ИСТОРИИ ИЗУЧЕНИЯ ИСПАНСКИХ НАРЕЧИЙ (ОБЗОР ОСНОВНЫХ НАПРАВЛЕНИЙ)
ИНФОРМАЦИЯ
•
ХРОНИКА
•
В.В. Корнева, Л.В. Лаенко
МЕЖДУНАРОДНЫЙ КОНГРЕСС ПО КОГНИТИВНОЙ ЛИНГВИСТИКЕ
•
Л.А. Ноздрина, Г.М. Фадеева
К 100-ЛЕТИЮ Э.Г. РИЗЕЛЬ И 90-ЛЕТИЮ Е.И. ШЕНДЕЛЬС (ЮБИЛЕЙНА Я НАУЧНА Я КОНФЕРЕНЦИЯ В МГЛУ)
•
В.В. Корнева
МЕЖДУНАРОДНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ "НОМИНАЦИЯ И ДИСКУРС" В МИНСКЕ
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ТЕОРИЯ ЯЗЫКА
УДК 81���
’��
23
КАТЕГОРИЯ МЕНТАЛЬНОЙ РЕПРЕЗЕНТАЦИИ:
РЕЗУЛЬТАТЫ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО
И МЕТОДОЛОГИЧЕСКОГО ПОИСКА
Л. В. Лаенко
Воронежский государственный университет
В статье обсуждаются сущность и известные современной когнитивной науке модели категории
ментальной репрезентации как оперативной формы ментального опыта с проекцией на теорию значения. Делается вывод об относительной гибкости форм репрезентации ин­формации, их роли и
месте в строении ментального опыта субъекта, а также о правомерности совмещения прототипического подхода и теории необходимых и достаточных признаков при определении значения слова.
Настоящий момент в лингвистической науке
интересен тем, что в ней произошел существенный
методологический сдвиг, сам по себе вполне естественный и обусловленный наличием сложных
взаимосвязей между мыслью, языком и деятельностью (поведенческими структурами) человека,
многоаспектностью функционирования языка в
процессе познания, коммуникации и деятельности
людей. В результате смены научных парадигм,
начавшейся в 70-е годы �����������������������
XX���������������������
века, и становления
парадигмы антропологической лингвистики, в
которой язык мыслится не как некоторая имманентная система, но как система, составляющая конститутивное свойство человека, формирующаяся
в фундаментальных своих чертах под влиянием
его общего биологического и нейрофизиологического устройства и тесно связанная с мышлением
и духовно-практической деятельностью человека,
его личностью и знанием о мире, внимание лингвистов сконцентрировалось на когнитивных аспектах языка.
В основании тех кардинальных перемен, которые осуществляются сегодня в науке о языке,
лежит не только постоянное и известное нам с
древнейших времен стремление прояснить общие
механизмы и закономерности языка и мышления,
но и задача, сформулированная еще В. Гумбольдтом и заключающаяся в необходимости «исследовать функционирование языка в его широчайшем объеме — не просто в его отношении к речи
и к ее непосредственному продукту, набору лексических элементов, но и в его отношении к деятельности мышления и чувственного восприятия» [4, 75].
© ЛаенкоЛ. В., 2007
В рамках общих задач лингвистики как науки,
призванной раскрыть суть языковой коммуникации, необходимость понять то, как человек способен перерабатывать, трансформировать и
преобразовывать огромные массивы информации
в крайне ограниченные промежутки времени,
вызвала заостренный интерес к когнитивным
аспектам языка, приобрела на настоящем этапе
развития научного знания особую актуальность
и значимость. Отличительной чертой когнитивного подхода к языку стало понимание того, что
язык — это лишь небольшая часть того целостного явления, которое мы стремимся познать, и
что для его познания необходимо привлечение
понятий не только памяти, физиологических,
психологических, психофизиологических свойств
человека, но и знаний о мире, социального контекста высказываний, способов взаимодействия
и организации всех типов знаний (выделено
нами. — Л. Л.), а также всей деятельности человека [2, 6]. Язык мыслится как определенная и
весьма существенная для человека форма существования знаний. В связи с этим, постулируется
необходимость различения существования мира
реального как источника наших знаний и мира
отраженного, то есть мира, проецируемого нашим сознанием, формируемого под влиянием
неосознанных процессов организации получаемой извне информации. Основополагающим тезисом когнитивного подхода к языку стала идея,
сформулированная на основе данных психологии,
особенно гештальтпсихологии, о связи передаваемой языком информации с миром отраженным,
поскольку «люди могут говорить о вещах лишь в
той степени, в которой они достигли ментальной
репрезентации» [18, 93].
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Л. В. Лаенко
Несмотря на большую востребованность в
различных исследованиях, понятие ментальной
репрезентации остается одним из самых сложных
в психологическом, психолингвистическом и лингвокогнитивном лексиконе. Рассмотренное в исторической перспективе, оно претерпело изменения,
отражающие основные направления теоретического и методологического поиска, проследить которые видится полезным в целях более отчетливого представления сущности этой категории.
Так, в рамках когнитивного подхода впервые
эксплицитно было указано на то, что знания, хранящиеся в памяти, влияют и на сам процесс когнитивной переработки. Поэтому предполагалось,
что «вход» в систему переработки информации
зависит не только от стимуляции, но и от опыта (в
широком смысле) отражающего субъекта. Логическим следствием такого допущения стала констатация неизоморфности между параметрами
стимула и элементами субъективного образа.
С данной трактовкой переработки информации
хорошо вначале согласовывалось понятие репрезентации, предлагаемое М. Айзенком. Согласно
мысли автора, «репрезентация сводится к знаку
или набору символов, которые «репрезентируют»
нам что-то» [26, 204]. М. Айзенк подразделяет
репрезентации на внешние (рисунки, карты, письменную речь и др.) и внутренние. Внутренние
(ментальные) репрезентации отражают только
некоторые аспекты среды. Фактически, при таком
подходе содержание понятия «репрезентация»
отождествляется с содержанием субъективно отраженного.
С появлением же новых объяснительных схем
в психологии зарождается неокогнитивистский
подход и предлагается идея о том, что при исследовании содержания психического отражения следует принимать во внимание не только имеющиеся
предварительные знания (схемы и пр.), но и ту цель,
на выполнение которой направлен процесс познания. Исследования раннего Ж. Пиаже и введенные
им понятия ассимиляции и аккомодации были призваны объединить теорию восприятия и действия:
отражается только то, что необходимо для реализации направленного (адаптивного) действия.
Зависимость содержания репрезентаций от
условий и целей деятельности выражена и в противопоставлении знания и репрезентации, предложенного Ж.Ф. Ришаром: «Репрезентации, с точки
зрения их природы, необходимо отделить от знаний
и верований… Репрезентации учитывают всю совокупность элементов ситуации или задачи…
Репрезентации имеют переходный характер: когда
задача выполнена, они заменяются другими репрезентациями, связанными уже с другими задачами. Знания — это тоже конструкции, но обладающие постоянством и существенно не зависящие от
выполняемой задачи» [17, 5].
На сегодняшний день существует ряд моделей
репрезентации как формата психического отражения (что еще раз подтверждает несомненную важность данной категории для решения проблем
познания и познавательных процессов): признаковых [32], сетевых [7], коннекционистских [5; 12;
21; 23; 24; 28], множественных [25; 26; 31] и др.
Рассмотрим подробнее наиболее авторитетные из
них, которые могут оказаться полезными для более
глубокого осмысления познавательных процессов,
в том числе и вербальной деятельности человека.
Итак, признаковые модели.
В признаковых моделях структурными единицами ментальной репрецентации являются признаки. В самой ранней признаковой модели Коллинза
и Квиллиана (1969) объект однозначно задавался
набором признаков, объединенных в таксономию.
Таксономия состоит из узлов и связывающих их
дуг. В каждом узле, который репрезентирует концепт, хранятся только признаки, присущие данному концепту. Концепты организованы иерархически посредством связи включения, т. е. «быть чем-то
вроде…». Что касается признаков, которые являются общими для нескольких концептов, они хранятся в концептах, занимающих суперординарное
положение в иерархии. Чтобы получить полный
набор признаков какого-либо концепта, достаточно
подняться по иерархическому дереву концептов.
Авторы ввели меру общности концептов, используя
понятие дистанции, которое измеряется количеством шагов, отделяющих сравниваемые концепты
друг от друга. Так, авторы показали, что латентное
время оценки утверждения «канарейка — птица»
меньше, чем латентное время оценки утверждения
«канарейка — животное», так как для первого
необходимо подняться на один уровень, а для второго — на два. Другими словами, каждый объект
задается совокупностью признаков по всему дереву класса. Из этого логически следует, что все
объекты, принадлежащие к одному классу, являются эквивалентными.
Признаковые модели, таким образом, исходят
из предположения, что каждый признак обладает
собственной изолированной репрезентацией, переработка кото­рой происходит независимо от
других [16, 30]. Предполагает­ся, что каждый сти-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Категория ментальной репрезентации: результаты теоретического и методологического поиска
мул обладает стабильным и неизменным набором
при­знаков, иерархически или линейно упорядоченных. Чем бόльшим количе­ством общих признаков
обладают слова, тем ближе друг к другу они будут
располагаться в долговременной памяти. В зависимости от того, какие операции с признаками
предлагают авторы, ментальные репре­зентации
могут быть описаны как таксономии, вектор, матрица, совокупность признаков, точка в многомерном пространстве и т.д.
Однако вскоре были получены экспериментальные данные (например, неравное время оценки
«равных» с таксономической точки зрения объектов), которые потребовали ввести уточнение в
модель ментальной репрезентации, что вынудило
ряда ученых ввести в модель семантической репрезентации помимо таксономически организованных признаков еще и «случайные» [32]. Первые
признаки, получившие название обязательных,
задают границы определенной категории. Вторые
признаки называются характеристическими, и с их
помощью удается смоделировать вариативность
объекта в пределах неизменной категории. Характеристические признаки не обязательно присущи
всем объектам данного класса (например, страус
входит в класс птиц, но не обладает признаком
«умеет летать»).
Авторы первых моделей семантической памяти
(например, А. Кол­линз, К. Квштаан) отстаивали
таксономическую структуру признаков, ос­
нованную на операции включения. Другие, возникшие позднее, модели, например, модель А. Тверски, — использовали стратегию попризнакового
сравнения (������������������������������������
feature�����������������������������
-����������������������������
matching��������������������
). Широко известная
модель логогенов Дж. Мортона постулирует суще­
ствование в памяти определенного набора признаков (логогена) для каждо­го слова-стимула. Человек
узнает слово, если входной перцептивной ин­
формации оказывается достаточно для активизации
логогена (см. [��������
���������
6, 15]).
Другие модели строятся с учетом весовых коэффициентов признаков.
Сетевые модели отображают «обширную сеть
связанных между собой понятий» [7, 164]. Сетевые
модели, отмечает Р. Клацки, напо­минают концепции
«стимул — реакция», в которых память описывается как пучок ассоциаций. Сторонники сетевых
моделей считают возмож­ным образование ассоциаций разного рода. Преимуществом сетей является
их упорядоченность и компактность [7, 165].
Третий класс моделей ментальной репрезентации — коннекционистские модели. В соответствии
с данной теорией след восприятия стимула включается в общую сис­тему следов памяти, представляющую собой распространение активации. Ментальные репрезентации, таким образом, описываются не как таксоно­мия или матрица, а как паттерн
активации сети, состоящей из узлов и связей.
Схемы, вероятно, могут быть отнесены к коннекционистским моделям. Если судить по предлагаемым определениям, схемы имеют много общего с
сетью. Основное же различие моделей схемы и
сети, как представляется, состоит в том, что ментальные репрезентации, имею­щие форму схемы,
предполагают влияние внутреннего контекста при
обра­ботке поступающей информации, а ментальные репрезентации сетевого ти­па отрицают возможность такого влияния.
Для понимания механизма функционирования
схемы оказалось необходимым привлечение представления о прототипе. Схемы описывают некоторую идеальную (или прототипическую) ситуацию [12, 78]. Следова­тельно, если сообщение не
содержит конкретной информации для заполне­ния
слотов схемы, они заполняются признаками, являющимися типичными для данных объектов или
ситуаций. В случае получения специфической ин­
формации прототипические детали отходят на задний план. Основная идея, однако, состоит в том,
что прототипические представления, сформирован­
ные с учетом предшествующего опыта индивида и
лежащие в основе схем, оказывают существенное
влияние на восприятие новой информации. Необхо­
димо также учитывать, что схемы являются гибкими образованиями, изме­няющимися под влиянием
новых наиболее часто встречающихся контекстов.
Кроме схем, ученые пользуются понятием
фрейма для описания осо­бенностей языкового
поведения внутри определенной сферы опыта,
справедливо утверждая то, что, поми­мо когнитивной, фреймы обладают и коммуникативной функцией, пред­ставляя собой интегрированные образцы
концептуализации и взаимодей­ствия с социальной
реальностью посредством языка [22, 113].
С понятием фрейма перекликается выдвинутое
М. Тернером и Ж. Фоконнье [23, 24] понятие концептуальной области (���������������������������
conceptual�����������������
����������������
domain����������
), охватывающее широкую сферу знания. Концептуальные
области создаются на основе так называе­мых ментальных пространств, описывающих информацию определенной разновидности и сферу ее использования [5, 386]. Каждое ментальное пространство определяет свой смысловой контекст,
имеет свою эмоциональную окраску, характеризу-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Л. В. Лаенко
ется своими особенностями построения действия.
(В связи с этим, В. В. Петренко, в частности, отмечает, что «в ментальном пространстве русских
сказок принято летать на ковре-самолете или использовать в качестве средства передвижения серого волка и непозволительно, скажем, пользоваться телефоном» [13, 25]). По перспективному замечанию Дж. Лакоффа, ментальные пространства
выступают в роли возможных миров и ситуаций.
Они характеризуются фрагментарностью, не предполагая обязательной репрезентации всего, что
есть в мире, концептуальны по сути, обладают
чисто когнитивным статусом [28, 173].
Представляется, что понятие фрейма может
помочь нам не только при описании широких комплексов знаний, но и п��
p�
и рассмотрении структуры
значения отдельного слова. Так, подвергая критике
одноуровневый анализ значения слова через перечень признаков, Л. ���������������������������
Барсалоу�������������������
небезосновательно
представляет значение как набор показателей по
разным параметрам (��������������������������
Attribute�����������������
— ��������������
Value���������
��������
Sets����
) и
поясняет, что он использует слово параметр (���
attribute�������������������������������������������
) в том же значении, в каком другие ученые
используют термины измерение (������������
dimension���
), переменная (�����������
variable���
), слот (��������������������������
slot����������������������
), в то время как под
признаками (���������������������������������
features�������������������������
) понимаются независимые
одноуровневые компоненты [21, 4]. При использовании признака для описания другого объекта или
действия он становится параметром, средством
разграничения объектов. Например, объекты,
характеризующие­ся одним и тем же параметром
цвета, могут различаться по показателям параметра размера и т.д. Показатели параметра также не
являются атомар­ными единицами и могут, в свою
очередь, быть конкретизированы. На­пример, показатель «нόги» параметра «средство передвижения»
может быть уточнен следующим образом: «ноги
человека», «ноги лошади» и т.д.
В связи с этим, на наш взгляд, интерес представляет возможность комбинации двух подходов
при опреде­лении значения слова: прототипического подхода и теории необходимых, и достаточных
признаков. Значение определяется исходя из наиболее существенных свойств денотата, которые
могут сопровождаться наиболее типичными условиями его проявления. Если допустúм одновременный учет необходимых признаков объекта и прототипических ситуаций проявления таких признаков, возможно, не ис­ключено сочетание признаковых моделей ментальных репрезентаций и фреймовых моделей, предполагающих прототипический
подход. Фреймы, схемы, ментальные пространства
структурируются в сознании определенным образом.
Наиболее широко известными способами ор­
ганизации фреймов являются сценарии и скрипты.
Сценарии представ­ляют собой стереотипную последовательность в прототипической ситуации [12, 75]
и характеризуются жесткостью и схематичным
характером. Набор хорошо знакомых сценариев
составляет скрипт. Так, писатели, как правило,
избегают эксплицитного выражения информации,
которая может быть выведена читателем с опорой
на скрипты.
Структурирование менталь­ных пространств
осуществляется с помощью когнитивных моделей
или идеализированных когнитивных моделей (����
idealized�������������������������������������
cognitive���������������������������
������������������������������������
models��������������������
��������������������������
). Идеализированные
когнитив­ные модели — это упрощенные ментальные конструкты, организующие раз­личные сферы
человеческого опыта, как практического, так и
теоретиче­ского. Существующие в нашем сознании
идеализированные модели упро­щают окружающий
нас мир. Они схематично описывают настоящую
си­туацию путем выделения ее ключевых компонентов, помогают предвидеть возможные изменения в
будущем и подсказывают адекватную реакцию, в
том числе и вербальную, на эти изменения.
Но тот факт, что подкласс (например, страусов)
может не обладать дефинитивными признаками
класса (птицы), потребовал разработки нового типа
моделей, где семантическая репрезентация понимается не только как подчиняющаяся операции
«включения» (когда каждый класс непосредственно и единственным образом связывается с суперкоординатным, или надстоящим классом и когда
все объекты класса являются эквивалентными).
Одним из вариантов решения проблемы оказались множественные модели ментальной репрезентации. Сторонники множественных моделей
репрезентации исходят из того, что имеется несколько принципиально различных форматов хранения информации, объясняющих многообразие
наших знаний. Форматы репрезентации обладают
разными свойствами (специфичный формат входа,
хранения и выхода), и, следовательно, недопустимо описывать одну форму репрезентации (например, образную) в терминах, присущих другой
форме репрезентации (например, вербальной), что
звучит более чем разумно.
Самой известной моделью двойной репрезентации является модель А. Пайвио [25]. Автор
предположил, что существует две независимые
системы репрезентации — образная и вербальная,
но эти формы расположены на одном и том же
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Категория ментальной репрезентации: результаты теоретического и методологического поиска
уровне когнитивной системы. Каждая форма репрезентации специализируется для переработки
информации определенного типа, но между ними
нет отношений соподчинения. Автор вводит две
независимые системы кодирования — невербальную и вербальную. В модели постулируется, что
вербальные и невербальные символические системы функционируют разными способами, и каждая
из них специализируется в кодировании, организации, хранении и воспроизведении разных типов
информации. Обе системы имеют специфичные
входы и единицы репрезентации. Автор вводит в
качестве единиц вербальной репрезентации «логогены» (термин, заимствованный у Мортона) — «похожие на слова сущности, включающие визуальные
и фонематические признаки», а единицами невербальной репрезентации являются «имагены», которые «кодируют модально-специфическую информацию о невербальном, перцептивном и сенсорно-моторном опыте». В имагенах сохраняются
«некоторые перцептивные характеристики, и они
изоморфны или аналогичны объектам». Иными
словами, в невербальной системе объекты хранятся как интегративные, континуальные, холистические репрезентанты, которые «не могут быть разделены на отдельные элементы». Между обеими
системами существуют связи, так что для каждого
имагена имеется один или несколько логогенов и
наоборот. Автор показал, что разные задачи адресуются либо одной из систем, либо обеим. В том
случае, если работают обе системы, процесс когнитивной переработки осуществляется эффективней.
Теория двойного кодирования нашла широкое
экспериментальное подтверждение. Например, она
объясняет, почему процесс когнитивной переработки тех явлений, для которых не удается найти
образных аналогов, отличается от переработки
высокоообразных событий. Согласно этой модели,
продуктивность запоминания повышается в том
случае, если информация имеет двойную форму
кодирования. Вспомним факты лучшего запоминания тех слов, которые легче вызывают образные
представления, по сравнению со словами, не имеющими образных коррелятов. Образная память
имеет большую стойкость, чем вербальная.
Вместе с тем, теория Пайвио, несмотря на все
свои достоинства, «недостаточно определила механизмы переработки выделенных единиц», как
постулируют её критики [26]. Этот недостаток был
восполнен в экспериментах Косслина (см. в
[26, 211]). С именем Косслина связывается введение основной дихотомии, описывающей менталь-
ную репрезентацию как образную (пропозициональную) или аналоговую (абстрактную). Аналоговая репрезентация является недискретной, конкретной (т.е. тесно связана с определенной перцепцией (модальностью), перцептивно (модально)специфичной). Пропозициональная репрезентация
является дискретной, построенной по определенным правилам синтаксиса и абстрактной (т.е. перцептивно (модально)-неспецифичной). В большинстве исследований аналоговая репрезентация
связывалась с образным кодом. Результаты современных психологических экспериментов действительно свидетельствуют о близости образного кода
и перцептивного образа, но между ними имеются
некоторые различия [17, 47]:
— образный код сохраняет форму и расположение объектов, т. е. их топологические свойства;
— образный код не связан с определенной
перцепцией. Это означает, что образный код является более абстрактным, чем, скажем, визуальное
кодирование;
— образный код не разложим на части;
— образный код, благодаря пространственным
свойствам, может организовать информацию, не обладающую пространственными характеристиками.
Действительно ли образные репрезентации
являются формой знаний, в которой выражается
интерпретация знаний, хранящихся в другом формате? Наиболее радикальным в сомнениях по поводу существования образного формата является
композиция З. Пылишина [29]. Автор так же, как
и приверженцы «образной репрезентации», постулирует единый формат ментальной репрезентации,
но имеющей, однако, амодальный характер. Этот
формат является внутренним языком как для образной, так и для вербальной информации. В качестве аргумента в пользу амодальности «образного» знания З. Пылишин указывает на то, что в
случае забывания какого-то образа мы забываем
существенные, а не случайные его части, что имело бы место, будь образ чем-то вроде картинки.
Кроме того, автор полагает, что существует некий
пропозициональный код, опосредующий связь
между вербальным и невербальным кодами. В
подтверждение своей позиции З. Пылишин вводит
понятие когнитивной проницаемости: если образы
работают в определенной среде, то, являясь частью
функциональной архитектуры, они не могут видоизменяться под воздействием процессов более
высокого уровня, к которым относятся верования,
цели, надежды (так, программное обеспечение не
может модифицировать архитектуру жесткого
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Л. В. Лаенко
диска). В том случае, если наши верования, цели,
надежды не могут проникнуть в функциональную
архитектуру мысли, наши образы являются когнитивно непроницаемыми; если же они могут быть
изменены, то они, по сути, являются такими же,
как и пропозициональные репрезентации.
В конечном счете, в настоящее время психологи пришли к общему мнению относительно гибкости форм репрезентации ин­формации. Вопрос
состоит лишь в том, в каких условиях какие формы
мен­тальных репрезентаций предпочитают носители языка для оперирования ими в различных видах
своей деятельности, в том числе и вербальной, что
в результате приводит к формированию ментального образа, понятия об объекте внешнего мира.
Каждая из моделей предлагает свой взгляд на сущность и структуру такой категории, как ментальная
репрезентация, но несомненно одно — это актуальный образ того или иного конкретного события,
т. е. субъективная форма видения происходящего.
Связующим звеном между теорией языка и
теориями других когнитивных способностей (зрительного восприятия, музыкального слуха, управления мышечной системой и т.д.) является семантика, которая никоим образом не может быть отделена от познания. «Изучая семантику естественного языка, мы по необходимости изучаем структуру
мышления» [27, ��������������������������������
X�������������������������������
]. Р. Джакендофф, в частности,
в связи с этим справедливо полагает, что важным
источником эмпирических данных для теории
познания является в том числе и грамматическая
структура естественного языка.
Считая необходимым для разрешения традиционных проблем семантики привлечение как психологических, так и грамматических данных, автор
вводит в качестве критериев адекватности семантической теории наряду с такими, как, выразительность, универсальность, композициональность и
объяснение семантических свойств (синонимичности, аномальности, аналитичности и пресуппозициональности), два ограничения — грамматическое и когнитивное. В соответствии с когнитивным ограничением существует уровень ментальной
репрезентации, на котором информация, передаваемая с помощью средств естественного языка,
сопоставляется с информацией, поступающей от
различных органов чувств. Есть основания называть, вслед за Р. Джакендоффом, этот единственный
в своем роде уровень ментальной репрезентации,
на котором происходит совмещение лингвистической, сенсорной и моторной информации, концептуальной структурой.
10
Нельзя не согласиться с мнением З. А. Харитончик [18] о фундаментальности и перспективности семантической теории Р. Джакендорффа для
решения проблем когнитивной лингвистики. Достаточно лишь отметить её требование обязательной опоры при описании значений и определении
семантических компонентов как на лингвистические процедуры, так и на данные психологии восприятия, благодаря чему набор семантических
примитивов, необходимых для семантического
анализа той или иной лексической подсистемы,
предстает не как произвольно полученные «данные», но как результат психологического и лингвистического исследования. В конечном итоге
лексическое значение есть не что иное, как единица концептуальной структуры, результат некоторой
«идеализации», или концептуализации ситуации,
в которой для представления целого используются
лишь определенные аспекты сцены, и абстрагирования, или игнорирования других аспектов.
Работа Р. Джакендоффа, являя собой теоретический фундамент для дальнейших семантических
исследований, предстает в то же время как некоторый итог многочисленных исследований в области
антропологии, психологии, философии и лингвистики, направленных на доказательство принадлежности языковых категорий нашему когнитивному
аппарату, на раскрытие концептуальной сущности
и структуры языка. Утверждая когнитивную природу языковых явлений и видя в ней непосредственное проявление связей реального мира, познавательной деятельности и языка, ученые стремятся также проникнуть в тайны формирования языковых категорий, а тем самым в сущность значения
единиц, их называющих. Глобальный вопрос о том,
как происходит выбор тех или иных характеристик,
которые в своей совокупности образуют концепт
или прототип, составляющий значение языковой
единицы, называющей тот или иной объект или
класс объектов, и не менее глобальный вопрос о
том, как организуются выбранные характеристики
в структуре значения, каковы принципы или схемы
структурации компонентов прототипов, позволяющих людям легко ими пользоваться, несмотря на
всю их сложность и диффузность [32, 53], мыслятся как тесно взаимосвязанные с проблемой формирования концептуального опыта человека, построения когнитивных моделей, разработки базисных
категорий нашего мышления. Таким образом, вновь
в конце XX столетия в поисках научной истины
слились интересы когнитивной психологии и лингвистики (а также логики, философии, семиотики,
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Категория ментальной репрезентации: результаты теоретического и методологического поиска
информатики и других наук), а теория значения
приобрела общенаучный характер. Вспомним слова Ж. Пиаже: «Пятьдесят лет экспериментальных
исследований убедили нас, что знания не являются
результатом простой регистрации наблюдений.
Процесс познания невозможен без структурации,
осуществляемой благодаря активности субъекта.
Не существует также (у человека) априорных или
врожденных когнитивных структур: наследственным является лишь функционирование интеллекта,
которое порождает структуры только через организации последовательных действий, осуществляемых над объектами» [14, 90]. Отметим лишь еще
раз, что значение в современных научных парадигмах рассматривается как когнитивный феномен,
его образование объединяется с процессами концептуализации, и в ходе коммуникации репрезентация значения слова должна вписываться в ряд
различных ментальных процессов [9; 10]. Вся совокупность познавательных процессов, происходящих в мозгу человека и составляющих собственно человеческую познавательную способность есть
иерархия разноуровневых когнитивных структур,
которые на основе когнитивного синтеза «снизу»
и «сверху» образуют единую структуру человеческого интеллекта.
Центральную роль в становлении интеллекта
играют структуры знания (концепты), ибо они,
включая в себя все нижележащие уровни когнитивных структур, выступают в качестве «формы
интегральной работы интеллекта», а сам концепт
выступает как «интеллектообразующая интегративная единица» [1, 661—662]. В качестве психического носителя свойств интеллекта рассматривается индивидуальный ментальный опыт [19].
По своему назначению интеллект — это общая познавательная способность, которая проявляется, во-первых, в том, как человек воспринимает, понимает и объясняет происходящее и,
во-вторых, в том, какие решения он принимает
и насколько эффективно действует в той или
иной ситуации. По своему онтологическому статусу интеллект — это особая форма организации
индивидуального ментального опыта в виде наличных ментальных структур и строящихся в
рамках этого пространства ментальных репрезентаций происходящего. Свойства интеллектуальной деятельности производны по отношению
к особенностям состава и строения ментального
опыта субъекта [8, 276].
Ментальные структуры — это относительно
стабильные психические образования, которые в
условиях познавательного контакта субъекта с
действительностью обеспечивают возможность
поступления информации о происходящих событиях и её преобразование, управление процессами
переработки информации и избирательность интеллектуального отражения.
Ментальное пространство — это субъективный диапазон отражения, в рамках которого возможны разного рода мысленные перемещения.
Ментальное пространство представляет собой
динамическую форму ментального опыта, поскольку оно, во-первых, развертывается наличными ментальными структурами в условиях актуального интеллектуального взаимодействия
субъекта с миром и, во-вторых, обладает способностью к одномоментному изменению своей типологии и метрики под влиянием субъективных
и объективных факторов (аффективного состояния человека, появления дополнительной информации, эффектов «кристаллизации опыта» и т.п.).
Одним из косвенных доказательств существования ментального пространства является описанная Я. А. Пономаревым способность человека
действовать «в уме» [15].
Итак, ментальная репрезентация — это актуальный образ того или иного конкретного события,
т.е. субъективная форма видения происходящего.
Ментальные репрезентации являются оперативной
формой ментального опыта, они изменяются по
мере изменения ситуации и интеллектуальных
усилий субъекта, являясь специализированной
умственной картиной события.
В свою очередь, особенности организации
ментального опыта предопределяют свойства индивидуального интеллекта на уровне как продуктивности интеллектуальной деятельности (в виде
интеллектуальных способностей), так и индивидуального своеобразия склада ума (в виде индивидуальных познавательных стилей).
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Веккер Л.М. Психика и реальность: единая теория
психических процессов / Л. М. Веккер. — М.: Смысл. —
1998. — 420 с.
2. Герасимов В.И. На пути к когнитивной модели
языка / В. И. Герасимов, В. В. Петров // Новое в зарубежной лингвистике. — Вып. 23. Когнитивные аспекты
языка. М.: Наука, 1988. — С. 5—11.
3. Гостев А.А. Образная сфера человека / А. А. Гостев. — М.: Наука, 1992. — 410 с.
4. Гумбольдт В. О различии строения человеческих
языков и его влиянии на духовное развитие человечества / В. фон. Гумбольдт // Избранные труды по языкознанию. — М.: Наука, 1984. — С. 36—298.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Л. В. Лаенко
5. Дисмор A�
��. Ментальные пространства с функциональной точки зрения / �������������������������������
A������������������������������
. Дисмор // Язык и интеллект.
Под ред. В. И. Герасимова и В. П. Нерознака. — М.:
Прогресс, 1996. — С. 385—411.
6. Залевская А.А. Вопросы организации лексикона
человека в лингвистических и психолингвистических
исследованиях / А. А. Залевская. — Калинин, 1978.
— 178 с.
7. Клацки Р. Память человека / Р. Клацки. — М.:
Мир. — 1978. — 319 с.
8. Когнитивная психология: учебник для вузов / под
ред. В. Н. Дружинина, Д.���������������������������
��������������������������
В.������������������������
�����������������������
Ушакова. — М.: ПЭР СЭ,
2002. — 480 с.
9. Кубрякова Е.С. Язык и знание: На пути получения
знаний о языке: Части речи с когнитивной точки зрения.
Роль языка в познании мира / Е.���������������
��������������
С.������������
�����������
Кубрякова; �����������
Рос. акад.
наук, ин-т языкознания. — М.: Яз. славянской культ.,
2004. — 560 с.
10. Лаенко Л.В. Перцептивный признак как объект
номинации / Л.�������������������������������������
������������������������������������
В.����������������������������������
���������������������������������
Лаенко. — Монография. — Воронеж:
Воронеж. гос. ун-т, 2005. — 303 с.
11. Ломов Б.Ф. Методологические и теоретические
проблемы психологии / Б.������������������������
�����������������������
Ф.���������������������
��������������������
Ломов. — М.: Наука,
1984. — 445 с.
12. Норман Д. Память и научение / Д.���������������
��������������
Норман. — М.:
Мир, 1985. — 320 с.
13. Петренко В.Ф. Основы психосемантики: учеб.
пособие / В.����������������������������������������
���������������������������������������
Ф.�������������������������������������
������������������������������������
Петренко. — М.: Изд-во Моск. ун-та,
1997. — 400 с.
14. Пиаже Ж. Психогенез знаний и его эпистемологическое значение / Ж.���������������������������
��������������������������
Пиаже // Семиотика. — М.:
Наука, 1983. — С. 5—20.
15. Пономарев Я.А. Методологическое введение в
психологию / Я.����������������������������������
���������������������������������
А.�������������������������������
������������������������������
Пономарев. — М.: Наука, 1983.
— 205 с.
16. Ребеко Т.А. Ментальная репрезентация как формат хранения информации / Т.�������������������������
������������������������
А.����������������������
���������������������
Ребеко // Ментальная
репрезентация: динамика и структура. — М.: ИП РАН,
1998. — С. 25—54.
17. Ришар Ж.-Ф. Ментальная активность / Ж.-Ф. Ришар. — М.: ИПРАН, 1998. — 232 с.
18. Харитончик З.А. Способы концептуальной организации знаний в лексике языка / З.������������������
�����������������
А.���������������
��������������
Харитончик //
Очерки о языке. Теория номинации. Лексическая семантика. Словообразование: Избр. труды. — Мн.: МГЛУ,
2004. — С.��������
�������
90—116.
12
19. Холодная М.А. Психология интеллекта: парадоксы исследования / М.�����������������������������������
����������������������������������
А.��������������������������������
�������������������������������
Холодная. — 2-е изд., перераб.
и доп. — СПб.: Питер, 2002. — 272 с.
20. Anderson J.R. Methodologies for studying human
knowledge // Behav. And Brain sci. / J. R. Anderson. —
1987. — Vol. 10. — P. 467—505.
21. Barsalou L.W. Frames, concepts, and conceptual
fields / L. W. Barsalou / Frames, fields, and contrasts. —
Hillsdale, 1992. — P. 21—74.
22. Barsalou L.W. The instability of graded structure:
implications for the nature of Concepts / L. Barsalou //
Neisser V. (ed.) Concepts and conceptual development:
ecological and intellectual factors in categorization. — Cambridge UP, 1987. — P. 17—31.
22. Fauconnier G. Mental spaces: aspects of meaning
construction in natural language / G. Fauconnier — Cambridge, 1994. — 190 p.
23. Fauconnier G. Blending as a central process in
grammar / G. Fauconnier, �������������������������������
��������������������������������
. Turner // A. Goldberg (ed.),
Conceptual structure, discourse and language. — Stanford:
CSLI, 1996. — P. 183—203.
24. Clark J.M. Dual coding perspective on encoding
processes / J. M. Clark, A. A. Paivio / McDanial M., Pressley M. (Eds). Imagery and related Mnemonic Process.
Theories, Individual Differences, and Applications. —
1987. — P. 5—33.
25. Eysenck M.W. Cognitive psychology / M. W. Eysenck, M. T. Kean. — Hove, Hillsdale: Lawrence Earlbaum
Associates, 1997. — 542 p.
26. Jackendoff R. Semantics and cognition / R. Jackendoff. — L. — Cambridge (Mass.): the MIT Press. —
1983. — 283 p.
27. Lakkoff G. Women, fire and dangerous things. What
categories reveal about the mind / G. Lakkoff. — Chicago:
The University of Chicago Press, 1987. — 614 p.
28. Pylyshin Z.W. The imagery debate: Analogue media
versus tacit knowledge / Z. W. Pylyshin // Ps. Rev. —
1981. — Vol. 88. — P. 16—45.
29. Smith E.E. Structure and process in semantic
memory: A fitural model for semantic detections /
E. E. Smith, E. J. Shoben, A. Rips // Ps. Rev. — 1974. —
Vol. 81. — P. 214—241.
30. Tversky A. Similarity, seperability, and the triangle
inaquality / I. Gati, A. Tversky // Ps. Rev. — 1982. —
Vol. 89. — P. 123—154.
31. Wierzbicka A. Lexicography and conceptual analysis / A. Wierzbicka. — Ann Arbor, 1985. — 340 p.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 811.13
ФОНЕТИЧЕСКИЕ ЗАКОНЫ В РОМАНСКИХ ЯЗЫКАХ
И. Д. Котляров
Санкт-Петербургский государственный инженерно-экономический университет
Предлагаемая статья является первым в российской лингвистической литературе обзором фонетических законов, действовавших в романских языках. Она вводит в научный оборот малоизвестные
законы романского языкознания и отклоняет те из них, которые не прошли проверку временем.
Изучение законов языкознания, носящих имя
открывших их исследователей, представляет интерес не только с точки зрения истории науки, но
и как основа для выявления универсалий и фреквенталий развития языков. Именно по этой причине в 1985 году был издан каталог законов в
индоевропейских языках, подготовленный Коллинджем [17] (этот же автор издал в 1995 г. дополнение к своему каталогу [16]). В России и
СССР подобных публикаций не было — за исключением «Лингвистического энциклопедического
словаря» [7], в котором была систематизирована
информация о некотором количестве «именных»
лингвистических законов.
Данная статья имеет целью восполнить пробел
в области сводных публикаций по законам языкознания в России. Однако в силу ограниченности
объема журнальной статьи и с учетом того факта,
что особенно заметен этот пробел в части романского языкознания, законы которого, в отличие от
законов других областей индоевропеистики, зачастую известны только романистам, мы сосредоточимся на фонетических законах в романских языках. Также в силу ограниченности объема публикации в ней анализируются только фонетические
законы, за пределами рассмотрения остается синтаксический закон Тоблера—Муссафии, представляющий собой, по сути дела, романскую параллель
индоевропейского закона Вакернагеля — тем, кто
интересуется этими законами, можно порекомендовать прекрасные работы [6, 18].
Рассматриваемые законы систематизированы в
алфавитном порядке фамилий их первооткрывателей. Мы взяли на себя смелость описать не только
общепризнанные законы, но также и те фонетические закономерности, которые, хотя и несомненно
важны, тем не менее пока не получили должного
признания; этим фонетическим закономерностям
мы позволили себе присвоить имя исследователей,
впервые описавших их. Кроме того, рассмотрены
© Котляров И. Д., 2007
также романские параллели фонетических законов,
действовавших в других индоевропейских языках.
1. Закон Барча
Открыт немецким филологом Карлом Барчем
(Karl��������
Bartsch,
������� 1832—1888). Известен также под
названием «эффект Барча». К сожалению, нам не
удалось установить, в какой именно работе этот
закон был впервые опубликован — можно только
предполагать, что это имело место в Chrestomathie
de l’ancien français (1866). В российской литературе по исторической фонетике французского языка
ссылки на эту закономерность отсутствуют.
Этот закон гласит, что латинский ударный a в
открытом слоге дает в старофранцузском дифтонг
ie (первоначально — нисходящий, впоследствии —
восходящий [11]), если ему предшествует палатализованный согласный (прежде всего — k��, g�):
MANDUCARE > mangier. Эта дифтонгизация объясняется через воздействие предшествующего
палатализованного согласного (во всех остальных
позициях латинский ударный a в открытом слоге
в старофранцузском регулярно дает e).
Изначально этот закон был сформулирован для
старофранцузского языка, однако он применим
также и для франкопровансальского языка, поскольку в нем наблюдается сходный феномен палатализации ударного a���������������������������
����������������������������
в открытом слоге после палатального согласного — по говорам наблюдаются
рефлексы [�������������������
je�����������������
], [�������������
i������������
], [��������
ja������
], [��
i�], в остальных позициях
латинский ударный a в открытом слоге во франкопровансальском дает a [3]. В работе [3] не совсем
корректно указано, что эта палатализация a после
палатальных в открытом ударном слоге противопоставляет франкопровансальский французскому
и окситанскому. Действительно, в окситанском
языке этот феномен отсутствует, однако в старофранцузском действовало совершенно аналогичное
правило — закон Барча (в современном французском языке дифтонг ie после палатальных стянулся в e, что привело к сходству рефлексов латинского ударного a в открытом слоге после любых со-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И. Д. Котляров
гласных), и, скорее, следовало бы сказать, что в
этом аспекте франкопровансальский соответствует
более древнему состоянию французского языка — старофранцузскому (что любопытно, один из
авторов работы [3] в своей более ранней работе [2]
последовательно проводит тезис о сохранении во
франкопровансальском архаичных французских
форм) — вместе с которым они противопоставляются окситанскому. К сожалению, отсутствие
упоминаний о законе Барча в российской литературе по романскому языкознанию привело к этой
досадной неточности в авторитетной серии «Языки мира». Более того, упоминание о законе Барча
позволило бы наглядно показать промежуточное
положение франкопровансальского языка между
французским и окситанским, поскольку во франкопровансальском ударный �������������������
a������������������
в открытом слоге
после палатальных палатализуется, как в старофранцузском, но после остальных согласных остается неизменным, как в окситанском.
Подводя итог, закон Барча можно сформулировать следующим образом: латинский ударный
���������������������������������������������
открытом слоге после палатальных согласных в
старофранцузском и франкопровансальском языках палатализуется, давая рефлексы в виде дифтонга ie (первоначально — нисходящего, впоследствии — восходящего) и [�������������������
je�����������������
], [�������������
i������������
], [��������
ja������
], [��
i�] соответственно.
2. Закон Бурсье
Название для этого закона предложено нами.
Он сформулирован французским лингвистом Эдуардом Бурсье (Edouard���������
��������
Bourciez, 1854—1946) в его
работе Pr���������������������������������������
�������������������������������������
cis�����������������������������������
����������������������������������
historique������������������������
�����������������������
de���������������������
��������������������
phon����������������
��������������
tique����������
���������
fran�����
���
aise [14].
Пятое издание этой книги вышло в 1921 г., к сожалению, дату ее первоначальной публикации установить не удалось, но, судя по всему, закон был
предложен автором задолго до 1921 г.
Этот закон описывает дистрибуцию различных рефлексов латинского �k + a������������������
в интервокальной
позиции в во французском языке: CLERICATU > clerg��
é, CARRICARE��������
>�������
charger (звонкий рефлекс , исторически — ), но MANICA > manche,
EXCORTICARE > ������
corcher (глухой рефлекс , исторически — ). Поскольку озвончение смычных
в народной латыни имело место только в интервокальной позиции, при этом безударные гласные
имели тенденцию к выпадению, понимание сути
дистрибуции звонких и глухих рефлексов латинского интервокального k + a напрямую связано с
понимание развития окружавших его гласных.
Бурсье сформулировал следующий закон [14]:
14
латинский интервокальный k озвончается, если
следующий за ним a� находится под ударением
(CLERICATU [�������������
kleri��������
’�������
katu���
], CARRICARE [��������������
karri���������
’��������
kare����
]).
Это объясняется тем, что в этом случае безударный гласный перед k сохраняется дольше —
вплоть до озвончения к > g. В остальных случаях
предшествующий безударный гласный выпадает
достаточно рано, еще до начала процесса озвончения интервокальных глухих смычных (MANICA
[‘��������������������������������������������
manika��������������������������������������
]). Отклонения от этого закона Бурсье
объясняет процессом аналогического выравнивания по одной из глагольных форм (как в случае с
EXCORTICARE� [��������������
ekskorti������
’�����
kare�] > ������
corcher). Интер вокальный k� + a������������������������������
в старофранцузском мог также
исчезать полностью или оставлять рефлекс в виде j,
но Бурсье рассматривает эти случаи отдельно, не
пытаясь выявить общие закономерности, поэтому
сейас мы на этом аспекте останавливаться не будем.
В двусложных и трехсложных словах интервокальный k� + a� либо исчезал полностью (после o���
����
, u�), либо
оставлял рефлекс в виде ��j� (после �������
a������
, ����
e���
, �i).
Интересно отметить, что в выходивших в СССР
пособиях по истории французского языка отмечался факт наличия звонких и глухих рефлексов латинского �k + a����������������������������������������
в старофранцузском [5, 13], но не давалось никаких объяснений этого распределения [13],
или же ситуация описывалась как неясная [5].
Несмотря на то, что закон Бурсье рассматривается в западной литературе как полное объяснение
распределения глухих и звонких рефлексов k�������
��������
[15],
нужно отметить, что он вызывает некоторые сомнения. Прежде всего, сам Бурсье признает, что
сформулированное им правило не дает объяснения
для слов forge < FABRICA�������
, serge
����� < SERICA и
baillarge����������
<���������
BALEARICA (где было бы закономерно
ожидать глухой, а не звонкий рефлекс). Далее,
объяснение наличия разных рефлексов в глаголах
на —�������������������������������������������
care���������������������������������������
через аналогическое выравнивание представляется не вполне обоснованным, так как требует предположения о том, что у разных глаголов
выравнивание происходило по разным формам, что
излишне усложняет теорию
При этом, если сопоставить данные французского языка с данными прежде всего — с верхне- и
нижнеэнгадинского языков, то можно убедиться,
что распределение глухих и звонких рефлексов
можно описать более простым способом. Данные
приведены в табл. — этимология дана по [19],
кроме dimanche, где этимология приведена по [14],
латинские этимоны распределены по звонким и
глухим рефлексам интервокального k + a� во французском языке, старофранцузские слова, не сохра-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Фонетические законы в романских языках
нившиеся в современном французском языке,
выделены курсивом и подчеркиванием. В ретороманских языках Швейцарии ch означает глухую
аффрикату, g перед e���
, �i — звонкую:
К сожалению, табл. неполна по той причине,
что не для всех латинских корней удалось найти
этимологические параллели в остальных проанализированных языках. Тем не менее, собранный
материал достаточен для того, чтобы сделать определенные выводы, а именно — что в энгадинском
языке выполняется следующее правило: если латинскому k� + a� предшествует безударный и впоследствии выпавший гласный, которому предшествует звонкий согласный или сочетание звонких
согласных, то k + a� дает звонкий рефлекс, а в остальных случаях — глухой (или, в соответствии с
приведенным выше тезисом об озвончении глухих
смычных в интервокальной позиции, безударный
гласный перед группой �k + a� сохранялся дольше,
вплоть до озвончения k��, если ему предшествовал
звонкий согласный или сочетание звонких согласных). К звонким согласным мы также относим
носовые и плавные.
К сожалению, из-за объема журнальной статьи
мы не можем привести данные других ретороманских языков, но укажем, что эта же закономерность
справедлива для языков сельвской подгруппы. В
ладинском и фриульском интервокальное k + a регулярно ленируется до нуля или j во всех позициях, что
может служить дополнительным основанием для их
отнесения к итало-романской группе (где столь же
всеобщая лениция — но остановившаяся на стадии
g — охватывает диалекты Северной Италии). В других западно-романских языках (включая окситанский и, видимо, франкопроваансальский, хотя данные
по нему не позволяют дать однозначный ответ, и
остается вероятность того, что в нем наблюдается та
же самая закономерность, что и в энгадинских языках) озвончение интервокального k + a также имеет
место во всех позициях без исключения.
Таблица
Латинский
Французский
Верхнеэнгад.
Нижнеэнгад.
Manducare
Vindicare
Pendicare
Carricare
Fabricare
Berbicariu
Vindicare
Bullicare
Filicaria
Delicatu
k + a > 
Manger
Venger
Pencher (Pengier)
Charger
Forger
Berger
Venger
Bouger
Fougère
Delgié
Charger
Faverger
Chargiar
Favergiar
*Nivicare
*Feticare
Assedicare
Pedica
*Mentionica
Neiger
Figer
Assiéger
Piège
Mensonge
Judicare
Juger
Coacticare
Predicare
Masticare
Caballicare
Fasticare
Exradicare
Collocare
Excorticare
Manica
Pertica
(Die)-Dominica
k + a >
Cacher
Prêcher
Mâcher
Chevaucher
Fâcher
Arracher
Coucher
Ecorcher
Manche
Perche
Dimanche
Predger
Mas-cher
Chavalger
Predgiar
Mas-char
Chavalgiar
Scorcher
Mangia
Percha
Dumengia
Scorchar
Mongia
Dumengia
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И. Д. Котляров
Во французском языке это правило действовало с определенными ограничениями — k + a в
интервокальной позиции озвончался в следующих
случаях:
— если ему предшествовало сочетание сонанта и звонкого взрывного или одиночный или геминированный плавный, за которым следовал безударный гласный, впоследствии выпавший (в табл.
— примеры от manducare до delicatu; под сонантами имеются в виду m���������
, �������
n������
, ����
r���
, �l);
— если предшествующей ему согласной, в свою
очередь, на стадии перехода от народной латыни к
старофранцузскому языку предшествует дифтонг
с неслоговым элементом i (в табл. к примерам этой
закономерности можно с разной степенью уверенности отнести слова от *��������
nivicare до *����������
mentionica).
Как можно видеть, при движении от энгадинского к французскому ареалам, действие выявленной
закономерности (звонкие рефлексы после звонких
согласных, глухие — после глухих) начинает ограничиваться дополнительными условиями, ослабевать (в валлонском диалекте часто наблюдаются
глухие рефлексы даже после сочетания звонких
согласных). Отсюда можно сделать вывод, что
французские слова, не соответствующие выявленным выше правилам, представляют собой заимствования из других диалектных ареалов (в случае
глухого рефлекса вместо ожидавшего звонкого —
из северо-западных, в случае звонкого рефлекса
вместо ожидавшегося глухого — из восточных и
юго-восточных).
Слово �����
juger < JUDICARE��������������������
может быть объяснено через уподобление рефлекса �������������
k������������
начальному
звуку. Нерегулярное развитие CABALLICARE и
COLLOCARE может быть связано с ранним, произошедшим еще в позднеримскую эпоху выпадением безударного гласного перед k + a.
Как можно видеть, предложенные правила
объясняют разные рефлексы k в глаголах на -�����
care�
без обращения к аналогии, а также слова forge < FABRICA�������
, �����
serge < SERICA и baillarge < BALEARICA
(наличие звонких рефлексов в которых в данном
случае является полностью закономерным).
Следует обратить внимание на тот факт, что
вторая часть предложенного правила для старофранцузского довольно громоздка. Если вспомнить, что изначально дифтонги в старофранцузском
были нисходящими [11], первую и вторую часть
правило можно объединить следующим образом:
безударная гласная перед k + a� в старофранцузском
выпадала позже (уже после озвончения k + a), если
ей предшествовало сочетание сонанта (или глайда)
16
и звонкого смычного, или r или l (простой или
геминированный) или сочетание глайда со звонким
согласным. Звонкий согласный мог быть вторичным (как в figer < *FETICARE, где интервокальный
t > d). Neiger < *��������
NIVICARE может быть объяснено
через контаминацию со старофранцузским neif������
, где
наблюдается требуемый глайд. *MENTIONICA > mensonge может быть в таком случае заимствованием из восточной части галло-романского
ареала (или даже из окситанского).
K + a в интервокальной позиции в старофранцузском исчезал в двусложных и трехсложных
парокситонах — либо полностью (после o���
. �u), либо
оставляя после себя рефлекс j (после a������
, ����
I���
, �e) [14].
Вышеизложенные замечания являются, на наш
взгляд, достаточным основанием для отклонения
закона Бурсье, и для выдвижения следующего закона: в северном периферийном ареале Западной
Романии, в отличие от остальных западно-романских областей, озвончение k + a имело место только
в том случае, если ему предшествовал
�������������������������
безударный
и впоследствии выпавший гласный, которому
предшествовал звонкий согласный или сочетание
звонких согласных; в остальных случаях предшествующий безударный гласный выпадал до начала
процесса озвончения. Этот закон с разными ограничениями применим для большей части ретороманских языков и северной части галло-романского ареала и является важной изоглоссой.
Механизм действия этого закона можно попытаться объяснить, исходя из типологических соображений: гласными, предшествовавшими -�������
care���в
латинских глаголах, как правило, были i и u, которые в языках мира часто подвергаются редукции
вплоть до полного исчезновения [9]. В тех случаях,
когда данный закон предсказывает наличие глухого рефлекса k + a, безударная гласная в латинском
слове находится между двумя глухими согласными,
что способствует ее более ранней (до озвончения
интервокальных согласных), чем это было бы в
случае ее положения после звонкой согласной,
редукции (усиление тенденции к редукции безударных ����������������������������������������
i���������������������������������������
и u�����������������������������������
������������������������������������
между глухими согласными подтверждается типологическими параллелями [10]) с
последующим выпадением.
3. Закон Дармстетера
Предложен французским лингвистом Арсеном
Дармстетером (Ars���������������
�������������
ne������������
Darmesteter,
����������� 1846—1888).
Опубликован в посмертно изданной исторической
грамматике французского языка Cours����
���
de� ����������
grammaire�
historique�����������������������������
de��������������������������
����������������������������
la�����������������������
�������������������������
langue����������������
����������������������
fran�����������
���������������
���������
aise������
, pt��
����. �1 (1891). Со-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Фонетические законы в романских языках
гласно этому закону [4], в четырехсложных латинских словах-парокситонах гласный предударного
и заударного слогов (кроме долгого и краткого a)
подвергался редукции с последующей синкопой
(апокопой): MANDUCARE [�����������
mandu������
’�����
kare�] > manger,
CIVITATE [�����������
tsivi������
’�����
tate�] > cit�é. По сути дела, этот закон
определил фонетический облик слов французского
языка. С определенными ограничениями этот закон
справедлив не только для французского, но и для
прочих галло-романских, иберо-романских и ретороманских языков [1]. Тезис об особой сохранности
конечного заударного краткого и долгого a справедлив для всех романских языков — этот гласный или
его рефлексы сохранились во всех романских языках, в отличие от остальных гласных, как правило,
имевших тенденцию к исчезновению.
С типологической точки зрения он представляет собой частный случай хорошо известной закономерности редукции и выпадения безударных
гласных [9].
4. Закон Лахмана
Закон Лахмана, сформулированный немецким
лингвистом Карлом Лахманом (Karl���������
Lachmann,
��������
1793—1851) в комментариях к поэме Тита Лукреция Кара «О природе вещей» De���������������������
rerum���������������
��������������������
natura��������
��������������
libros�
�������
commentarius (1851). Он описывает фонетическую
закономерность (до сих пор не получившую единодушного признания среди лингвистов), характерную для латинского языка [8]: латинские глаголы, корни которых оканчиваются на звонкий смычный, удлиняют свой корневой гласный в причастиях на -������������
tus���������
— [�����
ago��
:] > [������������������������������
a�����������������������������
:����������������������������
ctus������������������������
]. В качестве механизма
действия этого закона было предложено компенсаторное удлинение гласной вследствие оглушения
последующей согласной [������
agtus�] > [����������������
a���������������
:��������������
ctus����������
]. Однако
это объяснение многие специалисты по экспериментальной фонетике считают неправдоподобным [8].
Сам по себе закон Лахмана неприменим ни к
одному из романских языков, поскольку описывает отсутствующую в них форму (причастия на -tus).
Тем не менее, во фриульском языке наблюдается
типологически сходный процесс компенсаторного
удлинения гласных при оглушении последующего
согласного (это удлинение привело к восстановлению фонологической долготы гласных во фриульском): *�������
ALLATUM > *����
LATU > ladu > lad > l��
â�t [20].
Эта закономерность может быть описана следующим образом: после отпадения конечной заударной
гласной во фриульском языке по закону Дармстетера (отпадали все гласные, кроме краткого и долгого ������������������������������������������
a�����������������������������������������
) предшествующий ей простой звонкий оглу-
шался, что приводило к компенсаторному удлинению ударной гласной; впоследствии эта долгота
фонологизировалась.
Эта закономерность (которую можно назвать
правилом Ванелли в честь итальянской исследовательницы Лауры Ванелли (Laura��������
�������
Vanelli), описавшей ее в своей работе L���������������������������
’��������������������������
allungamento��������������
�������������
delle��������
�������
vocali�
in���������
��������
friulano, 1979 [20]) может служить дополнительным типологическим аргументом в пользу того,
что действие закона Лахмана действительно обусловлено компенсаторным удлинением гласной
перед глухой (потерявшей звонкость) согласной.
5. Закон Тен-Бринка
Сформулирован немецким филологом голландского происхождения Бернхардом Эгидиусом
Конрадом тен Бринком (Bernhard����������������
���������������
Egidius��������
�������
Konrad�
ten� �����
Brink, 1841—1892) в работе Dauer������������
und��������
�����������
�������
Klang��.
Ein����������������������������������������������
Beitrag��������������������������������������
���������������������������������������������
zur����������������������������������
�������������������������������������
Geschichte�����������������������
���������������������������������
der�������������������
����������������������
Vokalquantit������
������������������
����
t����
im�
���
Altfranz��������
ö�������
sischen (1879). Этот закон гласит, что латинские долгие гласные обычно сокращались в
закрытых слогах, а латинские краткие удлинялись
в ударных открытых слогах [12]. Наиболее ярко эта
закономерность проявилась на территории Центральной и Северной Франции (включая юг Бельгии) и Северной и Центральной Италии. Результатом действия этого закона стало возникновение
позиционного чередования долгих и кратких гласных в зависимости от того, был ли ударный слог
открытым или закрытым. Поскольку же долгие
варианты гласных имели тенденцию к дифтонгизации, то вследствие действия этого закона развилось
качественное отличие между вокализмом открытых
и закрытых ударных слогов во французском, ретороманских, итальянском и далматинском языках.
Список литературы
1. Алисова Т.Б., Челышева И.И. Романские языки /
Т. Б. Алисова, И. И. Челышева // Языки мира. Романские
языки. [Под ред. Челышевой И. И., Нарумова Б. П.,
Романовой О. И.]. — М., 2001. — С. 15—55.
2. Загрязкина Т.Ю. Франкопровансальский ��������
vs������
. Старофранцузский / Т. Ю. Загрязкина // Формирование
романских литературных языков: провансальский — окситанский. / Отв. ред. Б. П. Нарумов. — Москва,
1991. — С. 53—80.
3. Загрязкина Т.Ю., Челышева И.И. Франкопровансальский язык / Т. Ю. Загрязкина, И. И. Челышева //Языки мира. Романские языки. [Под ред. Челышевой И. И.,
Нарумова Б. П., Романовой О. И.]. — М., 2001. —
С. 304—321.
4. Калыгин В.П. Дармстетера закон / В. П. Калыгин //
Лингвистический энциклопедический словарь. [Под ред.
Ярцевой В. Н.]. — М., 1990. — С. 127.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И. Д. Котляров
5. Катагощина Н.А., Гурычева М.С., Аллендорф К.А.
История французского языка / Н. А. Катагощина и
др. — М., 1976.
6. Красухин К.Г. Очерки по реконструкции индоевропейского синтаксиса / К. Г. Красухин. — М., 2005.
7. Лингвистический энциклопедический словарь.
[Под ред. Ярцевой В. Н.]. — М., 1990.
8. Откупщиков Ю.В. Из истории индоевропейского
словообразования / Ю. В. Откупщиков. — М., 2005.
9. Серебренников Б.А. Вероятностные обоснования
в компаративистике / Б. А. Серебренников. —
М., 2005.
10. Учебник японского языка (для начинающих) //
Под ред. Головнина И. В. — М., 1971.
11. Челышева И.И. Старофранцузский язык /
И. И. Челышева // Языки мира. Романские языки. [Под
ред. Челышевой И. И., Нарумова Б. П., Романовой О. И.]. — Москва, 2001. — С. 250—278.
12. Широкова А.В. От латыни к романским языкам /
А. В. Широкова. — М., 2005.
18
13. Borodina M. Phonétique historique du français.
L���������������
�������������
ningrad�������
, 1961.
14. Bourciez E. Précis historique de phonétique française. Paris�������
, �����
1921.
15. Celata C. Fonetica della palatalizzazione di velari
in romanzo. // Quaderni del laboratorio di linguistica. Pisa,
2002. — P. 118—137
16. Collinge N.E. Further laws of Indo-European // On
Languages and Language. The Presidential address of the
1991 Meeting of the Societas Linguistica Europaea. Ed. by
W. Werner. Berlin-New York, 1995. — P. 27—52.
17. Collinge N.E. The laws of Indo-European. Amsterdam-Philadelphia, 1985.
18. Fischer S. Rethinking the Tobler-Mussafia Law:
Data from Old Catalan. // Diachronica, № 2(20) — 2003. —
P. 259—288.
19. Le Trésor de la Langue Française informatisé.
http://atilf.atilf.fr/
20. Vicario F. Lezioni di linguistica friulana. Udine,
2005.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 811.111’ 42
МЕСТО ДЕЙСТВИЯ КАК КОМПОНЕНТ СТРУКТУРЫ ТЕКСТА
Ю. П. Плешкова
Воронежский государственный университет
Статья посвящена проблеме внутренней структуры текста, а именно месту действия повествования
и его роли в организации художественного текста. Экспериментально доказывается, что данный
компонент является периферийным, нецентральным в его внутренней структуре, так как изменение
данного параметра не разрушает «ядро» текста, а создает его вариант, являющийся способом продолжения «жизни» текста.
Любой художественный текст может продолжать свою «жизнь» вне зависимости от его создателя: «Проблема жизни текста, его способность
продолжать свою эволюцию вне зависимости от
воли первоначального создателя, его потенциальная полиинтерпретируемость привлекают к себе
все большее внимание современных лингвистов и
культурологов. Концепт «текст» начинает приобретать, если пока не в массовом сознании, то в
представлении интеллектуальной элиты выраженные черты одушевленности. Текст мыслится не
как зафиксированная материальная форма, но как
процесс» [3, 25].
Мы выдвигаем предположение, что текст получает новое рождение, другую «жизнь» при помощи
изменения места действия повествования (при этом
сюжет текста, его ядро, не разрушается).
Р.����������������������������������������
���������������������������������������
Барт писал: «Текст не может неподвижно
застыть (скажем, на книжной полке), он по природе своей должен сквозь что-то двигаться — например, сквозь произведение, сквозь ряд произведений» [1, 415]. Это означает, что рано или поздно
«жизнь» текста продлевается при помощи изменения периферийных компонентов художественного
текста, одним из которых является место действия
повествования.
Мы проверили это экспериментально и увидели, что при изменении данного параметра в
тексте проявляется социокультурная напряженность, но такая деформация не разрушает весь
текст, она лишь создает его вариант. Под социокультурной напряженностью мы подразумеваем
нарушение логической цепочки язык <–> национальная картина мира, проявляемые в несовпадении реалий (названий, присущих только данному народу, предметов материальной и духовной
культуры и имен собственных (топонимов и антонимов) [4, 6].
© Плешкова Ю. П., 2007
Например�����������������������������������
, место����������������������������
���������������������������������
действия�������������������
���������������������������
рассказа����������
������������������
��������
���������
. ������
Генри�
«�����������������������������������������������
Роза�������������������������������������������
Дикси�������������������������������������
������������������������������������������
» («The Rose of Dixie») происходит���
���������������
США���������������������
, �����������������
�������������������
штате������������
�����������������
Джорджии���
�����������
: «When the Rose of Dixie
magazine was started by a stock company in Toombs
City, Georgia…» [5, 349]. Предположим, что действие рассказа происходит в Британии, например, в
Лондоне. Несмотря на то, что способ обращения
не потребует замены, т.к. он Mr���������������������
�����������������������
., ������������������
Miss��������������
(������������
Mr����������
. ��������
Biggot��,
Mr��������������������������������������������������
. ������������������������������������������������
Riley�������������������������������������������
и т.п.) един как в Британии, как и в США,
то же самое можно сказать и об именах персонажей,
в тексте возникнет социокультурная напряженность, которая будет проявляться в следующих
аспектах:
1) ����������������������������
��������������������������
географических������������
��������������������������
названиях��: "Even in Ann
�����������
Arbot he had been used to having his business propositions heard of at least as far away as Detroit" [����
там�
же�����������
, ���������
������
. 350]; "Who’s Bessie Belleclair, who contributes
the essay on the newly completed water works plant
in Milled-geville?" [�����������������
там��������������
же�����������
�������������
, ���������
������
. 351]; "T. T. Thacker, of
New York" [там же�����������
�������������
, ���������
������
. 351]; "But how about this writeup of the Atlanta, New Orleans, Nashville, and Savannah breweries?" �����������������
[там же, с. 351].
2) ����������������
������������������
происхождении���
����������������
: "And this sensational account of the Hathfield-Mcloy feud, by a schoolmate of
a niece of the Governor of Kentucky, isn’t such a bad
idea" [там же�����������
�������������
, ���������
������
. 352]; "She is closely related to the
Alabama Lascelles family…" �����������������
[там же, с. 352];
3) ������������������������
����������������������
����������������������
национальной����������
���������
валюте���
: "So, a committee…
who had subscribed the founding fund of $ 100000…"
[там же, с. 349];
4) �������������������
�����������������
�����������������
названиях��������
�������
газет��: "The Rose of Dixie" т����
�����
.���
�.
"Dixie" — the southern states of the US, especially
the south-eastern states where slaves were owned
before the war between the States (the Civil War)"
[Longman, �����
��������
. 372];
5) �����������������������
�������������������������
политических�����������
�����������������������
реалиях���
����������
: "Congressman
Brower’s mother…" [ �����������������
там��������������
�������������
же�����������
, ���������
������
. 353]; "…except Supreme Court briefs and reports of murder trials" [ ����
там�
же�����������
, ���������
������
. 356]; "Second
�
message to Congress written from
the Rose of Dixie" [����������������
там�������������
же����������
������������
, ��������
�����
. 358];
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ю. П. Плешкова
6) в американской истории — очевидно, что
речь идет о гражданской войне между Севером и
Югом в 1861: "���������������������
Southern�������������
traditions��
������������" [там же, с. 349];
"… General’s
����������������������������������
Lee’s body — servants…" [��������
там�����
����
же��,
������
. 356]; "I don’t see why a magazine in the south, if it’s
properly handled, shouldn’t get a good circulation in
the North too" [���������������������������������
там������������������������������
же���������������������������
�����������������������������
, ����������������������
�������������������������
. 351] — очевидно�������
���������������
проти������
вопоставление���������������������������������
��������������������������������
северных������������������������
�����������������������
���������������������
���������������������
южных����������������
���������������
штатов���������
, �������
указан�
даже������������������������
�����������������������
год��������������������
�������������������
гражданской��������
�������
войны��: "… as late as the year
1861" [�����������������
там��������������
же�����������
�������������
, ������
���������
. 349]; " The book reviewer, Jackson
Rockingham, had been the youngest soldier in the
Confederate army, having appeared on the field of
battle with a sword in one hand…" [там же, с. 350];
7) ����������������������
������������������������
американских����������
����������������������
реалиях��
���������: "… a young man in
a lavender necktie whose grandfather had been the
Exalted High Pillow — Slip of the Ku-Klux-Klan…"
[там же, с.��������
�������
350]. (Ku����������
-���������
Klux�����
-����
Klan — это известная
политическая организация в США)
Для устранения данной социокультурной напряженности необходимо все перечисленные реалии изменить в соответствии с изменяемым местом
повествования (в нашем случае Британией).
Приведем еще один пример, в котором основным местом действия романа С.����������������
���������������
Моэма «Разрисованный занавес» ("����������������������������
The�������������������������
������������������������
Painted�����������������
����������������
Veil������������
") является
Гонконг (Британская колония в Китае): "�����������
Kitty������
, com����
ing��������������������������������
�������������������������������
to�����������������������������
����������������������������
Hong������������������������
�����������������������
Kong�������������������
������������������
on����������������
���������������
her������������
�����������
marriage���
…" [6, �����������
c����������
.���������
��������
12]. Перенесем место действия в любую другую страну,
скажем, Россию. В этом случае в тексте возникнет
социокультурная напряженность, которая будет
проявляться в следующем:
1) �����������������������������������
�������������������������������������
национальных�����������������������
�����������������������������������
особенностях����������
����������������������
светской�
���������
жизни���
: "Though Kitty had met his wife at various
tea-parties…" [����������������
там�������������
������������
же����������
, ��������
�����
. 37]; "Chinese servants
knew everything anyway. But they held their tongues
[���������������
там������������
�����������
же���������
, �������
����
. 13];
2) �����������������������������
�������������������������������
политической�����������������
�����������������������������
системе���������
����������������
власти��
��������: "I shall be
Colonial Secretary…" [����������������
там�������������
������������
же����������
, ��������
�����
. 56]; "… he would
hardly have the impudence to make himself a nuisance
to the upper officials of the Colony" [���������������
там������������
же���������
�����������
, �������
����
. 78];
3) ��������������������
����������������������
национальной��������
��������������������
кухне��
�������: "I had made expressly,
that notre bonne mere said his stomach was deranged
by Manchu cooking…" �����������������
[там же, с.������
�����
158];
4) ����������������������������������
������������������������������������
традиционной����������������������
����������������������������������
национальной���������
���������������������
одежде��
��������: "She
slipped her bare feet into mules and wrapped herself
in a kimono" [���������������
там������������
же���������
�����������
, �������
����
. 62];
5) ������������������������
��������������������������
������������������������
климатических�����������
����������
условиях��: "Dr. Hayward said
I must get out of Hong Kong on account of the heat.
I could never stand the heat up there" [���������������
там������������
же���������
�����������
, �������
����
. 65];
6) ���������������������������������
�������������������������������
�������������������������������
способе������������������������
�����������������������
передвижения�����������
, ���������
пейзаже��: "They were
reaching their destination at last. They were borne in
chairs, day after day, along a narrow cause way be20
tween interminable rice fields. They set out at dawn
and travelled till the heat of the day forced them to take
shelter in a wayside inn and then went on again till
they reached the town where they had arranged to
spend the night. Kitty’s chair headed the procession
and Walter followed her; then in a straggling line came
the coolies that bore their bedding, stores, and equipment. Kitty passed through the country with unseeing
eyes. All through long hours, the silence broken only
by an occasional remark from one of the bearers or a
snatch of uncouth song…" ����������������
[там же, с.�����
����
91].
Для устранения возникшей социокультурной
напряженности необходимо все реалии, связанные с местом действия повествования, изменить
на соответствующие реалии измененного места
действия.
Анализируя любой художественный текст, мы
всегда можем говорить о таком параметре как место действия.
Исходя из анализа, социокультурная напряженность проявляется в несоответствии:
1) географических названий;
2) образовательных и культурных реалий;
3) климатических условий.
В авторском тексте при изменении места действия социокультурная напряженность может проявляться в любом из перечисленных аспектов или
их комбинации.
Так как любой текст, его специфика структурирования, логико-смысловые структуры, лексикограмматические особенности изложения информации не могут быть истолкованы отдельно от
культуры, истории, деятельности данного общества
[2,���������������������������������������������
��������������������������������������������
22], а место действия повествования имеет к
этому прямое отношение, то в любом художественном тексте при изменении места действия возникает социокультурная напряженность, которая
проявляется в разных текстах в разной степени, но
для ее устранения всегда необходимо привести в
соответствие различные реалии (уже описанные
нами ранее) с тем местом, где происходит действие
повествования.
Но место действия повествования можно назвать одним из периферийных, нецентральных
компонентов внутренней структуры текста, так как
изменение данного параметра не разрушает «ядра»
текста, а создает его вариант, являющийся способом продолжения «жизни» текста.
Список литературы
1. Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика
/ Р. Барт. — М.: Издательская группа «Пресс», «Универс», 1994. — 616 с.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Место действия как компонент структуры текста
2. Ванхала-Анишевски М. Логико-смысловая структура русского научного текста в восприятии ее студентамииностранцами / М. Ванхала-Анишевски // Вестник Московского ун-та. — Сер. 19: Лингвистика и межкультурная
коммуникация. — М.: МГУ, 2000. — № 4. — С. 21—27.
3. Слышкин Г.Г. От текста к символу: лингвокультурные концепты прецедентных текстов в сознании и дискурсе / Г. Г. Слышкин. — М.: Academia����������������
������������������������
, 2000. — 128 с.
4. Томахин Г.Д. США: Лингвострановедческий
словарь / Г. Д. Томахин. — М.: Рус.яз., 1999. — 576 с.
5. Henry O. The Rose of Dixie // 100 Selected Stories. — Great Britain: Wordsworth Classics, 1995. —
P. 349—359.
6. Maugham�����
����
W���
.��
S�. �������������������������������
The����������������������������
���������������������������
Painted��������������������
�������������������
Veil���������������
// Английский
рассказ ΧΧ века. Сборник. — М.: Менеджер, 1997.
— 272 с.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 811.111
ТЕКСТООРГАНИЗУЮЩАЯ ФУНКЦИЯ ИДЕНТИФИЦИРУЮЩЕГО
ВЫСКАЗЫВАНИЯ
Т. А. Бородина
Воронежский государственный университет
В статье рассматривается текстоорганизующая функция идентифицирующих высказываний. Анализ
внутритекстовых связей высказываний этого типа позволяет выявить их текстоорганизующий потенциал и однозначно интерпретировать предложения со структурой «(NP)1 + vfcop + (NP)2» в качестве
идентифицирующих.
Одной из проблем, изучаемой лингвистикой
текста, является описание способов организации
текста, выявлении того, что превращает простую
последовательность предложений в текст. При этом
в фокусе рассмотрения оказываются типы этой
«внутренней» связи между текстемами, т.е. компонентами текстового целого [5; 9; 6; 8; 7; 3 и мн. др.].
Несмотря на достаточно высокую степень изученности проблематики, связанной с когерентностью
текста, способами и средствами её достижения в
текстах разного типа, эти вопросы по-прежнему
представляют интерес для лингвистического исследования. Это связано с тем, что, например, при
анализе внутритекстовых связей высказывания
определённого типа, когерентного в текстовом
целом, можно получить данные относительно
соотношения изучаемой единицы и характером её
как семантической, так и структурной связи с
контекстом. Это позволит выявить специфику
текстоорганизующих потенций высказываний
одного типа от таковых, свойственных высказываниям других типов.
Обращение в данной работе к изучению текстоорганизующей функции идентифицирующих
высказываний обусловлено их следующей особенностью. Анализируемые единицы имеют
структуру «(NP)1 + vfcop + (NP)2». Однако эту
структуру имеют не только идентифицирующие
высказывания, что может создавать сложности
для их содержательной интерпретации, а также
для анализа текстоорганизующих потенций изучаемых единиц.
Под идентифицирующим высказыванием понимается высказывание, вербализующее результат
© Бородина Т. А., 2007
Здесь и далее объект идентификации подчёркивается
пунктиром; признаки, по которым происходит осуществление
идентификации — волнистой линией; основание для идентификации маркируется пунктиром с точкой; акт процесса
идентификации выделяется двойной чертой.
22
процесса идентификации. Так, в приводимом ниже
примере (1) результат процесса идентификации
оязыковляет высказывание Der� ����������
Philosoph�!
Текстоорганизующая функция предложений
определённого типа трактуется, вслед за Л.И.
Гришаевой, как совокупность семантической,
коммуникативной и структурной функций, выполняемых определёнными предложениями при установлении когерентности с пред- и/или посттекстом, реализуемых на самых разных основаниях
[см. подробнее: 4, 137 и далее]. В этой статье мы
остановимся на семантической и структурной
функций идентифицирующих высказываний в
тексте. В качестве материала для анализа в работе используются 64 микротекста, извлечённых из
произведений художественной литературы; эти
микротексты содержат 94 идентифицирующих
высказываний, выделенных в опоре на следующие
критерии:
(1) кореферентность именных выражений, (2)
обозначение одним из компонентов предложения
референта, обычно известного адресату речи из
прошлого опыта, (3) специальные референциальные языковые показатели типа определённого артикля, указательного местоимения и их текстовых
эквивалентов и аналогов в русском языке, (4) контекст, в котором анализируются идентифицирующие высказывания [1, 178; 2, 36 ].
Семантическая функция идентифицирующих
высказываний основывается на характере синтаксической семантики идентифицирующих высказываний и заключается в способности соответствующих предложений на основании сличения, сопоставления свойств, признаков объекта идентификации осуществлять его классификацию или квалификацию, то есть вербализовать результат процесса идентификации. Ниже в примере (1) идентифицирующее высказывание Der Philosoph! вербализует результат процесса идентификации на осно-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Текстоорганизующая функция идентифицирующего высказывания
вании признака betrachte die Welt объекта, выраженного местоимением ich.
В реальной коммуникации объект, процесс и
основание идентификации могут вербализоваться
тем или иным образом, при этом адресант может
приводить в пред- и/или посттексте обозначения
объекта, процесса идентификации и/или признаков, с помощью которых происходит соответствующая квалификация или классификация объекта.
Так, в примере (2) предтекст идентифицирующего высказывания содержит обозначение объекта
wir könnten vielleicht auch deinen Dolmetscher
mitnehmen, а посттекст — обозначение основания
идентификации Hausangestellte sind bei uns
Mangelware. Указание характера процесса blicke
auf и объекта идентификации die Blumen расположено в посттексте идентифицирующего высказывания в примере (3).
Семантическая функция анализируемых высказываний обусловливает их структурную функцию, заключающуюся в установлении внутритекстовой связи. Основным критерием осуществления этой связи служит наличие в пред- или
посттексте обозначений объекта, процесса и основания идентификации.
Структурная функция анализируемых единиц
отличается от семантической тем, что последняя
рассматривается в содержательном плане, а при
анализе первой принимается во внимание направление устанавливаемой связи (анафорическая,
катафорическая, анафорико-катафорическая) с
пред- и/или посттекстом и протяжённость её воздействия (контактная, дистантная).
Обобщённо взаимодействие предложения с
пред- и посттекстом можно представить следующим образом:
Здесь и далее объект идентификации подчёркивается
пунктиром; признаки, по которым происходит осуществление
идентификации — волнистой линией; основание для идентификации маркируется пунктиром с точкой; акт процесса
идентификации выделяется двойной чертой.
связь через...
Изучение текстоорганизующей функции со
структурной точки зрения показывает, что в проанализированном материале представлены следующие случаи установления внутритекстовой связи:
анафорическая (А), анафорико-катафорическая
(АК), катафорическая (К).
Наиболее распространённым (82 %) типом
связи, устанавливаемой внутри СФЕ через идентифицирующее высказывание, является анафорическая (пр. 1), определяемая на основании семантического и структурного критериев, т.е. способности отсылать к единицам предтекста, в которых
фиксируются другие составляющие процесса
идентификации и грамматических показателей
этой связи. В этих случаях анализируемые предложения подводят своеобразный итог сказанному,
так как вербализуют результат процесса идентификации, называя соответствующий когнитивный
акт, хотя обозначения основания и/или характера
протекания этого процесса уже названы в предтексте, см. примеры ниже.
Характерно, что при анализируемом типе связи
результат идентификации большей частью предопределён для адресата, поскольку предтекст содержит признаки объекта, на основании которых
проходит его идентификация. Важно однако отметить то, что и адресант, и адресат владеют в принципе одной и той же концептуальной картиной
мира. Поэтому, собственно говоря, у адресанта
отсутствует необходимость в указании на основание
идентификации. Таким образом, адресант считает
коммуникативно значимым вербализовать именно
этот акт идентификации, не полагаясь на вероятную
адекватную интерпретацию сведений о мире со
стороны адресата. Причину этого, думается, следует искать в том, что процесс идентификации самым
тесным образом связан с процессом номинации.
Поэтому адресант стремится сделать для адресата
максимально очевидной содержательную интерпретацию высказывания, задавая в предтексте параметры для соответствующей категоризации.
пред- и посттекст содержат...
указание на объект идентификации
более или менее детальное перечисление признаков, посредством которых
идентифицирующее высказывание субъект осуществляет соответствующую квалификацию или классификацию
объекта идентификации
характеристику основания идентификации
описание процесса идентификации: реализация отдельных фаз процесса
восприятия (зрительного, слухового, тактильного, вкусового, обонятельного), оценка объекта, номинация мыслительной деятельности
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т. А. Бородина
Связь идентифицирующих высказываний с
предтекстом может реализоваться семантическими,
лексическими, лексико-грамматическими, грамматическими средствами, например, использованием
личных и указательных местоимений в позиции
синтаксического субъекта, употреблением лексемы
с семантикой «известен адресату», определённым
артиклем в качестве предикатива идентифицирующего высказывания, а также реализацией одного
из членов грамматической категории.
(1) А������������������
�������������������
(����������������
анафорическая���
): Bodendick streicht wie eine
große schwarze Krähe durch den Nebel. «Nun», fragt
er jovial. «Verbessern Sie noch immer die Welt?»
«Ich betrachte sie», erwidere ich.
«Aha! Der Philosoph! Und was finden Sie?»
[11, 197].
Анализируемые высказывания способны также
устанавливать анафорико-катафорическую связь с
контекстом, см. пример (2). Доля установления этой
связи внутри организуемого идентифицирующим
высказыванием СФЕ довольно не высока (17 %). В
проанализированном материале было выявлено два
основных типа установления анафорико-катафорической связи. В первом случае идентифицирующее
высказывание, устанавливающее анафорико-катафорическую связь с пред- и посттекстом подводит
итог сказанному выше и одновременно предваряет
перечисление других признаков для идентификации,
не указанных в предтексте. Основание идентификации, на которое указано в посттексте, имеет более
важный коммуникативный смысл и, как правило, не
входит в концептуальную картину адресата.
Во втором случае результат идентификации
объекта может служить признаком, по которому
происходит вторичная идентификации этого же
объекта.
(2) �������������������������������
АК�����������������������������
(���������������������������
анафорико������������������
-�����������������
катафорическая���
): «...Wenn
er mir und Vater ebenfalls die Rückkehr gestatten
sollte, dann könnten wir vielleicht auch deinen Dolmetscher mitnehmen...»
«Aul, das ist eine geniale Idee!» rief ich begeistert.
«Hausangestellte sind bei uns Mangelware». ���������
[12, 118]
Идентифицирующие высказывания, устанавливающие катафорическую связь (К), предваряют
указание объекта и признаков идентификации.
Довольно низкий процент установления этого типа
связи (1 %) подтверждает мнение, высказываемое
в теоретической литературе, о нечастотности катафорической связи [цит. по: 4, 154 ]. В примере (3)
указание объекта идентификации в посттексте
происходит с целью передачи эмоционального
напряжения, создаваемого ситуацией.
24
(3) �������������������
��������������������
(�����������������
катафорическая���
): «Was ist passiert?» frage ich erschreckt.
Sie zeigt auf das Beet. «Schlangen-»
Ich blicke auf die Blumen. «Da sind keine Schlangen, Isabelle.» [11, 45].
Изучение текстоорганизующих потенций идентифицирующих высказываний свидетельствует об
их способности организовывать вокруг себя
сверхфразовое единство (СФЕ). Основным способом организации СФЕ анализируемыми предложениями является наличие в пред- или посттексте
идентифицирующих высказываний обозначений
других когнитивно значимых составляющих процесса идентификации.
Не все идентифицирующие высказывания на
одинаковых основаниях организуют СФЕ. Так,
одно СФЕ могут образовывать два и более идентифицирующих высказываний, см. пример (4).
(4) «KASSIOPEIA!», stand plötzlich in schwach
leuchtenden Buchstaben auf dem Panzer der Schildkröte. Momo entzifferte es entzückt.
«Ja!», rief sie und klatschte in die Hände. «Das
war der Name! Dann bist du‘s ja doch? Du bist Meister Horas Schildkröte, nicht wahr?»
«WER DENN SONST?» ���������
[10, 172]
Кроме того, одно или несколько идентифицирующих высказываний, организующих отдельные
СФЕ, могут входить в другое СФЕ, будучи одновременно основанием для идентификации другого
объекта, см. пример (5).
(5) «Ich bin gespannt», erwiderte Meister Hora,
«ob du es herauskriegen wirst. Hör gut zu:
Drei Brüder wohnen in einem Haus,
die sehen wahrhaftig verschieden aus,
doch willst du sie unterscheiden,
gleicht jeder den anderen beiden.
1. Der erste ist nicht da, er kommt erst nach
Haus.
2. Der zweite ist nicht da, er ging schon hinaus.
3. Nur der dritte ist da, der Kleinste der drei, denn
ohne ihn gäb‘s nicht die anderen zwei.
Und doch gibt‘s den dritten, um den es sich
handelt, nur weil sich der erst in den zweiten
verwandelt.
Denn willst du ihn anschaun, so siehst du nur
wieder immer einen der anderen Brüder!
Nun sage mir: Sind die drei vielleicht einer?
Oder sind es nur zwei? Oder ist es gar —
keiner?
Под сверхфразовым единством понимается специальным
образом организованная, закрытая цепочка предложений,
представляющая собой единое высказывание [5, 16-17].
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Текстоорганизующая функция идентифицирующего высказывания
Und kannst du, mein Kind, ihre Namen mir nennen,
so wirst du drei mächtige Herrscher erkennen.
4. Sie regieren gemeinsam ein großes Reich- und
sind es auch selbst! Darin sind sie gleich.» ...
5. «Die Zukunft!», rief Momo laut. «Der erste ist
nicht da, er kommt erst nach Haus — das ist die
Zukunft!»
Meister Hora nickte.
6. «Und der zweite», fuhr Momo fort, «ist nicht
da, er ging schon hinaus — das ist dann die
Vergangenheit!»
Wieder nickte Meister Hora und lächelte erfreut.
7. «Aber jetzt», meinte Momo nachdenklich, «jetzt
wird es schwierig. Was ist denn der dritte? Er ist der
Kleinste der drei, aber ohne ihn gäb‘s nicht die anderen
zwei, heißt es. Und er ist der Einzige, der da ist.» Sie
überlegte und rief plötzlich: «Das ist jetzt! Dieser
Augenblick! Die Vergangenheit sind ja die gewesenen
Augenblicke, und die Zukunft sind die, die kommen!
Also gäb‘s beide nicht, wenn es die Gegenwart nicht
gäbe. Das ist ja richtig!»...
8. «Aber das Rätsel ist noch nicht zu Ende», sagte
Meister Hora. «Was ist denn das große Reich, das die
drei gemeinsan regieren und das sie selber sind?»
Momo schaute ihn ratlos an. Was konnte das wohl
sein? Was war denn Vergangenheit, Gegenwart und
Zukunft, aller zusammen?
Sie schaute in dem riesigen Saal umher. Ihr Blick
wanderte über die tausend und abertausend Uhren und
plötzlich blitzte es in ihren Augen.
«Die Zeit!», rief sie und klatschte in die Hände.
«Ja, das ist die Zeit! Die Zeit ist es!» Und sie hüpfte
vor Vergnügen ein paarmal.
9. «Und nun sag mir auch noch, was das Haus ist,
in dem die drei Brüder wohnen!», forderte Meister
Hora sie auf.
«Das ist die Welt», antwortete Momo [10, 156—159].
В приведённом примере идентифицирующие
высказывания, организующие СФЕ 5, 6, 7 входят
в СФЕ 8, являясь одновременно признаком для
идентификации другого объекта; СФЕ 7 устанавливает контактную связь с СФЕ 8; СФЕ 8 — контактную связь с СФЕ 9; СФЕ 4, 5, 6 образуют
дистантную связь соответственно с предложениями 1, 2, 3.
СФЕ, организуемые идентифицирующими
высказываниями, могут устанавливать контактную
связь с предложением такого же типа (пр.1, 2), а
также другим СФЕ (пр. 5). Эти типы организации
текста приведены выше. Возможна также дистантная связь между СФЕ, организованным идентифицирующим высказыванием, и предложением
(пр. 5), другим СФЕ (пр. 5), а также одновременно
с несколькими перечисленными единицами из
пред- и посттекста.
Установление дистантной связи через идентифицирующие высказывания основываются на том,
что результаты идентификации одних объектов
могут служить признаками для осуществления
идентификации других объектов.
Таким образом, изучение функционирования
идентифицирующих высказываний на материале
текстов художественной литературы позволили
обозначить специфику анализируемых единиц.
Идентифицирующие высказывания не только способны характеризовать объекты действительности,
но и образовывать связь между признаками, свойствами объекта и сведениям, хранящимися в концептуальной картине мира коммуникантов. Это
свойство анализируемых высказываний обусловливает их текстоорганизующую функцию, которая
заключается в их способности на различных основаниях организовывать по семантическим и структурным основаниям СФЕ различного типа или
блоки СФЕ, облегчая адресату процесс идентификации, снимая тем самым амбивалентность идентифицирующих высказываний и облегчая коммуникантам процесс концептуализации и категоризации сведений о мире.
Список литературы
1. Бородина Т.А. Контекст и реализация функции
«идентификация» высказываниями, вербализующими
процесс и результат идентификации личности / Т. А. Бородина // Язык, коммуникация и социальная среда: Сб.
науч. тр. — Вып. 4. — Воронеж, 2006. — С. 171—183.
2. Бородина Т.А. Идентифицирующие высказывания
при переводе с немецкого языка на русский / Т. А. Бородина // Социокультурные проблемы перевода: Сб.
науч. тр.: в 2 ч. — Вып. 7, ч. 2. — Воронеж, 2006. —
С. 34—44.
3. Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования / И. Р. Гальперин. — М.: Едиториал
УРСС, 2005. — 144 с.
4. Гришаева Л.И. Номинативно-коммуникативная
функция предложения с глаголами поведения / Л. И. Гришаева — Воронеж: ВГУ, 1998. — 272 с.
5. Москальская О.И. Грамматика текста. Учебное
пособие / О. И. Москальская. — М.: Высшая школа,
1981. — 183 с.
6. Duden, Grammatik der deutschen Gegenwartssprache
/ Peter Eisenberg — Mannheim; Leipzig; Wien; Zürich:
Dudenverl., 1998. — 912 S.
7. Heinemann M.��������������
,�������������
Heinemann W. Grundlagen der
Textlinguistik: Interpretation — Text — Diskurs. / M.�����
����
Heinemann, W.���������������������������������������
��������������������������������������
Heinemann — Tübingen: Niemeyer, 2002.
— 259 S.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т. А. Бородина
8. Lundquist L. Le factum textus: fait de grammaire,
fait de linguistique ou fait de cognition? / L. Lundquist //
Langue française. Phrase,
����������������������������������
text, discours. — 1999. —
P��������
.�������
������
56—73.
9. Weinrich H. Textgrammatik der deutschen Sprache /
H.��������������������������������������������
�������������������������������������������
Weinrich. — Mannheim: Dudenverlag, 1993. —
1110 S.
26
ИСТОЧНИКИ���������
ПРИМЕРОВ
��������
10. Ende���
M.
�� Momo / M.���������������������������
��������������������������
Ende — München: Goldmann,
2002. — 270 S.
11. Remarque E. Der schwarze Obelisk / E.����������
���������
Remarque
— Berlin; Weimar: Aufbau-Verlag, 1985. — 447 S.
12. Ziergiebel H. Zeit der Sternschnuppen / H.���������
��������
Ziergiebel — M.: Menedscher, 2001. — 383 S.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 81’61
КРИТЕРИИ СМЕНЫ ГОЛОСОВ В ПОЛИФОНИЧЕСКОМ ТЕКСТЕ
М. Л. Коршунова
Тверской государственный университет
Данная статья посвящена критериям смены голосов в полифоническом тексте. За основополагающий
критерий выделения и смены голосов принимается изменение состава или смена текстовых параметров,
т.е. усматриваемое изменение некоторой совокупности текстовых средств. На основе анализа текстов
Дж. Барри и А. П. Гайдара выделяются основные критерии смены голосов в полифоническом тексте.
Понятие полифонии возникло в музыке, где она
понимается как организованное согласие голосов
в одной законченной мелодии. О полифонии в
тексте впервые написал М. М. Бахтин, который
утверждал, что текст, а в его случае текст романа, — это художественно организованное социальное разноречие, иногда разноязычие, и индивидуальная разноголосица. Авторская речь, речи рассказчиков, вставные жанры, речи героев, время,
пространство — это те основные композиционные
единства, с помощью которых разноречие вводится в роман; каждый из них допускает многообразие
социальных голосов, разнообразие связей и соотношение между ними (всегда в той или иной степени диалогизированное) [1, 76].
Более узкое понимание полифонической организации текста представлено у Б. А. Успенского: «Если
различные точки зрения при этом не подчинены, но
даются как в принципе равноправные, то перед нами
произведение полифоническое» [5, 26].
В отличие от М. М. Бахтина, у которого полифония заключалась в смене голосов, Б. А. Успенский рассматривал полифонию как смену точек
зрения: «Предполагается, что структуру художественного текста можно описать, если вычленить
различные точки зрения, то есть, авторские позиции, с которых ведется повествование (описание),
и исследовать отношение между ними (определить их совместимость или несовместимость,
возможные переходы от одной точки зрения к
другой, что в свою очередь связано с рассмотрением функций использования той или иной точки
зрения в тексте)» [5, 16].
Проблеме точки зрения в художественной литературе посвящен ряд работ, среди которых особое
значение имеют труды М. М. Бахтина [1], В. В. Виноградова [3], Г. А. Гуковского [4]. В них, прежде
всего, обоснована сама актуальность проблемы
точки зрения, а также намечены некоторые пути ее
исследования. Вместе с тем, предметом этих ис© Коршунова М. Л., 2007
следований было, как правило, рассмотрение
творчества того или иного писателя, а также комплекса литературоведческих проблем, связанных
с его творчеством. Анализ собственно проблемы
точки зрения не был, таким образом, специальной
задачей, а, скорее, инструментом, с которым подходили к текстам одного автора. Именно поэтому
понятие «точка зрения» обычно рассматривают
нерасчлененно — подчас даже одновременно в
нескольких разных смыслах, поэтому оно имеет не
инструментально-объяснительный, а дескриптивный характер.
Обратимся к рассмотрению критериев выделения точки зрения. Различия точек зрения (по Б. А. Успенскому [5]) в художественном тексте могут проявляться, когда автор описывает разных героев различным языком или использует при описании элементы
чужой или замещенной речи; при этом автор может
описывать одно действующее лицо с точки зрения
другого действующего лица, использовать собственную точку зрения или прибегать к точке зрения какого-то третьего наблюдателя, не являющегося ни
автором, ни участником действия и т.д.
Необходимо отметить, что только текст является единственным параметром, позволяющем
проследить смену авторской позиции, что особенно актуально в лингвистическом исследовании.
Именно текстовый аспект принимается в качестве
критерия смены голосов: о смене голосов и точек
зрения свидетельствует изменение текстовых параметров, что подтверждает герменевтический
анализ текста.
Точка зрения понимается нами как одна из
разновидностей «голоса» в тексте. Говоря о точках
зрения в тексте, Б. А. Успенский вводил следующие
критерии их выделения:
А. Наличие в произведении нескольких независимых точек зрения.
Б. Данные точки зрения должны принадлежать
непосредственно участникам повествуемого события (действия). Иначе говоря, здесь нет абстрактной позиции — вне личности какого-то героя.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
М. Л. Коршунова
В. Различия точек зрения проявляются в первую очередь в том, как тот или иной герой (носитель точки зрения) оценивает окружающую его
действительность [5, 25].
Данная классификация является недостаточно
полной, поскольку не учитывает всего разнообразия голосов в тексте, и она требует дополнения и
уточнения, в связи с тем, что вслед за М. М. Бахтиным «точка зрения» принимается за одну из
разновидностей «голоса» в тексте.
Для разработки критериев выделения голосов
в полифонически организованном тексте, обратимся к герменевтическому анализу ряда текстов.
Основополагающим критерием выделения и смены
голосов изначально полагается изменение состава
или смена текстовых параметров, т.е. усматриваемое изменение некоторой совокупности текстовых
средств. Изменение текстовых параметров есть
изменение маркированных средств текста, это
приводит к смене голоса в тексте. Рассмотрим
отрывок из «Питера Пена» Дж. Барри:
Mrs. Darling loved to have everything just so, and
Mr. Darling had a passion for being exactly like his
neighbours; so, of course they had a nurse. As they
were poor, owing to the amount of milk the children
drank, this nurse was a prim Newfoundland dog, called
Nana, who had belonged to no one in particular until
the Darlings engaged her. She had always thought
children important, however, and the Darlings had
become acquainted with her in Kensington Gardens,
where she spent most of her spare time peeping into
perambulators, and was much hated by careless
nursemaids, whom she followed to their homes and
complained of to their mistresses. She proved to be
quite a treasure of a nurse. How thorough she was at
bath-time, and up at any moment of the night one of
her charges made the slightest cry.
Этот текст представляет собой «хор голосов»,
по-разному выделяемых нами в тексте. «Хор голосов» используется как метафора, указывающая на
множественность голосов и используемая наряду
с метафорами «многоголосье», «полифоническая
организация голосов».
Mrs. Darling loved to have everything just so, and
Mr. Darling had a passion for being exactly like his
neighbours; so, of course they had a nurse. Данное
высказывание пунктуационно разделено на две
части. Первая часть в три раза длиннее, чем вторая,
и имеет описательно-оценочный характер: вводятся описания характеров двух персонажей, и это
дает возможность утверждать, что перед нами голос автора. При этом описание не нейтрально,
28
выражение just so вводит два смысла, а тем самым
и два голоса. Это голос семьи Дарлингов, и ироничный голос автора. Отсюда начинается полифония точек зрения в одном и том же отрезке текста.
Таким образом, смена точки зрения является одним
из критериев выделения полифонически организованных голосов. «Точка зрения» определяется
как оценивание и реакция на ситуации, происходящие в описываемой действительности. Это являет
собой разновидность интервального смысла [2],
когда оценки, представленные в одном отрезке
текста, могут быть разными. Вторая часть высказывания so, of course, they had a nurse, являясь
более короткой, лаконичной, демонстрирует ритм
и рифму (of course рифмуется с nurse, ритмически
это предложение можно показать следующим образом: – – / – – / ), имитирует прямую речь: «so, of
course, we have a nurse», причем конкретных людей.
Рифма и ритм маркируют смену ритмических и
стилистических параметров текста, что приводит
к дополнительному смыслообразованию, за счет
появления другого голоса. Маркером для выделения данного параметра является смена ритма в
тексте, явленная для усмотрения. Сами по себе
ритм и рифма не имеют значимости, они становятся значимыми в качестве отмены прежних средств
текста. В данном тексте смена ритмическо-интонационных показателей особенно важна, поскольку именно они имеют непосредственное отношение
«голосу», как в метафорическом, так и в прямом
смысле.
As/ they/ were/ poor/, owing/ to/ the/ a/mount of/
milk/ the chil/dren/ drank/, this/ nurse/ was a/ prim/
New/foundland/ dog/, called/ Nana/, who/ had/ be/
longed to/ no/ one/ in par/ticular/ until/ the/ Dar/lings/
en/gaged/ her. В выделенном отрывке текста снова
меняется ритм, графически его можно изобразить
следующим образом:
–––//––––//––/––––/––/
– – – / / – – – – / / – – –,
где горизонтальные черточки — безударные слоги,
а вертикальные — ударные. Прослеживается рамочное чередование ритмической картины:
3-2-4-2-2-1-4-1-2-1- 3-2-4-2-3
Вновь происходят изменения параметров текста, маркером чего служит изменение ритма опятьтаки по сравнению с предыдущим предложением.
Меняется длина предложения, появляется большее
количество безударных слогов, что приводит к
учащению ритма предложения: за этим усматриваются голоса соседей семьи Дарлингов, которые
демонстрируют снисходительное и в некоторой
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Критерии смены голосов в полифоническом тексте
степени презрительное отношение к семье. Смена
тона повествования достигается как на лексическом уровне: poor, owing, nurse-dog, no one in
particular — слова с негативной семантикой, так и
сменой фонетической организации, что вновь делает голос явственным: в высказывании преобладают
звуки [з:] (3), [ou] (2), [au] (3) и сонорный звук [ñ]
(3). Итак, тон повествования можно определить как
сочетание лексических, фонетических и ритмических средств текста, которые приводят к созданию
новых смыслов в тексте (смысл презрения).
She had always thought children important,
however, and the Darlings had become acquainted
with her in Kensington Gardens, where she spent most
of her spare time peeping into perambulators. В этом
отрывке тон повествования опять меняется. Лексически в нем преобладают слова с положительной
семантикой: important, acquainted with, peeping,
perambulators, что отрицает характер лексики предыдущего отрывка. В отличие от предыдущего
отрывка, в данном отрывке отсутствует явная ритмизация. Ударный слог чередуется с рядом безударных, что делает тон повествования спокойным.
Это еще раз меняет голос в тексте, снова появляется голос-автора, вводящий новый персонаж.
Далее ритмическая картина меняется еще раз
со спокойной на агрессивную: появляется больше
ударных слов: and was ´much ´hated by ´careless
´nursemaids (– – / / – / /: 2-2-1-2), используются
слова с отрицательной семантикой: much hated,
careless; вводится новый недовольный голос.
…she followed to their homes and complained
of to their mistresses. She proved to be quite a
treasure of a nurse. Здесь вводится новый персонаж — собака. В тексте имеет место персонификация, «очеловечивание» собаки. Во-первых, она
обозначается местоимением «she», а не «it», вовторых, выражает эмоции — complained of to their
mistresses, жалуется на людей, то есть, наделена
разумом, чтобы проанализировать ситуацию. В
данном случае критерием для выделения голоса
становится персонификация. Под персонификацией понимаются те случаи, когда тому или иному объекту приписываются определенные слова,
мысли, чувства, эмоции. В предложении также
присутствует псевдообъективная мотивировка,
один из видов скрытой чужой речи: however. Судя
по всему, это голос автора, но по существу он выражен в субъективных точках зрения персонажей.
Коннекторы: of course, however, how thorough —
характерны для диалогической речи, и в данном
случае, указывают на одновременное присутствие
голосов автора и персонажей, то есть на собственно полифонию.
Рассмотрим еще один пример из «Питера Пена»
Дж. Барри:
For a week or two after Wendy came it was doubtful
whether they would be able to keep her, as she was
another mouth to feed. Mr. Darling was frightfully
proud of her, but he was very honourable, and he sat
on the edge of Mrs. Darling’s bed, holding her hand
and calculating expenses, while she looked at him
imploringly. She wanted to risk it, come what might,
but that was not his way; his way was with a pencil and
a piece of paper, and if she confused him with
suggestions he had to begin at the beginning again.
В тексте представлена полифоническая организация голосов внутри авторского повествования.
В первом высказывании усматриваются два голоса.
1). Голос автора, оценивающего ситуацию и вводящего читателя в курс событий: For a week or two
after Wendy came it was doubtful whether they would
be able to keep her, as she was. Ритмически отрывок
спокойный: в нем всего четыре ударных слова, в
отличие от следующего. 2). another mouth to feed —
ударными являются все слова. Изменение средств
текста достигается использованием метонимии. В
этом голосе звучит раздражение, которого нет в
авторском. Это, скорее всего, голоса соседей семьи
Дарлингов, для которых этот ребенок — «лишний
рот». Таким образом, смена стиля, которая достигаться сменой, снятием, либо отрицанием стилистических приемов, использовавшихся в левом
контексте, принимается нами за критерий выделения голосов в полифоническом тексте.
Во втором высказывании изменяются параметры текста. M(iste)r. Darling was frightfully proud of
her, but he was very honourable, and he sat on the
edge of Mrs. Darling’s bed, holding her hand and
calculating expenses. Здесь слышен голос мистера
Дарлинга, которого, как и соседей, волнует появление еще одного члена семьи, но его голос отличается и от голоса автора, и от голосов соседей.
В тексте это достигается сменой тона повествования. Появляется иной по сравнению с предыдущим фрагментом ритм, аллитерация [t], [d] на
фонетическом уровне, а на синтаксическом уровне — полисиндетон, которого не было в предыдущем отрывке. Оксюморон в начале высказывания
frightfully proud служит лексическим маркером
выделения голоса.
Далее текст снова меняется: She wanted to risk
it, come what might — выделенному отрывку свойственен лаконизм и краткость, повелительное на-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
М. Л. Коршунова
клонение come what might меняет тон повествования. Это голос жены Дарлинга, смысл — «решительность».
…but that was not his way; his way was with a
pencil and a piece of paper, and if she confused him
with suggestions he had to begin at the beginning again.
Здесь также имеет место поочередная смена маркеров: синтаксические (his way — his way), лексические (begin — beginning), фонетические (pencil
and a piece of paper) повторы. Это голос Дарлинга.
Возникает новый смысл — смысл «занудство».
Каждый персонаж наделяется своим «голосом»,
«точкой зрения», маркированными как объектно — темой высказывания, так и способом введения
голоса и специфическим составом средств текста.
После демонстрации способов и видов полифонической организации англоязычного текста
представляется необходимым обратиться к русскоязычному тексту, также написанному для детей,
для того, чтобы проследить проявления полифонии
в монологическом высказывании и установить,
какими способами она достигнута в русском тексте. Это даст основание для вывода о сопоставимости способов полифонической организации текста
в двух культурах. Обратимся к анализу ряда отрывков из рассказа советского писателя А. П. Гайдара
«Голубая чашка»:
Вот сидим мы верхом на крыше. И видно нам
сверху, как в соседнем саду, у крыльца, дымит трубой самовар. А на крыльце сидит хромой старик
с балалайкою, и возле него толпятся ребятишки.
Потом выскочила из черных сеней босоногая, сгорбленная старуха. Ребятишек турнула, старика обругала и, схватив тряпку, стала хлопать по конфорке
самовара, чтобы он закипел быстрее.
Посмеялись мы и думаем: вот подует ветер,
закружится, зажужжит наша быстрая вертушка. Ото всех дворов сбегутся к нашему дому ребятишки. И будет у нас тогда своя компания.
Данный текст представляет собой яркий пример использования полифонии. В этом тексте отсутствуют маркированные диалоги между голосами персонажей.
Вот си´дим мы вер´хом на ´крыше. И ´видно нам
´сверху, как в со´седнем са´ду, у крыль´ца, ды´мит
тру´бой само´вар — это описание имитирует былинный сказ, что достигается использованием инверсий: Вот сидим мы, И видно нам, дымит трубой
самовар. Тон повествования спокойный и размеренный, что подкрепляется лексически: сидим,
дымит — глаголы несовершенного вида, подчеркивающие длительность, процессуальность.
30
В следующем высказывании набор средств
меняется, отменяя предыдущие: А на крыльце
сидит хромой старик с балалайкою, и возле него
толпятся ребятишки. Меняется стиль повествования с былинного на разговорный, меняется набор
лексики: балалайкою, толпятся, ребятишки. Эти
слова свойственны деревенским людям; в этом
высказывании высока частота звука [о], что ассоциируется с говором людей из северных регионов
России. Таким образом, смена стиля приводит к
смене голоса в тексте.
Потом ´выскочила из черных сеней босо´ногая,
сгорбленная ста´руха. Это высказывание представляет собой новый голос — смысл «испуга», «волнения», который отсутствовал в предыдущих высказываниях. Параметры текста вновь меняются:
1). меняется ритм; 2). появляется много шипящих
и свистящих звуков: «ч», «сн», «ст», «ск», «сг»,
фонетически создающих зловещую атмосферу; 3).
слова «сгорбленная», «старуха» в представлении
детей ассоциируются с образом Бабы-Яги, отсюда
и страх в голосе.
Ребя´тишек турнула, стари´ка обругала и, схватив ´тряпку, стала хлопать по конфорке самовара,
чтобы он заки´пел быстрее. Меняется тон повествования за счет отсутствия второстепенных членов — это помогает сохранить динамику высказывания. Таким образом, данный голос в тексте задает динамичность.
…вот подует ветер, закружится, зажужжит
наша быстрая вертушка. В этом отрезке текста
прослеживается еще один голос, звук, который
издает вертушка, звукоподражательно создается
шипящими звуками: [з], [ж], [ш]. Через восприятие
ребенка эта вещь одушевляется, начинает издавать
звуки, происходит общение между ребенком и
вертушкой. Здесь за критерий выделения голоса
принимается одушевление (персонификация) неодушевленных предметов, как отмена предшествующих текстовых показателей.
Ото всех дворов сбегутся к нашему дому ребятишки. Здесь имеется стилизация под деревенскую
речь: фонетически это подкрепляется большой частотностью звука [о] — 5 раз, а лексически — словами со специфическим деревенским колоритом: ото
всех вместо со всех, сбегутся вместо более нейтрального прибегут, ребятишки вместо дети. Итак, новый голос появляется за счет смены стиля повествования и отмены предшествующих средств.
И ´будет у ´нас тог´да сво´я ком´пания. В этом
высказывании появляется новый голос, несущий
смысл «радость». Этот голос выделяется новой
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Критерии смены голосов в полифоническом тексте
сменой тона повествования, которая в тексте маркируется ритмически: из 7 слов 5 являются ударными, и это заставляет выделить каждое из них
интонационно.
Иная конфигурация голосов прослеживается в
другом примере из «Голубой чашки» А. П. Гайдара:
Стали мы искать и нашли такую полянку, какая
не каждому попадется на свете.
С шумом распахнулись перед нами пышные
ветви дикого орешника. Встала острием к небу
молодая серебристая елка.
И тысячами, ярче, чем флаги в Первое мая — синие, красные, голубые, лиловые, — окружали елку
душистые цветы и стояли не шелохнувшись.
Даже птицы не пели над той поляной — так
было тихо.
Только серая дура ворона бухнулась с лету на
ветку, огляделась, что не туда попала, каркнула
от удивления и улетела прочь…
В этом тексте нет диалогов между персонажами.
Стали мы искать и нашли такую полянку,
какая не каждому попадется на свете. Это высказывание представляет собой описание, вводящее
читателя в суть событий. Оно стилизованно под
детскую речь, что достигается лексически использованием гиперболы: не каждому, на свете.
Гиперболизация свойственна детям, она из дет­
ской клятвы «ни за что на свете» или «моя ма­
ма — лучшая на свете».
С шумом распахнулись перед нами пышные
ветви дикого орешника. Встала острием к небу
молодая серебристая елка. В этом высказывании
происходит смена жанра рассказа на жанр сказки,
а именно смена микрожанра (в терминологии E.
Хирша). Это достигается, прежде всего, посредством специфической возвышенной лексики: распахнулись, с шумом, пышные, серебристая; использованием метафор: ветви распахнулись, елка
встала острием, а также на синтаксическом уровне посредством инвертированного употребления
сказуемого и подлежащего. Эффект сказочности
достигается тем, что сначала идут эпитеты, а затем
описываемые предметы. Читатель может этого и
не знать, но, если он читал в детстве сказки, знание
о том, что «так пишутся сказки» неэксплицированно, интуитивно выведет его на освоение смысла
«сказочность». Таким образом, изменение параметров текста приводит к появлению нового голоса, несущего смысл сказочности. Критерием выделения этого голоса нами принимается смена микрожанра [6] внутри текста.
Далее в тексте появляется идеологизированная
советская риторика, свойственная человеку, воспитанному в ту эпоху: И ´тысячами, ´ярче, чем
´флаги в ´Первое ´мая — ´синие, ´красные,
голу´бые, ли´ловые,... Происходит смена микрожанра сказки на жанр идеологизированной пропаганды: слова флаги, тысячами создают образ
массовости, демонстрации.
Далее текст снова меняется: …окружали елку
душистые цветы и стояли не шелохнувшись. Опять
появляется сказочный жанр, отменяя жанр идеологизированной пропаганды: душистые цветы,
шелохнувшись. Это снова голос сказочника.
И ´будет у ´нас тог´да сво´я ком´пания. в этом
высказывании появляется новый голос, несущий
смысл «радость». Этот голос выделяется новой
сменой тона повествования, которая в тексте маркируется ритмически: из 7 слов 5 являются ударными, и это заставляет выделить каждое из них
интонационно.
Даже ´птицы не пели над той по´ляной — ´так
было ´тихо — и снова новый голос, так как снова
меняются параметры текста. Жанр сказки снова
меняется на жанр рассказа, тон повествования
спокойный.
Только серая дура ворона бухнулась с лету на
ветку, огляделась, что не туда попала, каркнула
от удивления и улетела прочь… Текст снова изменился. Изменилась стилистика: дура, бухнулась — слова с ярко выраженной экспрессивной,
негативной окраской. Но, тем не менее, они принадлежат ребенку. Слово дура берет свои корни из
детской дразнилки «сам ты дурак», а слово бухнулась близко по семантике с детской речью, так как
первое, что ребенок говорит, когда падает — «бух»
или «бах». Таким образом, перед нами новый голос,
маркируемый стилистически.
Подводя итоги, приведем классификацию критериев выделения полифонически организованных
голосов в тексте на основе герменевтического анализа текстов Дж. Барри «Питер Пен» и А. П. Гайдара «Голубая чашка». Основными критериями:
— смена микрожанра (термин Е. Хирша), понимаемая нами как смена одного жанра другим в
пределах ограниченного текста. Следующий микрожанр отменяет предыдущий;
— смена тона повествования — изменение
ритмической картины соседних текстов;
— смена точки зрения: точка зрения определяется как оценивание окружающей действительности и некоторая реакция на соответствующие ситуации, происходящие в данной действительности;
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
М. Л. Коршунова
— смена стиля повествования, которая достигается намеренным использованием, а затем снятием определенных стилистических приемов;
— одушевление (персонификация) неодушевленных предметов. Предметам или животным
приписываются те или иные слова, мысли, будучи
оформленными фонетически, лексически.
Список литературы
1. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики.
Исследования разных лет / М. М. Бахтин. — М.: Худ.
литература, 1975. — 502 с.
32
2. Богатырев А.А. Элементы неявного смыслообразования в художественном тексте: учеб. пособие /
А. А. Богатырев. — Тверь: ТГУ, 1998. — 100 с.
3. Виноградов В.В. Стилистика. Теория поэтической
речи. Поэтика / В. В. Виноградов. — М.: Изд-во Академии наук СССР, 1963. — 256 с.
4. Гуковский Г.А. Пушкин и русские романтики /
Г. А. Гуковский. — М.: Инрада, 1995. — 319 с.
5. Успенский Б.А. Принципы структурной типологии /
Б. А. Успенский. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 1962. — 64 с.
6. Hirsch E.D. The Validity of Interpretation. — New
York: Basic Books, 1975. — 843 p.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 811.111’42
РАСЧЛЕНЕННОЕ ВОПРОСИТЕЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ
КАК ПРАГМА-КОГНИТИВНЫЙ МАРКЕР ДИСКУРСА
А. В. Быстрых
Воронежский государственный университет
В настоящей статье показывается непрозрачность коммуникативной нагруженности английского
расчлененного вопросительного предложения (РВП), рассмотренного на примере изолированной
конструкции. В связи с чем предлагается новый подход к выявлению коммуникативного содержания
РВП, выявляющий над-пропозициональные смыслы, реализуемые данной конструкцией в дискурсе
и отражающие качественные изменения, происходящие в таком компоненте структуры дискурса, как
когнитивный фонд участников общения.
Английское расчлененное вопросительное
предложение (РВП) представляет собой особую
структуру в системе синтаксиса английского языка.
Оно состоит из двух частей — повествовательной,
содержащей утверждение или отрицание, и вопросительной, при этом компоненты вопросительной
части морфологически зависят от формы подлежащего и сказуемого утвердительной части, например: It’s a nice day, isn’t it?; ��������������������������
He������������������������
�����������������������
doesn������������������
’�����������������
t����������������
���������������
look�����������
����������
very������
�����
well�
today����������
, ��������
does����
���
he�
?
Существование специфических для данной
структуры норм построения (детально описываемых всеми нормативными грамматиками английского языка) служит прямым подтверждением того
факта, что данная конструкция является частью
языковой системы, что естественно побуждает
многих исследователей к поиску категориального
языкового значения, актуализируемого данной
конструкцией в контекстах её употребления. Подобная логика ясна и, безусловно, имеет разумное
основание. Поскольку есть конструкция с регламентированными языковой системой правилами
построения, то должно существовать и некое абстрактное содержание, реализуемое данной конструкцией во всех случаях её употребления в речи.
Приписываемый данной структуре статус языкового знака, функционирующего на коммуникативно-синтаксическом уровне, не вызывает сомнения,
однако весьма проблематичными представляются
утверждения исследователей об определенном
имманентно присутствующем в логико-семантическом содержании РВП смысле, неизменно реализующемся в каждом конкретном случае употребления данной конструкции.
Например, представители генеративной грамматики пытались вычленить некий базовый смысл
© Быстрых А. В., 2007
РВП путем сведения данной конструкции, взятой
во всей своей структурной целостности, либо к
неместоименному вопросительному предложению,
либо к бессоюзному сложному, в соответствии с
доминировавшим в то время структурным взглядом
на язык, требовавшим отвлечения от человеческого фактора и акцентирования внимания на внутренней закономерности построения языковой
системы [1], [2], [3]. Рассмотрение РВП как структурного варианта общевопросительного предложения, сложившееся в результате такого подхода, не
позволяет объяснить многие случаи употребления
данной конструкции в реальной речи, поскольку
на самом деле смыслы, выражаемые структурой
РВП, чаще всего оказываются почти не связанными с запросом неизвестной информации. Однако и
более поздние исследования, выходящие за рамки
собственно системы и структуры языка и обращающиеся к коммуникативным, деятельностным
закономерностям функционирования языка и речемыслительной деятельности в целом, не преодолевают до конца существующего догматического
взгляда на коммуникативное содержание расчлененной вопросительной конструкции.
Так, Р. Хадсон [4] отталкивается сразу как от
внешних, так и от внутренних характеристик конструкции, взятой в изолированном от контекста
виде. Исследователь полагает, что центральными
категориями, способными дать ключ к разгадке
коммуникативного содержания РВП, являются
категории иллокутивной силы (���������������������
illocutionary��������
force��
�������)
и категориальной формы предложения, рассмотренного во всей совокупности своих синтаксических признаков (�������������������������������
mood���������������������������
). Поскольку на уровне коммуникативного синтаксиса РВП представляет собой сочленение категорий повествовательного и
вопросительного предложения, то коммуникативное содержание высказывания, оформленного с
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А. В. Быстрых
помощью РВП, сводится к некому конгломерату
условий искренности прототипического акта утверждения, конвенционально оформляющегося с
помощью повествовательно предложения, и условий искренности речевого акта вопроса, стереотипно соотносимого с формой вопросительного предложения. Подобное сращение коммуникативных
смыслов двух гетерогенных в прагматическом
плане синтаксических форм дает на выходе так
называемый ориентированный (conducive) вопрос,
отличающийся от прототипического искреннего
общего вопроса проецируемыми (прогнозируемыми) ожиданиями говорящего относительно ответа
собеседника. Хотя в подобном взгляде намечается
явный прорыв в сторону изучения речевого действия с мотивирующими его интенциональным и
интерперсональным актами, природа подобного
сращения остается неясной и, как мы постараемся
показать в дальнейшем, не имеет значительной
объяснительной силы при рассмотрении конкретных речеупотреблений РВП.
С. Левинсон [5, 365] и А.-Б. Стенстрём [6,
17—18] определяют РВП как особый метакоммуникативный регулятор, позволяющий вовлекать
собеседника в дискурс за счет наличия в структуре
РВП присоединительной части, которая апеллирует к собеседнику, побуждая его высказать подтверждение или опровержение суждения, выра­
женного в пропозициональном содержании главной части. По мнению этих исследователей, помимо своей коммуникативной функции, данная
апелляция обладает высокой интеракциональной
значимостью, поскольку обеспечивает сбалансированное участие собеседников в дискурсе. Несмотря на то, что такая коммуникативно-ориентированная трактовка семантики РВП кажется
вполне убедительной, имеющийся у нас эмпирический материал (см. ниже) свидетельствует, что в
значительном числе случаев употребления РВП
вопросительная концовка не наделяется апеллятивной силой и не используется в качестве средства
передачи коммуникативного хода. Принимая это
во внимание, вряд ли можно говорить о данном
метакоммуникативном значении как о рекуррентно
проявляющемся в дискурсе, что, в свою очередь,
ставит под вопрос рассмотрение РВП только как
интеракционального маркера.
Р. Квирк и другие авторы [7, 810—11] считают,
что смысловое содержание расчлененного вопросительного предложения является отражением его
синтаксической структуры. Эта трактовка остается
в рамках узкого дескриптивного взгляда на данную
34
конструкцию, не учитывающего возможности переосмысления содержания языковой единицы под
влиянием факторов как внешнего, так и собственно языкового контекста. Сочленение двух семантически разнородных категорий утверждения и
вопроса идет у Р. Квирка и его соавторов по линии
строго семантического взаимодействия присоединяемой и главной части. Результатом такого взаимодействия является выражение некатегоричного
мнения (предположения) (����������������������
assumption������������
) по поводу
истинностной ценности пропозиционального содержания, выраженного в главной части РВП, в
сочетании с различными видами ожиданий (������
expectation������������������������������������������
) относительно реакции собеседника в зависимости от интонационного рисунка присоединенной части (нейтральное ожидание (ожидание верификации выраженной пропозиции) в случае
восходящего интонационного контура присоединенной части и ожидание подтверждения истинности пропозиции в случае нисходящего произнесения присоединенной части).
Приведенные трактовки коммуникативного
содержания РВП претендуют на выявление категориального языкового значения данной конструкции, что означает, что в каждом случае употребления РВП в дискурсе актуализуемые данной конструкцией смыслы должны либо сводиться к обозначенным выше языковым категориальным значениям, либо включать их в качестве ядерных составляющих выражаемого коммуникативного содержания при наличии дополнительных наслоений, например, эмотивных и оценочных составляющих
субъективной модальности (как напр., у С. Несслина [8]), либо надстраиваться над базовым значением в виде импликатур дискурса по цепочке инференционных выводов [9].
В самом деле, коммуникативной смысл, реализуемый расчлененным вопросительным предложением в следующем примере (1), вполне поддается
анализу с позиции приведенных взглядов.
(1) / Дворецкий, удостоверяется в своем предположении, что хозяин дома еще не вернулся /
— Mr. de Winter is not back yet, is he, Madam?
— No. Why? Does someone want him?
— Yes, Madam. It’s Captain Searle, the harbourmaster of Kerrith, on the phone.
(���������
Maurier��
).
Говорящий в данном случае реализует предположительный речевой акт с апелляцией к оценочному мнению адресата — коммуникативный
смысл, исчисляемый на уровне анализа пропозициональной семантики конструкции. Приемле-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Расчлененное вопросительное предложение как прагма-когнитивный маркер дискурса
мость подобной трактовки и стоящей за ней методологии описания содержания РВП не вызывает
сомнения, однако, в отличие от дескриптивного
взгляда на данную конструкцию, более широкий
дискурсивный подход позволяет анализировать не
буквальное значение, а коммуникативное, описываемое в терминах речевых действий.
Дискурсивный континуум представляет собой
последовательность осуществляемых в процессе
коммуникации речевых действий, каждое из которых мотивируется интенцией говорящего. Как нам
представляется, в примере (1) более целесообразно
говорить о реализации не двух различных действий
(за каждым из которых стоит своя интенция), а об
одном речевом действии со сложной (комплексной)
интенцией говорящего («Я предполагаю, желая
знать, что ты думаешь»). Дело в том, что членение значения РВП на компоненты (как напр. у
Р. Квирка и соавторов) обусловлено логико-семантическим взглядом на конструкцию, в соответствии
с которым синтаксическая неоднородность языковой формы представляет собой манифестацию
дискретности её логической структуры. Очевидно,
что подобный подход обусловлен узкими аналитическими целями логических исследований. В реальной речи мы имеем дело с нерасчлененными
смыслами, выкристаллизовавшимися в единое
целое и не всегда легко поддающимися аналитическому разложению.
Возвращаясь к примеру (1), отметим еще раз,
что приведенные точки зрения на содержание
РВП вполне приемлемы для описания смыслов,
подобных тому, который актуализируется в данном контексте, а именно смыслов, непосредственно выводимых из пропозициональной семантики
конструкции. Однако такая логико-семантическая
перспектива не может быть признана исчерпывающей в связи с тем, что в реальной коммуникации встречается огромное количество случаев
употребления РВП, коммуникативное значение
которых невозможно интерпретировать указанным образом.
Камнем преткновения становится сам принцип
вычленения пропозиционального значения расчлененного вопросительного предложения, общий для
всех указанных направлений, а именно сложение
(сращение) целевых назначений (в терминах традиционного синтаксиса), эпистемических установок (в терминах логической семантики), либо иллокутивных сил (в терминах лингвопрагматики)
составляющих компонентов расчлененной вопросительной конструкции.
Как было отмечено выше, формирование коммуникативного содержания РВП в речи часто идет
не по аддитивному принципу, а по принципу образования некого синкретичного содержания, не
поддающегося формальному анализу по линии
конструктивной неоднородности. Для выявления
и адекватного описания данного коммуникативного содержания необходимо привлечение методов
дискурсивного анализа. На основе всего лишь двух
случаев употребления РВП мы постараемся продемонстрировать преимущество такого подхода,
позволяющего, как нам представляется, преодолеть
ограниченность логико-семантической трактовки
коммуникативного содержания данной конструкции, не позволяющей адекватно определить коммуникативную нагруженность всех смыслов, реализуемых расчлененным вопросительным предложением в дискурсе.
Заметим, что предлагаемые ниже употребления
РВП не являются окказиональными, либо выбивающимися из общей тенденции их использования в
речи. В действительности они обнаруживают высокую частотность, что позволяет говорить о достаточно высокой степени речевой конвенциализации подобного оформления смыслов, что и обусловило, в конечном счете, наше внимание к ним.
Пример (2) является яркой демонстрацией отклонения конвенционального значения РВП от
пропозиционального значения, вычленяемого из
семантико-синтаксических свойств конструкции.
(2) / Муж убеждает жену сходить на осмотр
к доктору /
— I don’t want to see a doctor. It’s a waste of
money.
— Come on. It’s free.
— There’s nothing wrong with me.
— It won’t hurt to have a check-up , will it?
(no response follows)
Doctors.
В приведенном случае интерпретировать смысл
РВП как выражение предположительно-апеллятивного значения («я полагаю, что это так — подтверди это») в значительной степени затруднительно, так как параметры контекста указывают на
то, что коммуникативная интенция говорящего не
имеет ничего общего с таким коммуникативным
смыслом. В самом деле, для реализации речевого
акта предположения необходимо наличие в коммуникативном контексте семантической презумпции
предположения (интеллектуального отношения
говорящего к пропозициональному содержанию),
заключающейся в отсутствии у говорящего досто-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А. В. Быстрых
верного (верифицированного) знания об объектах,
событиях и отношениях действительности. Другими словами, при выражении предположения говорящий не уверен в истинностной оценке пропозиции, заключенной в вербализованном суждении.
Однако в контексте (2) говорящий в споре с помощью РВП выражает свое мнение, основанное на
общеизвестной истине, не требующей верификации. Данное высказывание выполняет функцию
убеждения — говорящий пытается воздействовать
на адресата таким образом, чтобы он принял его
аргумент и последовал его изначальному совету.
Структура РВП в данном случае используется для
смягчения категоричности выражаемого мнения.
Отсутствие ответной реакции на это высказывание
является подтверждением того, что у него нет
метакоммуникативной нагруженности апеллятивного характера, и оно не имеет целью включение
собеседника в дискурс через маркированную (присоединенной вопросительной частью) передачу
коммуникативного хода.
Даже столь беглый взгляд на функционирование РВП в примере (2) указывает на нерешенность
проблемы исчисления коммуникативных смыслов,
реализуемых РВП в дискурсе, и остро ставит вопрос о необходимости применения других методов
исследования, не исходящих однозначно из пропозициональной семантики данной лингвоспецифичной синтаксической единицы и не замыкающихся на них.
В настоящей статье нам бы хотелось наметить
возможные пути выявления реальных коммуникативных смыслов, актуализуемых РВП в речевом
общении, а также предложить другой, по нашему
мнению, достаточно перспективный, подход к
идентификации некоторых смыслов, конвенционально закрепленных за РВП в речи.
Современная лингвистическая парадигма совершила значительный поворот в сторону исследования реализуемых в коммуникации значений
под воздействием когнитивных и прагматически
релевантных факторов. Высказывание обретает в
речи смысл не только под воздействием исключительно своих внутрисистемных характеристик, но
и под влиянием факторов внешнего контекста со
всем разнообразием релевантных параметров.
Изучение данных параметров, а также их влияния
на смыслы, транслируемые в коммуникации, ставится в задачу дискурсивного анализа. Взгляд на
дискурс как на сложно организованный многоаспектный коммуникативный процесс открывает
огромные перспективы исследования явлений, не
36
попадавших ранее в поле зрения лингвистов, либо
умышленно исключавшихся из него под предлогом
невозможности применения чисто лингвистических методов исследования.
Термины «дискурс» и «дискурсивный анализ»
настолько популярны в настоящее время, что существует огромное множество трактовок данных
понятий. Достаточно емкой и удобной для целей
нашего исследования является, по нашему мнению,
трактовка Л. В. Цуриковой, которая понимает под
дискурсивным анализом «процессуально-деятельностное описание языковой коммуникации, в фокусе которой находится активный субъект общения
и связанные с ним коммуникативно-прагматические, когнитивные, семантические и другие параметры, актуализуемые в процессе его речевой деятельности» [10, 11]. При таком подходе акцентируется внимание (1) на использовании языка в
дискурсивном контексте для осуществления речевых действий, (2) на языке, рассмотренном скорее
в своем функциональном, нежели структурном
потенциале, (3) на носителе языка как активном
субъекте, подходящем к общению с собственными
когнитивными установками и интенциями, влияющими на результат коммуникации, (4) на изучении языка на уровне единиц, превосходящих по
размеру предложение. Именно такая перспектива
помогает более детально подойти к каждому случаю употребления РВП в дискурсе.
Прежде, чем перейти непосредственно к анализу значений, реализуемых некоторыми типами
РВП в речевом общении, целесообразно кратко
остановиться на анализе структуры дискурса,
предложенном Д. Шифрин, а также на её определении дискурсивных маркеров — единиц, ранее не
поддававшихся объяснению.
По мнению Д. Шифрин [11, 24—29] дискурс в
аналитических целях может быть представлен как
система, состоящая из пяти компонентов.
Внеязыковые (прагматические) компоненты:
(1) структура мены коммуникативных ролей
(������������������������������������������������
exchange����������������������������������������
structure������������������������������
���������������������������������������
), представляющая собой последовательность смены ролей говорящего и слушающего, материализующаяся на уровне языка в альтернацию структурных единиц коммуникации, известных в различных теориях как коммуникативный
ход, шаг, член диалогического единства и т. д;
(2) деятельностная структура (�������������������
action�������������
������������
structure���
),
представляющая собой последовательность перлокутивных актов — результатов речевого взаимодействия, которые говорящий интенционально достигает
в каждом случае совершения речевого действия.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Расчлененное вопросительное предложение как прагма-когнитивный маркер дискурса
Семантический компонент:
(3) мыслительная структура (�����������������
ideational�������
struc������
ture��������������������������������������������
), заключающая в особом способе организации
набора пропозиций, из которых состоит текст.
Данная организация может идти по трем направлениям: по линии способов выражения семантической связности (когезия), по линии тематического развертывания текста и по линии функционально-семантического развертывания;
Коммуникативно-прагматический компонент:
(4) ролевая рамка (��������������������������
participation�������������
������������
framework���
),
включающая распределение (а) актуальных социальных и коммуникативных ролей между участниками общения, а также (�������������������������
b������������������������
) ментальные установки,
с которыми участники общения подходят к транслируемым пропозициям (напр., оценка), реализуемым актам (прямые акты vs����������������������
������������������������
. косвенные), осуществляемым коммуникативным шагам.
Когнитивный компонент:
(5) когнитивный статус участников общения
(������������������������������������������������
information�������������������������������������
������������������������������������
state�������������������������������
) с двумя важнейшими составляющими — когнитивными фондами (знаниями) говорящего и слушающего, а также общим когнитивным
фондом говорящего и слушающего (метазнанием).
Оба фонда могут в процессе речевого общения
получать различную степень «выдвижения», а также менять свой информационный объем.
Маркеры дискурса представляют собой, по
Д. Шифрин, элементы текста, эксплицирующие
перечисленные компоненты структуры дискурса,
обеспечивая тем самым его прагматическую когерентность. При этом они не могут быть адекватно определены ни на каком другом уровне,
кроме уровня дискурсивного анализа, поскольку
проявляют свою определенность только в последовательностях отрезков дискурса, а точнее на
границах данных отрезков дискурса (���������
units����
of�
���
talk����������������������������������������
) [11, 31—49]. Другими словами, маркеры
дискурса не зависимы от синтаксической и семантической организации пропозиций в дискурсе, а
эксплицируют некие над-пропозициональные
отношения, становящиеся релевантными при
более широкой перспективе, налагаемой на отрезок текста.
РВП в примере (3) схоже по особенностям
дискурсивного функционирования с примером (2),
в связи с чем не будем специально останавливаться на рассмотрении значения, реализуемого данным РВП на уровне автономного предложения.
(3) / бывший супруг убеждает нового супруга
женщины, что та не будет долго держать на него зла /
— You’re in a bit of a corner with Rosie but she
ain’t the type to hold a grudge forever. She welcomed
me back, didn’t she?
— Yeah, yeah, you are right.
Eastenders.
Расчлененное вопросительное предложение
в (3) (She������������������������������
�����������������������������
welcomed���������������������
��������������������
me������������������
�����������������
back�������������
, �����������
didn�������
’������
t�����
����
she�?), рассмотренное во всей целостности своих семантических
и синтаксических свойств, функционирует в рамках
и одновременно эксплицирует такой компонент
структуры дискурса как когнитивный статус
участников общения (����������������������������
information�����������������
����������������
state�����������
). Как и в
примере (2), суждение, выраженное в пропозиции
главной части РВП, в примере (3) представляет
собой известную адресату информацию, то есть
присутствует в его когнитивном фонде. Но если
в (2) эта информация являлась частью общечеловеческого опыта, то в (3) она известна адресату в
силу особого социального контекста, в который он
помещен. (Коммуниканты контактируют друг с
другом и осведомлены о переменах, происходящих
в жизни друг друга). Возникает вопрос, зачем коммуникантам привносить в дискурс информацию,
хорошо известную обоим, а самое главное эксплицировать её в максимально полном виде? Подобное
коммуникативное поведение нарушает постулаты
речевого общения П. Грайса [9], а именно максиму
количества, заключающуюся в требовании не передавать лишнюю (в данном случае — уже известную адресату) информацию. П. Стросон полагает,
что одним из принципов, регулирующих коммуникативное поведение говорящего является принцип
презумпции осведомленности или знания, в соответствии с которым говорящий при трансляции
сообщения всегда ориентируется на наличие у
слушающего некого знания, которое не получает
эксплицитной вербализации в дискурсе, и актуализует только те смыслы, которые считает неизвестными слушающему [12, 109].
Причины вербализации данной информации
становятся ясными только при рассмотрении указанных РВП (в целостности своих семантико-пропозициональных особенностей, — что важно, так
как другие виды РВП могут иметь отличные дискурсивные проявления) как маркера меняющейся
дистрибуции знаний между актуальными фондами
коммуникантов на когнитивном уровне дискурса,
выделяемом Д. Шифрин. Под актуальным когнитивным фондом в настоящей работе понимаются
наборы пропозиций, непосредственно задействованные коммуникантами в момент осуществления
речемыслительной деятельности. Облекая рассмот-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А. В. Быстрых
ренные нами выше пропозиции в форму РВП, в
примерах (2) и (3) говорящий добивается того, что
данные пропозиции «выдвигаются» в сознании
адресата, меняют свой статус от «известных ему»
до «актуальных», необходимых для адекватного
восприятия информации, поставляемой говорящим
в рамках данного отрезка дискурса. «Выдвигаемые» таким образом пропозиции функционируют
в качестве фигуры на общем когнитивном фоне, то
есть помещаются в коммуникативный фокус.
Таким образом, в примерах (2) и (3) с помощью
РВП говорящий добивается когнитивной симметрии между своим актуальным информационным
фондом и когнитивным фондом слушающего. РВП
выполняют в данном случае функцию контроля над
когнитивным состоянием слушающего, а имеющаяся в них присоединенная часть функционирует не
как интеракциональный маркер передачи коммуникативного хода, а как маркер сближения когнитивных фондов коммуникантов.
Достигнутый таким образом когнитивный ассонанс получает различные названия в работах исследователей. Так, Д. Шифрин описывает его в терминах метазнания [11, 272]. Р. Кемпсон называет разделяемые коммуникантами пропозиции «прагматическим универсумом дискурса», который состоит
из следующего набора пропозиций: (1) Г полагает,
что ���
p��; ������������������������������������
(2) Г полагает, что С знает, что p��
���; �����������
(3) Г полагает, что С знает, что Г полагает, что ���
p��; �������������
(4) Г полагает, что С знает, что Г полагает, что С знает, что p��
���.
Р. Кемпсон подчеркивает нестабильную природу
прагматического универсума дискурса, в связи с тем,
что его объем постоянно меняется по мере развертывания дискурса [13, 167]. Х. Кларк и К. Маршал
используют термин обоюдное знание (�������������
mutual�������
knowl������
edge���������������������������������������������
) и определяют его в виде пропозиции: «А знает, что А и В обоюдно знают, что ������������
p�����������
» [14, 18].
Совершенно очевидно, что экспликация общего фонда знаний (разделяемого знания) в примерах (2) и (3) не является самоцелью говорящего, в
противном случае это бы противоречило постулатам речевого общения (см. [9], [12]). Она направлена на реализацию невербализованной цели, исчислить которую предлагается адресату при опоре
на имеющийся у него коммуникативный опыт, а
также знание конвенций речевого общения.
Сближение актуальных когнитивных фондов
коммуникантов (или, скорее, контроль за этим), достигаемое в дискурсе с помощью РВП, является
отправной точкой при осуществлении более глобальной дискурсивной задачи убеждения, либо аргу­
ментации в широком смысле данного термина.
38
И.����������������������������������������
���������������������������������������
Ивин определяет аргументацию как «речевое действие, включающее систему утверждений,
предназначенных для оправдания или опровержения какого-то мнения» [15, 8]. Логическая структура аргументации в самом общем виде состоит из
тезиса — утверждения, принятие которого адресатом стремится достичь аргументатор, и основания — утверждения, которое, по мнению аргументатора, обладает двумя основными характеристиками: адресат, во-первых, считает их верными или
готов легко согласиться с ними, во-вторых, вследствие этого адресат готов принять тезис [16, 16].
Исходным условием реализации аргументации
как речевого действия является асимметричная
дистрибуция знаний или мнений (либо конфликт
таковых) между когнитивными фондам коммуникантов, проявляющаяся в наличии у адресата предварительного (предубежденного) мнения по поводу
ситуации реальной действительности [17, 162].
В примерах (2) и (3) говорящий, транслируя в
форме РВП разделяемое обоими коммуникантами
знание, достигает симметрии между своим актуальным когнитивным фондом и актуальным фондом адресата. Таким образом, говорящий сообщает веское основание (аргумент), которое слушающий считает верным, и которое заставляет его
принять тезис говорящего. В примере (2) в качестве аргумента выступает тот факт, что медицинский
осмотр не принесет вреда, а в качестве тезиса — необходимость сходить к врачу. В примере (3) в качестве аргумента говорящий ссылается на известный обоим коммуникантам опыт (женщина дружелюбно отнеслась к говорящему после разрыва), а
в качестве тезиса — утверждение о том, что зла она
долго держать не будет.
Как видим, корректное исчисление коммуникативной направленности РВП в указанных контекстах возможно только при наложении особой перспективы на анализируемую конструкцию. Пропозициональная семантика высказываний, оформленных с помощью РВП в контекстах (2) и (3), рассмотренная на уровне автономного предложения без
привлечения релевантных когнитивных и прагмалингвистических параметров внешнего контекста,
обречена на неуспех. РВП в данном случае выполняют роль маркеров качественных преобразований,
происходящих в актуальных когнитивных фондах
коммуникантов на информационном уровне структуры дискурса (см. [11]). Свою функциональную
определенность РВП, как и любой другой маркер
дискурса, получает, будучи включенным в более
широкий дискурсивный контекст.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Расчлененное вопросительное предложение как прагма-когнитивный маркер дискурса
Так, в контекстах (2) и (3) высказывания, оформленные с помощью РВП, сообщают аргумент
(основание) в рамках более широкого дискурсивного события убеждения, то есть они реализуют
собой лишь один этап более глобальной задачи,
решаемой говорящим. В связи с этим отправной
точкой исчисления коммуникативной нагруженности РВП в дискурсе может быть анализ семантической и прагматической когерентности речевых
актов в рамках более крупных отрезков дискурса
с учетом когнитивного фонда коммуникантов. Вся
совокупность этих речевых актов составляет дискурсивное (речевое) событие, представляющее
собой последовательность поэтапно осуществляемых речевых действий, объединенных общей
дискурсивной целью [10]. (Ср. точку зрения Ф.����
���
Еемерена и Р.�������������������������������������
������������������������������������
Гроотендоста на аргументацию как на
сложный речевой акт, представляющий собой набор нескольких речевых актов, в которых выражается точка зрения, поддерживающаяся аргументацией [18, 32]).
Контексты (2) и (3) представляют собой лишь
одну разновидность аргументации в широком
смысле слова, а именно убеждение. Высказывания,
оформленные с помощью РВП, функционируя в
роли веских аргументов, в данных контекстах характеризуются дополнительной прагматической
презумпцией говорящего относительно наличия у
адресата противоположной точки зрения или контраргумента. В самом деле, в примере (2) говорящему известно о нежелании женщины идти к
врачу, а в примере (3) говорящий осведомлен об
опасениях слушающего относительно настроя
супруги. В данном случае сближение актуальных
когнитивных фондов коммуникантов идет одновременно по линии вытеснения у адресата набора
пропозиций, опровергающих тезис.
Следующая прагматическая разновидность
дискурсивного события аргументации, где в роли
аргументов так же выступают высказывания, оформленные в виде РВП, представлена следующими
контекстами:
(4)
— You was lucky to have a mum like Nora. A
proper mum. Didn’t put you in a children’s home,
did she?
— Oh, now we are feeling sorry for ourselves,
are we?
Eastenders.
Прагматическую пресуппозицию (презумпцию) мы
понимаем, вслед за Е. В. Падучевой, как знание говорящего о
состоянии когнитивного фонда адресата [19, 57].
(5)
/ Два незнакомца встречаются, выясняют, что
у обоих не ладятся отношения с дочерьми. /
— There’s always been something in the way :
work, kids…
— Young , are they?
— All grown up now. Well they think they are. Can
run their own lives. Only thing my daughter runs is
my nerves into the ground.
— Why are daughters always the worst?
— Cos we care so much. Make your little girl’s
dreams come true. All any of us dads ever want,
isn’t it?
(no response follows)
Eastenders.
Пропозициональное содержание РВП в контекстах (4) и (5) так же представляет собой разделяемое обоими коммуникантами знание: в (4) — по
причине принадлежности к одной семье и осведомленности об истории семьи; в (5) — в связи с
членством в одной социальной группе «отцов» и
разделяемыми в данной группе ценностными
ориентирами и установками. Объективация разделяемых наборов пропозиций в данных контекстах так же является маркером осуществляемого
говорящим контроля над достижением симметрии между объемами актуальных когнитивных
фондов участников речевого взаимодействия за
счет вызывания («выдвижения») в сознании адресата стратегически важных пропозиций. Актуализованные таким образом пропозиции представляют собой платформу для поддержания
выдвигаемого говорящим тезиса. Заметим, что в
данных контекстах высказывания, оформленные
с помощью РВП, не содержат дополнительной
прагматической презумпции о наличии у адресата контраргументов, и не направлены на вытеснение таковых из актуального фонда адресата, а
представляют собой всего лишь аргументацию
утверждаемого говорящим тезиса. В (4) в качестве тезиса выступает утверждение о полноценно
выполнявшей свои обязанности матери адресата,
а в роли аргумента — разделяемое знание о том,
что она сдала адресата (в отличие от матери говорящего) в детский дом. В (5) в роли тезиса
выступает утверждение о том, что отцы исполняют желания своих маленьких дочерей, в роли
аргумента — разделяемое знание, что такое отношение свойственно всем отцам.
Подобная общность прагматического функционирования указанных типов РВП позволяет говорить об отличном от контекстов (2) и (3) подклассе
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А. В. Быстрых
дискурсивного события аргументации, который мы
называем аргументация точки зрения говорящего. В отличие от подкласса убеждения, в речевом
событии аргументации точки зрения говорящего в интенцию говорящего не входит изменение
позиции адресата. Поддерживающий речевой акт
экспликации разделяемого аргумента, оформленный с помощью РВП, в данном случае направлен
скорее на активацию имеющегося у адресата знания, нежели на вытеснение из его актуального
когнитивного фонда возможного контраргумента.
Заметим, что дискурсивное событие аргументации точки зрения говорящего имеет регулярно
проявляющиеся черты в лингвистическом оформлении соответствующей дискурсивной стратегии.
Во-первых, в нем, как правило, имеет место эксплицитное представление тезиса ((4) A��������
�������
proper�
mum; (5) We�
��� care�������������������������������
������������������������������
so����������������������������
���������������������������
much�����������������������
. ���������������������
You������������������
�����������������
make�������������
������������
your��������
�������
little� �������
girl���
’��s�
dreams����������
come�����
���������
true),
���� в то время как в дискурсивном
событии убеждения тезис в силу присутствия в
нем угрозы «социальному лицу» адресата либо не
получает эксплицитного выражения, хотя и осознается адресатом ((2)You���������������������
need����������������
��������������������
to�������������
���������������
see���������
������������
a�������
��������
doctor),
������ либо
представлен в варианте со сниженной категоричностью ������
((3) She ain’t the type to hold a grudge forever вместо�
������� She won’t bear a grudge against you
forever). Во-вторых,
��������������������������������������
аргумент в речевом событии
аргументации точки зрения говорящего, как
правило, состоит в непосредственной анафорической связи с тезисом, напр., (4) и (5).
Разграничение двух подклассов дискурсивного
события аргументации (убеждение и аргументация точки зрения говорящего) представляется
нам полезным не только в плане сопоставления
отличий в логической структуре аргументации, а
также в компонентах прагматического контекста,
но и в плане особенностей реализации категории
вежливости посредством использования РВП.
В современных исследованиях дискурса феномен вежливости рассматривается в связи с так
называемым «социальным лицом» коммуникантов,
под которым понимается стремление участников
общения сохранить свое достоинство, репутацию,
значимость. Учет интересов «социального лица»
адресата (ликосохранение) может производиться
посредством так называемой «позитивной» вежливости, заключающейся во включении его в
членство группы, усилении ощущения принятия
его взглядов, ориентиров и ценностных установок,
разделении его позиции, либо «негативной» вежливости за счет минимального вторжения в его
пространство, в том числе и когнитивное, отстра40
нения от навязывания взглядов, а также предоставления ему большей свободы в выборе действий
(подробнее см. [20]).
Уже при самом беглом взгляде на функционирование РВП в рамках дискурсивного события
убеждения, становится очевидным, что выбор
именно формы расчлененного вопросительного
предложения для экспликации веского аргумента
определяется высокой степенью угрозы «социальному лицу» адресата, поскольку убеждение сопровождается изменением мнения адресата, то есть
вторжением в его личные и социальные интересы,
потерей самостоятельности в своих мыслях и действиях. Оформление аргумента в виде РВП с присущей данной конструкции на уровне пропозициональной семантики некатегоричностью выражения мнения, а также отсутствие таких лингвистических сигналов аргументации, как ���������������
because��������
, ������
then��,
since���������������������������������������������
, for����������������������������������������
�������������������������������������������
, оставляет адресату определенную свободу в установлении определенных инференциальных связей между тезисом и аргументом, что, в
свою очередь, позволяет говорящему смягчить
«когнитивное» давление на адресата и тем самым
дает ему возможность дистанцироваться от потенциально ликоугрожающего действия убеждения
(см. (2) и (3)).
Особо ярко это проявляется в следующем примере, в котором доктор пытается убедить новую
сотрудницу в том, что внимание к пациентам — неотъемлемая часть их работы, приводя для этого два
аргумента в максимально ненавязчивой форме —
расчлененного вопросительного предложения:
(6)
— Look, I don’t mean to criticize you, but mm…
some of your patients are feeling a little bit… cheated.
— Are they?
— Yeah.
— It’s just a few said they were in and out so quick
they hardly sat down.
— Time wasters. There’s nothing wrong with
them.
— How do you know?
— Because I’m a doctor.
— Well, there’s no harm really in a little chat, is
there? And you could’ve looked at Mrs Culpepper’s
photos.
— Is that the woman who was wittering on and on
about pyramids?
— A bit of TLC goes a long way, doesn’t it?
Doctors.
В данном дискурсивном событии аргументации мнения говорящего у говорящего отсутству-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Расчлененное вопросительное предложение как прагма-когнитивный маркер дискурса
ет цель сделать тезис составной частью убеждений
адресата. Аргументируя свое мнение, говорящий
старается найти потенциально возможные точки
соприкосновения своего мировоззрения с мировоззрением слушающего. Сближение актуальных
когнитивных фондов коммуникантов способствует
сокращению социально-психологической дистанции между ними, а также укреплению чувства
товарищества, что способствует реализации стратегии «позитивной» вежливости. См., например,
контекст (4) в котором чувство «товарищей по
несчастью» укрепляется при экспликации разделяемого знания в рамках РВП.
В настоящей работе нами была предпринята
попытка показать нерешенность вопроса о коммуникативном содержании высказываний, оформленных с помощью расчлененного вопросительного предложения. Конвенциональные значения
РВП, рекуррентно проявляющиеся в дискурсе, не
сводятся к его пропозициональному значению,
выделяемому исключительно из внутрисистемных
свойств данной лингвоспецифичной конструкции.
На примере одного типа РВП, характеризующегося реализацией в рамках пропозиционального
содержания знания, разделяемого обоими коммуникантами, было показано, что данный тип РВП
получает свою функциональную определенность
на уровне более крупных отрезков дискурса и
маркирует качественные изменения, вызываемые
говорящим в таком компоненте структуры дискурса, как общий когнитивный фонд участников речевого взаимодействия. Подобный подход остро
ставит вопрос о необходимости использования
более широкой перспективы при анализе коммуникативного содержания РВП, позволяющей выявлять над-пропозициональные смыслы и отношения, выражаемые этими формами в реальной
коммуникации.
Список�����������
литературы
����������
1. Arbini R. Tag-questions and tag-imperatives in English / R. Arbini // Journal of Linguistics 1969. Vol. 5 — P.
205—214.
2. Catell R. Negative transportation and tag questions /
R. Catell // Language. Journal of the Linguistic Society of
America, Los Angeles, CA 1973. Vol. 49. — P. 612—39.
3. Huddleston R. Two approaches to the analysis of
tags / R. Huddleston // Journal of Lingusitics. 1970. Vol. 6.
— P. 215—222.
4. Hudson R.A. The meaning of questions / R. A. Hudson // Language. Journal of the Linguistic Society of
America. 1975. Vol. 51. № 1. — P. 1—31.
5. Levinson S.C. Pragmatics / S. C. Levinson. — Cambridge, 1983.
6. Stenström A.-B. Questions and responses / A.-B. Stenström. — Lund, 1984.
7. Quirk R.A. Comprehensive grammar of the English
language / R. Quirk, S. Greenbaum, G. Leech, J. Svartvik.
— Longman, 1992.
8. Nasslin S. The English tag question: a study of sentences containing tags of the type isn’t it?, is it? / S. Nasslin.
— Stockholm: Almqvist and Wiksell, 1984.
9. Grice P. Logic and Convention / Paul Grice // Syntax
and Semantics. Vol. 3. — New York, 1975. — P. 41—58.
10. Цурикова Л.В. Проблема естественности дискурса в межкультурной коммуникации / Л.��������������
�������������
В.�����������
����������
Цурикова.
— Воронеж, 2002. — 256 с.
11. Schiffrin D. Discourse markers / D. Schiffrin. —
CUP, 1988. — P. 364.
12. Стросон П.Ф. Идентифицирующая референция и истинностное значение / П.���������������������
��������������������
Ф.������������������
�����������������
Стросон // Новое
в зарубежной лингвистике, № 13. — М., 1982. —
C����������
.���������
��������
109—135.
13. Kempson R.M. Presupposition and the elements of
semantics (Cambridge studies in linguistics. Vol. 15) /
R. M. Kempson. — Cambridge, 1975. — P. 236.
14. Clark H. Definite reference and mutual knowledge /
H. Clark, C. R. Marshal // Elements of discourse understanding. — CUP, 1981. — P. 10—63.
15. Ивин И.И. Теория аргументации / И. И. Ивин.
— М.: Гардарики, 2000. — 416 с.
16. Алексеев А.А. Аргументация. Познание. Общение /
А. А. Алексеев. — М.: Изд-во МГУ, 1991. — 150 с.
17. Kopperschmidt J. An analysis of argumentation /
J. Kopperschmidt // Handbook of discourse analysis. —
London: Academic Press, 1985. — P. 159—168.
18. Еемерен ван Ф. Аргументация, коммуникация и
ошибки / Ф.���������������������������������������
��������������������������������������
ван Еемерен, Р.�����������������������
����������������������
Гроотендост. — С-Пб.:
Василевский остров, 1992. — 208 с.
19. Падучева Е.В. Высказывание и его соотнесенность с действительностью / Е.��������������������������
�������������������������
В.�����������������������
����������������������
Падучева. — М., 1985.
— 271 с.
20. Brown P. Universals in language usage: Politeness
phenomena / P. Brown, S. Levinson // Questions and politeness: Strategies in social interaction. — CUP, 1978. —
P. 106—229.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 811.111
РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ РЕЧЕВЫХ АКТОВ ПРИГЛАШЕНИЯ
И ПРЕДЛОЖЕНИЯ СОВМЕСТНОГО ДЕЙСТВИЯ
ПРИ ПОМОЩИ WHY������������
���������������
-КОНСТРУКЦИИ
Л. В. Цурикова, Н. В. Гвоздева
Воронежский государственный университет
В статье анализируется использование why-вопросительной конструкции в качестве конвенционального средства реализации речевых актов приглашения и предложения совместного действия в английском языке. Подобное употребление рассматривается как семантически и прагматически мотивированное.
Функцией вопросительной конструкции, предназначенной самим языком для этой цели, является
выражение вопроса. Другими словами, употребляя
в речи вопросительную конструкцию, человек, как
правило, запрашивает неизвестную для него и необходимую ему информацию, побуждая тем самым
собеседника к вербальному взаимодействию и
предоставлению этой информации в виде ответа.
В английском языке вопросительная конструкция с местоимением why������������������������
���������������������������
в своем буквальном значении задает предметную область выяснения
причины или цели происходящих событий. При
вербальном взаимодействии собеседников, один из
которых задает вопрос о причине или цели при
помощи вопросительной конструкции с why, а
другой отвечает на данный «почему»-вопрос, их
реплики служат средством выражения существующих в реальной действительности причинноследственных отношений, где одно событие детерминирует другое; например:
«Why did you come here?» «Because I wanted to
see you.» ����������
[11, 573].
Анализируя данный пример, в котором один
собеседник запрашивает информацию о причине
произошедшего (адресат пришел к адресанту в дом),
а другой дает ответ, заполняя соответствующую
информационную лакуну (так как хотел видеть говорящего), можно сказать, что в этом диалогическом
единстве представлен причинно-результативный
комплекс. В вопросительной реплике называется
результат, а в ответной реплике выявляется причина
произошедшего. Поскольку в данном случае соблюдаются все необходимые параметры коммуникативной ситуации «почему»-вопроса [3, 23], становится
очевидным, что вопросительная конструкция используется здесь по своему прямому назначению,
то есть для выражения вопроса.
Однако why-вопросительная конструкция не
всегда служит для репрезентации вопроса. Целью
данной статьи является описание невопросительных по значению, но вопросительных по форме
способов выражения Приглашения и Предложения
совместного действия в английском языке, реализуемых при помощи конструкции с вопросительным местоимением why.
В языке нет жесткого закрепления коммуникативного значения за определенной структурой,
поэтому, например, повествовательные конструкции могут выражать вопрос, а вопросительные
служить для представления директивов и других
невопросительных значений. В число коммуникативных значений, которые вопросительные конструкции с местоимением why могут выражать в
речи, входит репрезентация Приглашения и Предложения совместного действия. В данном случае
речь идет о косвенных речевых актах, то есть об
употреблении одних речевых актов для осуществления других [1, 362]; например:
«Is the door open?» «Yes, it seems to be.» «Well,
why not go in, then?» «����������������
�����������������
All�������������
������������
right�������
, here�
����� �����
goes�.» [5, 128].
В приведенном примере адресат дает ответ не
для предоставления информации о причине происходящего, а чтобы согласиться выполнить
вместе с адресантом определенное действие (войти в дом). Исходя из этого можно сделать вывод,
что посредством why-вопросительной конструкции здесь реализуется речевой акт Предложения
совместного действия, а не «почему»-вопрос.
© Цурикова Л. В., Гвоздева Н. В., 2007
К условиям успешности вопроса относятся: отсутствие
необходимой информации о причине происходящих событий
у адресанта; понимание адресантом того, что адресат обладает нужными сведениями о причине происходящих событий;
осознание адресантом того факта, что при отсутствии апелляции он не получит ту информацию, которая ему нужна от
определенного человека; обращение адресанта к адресату при
помощи why-вопросительной конструкции.
42
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Репрезентация речевых актов приглашения и предложения совместного действия при помощи why-конструкции
Вопросительные конструкции с местоимением
why в английском языке стали конвенциональным
средством выражения Приглашения и Предложения совместного действия, потеряв свое буквальное
значение. В своем буквальном значении они являются вопросами о
— причине
�����������������������������������������
несовершения действия, о котором
идет речь, то есть просят адресата привести аргументы для того, чтобы не выполнять это действие.
Семантика этих вопросов имплицирует,
— что
��������������������������������������������
если таких аргументов нет, то ничего не
препятствует осуществлению предицируемого
действия. Таким образом, этот вопрос направлен на
определение того, все ли обстоятельства, необходимые для выполнения действия (предшествующий
вопрос о том, открыта ли дверь, и утвердительный
ответ на данный вопрос), были приняты во внимание. Именно это связывает данный вопрос с условиями успешности побудительной ситуации.
Важнейшее значение для анализа подобных
явлений имеет правильная интерпретация коммуникативной ситуации, которая включает в себя
внешние обстоятельства, характеристики собеседников, экстралингвистические данные и т. д.
Вследствие регулярного и частого употребления таких вопросов в указанных обстоятельствах
за ними закрепилось коммуникативное значение,
которое могло бы быть выражено императивной
конструкцией (после получения ответа о том, что
препятствий для выполнения предицируемого
действия нет — как в вышеприведенном примере):
если нет препятствий, делай действие.
Чтобы далее описывать интересующие нас
речевые акты, осуществляемые при помощи whyвопросительной конструкции, целесообразно дать
им определения. Приглашение обозначает совершение говорящим предложения кому-либо пойти
куда-либо или присоединиться к какому-то виду
деятельности. �(Invitation — an act of asking someone
to come to some place or to join you in some activity
[8, 245].) В
�������������������������������������
основном в вопросительных конструкциях с местоимением why, выражающих речевой
акт Приглашения, используются глаголы движения
и глаголы, описывающие действия, связанные с
принятием пищи, и их разговорные эквиваленты.
В английском языке Приглашение передается глаголом to�������
������
invite, который в своем перформативном
употреблении обозначает речевой акт Приглашения; например:
«If you have time on Friday evening, come to our
place, we’ll have a family party.» «All right, with
pleasure.»
Высказывание����������������������
, выражающее����������
��������������������
���������
значение� Предложения���������������������
совместного���������
��������������������
действия,
�������� — ��������������
это�����������
сообщение�
����������
говорящим���������������������������������������
��������������������������������������
своих���������������������������������
��������������������������������
идей����������������������������
���������������������������
�������������������������
�������������������������
том����������������������
, ��������������������
что�����������������
����������������
бы��������������
�������������
им�����������
����������
следовало�
бы��������������������������������������������
�������������������������������������������
сделать������������������������������������
�����������������������������������
со���������������������������������
��������������������������������
слушающим�����������������������
����������������������
вместе����������������
, ��������������
либо����������
���������
куда�����
����
пойти���������
��������
������
������
���
.����
��
. (Suggestion / of joint action / — is an act of
telling someone your ideas about what you should do
together, where you should go, etc. [8,
�����������������
592].) В английском языке речевой акт Предложения совместного действия передается перформативным употреблением глагола to��������
�������
suggest, означающим действие, которое предлагается совершить совместно
с лицом, к которому обращаются; например:
«Let’s meet at the station at 8 o’clock and then go
to the office together.» «����������������������������
�����������������������������
OK��������������������������
. ������������������������
I�����������������������
’����������������������
ll��������������������
try����������������
�������������������
���������������
not������������
to���������
�����������
be������
��������
late�
�����.»
Как видно из определений, речевые акты Приглашения и Предложения совместного действия
относятся к директивным речевым актам, так как
оба они побуждают собеседника к выполнению
определенного действия, направляя его дальнейшие шаги. Оба эти речевых акта относятся к реквестивам, то есть характеризуются побужденинием
к действию, совершаемому в интересах говорящего, а также приоритетностью позиции слушающего (который принимает решение о выполнении
предицируемого действия), бенефактивностью и
необлигаторностью действия для обоих коммуникантов.
Интенцию побуждения в языке принято выражать при помощи побудительных конструкций, но
иногда это намерение выполняет вопросительная
конструкция с why, которая наряду с многими
другими структурами может использоваться в
дискурсе в незапланированных языком функциях;
например:
«I want to see what the diver’s going to do.» «You
won’t see anything. Why not come back and have some
lunch with me?» «���������������
����������������
No�������������
. �����������
No���������
, �������
really�.» [10, 277].
В данном примере явно видно, что интеррогатив используется в функции императива, так
как вопросительная конструкция с why не отвечает коммуникативным условиям вопроса, то есть
не запрашивает информацию о причине или цели
происходящих событий, а побуждает собеседника к действию. Адресант приглашает собеседника на ланч, но адресат отказывается выполнять
предицируемое действие в силу определенных
обстоятельств.
Успешность речевого акта Приглашения зависит от того, каким образом на него прореагировал
слушающий, который, как предполагается, должен
либо согласиться, либо отказаться от предлагаемого, как это имело место в предыдущем примере,
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Л. В. Цурикова, Н. В. Гвоздева
восприняв перед этим вопросительную фразу не
как запрос информации, а как Приглашение. Таким
образом, на адресата налагается ответственность
распознавания косвенного речевого акта и адекватного поведения в ответ [3, 148]. Для реализации
речевого акта Приглашения обязательным прагматическим условием является наличие желания у
адресата выполнить действие, о котором говорит
адресант. Кроме того, чтобы пригласить собеседника, адресант должен обладать такими характеристиками, которые отличали бы его от адресата и
позволили бы выявить наличие каких-либо дополнительных условий, отсутствующих у последнего:
например, человек может пригласить в дом другого, если он является хозяином этого дома. Чаще
всего, если нет повода для отказа, адресат соглашается совершить предлагаемое действие.
Репрезентация речевых актов Приглашения и
Предложения совместного действия при помощи
why-вопросительной конструкции обусловлена
грамматической формой довольно часто. Местоименные конструкции Why�����������������
not�������������
����������������
…? ����������
Why�������
don���
������
’��t�
you��
…? известны своей способностью выражать
такие виды побуждений, как описываемые нами
речевые акты.
Субъектом побуждений в данных конструкциях является непосредственный участник коммуникации, выраженный в предложении личным
местоимением 2-го лица. Предикат обозначает
контролируемое действие, физически выполнимое данным субъектом. Глагольный предикат
обычно используется в форме настоящего или
будущего времени индикатива или в сослагательном наклонении.
Отличительной особенностью речевого акта
Предложения совместного действия является то,
что вопросительная структура с why, его выражающая, часто содержит местоимение 1-го л., мн. ч.
we, что следует из направления действия на говорящего и непосредственно того, с кем ведется
разговор; например:
«Don’t let’s go to the play, why don’t we stay at
home?» ������������������������
«�����������������������
How��������������������
ridiculous���������
�������������������
you�����
��������
are�.» [9, 15].
����
Адресант в данном случае побуждает собеседника к действию, которое он тоже хотел бы совершить, предлагая совместное времяпрепровождение. В русском языке это может быть передано
фразой ‘а почему бы нам не…’
Таким образом, в структуре данных why-вопросительных конструкций содержится эксплицитное (при помощи соответствующих местоимений you и we) или имплицитное указание на ис44
полнителя предицируемого действия в речевом
акте Приглашения — you, в речевом акте Предложения совместного действия — we. Данный
параметр позволяет разграничить эти речевые
акты; например:
1) «Or you can come for coffee again, after you
finish running.» «Why don’t we do both?» «It’s a good
idea, of course.» [4, 83];
2) «Why not come down to Manderlay?» «You
know, with pleasure.» [10, 58].
Рассматривая приведенные примеры, можно
утверждать, что смысл высказывания возникает в
результате соотнесения значения предложения и
глобального контекста. В таких случаях употребления средств косвенного выражения побуждения
буквальное значение всегда отличается от выражаемого коммуникативного смысла высказываний, так как побуждение не является их первичной
функцией. Таким образом, в подобных случаях
вопросительное значение перекрывается косвенным, то есть высказывание перестает выполнять
свою основную (первичную) функцию. Первый
пример представляет Предложение совместного
действия, которое воспринимается слушающим в
качестве побуждения к совместной деятельности,
маркированной местоимением we, и принимается.
Второй включает в себя речевой акт Приглашения,
выраженный при помощи why-вопросительной
конструкции, в котором на исполнителя действия
указывается имплицитно, а отвечающий так же
соглашается выполнить действие, о котором идет
речь. Причем то, что это именно Приглашение,
доказывается тем известным из предыдущего
контекста фактом, что собственником места
(дома), куда предлагается переместиться, является говорящий.
Вопросительная конструкция why�����������
not�������
����������
do����
������
x��
���
…?
также употребляется для выражения обоих указанных косвенных речевых актов — и речевого акта
Приглашения, и речевого акта Предложения совместного действия. При использовании этой конструкции в речи говорящий пытается побудить
слушающего принять решение, совершить дей­
ствие, одобренное говорящим, который проявляет
заинтересованность в том, чтобы это действие было
выполнено адресатом. Речевой акт Предложения
совместного действия характеризуется тем, что
говорящий побуждает слушающего в совершении
действия, выгодного им обоим, поэтому для реализации этого речевого акта важно, чтобы оба
участника коммуникации имели желание и возможности выполнения действия, о котором идет речь.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Репрезентация речевых актов приглашения и предложения совместного действия при помощи why-конструкции
Поскольку и речевой акт Приглашения, и речевой акт Предложения совместного действия не
подразумевают обязательного выполнения дей­
ствия со стороны слушающего, их иллокуция оставляет за адресатом возможность отказаться от
его осуществления; например:
«Well, what is it?» «Why can’t we creep away now,
before it’s too late? We’d be in Launceston and then
out of the area in a few hours.» «��
���I� guess�����������������
����������������������
, it�������������
���������������
’������������
s�����������
better����
����������
to�
���
wait����������
a��������
���������
little�.» [6, 101].
�������
В приведенном примере говорящий предлагает
слушающему совершить действие, необходимое
им обоим. Причем от ответа адресата зависит
дальнейшее поведение их обоих. Другими словами,
если слушающий согласится, то они вместе сбегут
и, скорее всего, спасутся. Но адресат отвечает отказом, чем подвергает собеседников определенному риску.
Иногда, прежде чем выступить с прямым побуждением, говорящий, приглашая слушающего
куда-либо или предлагая совершить какое-либо
действие совместно, выясняет с помощью упреждающего вопроса готовность адресата к совершению данного действия. Это обусловливается тем,
что адресант понимает, что право принятия решения
о выполнении или невыполнении этого действия в
данных обстоятельствах принадлежит адресату.
Поэтому очень часто в составе высказываний,
реализующих речевые акты Предложения совме­
стного действия и речевые акты Приглашения
может содержаться аргументативная часть, обосновывающая соответствующее побуждение. После
предъявления этих аргументов адресату обычно
остается только согласиться с Предложением или
Приглашением; например:
«It’s all very friendly and was always pleasant to
both of us, so why don’t we go out to dinner and that
sort of thing? It’s a marvelous evening, isn’t it?» «It’s
obvious that you can always convince me. Sometimes�
I�����������������������������������������
’����������������������������������������
m���������������������������������������
afraid��������������������������������
��������������������������������������
that���������������������������
�������������������������������
you�����������������������
��������������������������
����������������������
influence�������������
me����������
������������
too������
���������
much�.» [7, 241].
�����
Из приведенного примера явно видно, что говорящий заинтересован в выполнении слушающим
действия, о котором он говорит, поэтому он использует метод уговаривания собеседника еще до того,
как тот ему ответит. Так как слушающий находится в благосклонном расположении к партнеру по
общению, он с легкостью принимает предложение,
тем более, что оно является приятным для него
самого.
Успех воздействия говорящего на собеседника
зависит от выбранной стратегии общения, а предпочтение адресантом использования в речи вежли-
вые формы высказываний говорит о том, что он не
хочет давить на собеседника. Поэтому использование в речи why-вопросительной конструкции
повышает шансы того, что коммуникативный акт
будет успешным (то есть перлокутивный эффект
будет достигнут), так как косвенная форма речевого акта всегда смягчает его иллокутивную силу. Это
в полной мере относится к выражению Приглашения и Предложения совместного действия при
помощи вопросительной конструкции с местоимением why; например:
«Why not join us? You should take care of yourself
and have a rest, darling.» «I’m so sorry, I’m probably
driving to Sospel, I’m not sure when I shall get back
because I have to solve some problems there and it’ll
take a lot of time, you see.» ���������
[10, 20].
В этом примере адресант, делая Предложение
адресату, проявляет заботу о нем, говоря, что ему
необходимо отдохнуть и развеяться, что доказывает наличие у него желания добиться расположения
адресата и тем самым увеличить шанс необходимого результата в общении.
Поскольку действие в речевом акте Приглашения и речевом акте Предложения совместного
действия не облигаторно для адресата, и именно
он принимает решение о совершении этого дей­
ствия, то вопрос о причине невыполнения этого
действия дает адресату возможность привести
аргументы для возможного отказа. Именно потому,
что такой вопрос показывает, что говорящий внешне учитывает интересы (мнение) адресата, он
воспринимается как ненавязчивый и, таким образом, считается вежливым.
Немаловажным является факт, что конструкция
Why���������
not�����
��������
do��
����
…? является еще более косвенной, чем
Why������������������
don��������������
�����������������
’�������������
t������������
we���������
�����������
/��������
you�����
do��
����
…?, так как в ней не эксплицируется исполнитель предицируемого действия.
Таким образом, ситуация, о которой идет речь,
становится менее конкретной (поскольку отсут­
ствует указание на исполнителя) и, как следствие,
более гипотетической. Тем самым говорящий еще
более снижает давление на адресата.
Необходимо отметить, что выбор формы выражения своего иллокутивного намерения говорящим
(при помощи императива или why-вопросительной
конструкции) детерминируется действиями экстралингвистического характера, такими как статус
(коммуникативная роль), возраст собеседников,
обстановка общения, степень социально-психологической дистанции и т. д.
Итак, вопросительная конструкция с местоимением why может репрезентировать такие ре-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Л. В. Цурикова, Н. В. Гвоздева
чевые акты, как Приглашение и Предложение
совместного действия, которые относятся к директивам и часто выражаются в языке при помощи
императива. Выбор говорящим именно этой
структуры (why-конструкции) для выражения
описываемых косвенных актов обусловлен желанием быть вежливым в обращении адресанта к
собеседнику.
Список литературы
1. Конрад Р. Вопросительные предложения как
косвенные речевые акты // Новое в зарубежной лингвистике / Р. Конрад. — М.: Прогресс, 1985. — Вып. 16.
— С. 349—383.
2. Стросон П. Намерение и конвенция в речевых
актах / П. Стросон // Новое в зарубежной лингвистике.
М.: Прогресс, 1986. — Вып. 17. — С. 131—150.
46
3. Цурикова Л.В. Коммуникативный диапазон вопросительных предложений в дискурсе / Л. В. Цурикова.
— Воронеж: ВГУ, 2001. — 144 с.
4. Anson J. 666 / J. Anson. — М.: Изд-во «Айрис
Пресс», 2003. — 197 с.
5. Chandler R. Farewell, My Lovely / R. Chandler. М.:
Изд-во «Менеджер», 2002. — 158 с.
6. Hebden M. Pel and the Parked Car / M. Hebden. M.:
Изд-во «Айрис Пресс», 2004. — 129 с.
7. Levin I. A Kiss Before Dying / I. Levin. — M.: Издво «Айрис Пресс», 2002. — 384 с.
8. Longman Language Activator / Longman. — Oxford,
1995, 1087 c.
9. Maurier D. Frenchman’s Creek / D. du Maurier. —
M.: Изд-во «Менеджер», 2005. — 288 с.
10. Maurier D. Rebecca / D. du Maurier. —
�������������
M.: Изд-во
«Менеджер», 2004. — 416 с.
11. Тartt D. The Secret History / D. Tartt. — M.: «Цитадель», 1998. — 635 с.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 81���
’��
27
ПЕРФОРМАТИВНЫЕ ГЛАГОЛЫ РЕЧИ
В НОМИНАЦИИ АКТА ДЕКЛАРИРОВАНИЯ
(на материале произведений У. Сомерсета Моэма)
Е. Л. Пивоварова
Воронежский государственный педагогический университет
Рассматривается проблема эксплицитной номинации речевого акта с помощью некоторых перформативных глаголов. Анализируются их значения и функции в различных типах высказываний,
показана автореферентность данных глаголов, их семантические варианты в речевом акте декларирования.
Особое внимание в современной лингвистике
обращено к изучению механизмов функционирования языка в естественных условиях коммуникации, а именно — субъективного аспекта речи и
собственно прагматических факторов [1]. Это объясняется пониманием речи как одного из «компонентов человеческой деятельности вообще, а языка — как орудия, призванного выполнять определённые коммуникативные задания» [6, 152]; [3].
Речевой акт, который в теории речевых актов
рассматривается как центральная единица коммуникации, характеризуется определённой коммуникативной направленностью. В нём говорящий с
помощью перформатива (глагола, выражающего
цель речевого высказывания) осуществляет своё
намерение произвести неречевой эффект на адресата речи — «передаёт какие-то сведения, речевую
информацию, существенную для его поведения,
его деятельности и организации её» [6, 156]. Выделяется группа перформативных глаголов, которая
в рамках высказываний как коммуникативных
единиц одновременно осуществляет номинацию
речевого акта [2]. Установлено, что данная номинация может иметь как имплицитный характер, т.е.
прямо не выраженный, так и эксплицитный. Последний, как уже отмечалось, выражается с помощью перформативных глаголов.
Цель настоящей статьи заключается в анализе
значений перформативных предикатов say��������
�����������
, tell��
������,
admit�����������������
, ���������������
remark���������
, �������
confess, образующих коммуникативный модус и эксплицитно номинирующих речевой
акт декларирования. Источником практического
материала послужили рассказы известного британского писателя У. Сомерсета Моэма.
Поясним, что перформативные формулы, которыми пользуются носители языка, комментируя
© Пивоварова Е. Л., 2007
прямую речь, — сказал он, признал он, говорил он,
запретил он, согласился он — обозначают различные коммуникативные акты. Являясь коммуникативными единицами (т.е. эксплицируя для собеседника его коммуникативное назначение), перформативы, используемые для их обозначения, автореферентны, они одновременно осуществляют и
номинацию речевого акта. Так, произнесение перформативного глагола I��������������������
admit��������������
�������������������
, I�����������
������������
confess���
����������
... — это
одновременно и действие, и сообщение о нём.
При отборе важно учитывать, чтобы глаголы
действительно обладали перформативным характером, что является существенным в свою очередь
для непротиворечивого описания речевых актов.
Для этого суще ствует «про стейший те ст»
(Т. М. Чирко). Его можно применить, например, в
отношении следующих глаголов: считать, полагать, намереваться, желать. Если к предложению
со сказуемым, выраженным испытуемым глаголом,
прибавить фразу ...но не сказал этого, то, получив
противоречивое высказывание, можем сделать
вывод о том, что данный глагол — истинный перформатив. Например:
Он сообщил ей новость, но не сказал ей о ней.
Он предупредил меня об опасности, но не сказал мне о ней.
Если же неловкость не возникает, как в случаях:
Он сожалел о прошедшем, но не сказал никому
об этом.
Одобрил наш план, но не сказал никому об
этом, — то следует иметь в виду, что данные глаголы — это глаголы иной природы, и говорить о
речевых актах «сожаления», «одобрения», «намерения» и им подобных нет оснований. Действительно, перечисленные глаголы указывают не на
речевое действие говорящего, а на его психологическое состояние, послужившее мотивом к осуществлению речевого действия: недовольство
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е. Л. Пивоварова
выражается в упрёке собеседнику, сожаление по
поводу проступка — в извинении, чувство признательности — в благодарностях [6, 155].
Предикатам коммуникативного модуса свойственен, так называемый, семантический синкретизм, то есть совмещение в лексическом значении
смысла говорения с тем или иным субъективнооценочным смыслом.
Например, коммуникативный модус I� ���
say вводится в высказывание в случае сомнения в чёмлибо:
— She’s still comparatively young. I dare say she’ll
marry again.
— Oh, no, she couldn’t do that. That would be
dreadful [C. A., p. 33].
«I dare say she ‘s been no worse than plenty of
others if the truth was only known. She had more
temptation than most and I dare say a lot of them as
blame her would have been no better than what she
was if they had had the opportunity» [C. A., p. 92].
Выделенное высказывание представляет собой
речевой акт, являющимся выражением неуверенности субъекта в факте: он сомневается. Говорящий
подчёркивает малую вероятность данного события,
как правило, на основании уже имеющейся у него
информации об объекте.
Коммуникативный модус I� say
��� (I������
tell�
�����) часто
используется в разговорной речи в качестве диалогического клише. В таких случаях данный тип
модуса, являясь формально побудительной частью
высказывания — «риторическим императивом», — не содержит никакой информации и
представляет собой формулу зачина, стимулирующую реакцию внимания со стороны слушающего. Тем самым коммуникативный модус выполняет контактно-устанавливающую функцию и может
переводиться как «послушай!». В письменном
тексте данный модус всегда маркируется запятой.
Например:
«I say, what’s wrong with the Driffields?» I asked
[C. A., p. 73].
«I say, have you ever heard of a girl called Avice
Crichton?» [T., p. 200].
«I say, it’s more what you’d expect from a Frenchman
than from an English gentlewoman» [C. A., p. 104].
«I say, mum, there’s a whole crowd going on to
Maidenhead to dine and dance, and they want Tom and
me to go too. You������������������������������
don��������������������������
�����������������������������
’�������������������������
t������������������������
�����������������������
mind�������������������
, do���������������
�����������������
��������������
you�����������
?» [�������
T������
., p��
���. 151].
�����
Использование эксплицитного коммуникативного модуса (��
I�) say
��� в качестве диалогического
клише может так же объясняться тем, что говорящий делает предположение. Приведём��������
пример�:
�������
48
— She can’t be more than what? — forty or
forty-five.
— No, I shouldn’t think so. Forty-seven, say
[C. А.., 64].
В ответной реплике прослеживается попытка
субъекта сделать прогноз на основе собственного умозаключения. Обычно в таких высказываниях данное выражение переводится как «скажем,
вероятно».
Коммуникативно-интенциональным (прагматическим) содержанием высказываний с коммуникативным модусом I say (I tell����
���
you), функци­
онирующих в речевом акте декларирования,
является выражение силы убеждения говорящего
в достоверности сообщаемого факта, события.
Однако в речевой реализации высказывания
данного прагматического типа могут служить
средством передачи различных коммуникативных
интенций говорящего. Приведём пример:
«Oh, my dear, they‘re only a couple of kids. Let
them have all the fun they can get, I say» [T., p. 143].
«If you haven’t got the gift no one can get it you,
but if you have you can be taught how to use it. I tell
you, you’ve got the makings of a great actress. I’ve
never been so sure of anything in my life» [T., p. 24].
«I don’t say we rewrote the play», said Michael,
«but I tell you it was a very different play we produced
from the one the author submitted to us» [T., p. 11].
Как видим высказывание с коммуникативным
модусом I���������
tell����
��������
you
��� имеющее базисное прагматическое значение констатации, уверенного утверждения
в ситуации непосредственного общения актуализирует коммуникативную интенцию обещания.
Успешное протекание речевого акта обещания
предопределяется соблюдением определённых
экстралингвистических правил, выполнение которых, а так же соблюдение правила отнесённости к
будущему времени, уверенность адресата в сообщаемом действии способствует успешной реализации речевого акта обещания.
Напомним, что речевой акт декларирования
эксплицируется (помимо глаголов say / tell) такими
перформативами, как admit�����������������
, ���������������
confess��������
, ������
remark.
Высказывания с коммуникативным модусом
I�������
������
remark представляют собой речевой акт декларирования, где адресат высказывает свою точку зрения, своё мнение по поводу чего-либо, при этом,
не навязывая её слушающему. Слушающий сам
решает: принимать данное утверждение или нет.
Например�:
«He doesn’t look much like a sailor» I remark
[C. A., p. 49].
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Перформативные глаголы речи в номинации акта декларирования...
«When I went home to dinner, my hair insufficiently dried and clinging lankly to my head, I remarked that I had met the curate and he was coming
up that afternoon» [C. A., p. 47].
Перформативные глаголы admit и confess, входя в состав коммуникативного модуса декларирования, являют собой акт, позволяющий в процессе
общения информировать слушающего по поводу
определённого события в форме констатации факта. Говорящий, проявляя реакцию на то или иное
событие, заставляет и слушающего отреагировать
на сообщаемое. Приведём���������
примеры�:
��������
«How like you this is! Anyhow you must admit that
you’re in the minority» [C. A., p. 34].
«Of course I’m willing to admit that a lot he wrote
seems a bit oldfasioned nowadays» [C. A., p. 37].
«Panic seized you and you confess that you have
a car» [C. A., p. 20].
Подведём некоторые итоги. Перформативные
предикаты коммуникативного модуса в речевом
акте декларирования специфичны: они автореферентны, так как одновременно номинируют речевой акт. Также перформативные предикаты обладают сложной природой, и не всякий глагол, определяемый на первый взгляд как перформатив, в
конечном итоге им оказывается. Несмотря на то,
что это они являются средствами эксплицитного
номинирования, их перформативный характер завуалирован. Их сложность состоит в том, что они
совмещают в своем значении смысл говорения с
субъективно-оценочным смыслом.
Исследование высказываний с коммуникативным модусом, функционирующих в речевом акте
декларирования, позволяет сделать вывод о том,
что перформативные глаголы say, tell, admit,
remark, confess в позиции предиката коммуникативного модуса эксплицитно передают коммуникативную целеустановку говорящего. Лексическое
значение данных предикатов в акте речи осложняется субъективно-оценочным смыслами, свидетельствуя о субъективном отношении говорящего
к содержанию своего высказывания.
В процессе непосредственного общения базисное прагматическое значение высказываний с
коммуникативным модусом I say может нейтрализоваться другим коммуникативно-интенциональным значением (например, обещанием) и стать
доминирующим в высказывании.
Список литературы
1. См.: Арутюнова Н.Д. Предложение и его смысл.
Логико-семантические проблемы / Н. Д. Арутюнова.
— УРСС. — М., 2003. — 383 с.
Арутюнова Н.Д. Оценка, событие, факт / Н. Д. Арутюнова // Типы языковых значений. — М, 1988. —
С. 132—169.
Апресян Ю.Д. Лексическая семантика: синонимические средства языка / Ю. Д. Апресян. — М., 1974.
— С. 3—64.
Богданов В.В. Семантико-синтаксическая организация предложения / В. В. Богданов. — Л., 1977. —
С. 204—244.
Васильев Л.М. Основные понятия современной
лингвистической семантики / Л. М. Васильев // Семантика русского глагола. — М., 1981. — С. 15—28.
Васильев Л.М. Семантическое своеобразие глагольной лексики и принципы её классификации / Л. М. Васильев // Семантика русского глагола. — М., 1981. —
С. 35—42.
Васильев Л.М. Глаголы речи, звучания, поведения /
Л. М. Васильев // Семантика русского глагола. — Уфа,
1981. — С. 4—37.
Милосердова Е.В. Семантика и прагматика модальности / Е. В. Милосердова. — Воронеж, 1991. —
С. 196.
Cresswell M.J. Logics and Languages. — London, 1974.
— 273 p.
Ross J.R. On Declarative Sentences // Reading in English Transformational Grammar / Ed. By����������������
���������������
Jacobs���������
. — Weat�����
man��������������������������������
: Academic����������������������
������������������������������
Press����������������
���������������������
, 1970. — 168 ��
p�.
2. См.: Егорова И.В. Семантическое варьирование
предикатов коммуникативного модуса в речевом акте
декларирования // Межвузовский сборник науч. тр. —
Горький, 1985. — С. 61—65.
Таюпова О.И. Типы коммуникативно-прагматической вариации в малоформатных текстах // Вестник ВГУ,
Серия Лингвистика и межкультурная коммуникация.
— 2005, № 2. — С. 66—71.
Розенталь Д.Э. Простое и сложное предикативное
варьирование / Д. Э. Розенталь // Современный русский
язык. — Т. 2. — М., 1979. — С. 31—85.
Семантика и синтаксис конструкций с предикатными ак­
тантами. — Иркутск: Изд-во ИГЭА, 1988. — С. 5—37.
3. Касевич В.Б., Храковский В.С. Семантика и синтаксис конструкций с предикатными актантами // Материалы всесоюзной конференции «Типологические
методы в синтаксисе разносистемных языков». — Л.,
1981. — С. 13—35.
Распопов И.П. Понятие о валентности / И. П. Распопов // Спорные вопросы синтаксиса. — Изд-во Ростовского ун-та, 1981. — С. 45—57.
4. Вежбицка А. Метатекст в тексте / А. Вежбицка //
Новое в зарубежной лингвистике. — М., 1978. — Вып. 8.
— С. 32—64.
5. Стеблецова А.О. Использование перформативов
и сфере деловой коммуникации / А. О. Стеблецова //
Коммуникативные и прагматические компоненты в
лингвистическом исследовании. — ВГУ, 1995. —
С. 68—75.
6. Чирко Т.М. О выделении коммуникативно-интенциональных типов высказываний / Т. М. Чирко // Фун-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е. Л. Пивоварова
кционирование языковых единиц в речи и в тексте. —
ВГУ, 1987. — С. 151—159.
7. Чирко Т.М. Грамматика активного типа: объём
и содержание понятия / Т. М. Чирко, Н. А. Шарова и
др. // Актуальные проблемы обучения иностранным
языкам в школе и вузе. — ВГУ, 2002. — Ч. 2. —
С. 135—144.
8. Функциональный аспект языковых единиц со
структурой словосочетания и предложения // Межвузовский научный сборник. — Курск, 1985. — С. 187.
50
9. Шмелев Д.Н. Проблемы семантического анализа /
Д. Н. Шмелев. — М., 1973. — С. 66—85.
10. Таюпова О.И. Типы коммуникативно-прагматической вариации в малоформатных текстах. — Указ
издат. — С. 66—67.
ИСТОЧНИКИ ПРИМЕРОВ
И ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ:
1. ������
�������
.�����
А����
. — Maugham W. Somerset Cakes and Ale or the
Skeleton in the Cupboard. — M., 1997.
2. T. — Maugham W. Somerset Theatre. — M., 1997.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 811
АВТОРСКАЯ РЕМАРКА КАК СРЕДСТВО ВИЗУАЛИЗАЦИИ
И ХАРАКТЕРИЗАЦИИ ПЕРСОНАЖА
К. В. Толчеева
Липецкий государственный педагогический университет
В данной статье предложены результаты исследования авторского дискурса в постмодернистских
драматургических текстах через обращение к авторским ремаркам как важнейшему литературноповествовательному элементу внутри драматургического текста, с одной стороны, и эксплицитной
зоне контакта автора с читателем/зрителем, с другой. В рамках анализа паратекстуального уровня
драматургических текстов исследуются особенности препозитивных ремарок с точки зрения их
функционально-прагматического и семантического содержания, телесно-топологической локализации, а также отражаемых в них способов «эмоциональной актуализации» последующей реплики
персонажа.
Авторский дискурс в контексте драматургического текста имеет своей целью создание автор­
ской субъективной картины мира в определённых
рамках художественного пространства и времени.
Эта картина мира является результатом осмысления значительного комплекса сведений о мире, а
также обработки данных в процессе диалогиче­
ских отношений и всего дискурсивного опыта
драматурга в целом. В основе миметического
характера речевого акта в драматургической коммуникации лежит процесс творения определёнными вербальными и невербальными средствами
собственно авторской реальности, своеобразного
дискурсивного пространства, которое, благодаря
конвенциональному характеру искусства предлагает собственные возможности преодоления традиционных логических систем порядка и смыслопорождения. В этом случае важно осознавать,
что писатель-драматург ограничен в средствах
повествовательного изображения, что объясняется, прежде всего, жанровыми особенностями
драмы. Действительно, в отличие от эпического
произведения, где авторский дискурс с большей
или меньшей степенью очевидности проявляется
самостоятельно в процессе непосредственного
прямого обращения к читателю, либо «подключается» к голосу главного героя, рассказчика или
наблюдателя, драматургический текст представляет собой сложный, многослойный и многоуровневый феномен.
С одной стороны, поскольку объектом мимесиса становится действие, а точнее взаимодействие
между людьми, реализующееся благодаря определенным вербальным и невербальным кодам, то
© Толчеева К. В., 2007
диалог, речевое взаимодействие между персонажами очевидным образом становится основной и
наиболее предпочтительной формой выражения в
драме, благодаря чему, собственно, и возникает
наиболее выраженный эффект реальности. При
этом драматург отдаёт себе отчёт в том, что диалоги персонажей должны производить впечатление
естественной разговорной речи, а это становится
возможным только благодаря миметическому дей­
ствию, дающему ложное представление о том, что
диалог выступает в качестве индивидуального
свойства персонажей, тогда как в действительно­сти
собеседники берут на себя лишь функции манипуляторов речи.
С другой стороны, трудности, связанные с определением авторской позиции (интенции, замысла) связаны с характерной для драматургического
дискурса «адресатной полифонией»: наиболее
важные идеи, концепты, смыслы — это не просто
результат авторского обобщения, пусть даже и
эстетически осмысленного, а продукт динамики
взаимодействия, совместного переживания и интериоризации предмета диалога в процессе общения автора с персонажами, читателем, зрителем,
режиссером, актерами в интерсубъективном пространстве драмы.
Не следует, однако, говорить о меньшей степени присутствия авторского слова в драме, ибо речь
идёт скорее о большей «завуалированности» и
Дело в том, что основное отличие высказывания в естественном процессе общения от реконструированного высказывания в драме состоит в том, что порождение речевого
высказывания включено, как правило, в отдельную невербальную ситуацию, а порождение текста включено в деятельность более широкого плана, т.е. мотив создания текста может
отражать разнообразные представления автора о затекстовой
ситуации.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К. В. Толчеева
имплицитности характера средств, реализующих
главную интенцию автора и диалогическую стратегию авторского дискурса в целом. Явный автор­
ский дискурс манифестируется, таким образом, в
авторских ремарках (АР), которые могут способст­
вовать созданию пространственно-временной
перспективы, объяснить ситуацию, характеризовать действующих лиц и т.д.
Ср��. Le buffet d’une gare de province. Style pompeux, usé et sali. ������������������������������������
(...) ������������������������������
Avant�������������������������
������������������������
le����������������������
���������������������
lever����������������
���������������
du�������������
������������
rideau������
�����
on�����a�
entendu�������������������������
un����������������������
������������������������
violon���������������
���������������������
. C’est
�������������
Orphée ����
qui ���������������
joue doucement
dans son coin près de son père, absorbé dans des
comptes sordides devant deux verres vides [Anouilh
2005, 11].
Route à la campagne, avec arbre. Soir. Estragon,
assis sur une pierre, essaie d’enlever sa chaussure. Il
s’y acharne des seux mains, en ahanant. Il s’arrete, à
bout de force, se repose en haletant, recommence.
Meme jeu [Beckett����������
2005, ���
9].
Intérieur petit-bourgeois. Choubert, assis dans un
fauteuil près de la table, lit son journal. Sa femme,
Madelaine, sur une chaise, devant la table, raccomode des chaussettes [Ionesco 2005, 163].
Приведенные примеры интродуктивных ремарок заключают в себе не только элементы мизансценирования наряду с описанием места действия,
интерьера, вещей, которые окружают героев. Этот
«голос» автора, проясняя и дополняя прагматиче­
ское измерение непосредственных диалогизированных дискурсов персонажей, актуализирует
глобальный замысел драматурга.
Будучи неотъемлемым элементом текста, паратекст (второстепенный текст) традиционно
считался вспомогательным, имеющим сугубо
утилитарный характер явлением. Так, например,
С. Д. Балухатый отмечает, что авторские ремарки
(обстановочные, мизансценные, жестовые, мимические), представляют собой особую повествовательную часть, выпадающую из речевой пьесной
ткани, они есть «след сценической обработки,
сценического оформления драматургом своей
пьесы» [1, 25]. Иными словами, данное понимание
сводит роль ремарки к транспланированию языкового и характерологического материала в конкретные исторические условия и формированию
Под паратекстом (термин Ж.-М. Томассо) понимается
совокупность выполняющих металингвистическую роль —
сценических указаний, не произносимых актерами и необходимых для понимания или указания манеры представления
пьесы, а также конструирования смысла пьесы: название
пьесы, список действующих лиц, пространственно-временные
указания, описания декораций, кинетические и проксемические дидаскалии т.д. [5, 217].
52
некоторых технических навыков, необходимых для
сценической реализации пьесы.
В этом смысле обращение к модернистским и
постмодернистским драматургическим текстам
позволяет говорить об изменении статуса АР в
тексте драмы. Ранее нами уже были сделаны некоторые выводы касательно изменений в структурнофункциональном строе ремарок по причине включения в них элементов повествовательного описания, метатекстовых элементов, а также благодаря
ряду лексико-стилистических и синтаксических
преобразований. Так, например, прагматическая
установка, заключённая в интродуктивных ремарках, зачастую направлена не только и не столько на
создание определённой хронотопической и субъектной перспективы (что, по сути, является первостепенной функцией АР), но способствует некоторому запланированному автором эмоциональному
настрою на восприятие, а включение метатекстовых элементов все в те же интродуктивные дидаскалии размывает рамку, стирает грань между вымыслом и реальностью, при этом дейктический
центр не поддаётся однозначной и непротиворечивой идентификации [6, 280—291].
В рамках данной статьи мы попытаемся исследовать некоторые семантико-синтаксические
и формально-структурные особенности АР в
пьесах Эжена Ионеско, Сэмюеля Беккета и Жана
Ануя с целью изучения функционального потенциала АР с учетом топологических характеристик
последней. Обращение к драматургии данных
авторов обусловлено, прежде всего, их неоспоримым вкладом в постмодернистскую театральную традицию, для которой характерна метасемантика, бесконечное и тотальное игровое
простран­ство, протест против монопольного
обладания истиной, в том числе в условиях абсолютной внутренней свободы зрителей [3, 9—10].
Смысловая открытость пьес данных авторов зачастую приводит к жанровой нивелировке и к
весьма своеобразным способам выражения самого автор­ского слова. В этом смысле АР представляет собой важнейший способ реализации позиции автора.
Существование авторской ремарочной прозы и ее статус
отличались неоднозначностью на протяжении всей истории
театра. Так, в древнегреческом театре они вообще отсутствовали, в силу слияния в одном лице автора, режиссера и исполнителя, в классицистическом театре они были вписаны, как
правило, в произносимый персонажами текст, а в натуралистической драматургии отличались эпическим изобилием.
В данной статье рассматриваются пьесы «Лысая певица»
Э. Ионеско, «В ожидании Годо» С. Беккета и «Эвридика»
Ж. Ануя.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Авторская ремарка как средство визуализации и характеризации персонажа
Очевидно, что ремарка выступает в качестве
своеобразной зоны контакта автора с адресатом
благодаря определённым дискурсивным стратегиям драматурга. Необходимо, однако, отметить, что
функционирование АР в тексте драмы соотносится с такой ее особенностью, как адресатная полифония. Дело в том, что драматургический текст как
некий литературный текст может восприниматься
не только «беспристрастным» читателем, но и
«заинтересованными» читателями-интерпретаторами: режиссером, актерами, художником и др. При
этом мотив, система установок и связанный с ними
перлокутивный эффект, производимый на двух
типов читателей, различен. Восприятие первого
типа читателя, как правило, связано с постижением сущности описываемых в драме явлений, с
переживанием более или менее сильного психического аффекта, с формированием его эстетиче­
ских вкусов. Восприятие текста второй группой
читателей с неизбежностью дополняется активной
преобразующей позицией адресатов, ибо последние создают тот самый живой контакт со зрителем,
без которого театр перестаёт быть театром. Интерпретируя драматургический текст как некую исторически, социально и культурно обусловленную
знаковую систему, адресаты-интерпретаторы
трансформируются в адресантов и, воплощая замысел драматурга, прибегают к коллективному
суггестивному воздействию на зрителя. В связи с
этим С. Голопентиа предлагает различать «операционное» и литературное прочтение АР в пьесе.
При этом первое служит точкой отсчета в процессе семиологического развития пьесы и ориентировано на конкретную сценическую постановку.
Второе прочтение, напротив, открывает адресату
путь к воображаемой им самим фиктивной реальности, дает возможность взаимодействовать со
словом автора, заключенном в ремарках.
Таким образом, особый статус ремарочной
прозы в пьесах постмодернистской драматургии,
конечно, не исключает их восприятия на сцене в
процессе непосредственной живой театральной
коммуникации, но делает их «пригодными» и
весьма интересными для чтения, ибо читатель
Анна Юберсфельд в книге “Читать театр” в главе “Знак
в театре” считает уместным определить театральное представление как театральный текст или “систему знаков различной природы, как относящуюся если не полностью, то, по
крайней мере, частично к процессу коммуникации потому,
что оно содержит сложную серию отправителей (в тесной
связи одних с другими), серию сообщений (в тесной связи
одних с другими, по чрезвычайно точным кодам), множественного, но расположенного в одном месте, реципиента”, то
есть зрителя [11, 57].
способен воспринимать непосредственное слово
автора, заключенное в ремарке, которое опосредованно представлено зрителю либо вовсе скрыто от него. Более того, зрителю подчас трудно, а
порой и невозможно определить инициатора того
или иного жеста, той или иной формы манифестации чувства и т. д., ибо он (зритель) не может
утверждать, идет ли речь об авторском замысле
или индивидуальном решении режиссера. Именно поэтому изучение авторского дискурса в драме
предполагает обращение к ремаркам как важнейшему литературно-повествовательному элементу
внутри драматургического текста, с одной стороны, и эксплицитной зоне контакта автора с читателем, с другой.
Выражаясь словами Е. С. Кубряковой, АР, как
и весь драматургический текст в целом, являются
«образцом эмерджентного образования», т.е. связаны с ходом осуществления определенного процесса. Именно поэтому АР, имея некоторую материальную протяженность и четкие физические
очертания, выступает в качестве метатекстовой
интерпретанты, которая делает возможным выход
за пределы языковых форм, содержащихся как в
основном тексте, так и в паратексте [4, 517].
Прагматическая важность паратекста проявляется уже с первых страниц пьесы: название, список
действующих лиц, интродуктивные дидаскалии,
содержащие необходимую для восприятия хронотопическую перспективу и элементы дескрипции
персонажей — все это, безусловно, является прямой манифестацией авторского дискурса. Однако
пространство прямого авторского слова в рассматриваемых пьесах выходит далеко за пределы названных элементов и обнаруживает себя с большей
или меньшей интенсивностью внутри драматургического текста.
С точки зрения топологической соотнесенно­сти
АР с основным текстом драмы (реплики персонажей) целесообразно выделять препозитивные,
интерпозитивные и постпозитивные ремарки.
Анализ паратекстуального уровня драматургических текстов с топологической точки зрения позволил обнаружить некоторые особенности, связанные
с реализацией диалогической стратегии драматур
Свойственная постмодернистскому дискурсу неопределенность референциальной перспективы ставит вопрос о возможности локализации автора в «нестабильном» драматургическом тексте. В этом смысле понятие определённости / неопределённости дейктического модуса текста пьесы применительно к автору лишь в той мере, в какой он участвует в создании
референциальной определённости субъектных и хронотопических элементов, связанных с дейксисом.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К. В. Толчеева
гов. Методика подсчета коэффициента плотности (Р) определялось по формуле:
Р = (n / N) × 100,
где n — число ремарок (препозитивных, интерпозитивных, постпозитивных), а N — общее количество реплик в пьесе. Результаты квантитативного
анализа топологии АР в выбранных пьесах представлены в табл. 1.
Выявление подобных типов АР с топологиче­
ской точки зрения связано с их неоднородным
функциональным потенциалом и позволяет говорить о причинах преобладания того или иного типа
АР в паратексте анализируемых пьес.
Как видно из таблицы, коэффициент плотно­сти
АР в рассматриваемых пьесах различен: так, у
Э.Ионеско одна ремарка приходится в среднем на
каждые 6—7 реплик, в пьесе С. Беккета — на
каждые 3—4 реплики, тогда как максимум падает
на пьесу Ж. Ануя «Эвридика»: в ней ремарки
встречаются чаще всего — приблизительно один
раз на 2—3 реплики. Столь интенсивное вмешательство авторского дискурса в диалог персонажей, по-видимому, связано не только с желанием
драматургов выступить против сложившейся театральной традиции.
В данной статье представлены результаты дискурсивного анализа языковых средств построения
препозитивных ремарок в указанных пьесах. Этот
анализ, в свою очередь, позволил определить функ­
циональное содержание препозитивных ремарок и
их роль в структурировании и организации автор­
ского дискурса в постмодернистском драматургическом тексте. Именно дискурсивный анализ АР
дает возможность рассматривать семантическое и
семиотическое пространство драмы в связи с условиями его создания, целями и задачами автора.
Препозитивные ремарки, число которых достигает максимума в пьесе «Эвридика» Ж. Ануя,
предшествуют репликам персонажей и служат
реализации таких функций, как описание или изменение психофизического состояния персонажа
в связи с предыдущей либо последующей репликой, его мимики или проксемики, указание на
способ звукового оформления реплики, т. е. всего
того, что является дополняющими словесное дей­
ствие дейктическими элементами.
Ср�������������
., ����������
например��:
Le père se détourne, ulcéré [Anouilh 2005, 13].
Estragon, froidement [Beckett 2005, 20].
M. Martin, songeur [Ionesco 2005, 31].
M. Martin, meme voix trainante, monotone [Ionesco 2005, 32].
M. Henri le regarde, méprisant et tendre tout de
meme; il murmure [Anouilh 2005, 116].
Из приведенных примеров видно, что АР не
только способствует визуализации источников
дискурса, в роли которых выступают персонажи,
но репрезентирует важный элемент прагматиче­
ской установки автора на характеризацию персонажа через осуществляемое им действие, в том
числе словесное.
Анализ семантических, структурно-синтаксических и стилистических особенностей препозитивных АР в рассматриваемых пьесах позволил
классифицировать определенным образом препозитивные ремарки с точки зрения выполняемых ими
функций и говорить о некоторых закономерностях
их бытования в постмодернистском драматургиче­
ском тексте. С другой стороны, изучение интенсивности использования драматургами разного типа
препозитивных ремарок позволяет говорить об
индивидуальности и своеобразии их авторского
дискурса в исследуемых пьесах. Основными критериями классификации препозитивных ремарок
выступают, таким образом, их функциональнопрагматическое и семантическое содержание, телес­
но-топологическая локализация, а также отражаемые в них способы «эмоциональной актуализации»
последующей реплики персонажа. В обобщенном
виде эти данные представлены в табл. 2.
Как видно из таблицы, наиболее распространенным типом препозитивных ремарок в изученТаблица 1.
Результаты анализа плотности (Р) АР в пьесах
№
1
2
Автор и название
пьесы
Э.����������������
���������������
Ионеско «Лысая
певица»
С.�������
������
Беккет
«В ожидании Годо»
3 Ж.����������������
���������������
Ануй «Эвридика»
54
Общее количество
Коэффициент
Препозитивные
реплик
плотности (Р) АР
ремарки %
Интерпозитивные
ремарки %
Постпозитивные
ремарки %
560
15
49 %
14 %
37 %
1740
27,87
18 %
43 %
39 %
1100
38,36
62 %
20 %
18 %
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Авторская ремарка как средство визуализации и характеризации персонажа
ных текстах являются ремарки, указывающие на
совершение какого-либо жеста, предшествующего словесному действию персонажа, либо сопровождающего его. И это понятно, ибо, по утверждению ряда исследователей, жест, телодвижение в
своей непосредственно выразительной, «незнаковой» функции не только не уступает слову, но и
намного его превосходит. В этом смысле постмодернистская драматургия ищет и находит в жесте
прежде всего непреднамеренное, индивидуальное
и ситуативное проявление внутренних движений
человека. Именно жестовое действование, по
мнению В. Е. Хализева, «фиксирует по преимуществу «внеинтеллектуальные», однозначно-простые, порой даже элементарные реакции человека» [7, 128]. Приведем некоторые примеры.
Ср���
.: Eurydice l’attire et lui cède une petite place
sur sa chaise [Anouilh 2005, 36].
M.������������������������������������
�����������������������������������
Martin, il serre la main à M.Smith [Iones­
co 2005, 46].
С. Беккет предпочитает процессным предикатам,
распространенным в пьесах Ж. Ануя и Э. Ионеско,
субстантивные конструкции, а также причастия, которые, находясь в обособленной позиции, выражают
признак субъекта в момент совершения дей­ствия и
приобретают особое значение обстоятель­ственного
определения. Последнее, выражая при этом образ
действия, подчеркивает атрибутивный характер причастия, что, в свою очередь, также способствует характеризации персонажей и ситуации высказывания,
в которой они находятся. Например:
Ср��
.�: ��������������������������������
Estragon (geste vers l’univers) [Beckett
2005, 20].
Estragon, se tordant [Beckett 2005, 50].
Определяя подлежащее, причастие, предшествующее реплике персонажа, может также иметь
причинное значение. Например:
Estragon����������������������������������
, ne
��������������������������������
voulant pas etre en reste. — Un scandale! [Beckett 2005������
,�����
38].
Распространенным типом препозитивных ремарок в пьесах Э. Ионеско и С. Беккета являются
характеризующие ремарки, репрезентирующие
эмоционально-психологическое состояние персонажа. С точки зрения структурно-синтаксического
анализа в большинство этих ремарок входит так
называемый одночленный квалификативный
предикат, поскольку глагол-связка (être) отсут­
ствует ввиду его малой информативности. В этом
случае предикатив оказывается в обособленной
позиции. Например:
Orphée, puissant et débonnaire [Anouilh 2005, 70].
Pozzo, ravi [Beckett 2005������
,�����
41].
Le pompier, jaloux [Ionesco 2005������
,�����
46].
Вместе с тем следует, однако, заметить, что,
несмотря на немалую степень интенсивности данного типа ремарок в тексте С.Беккета, их лексиче­
ское разнообразие весьма ограничено. Так, в роли
наиболее часто употребляемых квалификативных
предикатов выступают качественные прилагательные и причастия прошедшего времени calme,
angoissé, outré, а также их семантические варианты:
agacé, piqué, excédé. Представляя, главным образом, семантическую оппозицию «спокойный —
раздраженный, встревоженный», ремарки-персонификаторы не только не «нюансируют» эмоциональные переживания героев, но, напротив, обед-
Под жестом понимается волевое телодвижение, совершаемое ради значения, более или менее зависимого от произносимого текста или же совершенно автономного [5, 99].
Согласно В. Г. Гаку, существует два основных семантических типа сказуемого-предиката: процессное, выражающее
бытие, состояние или действие, и квалификативное, выражающее свойство субъекта [2, 583].
Таблица 2.
Типы препозитивных ремарок в исследуемых пьесах
проксемические
характери­
зующие
просодические
эмоциональнопросодические
адресатные*
общее количество препозитивных ремарок
Э.�����������������������
����������������������
Ионеско «Лысая певица»
С.�������������������������
������������������������
Беккет «В ожидании Годо»
Ж. Ануй «Эвридика»
мимические
Автор и название пьесы
жестовые
препозитивные ремарки (%)
26 %
29 %
25 %
6 %
—
13 %
9 %
3 %
11 %
21 %
16 %
6 %
9 %
7 %
25 %
—
22 %
17 %
28 %
12 %
—
47
180
229
*Роль адресатных ремарок в ходе анализа представляется малозначительной в силу их ярко выраженного утилитарного, служебного характера.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К. В. Толчеева
няют их, и последние предстают читателю как
механизмы с человеческим обликом, способные
переживать лишь некоторую последовательность
чувств и эмоций.
В тесной взаимосвязи с персонификаторами
находятся просодические ремарки, широко представленные в пьесе Ж. Ануя (25 %), а также эмоционально-просодические препозитивные ремарки, объем которых значителен в пьесах С. Беккета
и Ж. Ануя (22 % и 17 % соответственно). Необходимо понимать, что просодические ремарки в
драматургическом тексте, помимо указаний на
способ звуковой подачи текста, позволяют уловить
явления, которые находятся за пределами фонематического уровня, фонемной структуры основного
текста. Именно обращение к просодическим и
эмоционально-просодическим ремаркам в процессе чтения придает тексту определенный ритм и
«дыхание», выделяет одни части текста и нивелирует другие. На примере следующих ремарок
видно, каким образом указания на динамико-тоническое ударение, долготу звучания, высоту и интенсивность тембра звука сочетаются с эмоциональным компонентом.
Ср��
.�: Estragon (bas) [Beckett 2005, 30].
Pozzo (d’une voix terrible) [Beckett 2005, 30].
Vladimir, éclatant [Beckett 2005, 38].
Estragon (d’une voix mourante) [Beckett 2005, 59].
La mère, soudain d’une autre voix [Anouilh
2005, 26].
Eurydice crie [Anouilh 2005, 47].
Orphée dit sourdement [Anouilh 2005, 49].
Eurydice murmure [Anouilh 2005������
,�����
67].
Как видно из примеров, в семантическом плане
данный тип препозитивных ремарок представлен
различными лексемами, целью употребления которых является придание выразительности произносимому тексту. Среди них — устойчивые переменные словосочетания со словами voix и ton, а
также перформативные глаголы с нюансированной
эмоционально-психологической установкой говорящего, образующие отдельную семантическую
группу (murmurer, crier, s’exclamer, ricaner, balbutier,
glapir и др.).
Функцию характеризации эмоционального
состояния персонажа и его словесного действия в
эмоционально-просодических ремарках также
выполняет наречие, которое употребляется зача­
стую без глагольного сказуемого, образуя эллиптические конструкции. Эта особенность, в свою
очередь, маркирует отношение АР не к пропозиции, а к речевому действию.
56
Cp.��:� Henri, sourdement [Anouilh 2005, 112].
Estragon, tristement [Beckett 2005, 84].
M. Smith, victorieusement [������������������
Ionesco�����������
2005, 40].
Несмотря на то, что в семантическом плане
наречие сопоставимо с прилагательным в силу того,
что обе эти части речи выражают характеристику,
нельзя говорить об их абсолютном функ­циональном
параллелизме. Дело в том, что прилагательное служит для характеризации непосредственно существительного, тогда как наречие, «характеризуя
действие, (…) нередко затрагивает и другие элементы ситуации, связанные с данным действием, либо
с другим действием» [2, 406—407]. Именно поэтому, характеризуя действие персонажа, наречие
даёт характеристику и самому персонажу. При
этом именно качественные наречия отражают
свойства самого действия, а также свойства субъекта или объекта, на которого направлено это
действие.
Отсутствие в ряде АР глагольного сказуемого,
необходимого для своего рода характеризующей
перспективы наречия, также способствует расширению функции последнего в предложении и переосмыслению того, к какому элементу ситуации
относится выражаемая им характеристика. Приведём некоторые примеры:
Eurydice, doucement, impitoyablement [Ano­
uilh 2005, 52].
Vladimir, reveusement [Beckett 2005, 12].
В подобных ремарках наречие выступает в
качестве важнейшего характеризующего средства,
которое, с одной стороны, даёт возможность понять, в каком эмоциональном ключе будет протекать последующее словесное действие, а с другой — является эмоциональным персонификатором, который отражает свойства словесного
действия самого говорящего.
Характерно, что подобный тип ремарок весьма
слабо представлен в пьесе Э. Ионеско. Более того,
однообразие их семантического и синтаксического
построения в пьесе «Лысая певица» лишь подчеркивает сознательный отказ драматурга от подобного просодического комментария, «парализует» и
без того абсурдную речь персонажей:
M.���������������������
��������������������
Martin (le dialogue �����������������������������
qui suit doit etre dit d’une
voix trainante, monotone, un peu chantante, un peu
nuancée) [Ionesco 2005, 28].
M.Martin, meme voix trainante, monotone [Ionesco 2005, 32].
Mme Smith, imitant le train [Ionesco 2005, 56].
Поскольку драматургический текст предполагает сценическую реализацию, невозможно пред-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Авторская ремарка как средство визуализации и характеризации персонажа
ставить себе развитие действия без перемещения
действующих лиц в пространстве. Проксемиче­
ские ремарки являются в этом случае необходимым способом визуализации структурирования
человеческого пространства. Анализ этого типа
ремарок позволяет не только наблюдать, какой тип
пространства (фиксированный / мобильный) избирает автор, но и понять, каким образом он (автор) иконизирует социальные взаимоотношения
людей, демонстрирует пространственные законы
в манере людей смотреть, говорить, манипулировать друг другом.
По сравнению с пьесами Э. Ионеско и С. Беккета, пьеса Ж. Ануя отличается большей степенью
включения проксемических ремарок в систему
препозитивных дидаскалий (11 %), что, безусловно, придает большую оживленность и естественность действию в целом.
Этим обусловлено употребление полнозначных
акциональных (реже — локальных) глаголов в
личной форме, которые сами по себе лишены какого-либо эмоционально-оценочного оттенка
(reculer, s’approcher, sortir, s’avancer, se retourner,
s’éloigner, entrer, s’arrêter, и др.). Они, как правило,
относятся к пространственной (проксемической)
кодировке дистанции между актантами, актерами
или предметами, сценой и залом и являют собой
процессные предикаты. Однако стилистически
нейтральные указания, касающиеся проксемических данных, весьма часто сопровождаются у
Ж. Ануя маркерами эмоционального состояния
действующих лиц, которые в известной степени
имплицитно связаны с мимической и жестовой
стороной поведения персонажа. При этом в роли
маркеров эмоционального состояния выступает,
как правило, причастие прошедшего времени, которое по своим грамматическим характеристикам
близко к прилагательному. Например:
Le� gar����������
�������������
��������
on�������
s�����
������
’����
est� ����������������
��������������
loign����������
é, vaincu�
������� [��������
Anouilh�
2005, 24].
Это даёт основания анализировать его сочетание с глаголом в личной форме как процессноквалификативный предикат, который служит
для обозначения признака субъекта в момент
соположенного действия или состояния [2, 584].
Отнесённость признака к субъекту подчёркивается обособленной позицией причастия (реже —
прилагательного), которое формирует незави­
симый от глагола член предложения — обстоятельственное определение. Иными словами,
процессно-квалификативный предикат содержит
самостоятельный глагол, что делает возмож­
ным разделение АР на две осмысленные фразы.
Например�:
Orphée s’approche, ignoble [Anouilh 2005,
103]� �
� Orphée s’approche. Il est ignoble.
→
Входящие в состав проксемических АР наречия
также служат для выражения способа передвижения персонажей в пространстве, протекания во
времени или видовых оттенков. Например:
Mathias entre brusquement [Anouilh 2005�����
,����
23].
Mathias entre lentement [Anouilh 2005�����
,����
51�].
���
И, наконец, последний тип препозитивных
ремарок составляют мимические ремарки, указывающие на изменения в лицевой экспрессии персонажей. Занимая важную позицию в ремарочном
комментарии автора в пьесе «Эвридика», эти ремарки весьма слабо представлены в пьесе С. Беккета и абсолютно отсутствуют в «Лысой певице»
Э. Ионеско. Примечательно то, что в пьесе С. Беккета из возможных мимических ремарок присутствует лишь взгляд, однако, и он, как правило, лишен хоть сколько-нибудь значимой коммуникативной и эмоциональной нагрузки. Вместе с тем,
бесцельно блуждающий взгляд (regard circulaire)
действующих лиц как бы «оттеняет» пустоту их
внутреннего содержания, взаимодействуя с их
репликами и «расщепляя» их.
Pozzo. — Quelle heure est-il?
Estragon (inspectant le ciel). — Voyons...
Vladimir. — Sept heures... Huit heures...
Estragon. — Ca dépend de la saison.
Pozzo�������������������
. — ���������������
C��������������
’�������������
est����������
le�������
���������
soir��? [�������������������
������
Beckett������������
2005, 124].
Более того, взгляд персонажей направлен, главным образом, не на другого говорящего, а на объекты окружающей их материальной действительности, который они не способны описать, идентифицировать. Этот взгляд деперсонализирован не
только благодаря сюжетному ходу, но и тексто­
грамматическим особенностям построения реплик
действующих лиц (фразовое отрицание, замена
определенного лица неопределенным (on), устраненным (ç��
a�) и отсутствующим (il) лицом):
Pozzo. — Où sommes-nous? (…)
Vladimir. — Je ne connais pas.
Pozzo. — A quoi est-ce que ça ressemble?
Vladimir (regard circulaire). — On ne peut pas le
décrire. Ca ne ressemble à rien. Il�����������������������
n���������������������
����������������������
’��������������������
y�������������������
a�����������������
������������������
rien������������
����������������
. Il��������
����������
y������
�������
a����
�����
un�
���
arbre� [�������������������
Beckett������������
2005, 126].
В отличие от небольшого количества мимических ремарок в пьесе С. Беккета, указывающих на
Важно учесть, что следствием фразового отрицания, по
мнению В. Г. Гака, выступает слабая актуализация отрицаемого объекта или факта [2, 654].
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К. В. Толчеева
процесс деперсонализации, дезиндивидуализации
и дезориентации пространственной, а вслед за ней
и аффективно-интеллектуальной сферы персонажей, мимические ремарки в пьесе Ж. Ануя представлены в большем объеме (13 % от всего количества препозитивных ремарок). Заметим также,
что половину из них составляют АР, характеризующие взгляд персонажей. Очевидно, что наиболее частотными глаголами в мимических ремарках
являются глаголы с семантикой лицевой экспрессии (regarder, sourire, rire), однако, их коммуникативно-прагматическая и модально-оценочная
характеристика нередко усиливается благодаря
включению в реплику дополнительных смысловых элементов.
Mathias regarde Eurydice et son regard l’épouvante
[Anouilh 2005, 51].
Eurydice a un petit rire avec les yeux pleins de
larmes [Anouilh 2005, 92].
Orphée se prête au jeu en souriant [Anouilh
2005, 119].
В целом, мимический рисунок пьесы Ж. Ануя
предстает более развернутым в силу того, что мимика сочетается в АР с компонентами других типов
препозитивных ремарок, образуя целые пантомимические «куски» внутри текста, как это происходит в следующем примере.
Vincent entre, argenté, beau et mou sous des dehors
très énergiques. Le geste large, le sourire amer, l’oeil
vague. Baise-main [Anouilh 2005�����
,����
22].
Итак, исследование АР в тексте постмодернистской драматургии на материале пьес Ж. Ануя,
С. Беккета и Э. Ионеско позволяет говорить о том,
что АР является в драматургическом тексте важнейшей зоной контакта автора с адресатом благодаря определённым дискурсивным стратегиям
драматурга. В результате мы пришли к выводу о
том, что, представляя собой особым образом организованный элемент литературно-повествовательного текста внутри текста драматургического, АР
являются той метатекстовой интерпретантой, которая не просто эксплицирует авторский дискурс,
но регулирует весь процесс понимания и диалогического взаимодействия внутри дискурсивного
пространства драмы.
Выявление топологических особенностей
паратекстуального уровня в анализируемом материале позволило классифицировать АР в зависимости от их функционального потенциала
(называются препозитивные, интерпозитивные и
постпозитивные АР) и высказать предположения
относительно причины преобладания того или
58
иного типа АР в паратексте анализируемых пьес.
Предпринятое в рамках данной статьи более детальное рассмотрение семантических, структурно-синтаксических и стилистических особенно­
стей препозитивных АР в пьесах послужило
иллюстрацией к предложенной нами классификации препозитивных АР с позиции их функционально-прагматического и семантического содержания, телесно-топологической локализации,
а также отражаемых в них способов «эмоциональной актуализации» последующей реплики персонажа. В результате анализа выяснилось, что в
роли языковых средств, способствующих визуализации и характеризации персонажей и их словесного действия, чаще всего выступают процессные, квалификативные и процессно-квалификативные предикаты, субстантивные конструкции,
причастия прошедшего времени и обособленные
причастия со значением обстоятельственного
определения, эллиптические адъективные кон­
струкции, качественные прилагательные.
В рамках проведенного анализа функционального потенциала АР в тексте постмодернистской
драматургии на примере препозитивных ремарок
автора не были исследованы такие факторы, как
связь системы АР с проблематикой текста, их роль
в построении актантной модели, необходимой для
прояснения ситуаций и персонажей. Думается, что
эти вопросы заслуживают отдельного, более детального и серьезного исследования.
Список литературы
1. Балухатый С.Д. Вопросы поэтики: Сб. статей /
С. Д. Балухатый. — Л., Изд-во Ленинград. ун-та, 1990.
— 320 с.
2. Гак В.Г. Теоретическая грамматика французского
языка / В. Г. Гак. — М.: Добросвет, 2004. — 862 с.
3. «Как всегда — об авангарде» Антология французского театрального авангарда, пер. С. Исаева, М.:
ТПФ «Союзтеатр», 1992. — 288 с.
4. Кубрякова Е.С. Язык и знание. На пути получения
знаний о языке: части речи с когнитивной точки зрения.
Роль языка в познании мира / Е. С. Кубрякова. — М.:
2004. — 560 c.
5. Пави П. Словарь театра / П. Пави. — М.: «Прогресс», 1991. — 481 с.
6. Толчеева К.В. Особенности реализации и пе­
ревода приёмов метафикции в постмодернистском
драматургическом дискурсе / К. В. Толчеева // Социокультурные проблемы перевода: сб. науч. тр. Вып. 7,
Ч. 1 / Отв. ред. Н. А. Фененко. — Воронеж: Воро­
нежский государственный университет, 2006. —
С. 208—291.
7. Хализев В.Е. Драма как явление искусства /
В. Е. Хализев. — М.: Искусство, 1978. — 240 с.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Авторская ремарка как средство визуализации и характеризации персонажа
8. Anouilh J. Eurydice suivi de Roméo et Jeannette / J.
Anouilh. — Paris: Gallimard, 2005. — 305���
��
p.
9. Beckett S. Théâtre I / S.���������������������������
��������������������������
Bechett. — Paris: Les Editions de Minuit, 2005. — 231���
��
p.
10. Ionesco E. Théâtre I / E. Ionesco. — Paris:
Gallimard, 2005. — 309 p.
11. Ubersfeld A. Lire le théâtre / A.���������������������
��������������������
Ubersfeld. — Paris:
Editions sociales, 1977. — 312���
��
p.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 804:0-3
СРЕДСТВА ВЕРБАЛИЗАЦИИ КОНЦЕПТА «������������������
FEMME�������������
» («ЖЕНЩИНА»)
В ПОВЕСТИ Ф. САГАН «�������������������
UN�����������������
CERTAIN���������
����������������
SOURIRE�»
��������
О. В. Великородных
Воронежский государственный архитектурно-строительный университет
Статья посвящена исследованию концепта «��������������������������������������������������
Femme���������������������������������������������
» («Женщина») в повести Ф. Саган «�����������
Un���������
certain�
��������
sourire���������������������������������������������������������������������������������������
». Выявляются метафорические модели исследуемого концепта и описываются его корреляции
с различными сферами-источниками окружающего мира. В работе рассматриваются также релевантные концептуальные признаки данного концепта. На основании проведенного анализа построена
когнитивная модель концепта «женщина».
В 1954 году молодая восемнадцатилетняя Франсуаза Саган написала свой первый роман «���������
Bonjour��,
Tristesse������������������������������������������
!» («Здравствуй, грусть!»), и во французской литературе наступила эпоха Саган. Она заявила
о себе как писатель с яркой индивидуальностью и
быстро завоевала необыкновенную популярность,
как во Франции, так и за границей.
За годы литературной карьеры Ф.������������
�����������
Саган опубликовала около пяти десятков книг. Многие из
них — например «�����������������������������������
Bonjour����������������������������
, ��������������������������
Tristesse�����������������
!» («Здравствуй,
грусть!»), «����������������������������������������
Un��������������������������������������
certain������������������������������
�������������������������������������
sourire����������������������
�����������������������������
» («Смутная улыбка»),
«��������������������������������������������������
Un������������������������������������������������
peu��������������������������������������������
�����������������������������������������������
de�����������������������������������������
�������������������������������������������
soleil����������������������������������
����������������������������������������
dans�����������������������������
���������������������������������
l���������������������������
����������������������������
’��������������������������
eau�����������������������
froide����������������
����������������������
» («Немного солнца в холодной воде») и мн. др. — стали мировыми
бестселлерами. Книги Ф.����������������������
���������������������
Саган «вдохновенно и
искренне рассказывают о минутах страсти и часах
разлуки, об озарениях и разочарованиях, о трепетном мире женщины и о приходе в этот мир долгожданного гостя — мужчины» [1].
Таким образом, уже первые романы заложили
основы исследования восприятия женщины, ее
внутреннего душевного мира, ее взаимоотношений
с мужчинами. От одного произведения к другому
образ женщины Ф.����������������������������
���������������������������
Саган меняется. Это уже не
юные, эгоистичные, хрупкие, беззащитные девушки и молодые женщины (Сесиль в «Здравствуй,
грусть!», Доминик в «Смутной улыбке», Натали в
«Немного солнца в холодной воде» и др.), а умные
женщины, полные иронии и самоиронии (Сара
Бернар в романе-автобиографии «Сара Бернар»).
Цель данного исследования заключается в рассмотрении особенностей репрезентации концепта
«������������������������������������������
Femme�������������������������������������
» («Женщина»), вербализованного метафорическими образами, и в выявлении релевантных концептуальных признаков вышеназванного
концепта в индивидуально-авторской картине мира
Ф.����������������������������������������������
���������������������������������������������
Саган на материале произведения Ф.�����������
����������
Саган «���
Un�
certain����������
sourire��
���������
».
© Великородных О. В., 2007
60
Объектом исследования выступают лексические средства, а также широкий спектр когнитивных метафор, являющихся вербальными экспликаторами концепта «�������������������������
Femme��������������������
» («Женщина») в картине мира Ф. Саган.
Научная новизна данного исследования состоит в том, что впервые рассматривается культурный
концепт «�������������������������������������
Femme��������������������������������
» («Женщина»), как один из доминантных концептов в индивидуально-авторской
картине мира Ф. Саган, выявляются основные
языковые способы и средства вербализации вышеуказанного феномена. Новым является также то,
что определяются социально-психологические,
культурно-лингвистические, аксиологические характеристики, критерии и строится когнитивная
модель исследуемого концепта.
Во франкоязычной культуре семантическое
поле «���������������������������������������
femme����������������������������������
» представляют следующие лексемы:
femme (женщина; жена, супруга; баба (груб.)), jeune�
fille (девушка), fille (дочь; девица; служанка; девка),
fillette��������������
, ������������
petite������
�����
fille (девочка), dame (дама), madame
(госпожа, сударыня; мадам (форма обращения к
замужней женщине); хозяйка, барыня), mademoiselle (барышня, девица; девушка (форма обращения
к незамужней женщине)), femelle (разг.: баба, бабенка, тетка), femmelette (пустая бабенка) и др.
Согласно французскому толковому словарю
«Larousse», «femme» ������������������������������
означает����������������������
: «Personne adulte du
sexe feminin (par oppos. à jeune fille, petite fille et à
homme). Personne����������������������������������
���������������������������������
du�������������������������������
������������������������������
sexe��������������������������
�������������������������
feminin������������������
�����������������
qui��������������
�������������
est����������
���������
ou�������
������
a�����
��
t��é
mari���������������������������������������������
�������������������������������������������
e�������������������������������������������
» [2, p������������������������������������
�������������������������������������
. 444] — «Взрослый человек женского
пола (в отличие от девушки, девочки и мужчины).
Лицо женского пола, которая замужем сейчас или
была замужем». Таким образом, релевантными
критериями феномена «женщина» во французском
языке выступают сексуальный, возрастной признаки и семейный статус.
В анализируемом произведении Ф. Саган «���
Un�
certain�����������������������������������������
����������������������������������������
sourire���������������������������������
» концепт «����������������������
femme�����������������
» вербализуется,
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Средства вербализации концепта «femme» («женщина») в повести ф. Саган «un certain sourire»
главным образом, следующими лексическими
единицами: «�����������������������������������
jeune������������������������������
fille������������������������
�����������������������������
» — «девушка» (16 ед.),
«�������������������������������������������
femme��������������������������������������
» — «женщина, жена» (14 ед.), «�������
petite�
fille�������������������������������������������������
» — «девочка» (2 ед.), «�������������������������
fille��������������������
» — «дочь» (2 ед.),
«�������������������������������������������
dame���������������������������������������
» — «дама, женщина» (1 ед.), и лексема
«����������������������������������������������
jeune�����������������������������������������
����������������������������������������
fille�����������������������������������
» является доминирующей, поскольку
главная героиня повести — это молодая 20-ти летняя девушка.
Ср.: «����
une� �������������
jeune��������
�������
fille��
» — «���������������
J��������������
’�������������
emm����������
��������
ne�������
������
cette� jeune�
fille ���������������������������������������������
faire����������������������������������������
���������������������������������������
une������������������������������������
�����������������������������������
promenade��������������������������
�������������������������
sentimentale�������������
» — «Я увожу
эту юную девушку на сентиментальную прогулку»;
«���������
Au�������
d�����
������
���
but� ��������������������������������������
je������������������������������������
te���������������������������������
�����������������������������������
d�������������������������������
��������������������������������
�����������������������������
sirais������������������������
, comme�����������������
����������������������
un��������������
����������������
homme��������
�������������
de�����
�������
mon�
����
genre�������������������������
peut��������������������
������������������������
d������������������
�������������������
����������������
sirer������������
une��������
�����������
petite�
������� jeune������
fille
����� f���������������
����������������
�������������
line����������
et�������
���������
but���
������
�e�
et������������������������������������������������
difficile��������������������������������������
�����������������������������������������������
…» — «Сначала я хотел тебя, как любой
мужчина моего склада может хотеть молодую девушку, гибкую, упрямую и несговорчивую…»;
«���������������
Comme����������
si�������
���������
cette�
������ jeune������
fille
����� pench��������������
�������������������
������������
e������������
sur��������
�����������
ce�����
�������
dor����
meur����������������
…» — «Как будто девушка, склонившаяся над
этим соней…»;
«����������
une�������
������
femme�» — «… suis����
��������
-���
je� une������
�����
femme ����
honn��������������������������
������������������������
te�����������������������
?» — «…разве я честная женщина»; «…������
je����
���
ne�
supprimais�������������������������
������������������������
pas���������������������
��������������������
pour����������������
���������������
lui������������
�����������
les��������
�������
autres� femmes» — «…я не
уничтожила для него других женщин»; «��������
J�������
’é�����
tais� une�
femme ��������������������������������
qui�����������������������������
����������������������������
avait�����������������������
����������������������
aim�������������������
é �����������������
un���������������
��������������
homme���������
» — «Я — женщина,
любившая мужчину»;
«une petite fille» — «Il eût vite…éliminé l’attitude
«petite fille et merveilleux protecteur» de notre couple» — «������������������������������������
Он����������������������������������
быстро���������������������������
���������������������������������
…��������������������������
уничтожил�����������������
бы��������������
����������������
�����������
�������������
нашей������
�����������
паре�
�����
позицию��
�«маленькой девочки и чудесного покровителя»«; «��������������������������������������������
Ne������������������������������������������
te���������������������������������������
�����������������������������������������
moque���������������������������������
��������������������������������������
pas�����������������������������
��������������������������������
de��������������������������
����������������������������
moi����������������������
�������������������������
, ��������������������
dit�����������������
-����������������
elle������������
en���������
�����������
faisant�
��������
la�������������
petite������
������������
fille»
����� — «Не издевайся надо мной, — сказала она тоном маленькой девочки»;
«����������
une�������
������
fille�» — «������������������������������������
J�����������������������������������
’����������������������������������
avais�����������������������������
����������������������������
un��������������������������
�������������������������
peu����������������������
���������������������
l��������������������
’�������������������
impression���������
��������
d�������
’������
avoir�
une������
fille
����� en���������������������������������������
�����������������������������������������
vous����������������������������������
��������������������������������������
» — «В какой-то степени я нашла в
вас дочь»; «�������������
Si�����������
c���������
����������
’��������
est�����
une�
���� fille r��������������������
���������������������
������������������
tive���������������
et������������
��������������
uniquement�
�����������
intellectuelle������������������
…» — «Но если эта дочь с характером
и чрезмерно интеллектуальна…»;
«une dame» — «Elle n’avait pas pris cet air complice et approbateur des dames mûres…» — «������
�����
����
ней�
не�����������������������������������
����������������������������������
было������������������������������
�����������������������������
этакого����������������������
���������������������
превосходства��������
�������
зрелой� женщины…».
По нашим наблюдениям, в художественной
литературе женщина рассматривается сквозь аксиологическую призму и вербализация данного
концепта реализуется с помощью многообразных
изобразительных средств языка: эпитетов, сравнений, метонимии и, прежде всего, с помощью метафоры и широкого спектра метафорических образов
и сравнений.
Метафора — универсальное явление в языке.
Она присуща текстам всех времен, всех эпох. Метафора занимает важное место в художественной
картине мира любого языка. История изучения
метафоры насчитывает уже более 2000 лет, и тайна
метафоры привлекала и привлекает к себе великих
мыслителей: Аристотеля, Руссо, Кассирера и др.
С точки зрения когнитологии «метафора есть не что
иное, как инструмент познания мира, поскольку она
базируется на установлении ассоциативных связей,
сходств и различий между явлениями мира и создает на этой основе новые личностные смыслы, которые представляют субъективное отношение индивида к миру, его видение, его трактовку определенного фрагмента действительности» [3, с.17].
Как отмечает Д. С. Лихачев, для метафор «типично стремление передать внешнее сходство
сравниваемых объектов, сделать объект наглядным,
легко представимым, создать иллюзию реальности.
Сравнения …основываются на многообразных
впечатлениях от объектов, привлекают внимание
к характерным деталям и второстепенным признакам, как бы извлекая их на поверхность и доставляя
читателю «радость узнавания» и радость непосредственной наглядности» [4, c��������
���������
. 455].
Создаваемые метафорой новые концепты совмещают в себе логические сущности разного порядка, синтезируют абстрактное и конкретное; они
являются результатами взаимодействия и познавательных процессов, и эмпирического опыта, и
культурного состояния коллектива, и его языковой
компетенции. Метафора позволяет сделать наглядной невидимую картину мира — создать её языковую картину, воспринимаемую за счет вербально
образных ассоциаций составляющих её слов и
выражений [5, с. 180].
Д. Лакофф приписывает метафоре широкий
характер. По его мнению, вся концептуальная система, где человек думает и творит, является по
своей природе метафорической, т.е. мы описываем
одну картину в образах и терминах другой, при
этом абстрактные понятия описываются через
определенные конкретные образы. Следовательно,
возможны метафорические концептуализации
разных абстрактных сфер [6, с. 387].
Небезынтересно отметить, что повесть Ф. Саган «�������������������������������������������
Un�����������������������������������������
����������������������������������������
certain���������������������������������
��������������������������������
sourire�������������������������
» насыщена метафорическими образами, сравнениями, имеющими культурноспецифическую окраску и являющимися нетипичными, к примеру, для представителей русской
культуры.
В соответствии с теорией Дж. Лакоффа [7],
который при разработке концептуальных метафор
выделяет область-мишень и область-источник, мы
также выявили, что областями-источниками для
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О. В. Великородных
оязыковления концепта «������������������������
femme�������������������
» у Ф. Саган выступают зоонимическая (7 ед.), геронтологическая
(6 ед.), психологическая (4 ед.), мифопоэтическая
(2 ед.), религиозная (1 ед.) и фитонимическая (1 ед.)
области.
Таким образом видно, что метафорические
образы исследуемого концепта в произведении
Ф. Саган являются гетерогенными по своему составу. В основе моделирования доминирующих
метафорических репрезентаций лежат преимущественно зоонимические или зооморфные (в том
числе орнитоморфные) метафоры и геронтологические когнитивные метафоры. Менее продуктивными источниками когнитивных метафор, относящихся к женским образам, выступают также области психологии, мифопоэтики, сферы религии и
флоры.
Рассмотрим указанные типы метафорических
образов в примерах.
Зоонимические метафорические корреляции
с концептом «женщина» составили самую многочисленную группу. И это не случайно, т.к. человек живет в постоянном общении с природой,
с дикими и домашними животными, птицами и
многими другими представителями фауны. Этим
объясняется тот факт, что «образы животных и
птиц стали неотъемлемой частью обыденного
сознания, получили своеобразное преломление в
национальной картине мира, и особенности их
внешности и поведения, длительно наблюдаемые
и ставшие широко известными, послужили основой для сравнения и сопоставления их с внешностью и поведением человека» [8, ������������������
c�����������������
. 258]. В результате анализа фактического материала, вербализующего концепт «женщина» в повести Ф. Саган,
нами было установлено, что целый ряд метафор
и сравнений, связанных со сферой фауны (и орнитологии, в том числе), как правило, негативно
коннотированы, напр.:
— «�����������������������������������������
la���������������������������������������
��������������������������������������
femme���������������������������������
— malade������������������������
������������������������������
�����������������������
comme������������������
�����������������
une��������������
�������������
b������������
����������
te���������
» — «женщина — больное животное»;
«�������������������������������������������
J������������������������������������������
’é����������������������������������������
tais������������������������������������
�����������������������������������
malade�����������������������������
����������������������������
comme�����������������������
����������������������
une�������������������
������������������
b�����������������
���������������
te��������������
,…» — «Я чувствовала себя, как больное животное»;
— «���������������������������
la�������������������������
femme�������������������
������������������������
— un��������������
����������������
vieil��������
�������������
oiseau�
�������
» — «женщина — старая птичка»;
«Un vieil oiseau. Je me sens vieille» — «�������
На�����
����
старую���������������������������������
птичку��������������������������
��������������������������������
. ������������������������
Я чувствую себя старой»;
— «�����������������������������
la���������������������������
��������������������������
femme���������������������
— ������������������
un����������������
���������������
chat�����������
����������
en��������
�������
col����
��
re�
» — «женщина — разъяренная кошка»;
«���������������������������������������������������
Tu�������������������������������������������������
������������������������������������������������
es����������������������������������������������
���������������������������������������������
comme����������������������������������������
���������������������������������������
un�������������������������������������
������������������������������������
chat��������������������������������
�������������������������������
en�����������������������������
����������������������������
col�������������������������
�����������������������
re����������������������
���������������������
d��������������������
������������������
s������������������
�����������������
qu���������������
’��������������
on������������
�����������
s����������
’���������
en�������
������
prend�
à ��������������������������������������������������������
ta������������������������������������������������������
petite�����������������������������������������������
�����������������������������������������������������
dose������������������������������������������
����������������������������������������������
d����������������������������������������
�����������������������������������������
’���������������������������������������
absurde��������������������������������
et�����������������������������
�������������������������������
de��������������������������
����������������������������
d������������������������
�������������������������
����������������������
sespoir����������������
quotidienne����
���������������
» —
«Ты становишься разъяренной кошкой, как только
62
тебя чуть-чуть упрекнешь за эту твою привычную
дозу безнадежности, ах, жизнь абсурдна»;
— «��������������������
la������������������
femme������������
�����������������
— ���������
un�������
chiot�
������
» — «женщина — молодая охотничья собака»
«Dominique a la lèvre supérieure un peu courte;
quand elle boit en fermant les yeux, ça lui donne un
air de ferveur… ����������������������������������
Il��������������������������������
me�����������������������������
�������������������������������
montrait��������������������
����������������������������
à �����������������
F����������������
., comme��������
�������������
un�����
�������
chi����
ot�������������������������������������
» — «Верхняя губа у нее коротковата; когда
����������
она
пьет, прикрыв глаза, на лице появляется проникновенное выражение… Он демонстрировал меня
Франсуазе, как молодую охотничью собаку».
Но наряду с «отрицательными» метафорическими образами, концепт «женщина» глазами Ф.
Саган представлен также и некоторыми «положительными» метафорами и сравнениями, коррелирующими со сферой фауны.
Ср.: «���������������������������
la�������������������������
������������������������
femme�������������������
— un��������������
����������������
�������������
petit��������
�������
animal�
» — «женщина
— маленький зверек»;
«�����������������������������
Tu���������������������������
��������������������������
es������������������������
�����������������������
comme������������������
un���������������
�����������������
��������������
petit���������
��������
animal��; �����������������
apr��������������
������������
s������������
�����������
l����������
’���������
amour����
tu�
���
dors��������������������������������������������
ou�����������������������������������������
�������������������������������������������
tu��������������������������������������
����������������������������������������
as�����������������������������������
�������������������������������������
soif������������������������������
����������������������������������
» — «Ты как маленький зверек;
после любви спишь или хочешь пить»;
— «����������������������������
la��������������������������
femme��������������������
�������������������������
— �����������������
un���������������
pauvre��������
��������������
chat���
�������
» — «женщина
— бедный котенок»;
«Mon pauvre chat, tu es si jeune, si désarmée. Si
désarmante, heureusement. ����������������������
���������������������
a��������������������
me�����������������
�������������������
rassure���������
����������������
» — «Мой
бедный котенок, ты такая юная, такая безоружная,
такая обезоруживающая, к счастью. Это меня успокаивает»;
— «���������������������
la�������������������
������������������
femme�������������
— un��������
����������
�������
oiseau�» — «женщина —
птичка»;
«���������������������������������������������
Vous�����������������������������������������
avez������������������������������������
����������������������������������������
l����������������������������������
�����������������������������������
’���������������������������������
air������������������������������
d����������������������������
�����������������������������
’���������������������������
un�������������������������
oiseau������������������
������������������������
» — «Вы похожи на
птичку».
Вышеприведенные образы используются автором, как для описания внешности главной героини,
так и в целях актуализации особенностей темперамента, черт характера женщины.
Геронтологические метафорические образы
«молодая девушка», «юная дикарка», «юная дева
XVII века», «юная прихожанка…», «молодая …собака» и «старая птичка» определяют возрастной
статус «женщины», напр.:
— «�������������
femme��������
» — «���
la� �����������������������
jeune������������������
�����������������
fille������������
…» — «женщина — … молодая девушка»
«…������
de����
la�
��� �����������������������
jeune������������������
fille������������
�����������������
fatale�����
�����������
que�
���� �������������������
je�����������������
m���������������
����������������
’é�������������
tais���������
tout����
��������
un�
���
jour�����������������������������������������������������
����������������������������������������������������
imagin����������������������������������������������
é ê�������������������������������������������
tre����������������������������������������
, ��������������������������������������
il������������������������������������
�����������������������������������
ne���������������������������������
��������������������������������
resta���������������������������
��������������������������
plus����������������������
, ��������������������
vers����������������
���������������
minuit���������
, �������
qu�����
’����
une�
loque���������������������������������������
��������������������������������������
effondr�������������������������������
�����������������������������
e�����������������������������
…» — «…от роковой молодой девушки, какой я казалась себе весь день, к полуночи
осталась жалкая, упавшая духом личность…»;
— «femme» — «une jeune fille sauvage…» —
«�������������������������
женщина������������������
— ���������������
юная�����������
… ��������
дикарка�
»
«Ce style jeune fille sauvage et froide, petite jeune
fille «j’ai le Coeur noir et les dents blanches», me
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Средства вербализации концепта «femme» («женщина») в повести ф. Саган «un certain sourire»
paraissait une comédie pour vieux messieurs» —
«����������������������������
Стиль�����������������������
����������������������
юной������������������
�����������������
холодной���������
��������
дикарки� — «��������������
�����������
������������
меня��������
�������
черное�
сердце����������������������������������������
���������������������������������������
�������������������������������������
�������������������������������������
белые��������������������������������
�������������������������������
зубы���������������������������
» �������������������������
мне����������������������
���������������������
казался��������������
�������������
развлечением�
для������������������������
пожилых����������������
�����������������������
джентельменов��
���������������
»;
— «femme» — «une jeune fille du XVII siècle» —
«������������������������������
женщина�����������������������
— ��������������������
юная����������������
дева�����������
���������������
XVII века�
�����»;
«J’étais prête, enfin, telle une jeune fille du XVII
siècle, à lui demander réparation pour un baiser» — «��
Я�
даже�������������������������������������������
была��������������������������������������
������������������������������������������
готова�������������������������������
�������������������������������������
, подобно����������������������
�����������������������������
юной�����������������
���������������������
деве������������
����������������
XVII века��
������,
требовать�������������������������������
от����������������������������
������������������������������
него�����������������������
���������������������������
извинений�������������
����������������������
������������
за����������
поцелуй��
���������
»;
— «femme» — «une jeune fille dévoyée de SaintGermain-des-Près» — «���������������������
женщина��������������
— �����������
юная�������
прихо������
жанка��������������������������
церкви�������������������
�������������������������
Сен���������������
������������������
-��������������
Жермен��������
-�������
де�����
-����
Пре�»;
«…Ne suis-je pas l’exemple-type de ces jeunes
filles dévoyées de Saint-Germain-des-Près qui brisent
les ménages…» — «…���������������������������
Разве����������������������
я��������������������
���������������������
не�����������������
�������������������
образец���������
����������������
сбившей��������
ся������������������������������������������
��������������������������������������
�����������������������������������������
пути�����������������������������������
���������������������������������������
юной������������������������������
����������������������������������
прихожанки�������������������
�����������������������������
церкви������������
������������������
Сен��������
�����������
-�������
Жермен�де��������������������������������
-�������������������������������
Пре����������������������������
, ��������������������������
которая�������������������
разбивает���������
������������������
браки���
��������
…»;
— «��������������������������������������
femme���������������������������������
» — «����������������������������
un��������������������������
�������������������������
chiot��������������������
» — «женщина — молодая охотничья собака»;
«…Il me montrait à F., comme un chiot». — «…
Он демонстрировал меня Франсуазе, как молодую
охотничью собаку».
— «��������������������������������������
femme���������������������������������
» — «����������������������������
un��������������������������
vieil��������������������
�������������������������
oiseau�������������
�������������������
» — «женщина
— старая птичка»;
«Un vieil oiseau. Je me sens vieille» — «�������
На�����
����
старую���������������������������������
птичку��������������������������
��������������������������������
. ������������������������
Я чувствую себя старой».
Женщина в индивидуально-авторской картине
мира Ф. Саган — это и «вамп», и «роковая девушка», и «упавшая духом личность», и «холодная
дикарка», о чем свидетельствуют психологические
метафорические репрезентации. Приведенные
ниже примеры демонстрируют противоречивость
характера главной героини. В одних жизненных
условиях, она — обольстительница, «женщинавамп», «роковая девушка», несущая несчастье,
горе, страдание, а в других обстоятельствах,
она — равнодушная, безразличная, «холодная дикарка», или жалкая, подавленная, «упавшая духом
личность».
Ср.: «�������������������������������
femme��������������������������
» — «���������������������
une������������������
�����������������
vamp�������������
» — «женщинавамп»
«�������������������������������������������
Je�����������������������������������������
����������������������������������������
suis������������������������������������
une��������������������������������
�����������������������������������
�������������������������������
vamp���������������������������
» — «Я — роковая женщина».
— «�������������
femme��������
» — «���
la� �����������������������������
jeune������������������������
�����������������������
fille������������������
�����������������
fatale�����������
» — «женщина — роковая … девушка»
«…������
de����
la�
��� �����������������������
jeune������������������
fille������������
�����������������
fatale�����
�����������
que�
���� �������������������
je�����������������
m���������������
����������������
’é�������������
tais���������
tout����
��������
un�
���
jour�����������������������������������������
����������������������������������������
imagin����������������������������������
é ê�������������������������������
tre����������������������������
, …» — «…от роковой молодой
девушки, какой я казалась себе весь день …»;
— «���������������������������
femme����������������������
» — «�����������������
une��������������
�������������
loque��������
�������
effondrée���������
» — «женщина — упавшая духом личность»;
«…������
de����
la�
��� �����������������������
jeune������������������
fille������������
�����������������
fatale�����
�����������
que�
���� �������������������
je�����������������
m���������������
����������������
’é�������������
tais���������
tout����
��������
un�
���
jour�����������������������������������������������������
����������������������������������������������������
imagin����������������������������������������������
é ê�������������������������������������������
tre����������������������������������������
, ��������������������������������������
il������������������������������������
�����������������������������������
ne���������������������������������
��������������������������������
resta���������������������������
��������������������������
plus����������������������
, ��������������������
vers����������������
���������������
minuit���������
, �������
qu�����
’����
une�
loque���������������������������������������
��������������������������������������
effondr�������������������������������
�����������������������������
e�����������������������������
…» — «…от роковой молодой девушки, какой я казалась себе весь день, к полуночи
осталась жалкая, упавшая духом личность…»;
— «femme» — «une jeune fille sauvage et
froide» — «�����������������������������
женщина����������������������
— … �����������������
холодная���������
дикарка�
��������
»
«Ce style jeune fille sauvage et froide, petite jeune
fille «j’ai le Coeur noir et les dents blanches», me
paraissait une comédie pour vieux messieurs» —
«����������������������������
Стиль�����������������������
����������������������
юной������������������
�����������������
холодной���������
��������
дикарки� — «��������������
�����������
������������
меня��������
�������
черное�
сердце����������������������������������������
���������������������������������������
�������������������������������������
�������������������������������������
белые��������������������������������
�������������������������������
зубы���������������������������
» �������������������������
мне����������������������
���������������������
казался��������������
�������������
развлечением�
для������������������������
пожилых����������������
�����������������������
���������������
джентельменов��
».
Мифопоэтической, на наш взгляд, является
метафора «принцесса Клевская», где главная героиня Ф. Саган сравнивается с героиней романа
Марии Мадлен де Лафайет «Принцесса Клевская».
Напр��
.:
— «femme» — «une princesse de Clèves» — «����
женщина����������������������
— �������������������
принцесса����������
Клевская�
���������
»
«…Dominique, tu es amoureuse! Mais Bertrand,
qu’as-tu fait de cette jeune fille distraite? Une�����������
princesse�
����������
de������������������������������������������
�����������������������������������������
Cl���������������������������������������
�������������������������������������
ves�����������������������������������
?» — «…Доминика, ты явно влюблена!
Бертран, в кого ты превратил эту рассеянную девушку? В принцессу Клевскую?».
Женщина в произведении Ф. Саган «�����������
Un���������
��������
certain�
sourire������������������������
» ассоциируется также с «прихожанкой
церкви Сен-Жермен-де-Пре», образуя тем самым
религиозный метафорический образ, ср.:
— «��������������
femme���������
» — «����
une� �������������
jeune��������
fille��
�������
d�évoyée����������
de�������
���������
Saint�
������Germain�������������������������������������
-������������������������������������
des���������������������������������
-��������������������������������
Pr������������������������������
����������������������������
s����������������������������
» — «женщина — … прихожанка
церкви Сен-Жермен-де-Пре»;
«…�������������������������������������
Ne�����������������������������������
suis������������������������������
����������������������������������
-�����������������������������
je���������������������������
pas�����������������������
��������������������������
l���������������������
����������������������
’��������������������
exemple�������������
-������������
type��������
de�����
�������
ces�
���� �������
jeunes�
filles������������������������������������������������
d����������������������������������������������
�����������������������������������������������
��������������������������������������������
voy������������������������������������������
����������������������������������������
es���������������������������������������
de������������������������������������
��������������������������������������
Saint������������������������������
�����������������������������������
-�����������������������������
Germain����������������������
-���������������������
des������������������
-�����������������
Pr���������������
�������������
s�������������
qui���������
������������
brisent�
��������
les������������������������������������������
m����������������������������������������
�����������������������������������������
��������������������������������������
nages����������������������������������
…» — «…Разве я не образец сбившейся с пути юной прихожанки церкви Сен-Жерменде-Пре, которая разбивает браки…».
Интересно отметить, что женщина концептуализируется у Ф. Саган не только как живой объект,
живое существо, но и как неодушевленная сущность, что доказывает фитонимическая метафора,
например,
— «femme» — «une vraie petite dure» — «����
женщина������������������
— ���������������
твердый��������
орешек�
�������
»;
«����������������������������������������������
Tu��������������������������������������������
es�����������������������������������������
�������������������������������������������
une�������������������������������������
����������������������������������������
vraie�������������������������������
������������������������������������
petite������������������������
������������������������������
dure�������������������
�����������������������
, une��������������
�����������������
cynique������
�������������
…». —
«А ты и в самом деле твердый орешек, настоящий
циник».
Автор использует сравнение с «твердым орешком» для того, чтобы показать несговорчивость
главной героини.
Как видно из анализа, концепт «женщина»
глазами Ф. Саган, коррелирует в произведении со
следующими сферами-источниками метафорических образов: со сферами фауны («больное живот-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О. В. Великородных
ное», «старая птичка», «разъяренная кошка»,
«бедный котенок», «маленький зверек», «молодая
охотничья собака»), геронтологии («…молодая
девушка», «юная …дикарка», «юная дева ������������
XVII��������
века»,
«юная прихожанка церкви Сен-Жермен-де-Пре»,
«старая птичка»), с областями психологии («женщина-вамп», «роковая …девушка», «упавшая духом
личность», «…холодная дикарка»), мифопоэтики
(«принцесса Клевская»), религии («…прихожанка
церкви Сен-Жермен-де-Пре») и флоры («твердый
орешек»).
С нашей точки зрения интересными и заслуживающими внимания являются метафорические
образы, коррелирующие со сферами фауны, геронтологии, психологии и религии, т.к. данные образные ассоциации ярко иллюстрируют противоречивость натуры и характера главной героини. В одних
жизненных условиях, она «маленький зверек»,
«бедный котенок», она подобна «юной деве
XVII������
века» — нежной, благородной, сентиментальной, рафинированной, «готовой требовать извинений за поцелуй». В других жизненных условиях она
ассоциируется с «больным животным», с «разъяренной кошкой», со «старой птичкой», со «сбившейся с пути юной прихожанкой церкви Сен-Жермен-де-Пре», которая «разбивает браки» и является
образцом вульгарности и разнузданности. В течение
всего дня главная героиня «роковая молодая девушка», а к полуночи — «упавшая духом личность».
Анализ позволил выявить в художественной
картине мира Ф. Саган общие и культурно-специфические метафорические образы. Так, например,
как во французской, так и в русской художественной литературе женщина может представать то как
«роковая женщина», то как «бедный котенок», то
как «птичка». Но в то же время некоторые понятия
воспринимаются представителями французского
этноса по-иному, в соответствии с нормами, традициями и обычаями его культуры. Такие метафорические образы, как «женщина — юная дева XVII�
�����
века», «женщина — юная прихожанка церкви СенЖермен-де-Пре», «женщина — принцесса Клевская», отражают явления именно французской
культуры. Данные способы обозначения имеют
культурно-специфическую окраску и являются
нетипичными, например, для русской культуры.
Но наряду с разнообразными метафорическими
образами структуру концепта составляют также
концептуальные признаки аксиологического характера, которые содержат ценностные оценочные
характеристики исследуемого культурного концепта «женщина».
64
Аксиологическая структура
концепта «женщина»
Оценочная структура концепта «женщина» в
любом языке определяется целым рядом параметров, среди которых выделяются доминантные
признаки «внешний облик» и «внутренний мир».
Первую группу могут составлять такие универсальные признаки, как «внешность», «манеры»,
«поведение» и др., а вторую — «свойства личности», «черты характера», «особенности темперамента» и т.д.
Исследуя особенности репрезентации концепта «������������������������������������������
femme�������������������������������������
» («женщина») в повести Ф. Саган «���
Un�
certain�������������������������������������������
������������������������������������������
sourire�����������������������������������
», мы пришли к выводу, что вербализованный концепт «женщина» в произведении
рассматривается нами с двух точек зрения: собственная оценка (самооценка) главной героини
произведения — Доминик и оценка Доминик другими персонажами повести.
Таким образом, при исследовании языкового
материала, относящегося к концепту «женщина» в
художественной картине мира Ф. Саган, бросается
в глаза двойственное отношение к женщине. С
одной стороны, в повести содержится большое
количество позитивных оценок, эпитетов при характеристике главной героини другими персонажами произведения. С их точки зрения Доминик
воплощает женственность, совершенство, очарование, благородство. Для них она забавная, трогательная, живая, напр.:
«���������������
внешний��������
облик��
�������
»:
— charmante — очаровательная��
����������������: «Ma petite
Dominique, que vous êtes charmante!» «Моя
������������
маленькая Доминика, вы…очаровательны!»
— gentille — �������
милая��: «Vous êtes une gentille,
Dominique. Une très gentille». �����������������
«Какая вы милая,
Доминика. Ужасно милая»;
— belle������������
— красивая: «������������������
Tu����������������
���������������
es�������������
������������
belle�������
…». ���
«��
Ты красивая����
…»; ����������������������������������������
«Tu as une mine superbe». «�������������
Ты�����������
����������
прекрасно�
выглядишь���
»; ���������������
«Il me dit que j’étais
�������������������������
très en beauté».
«Он сказал мне, что я дивно выгляжу…».
«внутренний мир» — свойства личности, черты характера:
— dr���������������
������������
le������������
— забавная: «�������������������������
Vous���������������������
������������������
tes����������������
���������������
dr�������������
����������
le����������
… ��������
Je vous
trouve très plaisante». «Вы
�������������������������
забавны… И очень мне
нравитесь»;
— jeune — юная, désarmée — безоружная: «…
tu�������
es����
������
si�
��� ��������������������������������������������
jeune���������������������������������������
, si�����������������������������������
�������������������������������������
d���������������������������������
����������������������������������
�������������������������������
sarm����������������������������
��������������������������
e��������������������������
. Si
������������������������
désarmante, heureusement. Ça me rassure». «…ты
��������������������������
такая юная, такая безоружная. Такая обезоруживающая, к счастью».
— attendrissante — трогательная�
�������������: «Françoise
semblait simplement dire que j’étais attendrissante».
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Средства вербализации концепта «femme» («женщина») в повести ф. Саган «un certain sourire»
«Франсуаза просто хотела сказать, что я очень
трогательная».
— vive — �������
живая��: «…Vous avez l’air encore plus
jeune et plus vif. Vous êtes un remords vivant pour
moi». «…Такая
��������������������������������������
юная, яркая, живая. Вы просто
живой упрек мне».
По мнению других персонажей произведения
«Смутная улыбка», главная героиня будет блестящим адвокатом, она благородна и чрезмерно интеллектуальна. Они наделяют Доминик наивысшими достоинствами, ср.:
— brillante avocate — �������������������
блестящий����������
адвокат��
���������:
«…vous serez une brillante avocate…». ����������
«…вы будете блестящим адвокатом…».
— gentille — �������������
благородная��: «Mon pauvre cheri,
dit Luc. …vous êtes gentille». ���������������������
«Бедная вы моя девочка, — сказал Люк. Вы благородны».
— uniquement intellectuelle — чрезмерно�������
����������������
интел������
лектуальная�: «Si c’est une fille rétive et uniquement
intellectuelle…». ���������������������������������
«Но если эта дочь с характером и
чрезмерно интеллектуальна…».
— parfaite — совершенство:
������������ «…vous ne dites
jamais rien de désagréable, ni d’injuste. Et vous aimez bien les gens. Donc, je vous trouve parfaite».
«…вы никогда не говорите ничего неприятного
или несправедливого. И вы любите людей. … вы
совершенство».
Основными негативными характеристиками,
по мнению друзей и знакомых, являются такие, как:
упрямая, рассеянная, «сумасшедшая». Весьма показательными в этом плане являются следующие
примеры:
— butée — ������������������������������������
упрямая�����������������������������
, difficile — ���������������
несговорчивая��:
«…une petite jeune fille féline et butée et difficile».
«…молодую девушку, гибкую, упрямую и несговорчивую».
— sauvage — «��������
дикая���
»: «Tu es redevenue sauvage». «Ты
�����������������������
снова стала дикой».
— distraite — рассеянная��
������������: «Vous êtes incroyablement distraite». «Вы
��������������������������
невероятно рассеянны».
— un peu malheureuse — ���������������������
не�������������������
������������������
очень�������������
������������
счастливая��:
«Vous avez le même genre de nature que Luc. Des
natures un peu malheureuses…». «Вы
�����������������
принадлежите
к людям того же типа, что и Люк. Натуры не очень
счастливые…».
— fragile — хрупкая��
���������: «Catherine me considérait
comme quelqu’un de fragile…». «Катрин
����������������
считала
меня существом хрупким…».
— folle — сумасшедшая�
������������: «Ma Dominique, tu es
folle». «Ты
������������������������������������
какая-то сумасшедшая, Доминика».
С другой стороны, имеет место практически
полное доминирование пейоративных оценок при
самооценке главной героини как внешнего, так и
внутреннего облика. По мнению самой Доминик,
она невзрачная, неэлегантная, собственный вид ее
раздражает, ср.:
«���������������
внешний��������
облик��
�������
»:
— minable — �����������
невзрачная� : «Le petit fonctionnaire
de ma conscience … m’en renvoyait une image minable…». «�����������������������������������
Маленький��������������������������
�������������������������
страж��������������������
�������������������
моей���������������
��������������
совести�������
…. ���
показывал�������������������������������
������������������������������
мне���������������������������
��������������������������
всякий��������������������
�������������������
раз����������������
���������������
образ����������
���������
довольно� невзрачный…»; «…ma propre image me déplaisait tant que
j’étais odieuse toute la journée…» — «…���������
мой������
�����
собственный����������������������������������������
вид������������������������������������
���������������������������������������
до���������������������������������
�����������������������������������
того����������������������������
��������������������������������
меня�����������������������
���������������������������
раздражал�������������
����������������������
, что��������
�����������
теперь�
�������
уже�������������������������������������������
������������������������������������������
целый�������������������������������������
������������������������������������
день��������������������������������
�������������������������������
����������������������������
�����������������������������
меня�������������������������
������������������������
будет�������������������
������������������
отвратительное����
���
настроение����
…»; «Je
������������������������������������������
regardai dans la glace, trouve l’oeil
battu, la mine intéressante. Bref�����������������������
, une������������������
���������������������
�����������������
bonne������������
�����������
t����������
��������
te�������
» — «Я
взглянула в зеркало, где обнаружила синеву под
глазами и довольно занятную физиономию. Короче, интересную внешность»; «�����������������������
Je���������������������
ne������������������
��������������������
me���������������
�����������������
plaisais������
��������������
pas��
�����,
j����������������������������������������������������
’é��������������������������������������������������
tais����������������������������������������������
���������������������������������������������
mal������������������������������������������
�����������������������������������������
coiff������������������������������������
����������������������������������
e����������������������������������
, ��������������������������������
avec����������������������������
���������������������������
un�������������������������
������������������������
visage������������������
�����������������
pointu�����������
…» — «Я не
понравилась себе: неудачная прическа, острые
черты лица…»; «…����������������������������������
je��������������������������������
voyais�������������������������
�������������������������������
dans��������������������
������������������������
la�����������������
�������������������
glace�����������
����������������
ma��������
����������
propre�
�������
image������������������������������������������
…����������������������������������������
et��������������������������������������
…�������������������������������������
le�����������������������������������
d���������������������������������
����������������������������������
�������������������������������
sespoir�������������������������
me����������������������
������������������������
prenait��������������
���������������������
…». «…я увидела в зеркале собственное отражение … и … отчаяние охватило меня…».
Главная героиня чувствует «�����������������
la���������������
g�������������
��������������
�����������
ne����������
» («неловкость»), жалость к самой себе, и даже «��������������
le������������
�����������
d����������
��������
sespoir��»
(«отчаяние»), из-за своей дешевой, не новой и
поношенной одежды. Ср��������
. ������
также�:
— «La gêne que j’avais ressentie de ma jupe et de
mon sweater un peu usés, déformés…» «�Неловкость,
которую я чувствовала из-за своей поношенной
юбки и обвисшего свитера…»;
— «…ce pantalon était ridicule; j’avais l’air trop
étroite: jamais je n’oserais descendre ainsi. C’était une
forme de désespoir que je connaissais bien;…» «…
��
брюки были просто смешны, они были слишком
узкие. Ни за что на свете я не спущусь вниз в таком
виде. Эти приступы отчаяния мне были хорошо
знакомы»;
— «…je manquais d’élégance et de brillant…».
«…во мне нет ни элегантности, ни блеска…»;
— «…elle me regardait, visiblement étonnée de
mon aspect lamentable. Cela m’émut sur moi-même».
«…смотрела на меня, явно удивленная моим жалким видом. Мне стало очень жаль себя».
Что касается «внутреннего мира», т.е. черт
характера, свойств личности, то главная героиня
считает себя раздражительной, равнодушной и
безразличной ко всему, несчастной и очень одинокой. Ср. также:
— ������������������������������������������
indiff������������������������������������
����������������������������������
rente������������������������������
— безразличная, равнодушная:
«…�����������������������������
je���������������������������
��������������������������
suis����������������������
���������������������
indiff���������������
�������������
rente���������
à tout��
������, �����������������������
je���������������������
��������������������
ne������������������
�����������������
suis�������������
������������
rien��������
, rien��
������,
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О. В. Великородных
parfaitement�������������������������������������
������������������������������������
rien��������������������������������
…». «…я ко всему безразлична, я
ничего не ощущаю, ровным счетом ничего…»;
— déplaisante — раздражительная���
������������������: «…ma
propre image me déplaisait…». «…����������������
мой�������������
собственный�
������������
вид�������������������
������������������
меня��������������
�������������
раздражал����
…»; ������������������������
«Je ne me plaisais pas: ��������
j’étais
mal coiffée, avec un visage pointu…». «Я
������������
не понравилась себе: неудачная прическа, острые черты
лица…»;
— seule — одинокая��
����������: «Je suis seule. Je suis si
seule. C’est insupportable». «���������������������
��������������������
�������������������
одинока������������
. ����������
Я так одинока. Это��������������
�������������
невыносимо���
»; «A
������������
nouveau, je
��������������
le savais,
j’étais seule. ������������������������������������
J’eus envie de me dire ce mot à moimême. �����������������������������������������
Seule������������������������������������
. Seule�����������������������������
����������������������������������
». «Снова, я понимала это, я
была одна. Мне захотелось сказать себе это слово.
Одна. Одна��
».
— une petite sotte — ��������������������
тщеславная����������
���������
дурочка��:
«…j’étais une petite sotte…». «…я
������������������
обозвала себя
тщеславной дурочкой…».
В результате проведенного исследования, можно утверждать, что в лексических единицах, вербализующих концепт «женщина» во французской
художественной картине мира Ф. Саган, преобладает отрицательная коннотация. Как показал анализ
языкового материала, единиц, отражающих положительные качества в образе женщины, меньше.
В этой связи небезынтересно отметить, что всем
известен образ женщины-француженки: рафинированной элегантности и необыкновенного шарма,
изысканности стиля и в одежде, и в манерах. Но в
художественной картине мира Ф. Саган, активизируются прямо противоположные сведения.
На основании вышеизложенного можно построить следующую когнитивную модель концепта
«����������������������������������������
Femme�����������������������������������
» («Женщина») в индивидуально-авторской картине мира Ф. Саган (рис.).
Таким образом, проведенное когнитивное исследование концепта «femme» («женщина»), анализ контекстов, служащих для объективации данного концепта, и построенная когнитивная модель
позволяют сделать вывод о том, что вербализованный концепт «женщина» в повести Ф. Саган «Un
certain sourire» представлен различными метафорическими образами, репрезентирующими как
«негативные», так и «позитивные» сведения, которые соотносятся главным образом со следующими
сферами-источниками окружающего мира: со сферами фауны («больное животное», «разъяренная
кошка», «бедный котенок», «птичка», «маленький
зверек», «молодая охотничья собака») и флоры
(«твердый орешек»), с областями геронтологии
(«юная …дикарка», «…молодая девушка», «юная
дева XVII века», «юная прихожанка церкви Сен66
Жермен-де-Пре», «старая птичка»), психологии
(«женщина — вамп», «… холодная дикарка», «роковая …девушка», «упавшая духом личность»),
религиии («юная прихожанка церкви Сен-Жерменде-Пре») и мифопоэтики («принцесса Клевская»)
и что наиболее приоритетными являются сферы
фауны, геронтологии и психологии.
Когнитивный анализ исследуемого вербализованного концепта «женщина» показал, что метафорические образы и сравнения репрезентируют,
с одной стороны, универсальные модели метафор,
имеющие сходство со многими лингвокультурами,
с русской в частности («бедный котенок», «роковая
женщина», «птичка»), и, с другой стороны, метафорические образы, которые заключают в себе
культурно-специфические особенности французской культуры и свойственны именно французскому
менталитету, основанные на культурно-исторических предпосылках и традиционных представлениях французского народа («юная прихожанка церкви Сен-Жермен-де-Пре», «принцесса Клевская»).
Кроме метафорических образов, структуру
концепта формируют и его релевантные концептуальные признаки. В произведении Ф. Саган «Un
certain sourire» культурный концепт «женщина»
представлен «позитивными» и «негативными»
эпитетами и оттенками языковых единиц, коррелирующих с образом женщины.
Анализируя внешние признаки главной героини, мы пришли к выводу, что в изученном нами
материале не встречается подробное описание черт
лица, портрета, фигуры Доминик. Глазами Ф. Саган, ‘внешний облик’ главной героини характеризуется такими прямо противоположными эпитетами, как: очаровательная, милая, красивая (для
друзей и знакомых), невзрачная, неэлегантная (для
самой себя). Что касается ‘внутреннего мира’, черт
характера, свойств личности Доминик, то доминирующими являются следующие: для одних она
трогательная, живая, благородная, интеллектуальная, любезная, для самой себя, она упрямая,
рассеянная, сумасшедшая, безразличная, равнодушная, раздражительная, одинокая и др.. Данные
концептуальные дескрипторы указывают на противоречивость натуры и характера главной героини,
подчеркивают полярность в личности женщины.
Список литературы
1. Люсый А. «Великая Франсуаза». Погасла печальная улыбка Франции. / А. Люсый // Новое время. — 2004.
— № 40. — С. 43.
2. Larousse. Dictionnaire de français, 35000 mots,
Paris CEDEX 06, 1993. — 1096 p.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Средства вербализации концепта «femme» («женщина») в повести ф. Саган «un certain sourire»
Рис. Когнитивная модель концепта «Femme» («Женщина») в произведении Ф. Саган «Un certain sourire»
3. Арутюнова Н.Д., Залевская А.А. Метафора и дискурс / Н. Д. Арутюнова, А. А. Залевская // Теория метафоры. М., Прогресс, 1990.
4. Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы /
Д.�����������������������������������������������������
����������������������������������������������������
С.��������������������������������������������������
�������������������������������������������������
Лихачев // Избр. работы: В 3-х�������������������
������������������
т. Т.�������������
������������
1. Л., 1987.
5. Телия В.Н. Метафоризация и её роль в создании
языковой картины мира / В.�������������������������
������������������������
Н.����������������������
���������������������
Телия // Роль человеческого фактора в языке: Язык и картина мира. М.:
Наука, — 1988.
6. Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми
мы живем / Дж.�������������������������������������
������������������������������������
Лакофф, М.��������������������������
�������������������������
Джонсон // Теория метафоры. М.: Прогресс, 1990. — 511���
��
с.
7. Лакофф Дж. Женщины, огонь и опасные вещи:
Что категории языка говорят нам о мышлении / Пер. с
англ. И.����������������������������������������������
���������������������������������������������
Б.�������������������������������������������
������������������������������������������
Шатуновского. — М.: Языки славянской культуры, 2004. — 792����������������������������������
���������������������������������
с. — (Язык. Семиотика. Культура).
8. Богуславский В.М. Словарь оценок внешности челове­
ка / В.��������������������������������������������������
�������������������������������������������������
М.�����������������������������������������������
����������������������������������������������
Богуславский. — М.: Космополис, 1994. — 336���
��
с.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 811.806.0
ЭТНОКУЛЬТУРНЫЙ КОНЦЕПТ «РАСТИТЕЛЬНЫЙ МИР»
В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ВИСЕНТЕ БЛАСКО ИБАНЬЕСА
О. О. Пантелеева
Воронежский государственный архитектурно-строительный университет
Статья посвящена выявлению этнокультурной специфики концепта «растительный мир», вербально
репрезентированного в художественных произведениях Висенте Бласко Ибаньеса. Концепт «растительный мир» рассматривается в аспекте ассоциаций и как символический элемент в испанской художественной картине мира. В статье также представлена типология вегетативных метафор.
Специфика отражения концепта «растительный
мир» в разных культурах различна, что обусловлено, прежде всего, климатическими условиями.
Кроме того, образы «растения», как такового, дополняются чувственным опытом писателя, несут
отпечаток повествуемой эпохи. Выделяя тот или
иной фрагмент мира для описания, писатель концептуализирует мир, наполняя личностными смыслами сущностные реалии бытия. Он как бы моделирует собственную реальность, и часто его ментальный мир почти так же значителен и глубок, как
и реальный.
Цель данной статьи заключается в исследовании концепта «растительный мир», вербализованного в испанской художественной картине мира.
Источником исследования послужили произведения испанского писателя Висенте Бласко Ибаньеса. В качестве материала для исследования
концепта «растительный мир» был использован
словарь испанского языка ‘�������������������������
Diccionario��������������
�������������
de�����������
����������
la��������
�������
lengua�
espa���������������������������������
������������������������������
ola�����������������������������
����������������������������
de��������������������������
Real���������������������
�������������������������
Academia������������
��������������������
Espa�������
�����������
����
ola���
’.
1. Структура и доминантные
признаки концепта
«растительный мир»
Как следует из проведенного анализа, концепт
«растительный мир» в художественных произведениях Висенте Бласко Ибаньеса репрезентирован,
главным образом, следующими номинативными
единицами: ‘����������������������������������
la��������������������������������
�������������������������������
higuera������������������������
’ (фиговое дерево), ‘���
la�
morera���������������������������������������������
’ (тутовое дерево), ‘������������������������
el����������������������
���������������������
algarrobo������������
’ (рожковое
дерево), ‘�������������������������������������������
el�����������������������������������������
olivo�����������������������������������
����������������������������������������
’ (оливковое дерево), ‘������������
el����������
naranjo��
���������’
(апельсиновое дерево), ‘�������������������������
el�����������������������
����������������������
alcornoque������������
’(пробковый
дуб), ‘������������������������������������������������
el����������������������������������������������
���������������������������������������������
pino�����������������������������������������
’ (сосна), ‘�����������������������������
la���������������������������
��������������������������
palmera�������������������
’ (пальма), ‘������
el����
���
esparto�������������������������������������������������
’ (эспарто), ‘�����������������������������������
el���������������������������������
��������������������������������
nopal���������������������������
’ (нопаль),‘���������������
la�������������
������������
ca����������
�������
a��������
’ (тростник), ‘flor’ (цветок), ‘rosa’ (роза), ‘����������������
clavel����������
’ (гвоздика), ‘�������������������������������������������������
azucena������������������������������������������
’ (лилия), ‘������������������������������
camelia�����������������������
’ (камелия), ‘���������
violeta��’
(фиалка), ‘���������������������������������������
margarita������������������������������
’ (маргаритка), ‘jasmín’ (жас© Пантелеева О. О., 2007
68
мин), ‘�����������������������������������������
magnolia���������������������������������
’ (магнолия), ‘������������������
los���������������
pensamientos��
��������������’
(анютины глазки) и т.д.
Важно обратить внимание на тот факт, что
определение слова ‘������������������
planta������������
’ (растение) в толковом
словаре дает возможность выделить данную лексему как главную определяющую номинативную
единицу в концептосфере «растительный мир»,
сравните:
Planta (Del lat. planta). 1) f. vegetal (ser orgánico
que crece y vive, pero no muda de lugar por impulso
voluntario). 2) f. Árbol u hortaliza que, sembrada y
nacida en alguna parte, está dispuesta para trasplantarse en otra [1].
Растение. 1) Органическое существо, которое
произрастает и имеет жизненные функции, но не
может самостоятельно менять место своего расположения. 2) Дерево или зелень (овощ), которые
могут быть посеяны и выращены в одном месте и
перемещаться (пересаживаться) в другое.
Исходя из вышеприведенного определения, мы
полагаем, что категория ‘������������������
planta������������
’ (растение) как органическое существо может представлять собой
центральный образ понятия «растительный мир»,
согласно общим универсальным признакам, соответствующим любым константам данного понятия.
На основе словарных толкований всех выделенных нами лексем, репрезентирующих лексическое поле ‘�������������������������������������
planta�������������������������������
’ («растение») в произведениях
Висенте Бласко Ибаньеса, выделяются следующие
семы, определяющие общее значение понятия
«растительный мир»:
1) растение (дерево, кустарник);
2) высокое или низкорослое растение;
3) со стеблем или стволом;
4) с листьями;
5) с цветами;
6) с семенами (плодами).
Обобщив данные толкования, мы исходим из
того, что концепт «растительный мир», ядерным
элементом которого является образ ‘��������������
planta��������
’ («рас-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Этнокультурный концепт «растительный мир» в произведениях висенте бласко ибаньеса
тение»), конституируется слотами «дерево» (высокорастущее растение) (‘��������������������������
la������������������������
�����������������������
higuera����������������
’, ‘������������
la����������
���������
morera���
’,
‘��������������������������������������������������������
el������������������������������������������������������
�����������������������������������������������������
algarrobo��������������������������������������������
’, ‘����������������������������������������
el��������������������������������������
�������������������������������������
olivo��������������������������������
’, ‘����������������������������
el��������������������������
�������������������������
naranjo������������������
’, ‘��������������
la������������
�����������
palmera����
’),
«кустарники» (низкорастущее растение) (‘������
el����
es���
parto��������������������������
’, ‘����������������������
el��������������������
nopal��������������
�������������������
’ и ‘���������
la�������
ca����
������
�
a��
’), «плоды» (���������
un�������
higo��
������,
almendra, naranja, oliva) и «цветы» (‘flor’, ‘rosa’,
‘�������������������������������������������������������
clavel�������������������������������������������������
’, ‘���������������������������������������������
azucena��������������������������������������
’, ‘����������������������������������
camelia���������������������������
’, ‘�����������������������
violeta����������������
’, ‘������������
margarita���
’,
‘jasmín’, ‘����������������������������
magnolia��������������������
’, ‘����������������
pensamientos����
’).
Как известно, к семантическим характеристикам растений относятся: признак состояния, качества, формы, свойства, действия, места, вкуса и
т. д. [2, 17]. В художественной картине мира Висенте Бласко Ибаньеса, доминантными характеристиками «растительного мира» являются микросферы: «качество», «сенсорность», «время».
Качественные характеристики, в свою очередь,
соотносятся со следующими когнитивными классификаторами: 1) «размер»: una higuera gigantesca
(гигантская смоковница), las corpulentas higueras
(развесистые смоковницы); 2) «форма»: ����������
punzantes�
ramas��������������
de�����������
�������������
la��������
����������
palmera
������� (остроконечные ветви пальмы);
3��) «цвет»: álamos con inquieto follaje de plata (серебристая листва тополей). Сенсорный признак
растений представлен в произведениях словосочетаниями, включающими прилагательные, которые
характеризуют акустичиские свойства растений:
rumorosos cañaverales (шумные заросли тростника). Темпоральный компонент «растительного
мира» вербализуется в художественных текстах
посредством атрибутивной сочетаемости лексем,
коррелирующих с концептом «растительный мир»,
с темпоральными прилагательными с семой «время»: la vieja higuera (старая смоковница), algarrobos������������
�����������
centenarios (столетние рожковые деревья) и т.д.
Однако доминирующая роль в концептуализации
«растительного мира» в художественной картине
мира Висенте Бласко Ибаньеса отведена ряду ассоциаций, символов и метафорических переносов,
соотносящихся со сферой человека.
2. Растительный мир
в аспекте ассоциаций.
Растение как культурный символ
На основе исследования контекстов, репрезентирующих «растительный мир» в произведениях
Б. Ибаньеса, становится очевидным, что специфика народного менталитета отражается в неповторимости и оригинальности ассоциаций, вербально
материализованных в лексической струк­туре текста. Как выяснилось, концепты, репрезентирующие
понятие «растительный мир» в испанских художественных произведениях, достаточно часто ассоци-
ируются с явлениями, имеющими как позитивную,
так и негативную окраску.
Заметим, что в парадигме положительных ассоциаций одной из главных особенностей зарослей
тростника является его принадлежность к «убежищу,
прикрытию», места, где можно спрятаться, затаиться от врагов или устроить им засаду. Сравните:
…����������������������������������������������
se��������������������������������������������
pasaba�������������������������������������
�������������������������������������������
las���������������������������������
������������������������������������
noches��������������������������
��������������������������������
emboscado����������������
�������������������������
en�������������
���������������
los���������
������������
ca������
��������
���
ares�
‘целые ночи проводил он в засаде среди зарослей
тростника’ (‘��������������������
Golpe���������������
doble���������
��������������
’, 1897);
…������
tiros� ��������������������������������������
que�����������������������������������
al��������������������������������
����������������������������������
anochecer����������������������
�������������������������������
relampagueaban�������
���������������������
desde�
������
el��������������������������������������������������
�������������������������������������������������
fondo��������������������������������������������
�������������������������������������������
de�����������������������������������������
����������������������������������������
una�������������������������������������
������������������������������������
acequia�����������������������������
����������������������������
o���������������������������
��������������������������
tras����������������������
���������������������
los������������������
�����������������
ca���������������
������������
ares����������
���������
o��������
�������
ribazos
‘выстрелы, звучавшие в сумерках из густых зарослей тростника, с холмов или со дна оросительной
канавы’ (‘������������������
La����������������
pared����������
���������������
’, 1899);
La�������������������������������������������
pesada escopeta descansaba en la cerca de
cañas ‘����������������������������������������
тяжелое���������������������������������
ружье���������������������������
��������������������������������
покоилось�����������������
��������������������������
на��������������
����������������
тростниковой�
�������������
изгороди������������������������
’ (‘Golpe doble’, 1897);
...y����������������������������������������������
con marcial franqueza se esparcieron después
por los campos, subiéndose a las higueras ‘������
после�
этого����������������������������������������
они������������������������������������
���������������������������������������
��������������������������������
�����������������������������������
воинской�������������������������
���������������������������������
бесцеремонностью��������
������������������������
рассея�������
лись���������������������������������������������
��������������������������������������������
по������������������������������������������
�����������������������������������������
полям������������������������������������
�����������������������������������
���������������������������������
���������������������������������
забрались������������������������
�����������������������
на���������������������
��������������������
смоковницы����������
’ (‘El establo de Eva’, 1900);
...acequia interrumpíase con los chapuzones de los
sapos y las ratas que saltaban de las orillas por entre
las cañas� ‘�������������������������������������
время��������������������������������
от�����������������������������
�������������������������������
времени���������������������
����������������������������
то������������������
��������������������
жаба�������������
�����������������
, то���������
�����������
водяная�
��������
крыса��������������������������������������������
�������������������������������������������
глухо��������������������������������������
�������������������������������������
шлепается����������������������������
���������������������������
������������������������
�������������������������
берега�������������������
������������������
����������������
����������������
камыши����������
’ (‘Golpe
doble’, 1897).
Подобную функцию выполняет концепт «дерево», репрезентируемый в произведениях, как правило, как дерево, «дающее тень», под листвой или
за стволом которого можно укрыться от палящего
валенсианского солнца. Сравните�:
...resguardó su cuerpo con el tronco de una higuera gigantesca, que sombreaba por completo la barraca de Pimentó. ‘он
����������������������������������
спрятался за ствол гигантской
смоковницы, которая накрывала тенью почти всю
хижину Пименто’ (‘La barraca’, 1898);
Los enormes chopos que rodeaban la taberna
daban sombra a los animados grupos. ‘Высокие тополя, окружавшие таверну, укрывали своей тенью
от солнца оживленные группы любопытных’. ��
(‘La
barraca’, 1898);
Pasaba los ratos de descanso al pie de la palmera,
que la protegía con la sombra de sus punzantes ramas
‘�����������������������������������������������
проводила��������������������������������������
�������������������������������������
отдых��������������������������������
�������������������������������
под����������������������������
���������������������������
сенью����������������������
���������������������
остроконечных��������
�������
ветвей�
пальмы����������
, ��������
которые� защищали ее своей тенью’
(‘Primavera triste’, 1897).
Следующий семантический признак концеп­
та «растение» репрезентируется в произведе­
ниях признаком «место для отдыха и пения
птиц», ср.:
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О. О. Пантелеева
Aquí, el canto de los ruiseñores en los olivares
‘������������������������������������������
Здесь�������������������������������������
— ����������������������������������
пение�����������������������������
����������������������������
соловьев��������������������
�������������������
�����������������
�����������������
оливковых��������
�������
рощах��’
(‘El Papa del Mar’, 1925);
...oyendo a través de una ventana entreabierta los
trinos de varios ruiseñores escondidos en un olivar
cercano ‘…������������������������������������
слушая������������������������������
через������������������������
�����������������������������
приоткрытое������������
�����������������������
окно�������
�����������
трель�
������
соловьев������������������������������������
, ����������������������������������
затаившихся�����������������������
����������������������
��������������������
��������������������
ближайшей�����������
����������
оливковой�
роще����������������������������
’ (‘El Papa del Mar’, 1925).
Негативные ассоциации чаще всего детализируются через призму человеческих восприятий
и действий, коррелирующих с физической и морально-этической сферами. Например, одним из
словарных значений слова ‘la caña’ является:
«палка из стебля тростника», которое в текстах
репрезентирует явление «палка, прут для нанесения ударов», сравните:
Y, enarbolando la caña, empezó a repetir sonoros
golpes: al uno, por el pellizco, y al otro, por
«impropiedad de lenguaje», como decía, bufando, don
Joaquín sin parar en sus cañazos. ‘и,
�����������������
подняв тростниковый прут, он начал наносить глухие удары:
«одному за щипки, другому за «неуместные выражения», — так приговаривал дон Хоакин, не прекращая наносить удары’ (‘La barraca’, 1898);
...movía delgadas varitas de fresno entre sus dedos
enormes y callosos. �����������������������������
‘вертел ясеневые палочки, казавшиеся особенно тонкими в огромных, узловатых
пальцах’ (‘La barraca’, 1898).
Понятно, что выражения ‘caña’ (тростник) и
‘varitas de fresno’ (ясеневые палочки), контекстуально эксплицирующие понятие «прут, палочка для
битья», основаны на мотивированности значения,
ассоциативно-внешнем признаке растений — как
предметов гладких, тонких, длинных, то есть пригодных для подобного вида наказания.
Аналогичная мотивированность (по внешней
характеристике растения) наблюдается в другом
контексте, где каузатором возникновения физической боли выступает факт повреждения рук о колючие ветви эспарто:
Con las manazas agrietadas por el esparto ‘��с
ручищами, исцарапанными эспарто����������������
’ (‘Arroz y tartana’, 1894).
Ярким примером может послужить выражение, коррелирующее с концептом «растение»
(в данном случае «деревом») с трагическим оттенком, ср.:
...ser��������������������������������
colgadas de una rama de higuera ‘�����
быть�
повешенным������������������������������������
на���������������������������������
�����������������������������������
ветви���������������������������
��������������������������������
смоковницы����������������
��������������������������
’ (‘La cencerrada’. ‘����������������������������
�����������������������������
Cuentos���������������������
valencianos���������
��������������������
’, 1896).
Помимо физической боли, определяется морально-этический уровень, на фоне которого воз70
никают негативные мотивы восприятия фитоконцептов. Например�:
¿Y la vez que se pegaron por un higo? ����������
‘А как-то
раз они подрались из-за винной ягоды!’ (‘El
����������
femater’. ‘Cuentos valencianos’,1896);
…hijo de la tía Quica, que os roba la cebada y las
algarrobas... ‘…сын
����������������������������
дядюшки Кика, который ворует у вас ячмень и сладкий рожок’ (‘Arroz y
tartana’, 1894).
Важно отметить, что в контекстах, эксплицирующих негативные явления, растения (в данном
случае плоды деревьев) выступают в роли каузаторов, побудителей деяний с пейоративной окраской: являются причиной воровства, раздоров.
Известно, что концептуальное осмысление
категорий культуры находит свое воплощение в
естественном языке. Так, народный менталитет и
духовная культура воплощаются в единицах языка,
прежде всего через их образное содержание [3, 61].
Одним из ярких образных средств, способных дать
ключ к разгадке национального сознания, является
символ.
Под «символом в узком смысле» в данной работе вслед за А. Ф. Лосевым понимается особый
поэтический образ в ряду тропов, обозначенный
словом или словосочетанием, в котором воплощено идеальное содержание, изначально ему не
свойственное [4].
Будучи природным символом, растение во
многих культурах стало знаменовать динамичный
рост, природное умирание и регенерацию. Почтительное отношение к растению основано в разных
культурах на вере в его целительную и сверхъестественную силу.
Так, например, в Древней Греции существовал
обычай вручать победителю в состязаниях пальмовую ветвь или увенчивать его лавровым венком,
что символизировало победу, успех. Береза в славянской мифологии — не только священное дерево, но и символ Родины.
Учитывая тот факт, что Испания — страна
теплого средиземноморского климата, с богатой
фауной, считаем важным подчеркнуть, что концептуальное поле «растение» пронизывает все сферы
испанского бытия. С понятием «растение» соотносятся в испанской картине мира многочисленные
символы, без которых этот феномен весьма сложно
себе представить.
Большой интерес в сфере национальных символов представляет вегетативное понятие «оливковая ветвь». Масличная (оливковая) ветвь издавна
служила эмблемой мира и успокоения. В библей-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Этнокультурный концепт «растительный мир» в произведениях висенте бласко ибаньеса
ском мифе о всемирном потопе Ной, спасавшийся
с семьей и животными в ковчеге (см. Ноев ковчег),
желая узнать, убыла ли вода, выпустил ворона.
Ворон вернулся, так как вода еще покрывала землю; возвратилась и выпущенная голубка. Через
семь дней голубка, выпущенная вторично, вернулась в ковчег с масличной (оливковой) веткой в
клюве, по которой Ной узнал о том, что вода убывает (Бытие, 8, 7—11).
В греко-римском мире масличная ветвь — атрибут богини мира — Эйрены у греков, Пакс у
римлян [5].
Особая (культурно-специфическая) роль оливковой ветви отведена в испанской культуре. Как
показали результаты анализа произведений Бласко
Ибаньеса, оливковая ветвь, размещенная над дверью какого-либо заведения, символизирует «расположение здесь таверны»:
Sobre una puerta balanceábase el ramo de olivo,
empolvado y seco, indicador de una taberna. ‘На двери
покачивалась пыльная и сухая оливковая ветвь — это
была таверна’. (‘Venganza Moruna’, 1895);
…������������������������������������������������
escandalizaba�����������������������������������
����������������������������������
a���������������������������������
��������������������������������
los�����������������������������
����������������������������
fieles����������������������
���������������������
rompiendo������������
�����������
a����������
���������
tocar����
���
la�
Marcha��������������������������������������������
Real���������������������������������������
�������������������������������������������
frente��������������������������������
��������������������������������������
al�����������������������������
�������������������������������
ramo������������������������
����������������������������
de���������������������
�����������������������
olivo���������������
��������������������
de������������
��������������
la���������
�����������
taberna�
�������� ‘он
приводил в ужас верующих, когда, завидев оливковую ветвь на двери таверны, внезапно разражался во всю мочь «Королевским маршем»’ (‘���������
Dimon����
í’.
‘Cuentos valencianos’, 1896).
Анализ художественных контекстов, репрезентирующих оливковую ветвь, показал, что оливки,
являясь неотъемлемо важным компонентом испанской гастрономии, как нельзя лучше могут отражать и символизировать испанскую кухню, и,
соответственно, являться знаковым репрезентантом таверны.
Итак, концепт «растение» соотносится преимущественно с антропоморфной сферой, а именно,
со сферой человеческой деятельности: человек
может спрятаться от палящего солнца в тени деревьев, укрыться от врагов в зарослях, отдыхать и
наслаждаться пением птиц в рощах. Все это, несомненно, вызывает у человека положительные
эмоции, приятные ассоциации, связанные с растительным миром, на основе которых выделяются
такие релевантные характеристики «растений»,
как: «убежище, прикрытие», «дающее тень»,
«место для отдыха и пения птиц». С другой стороны, отрицательные ассоциации, коррелирующие
с концептом «растительный мир», возникают на
фоне внешних признаков самого растения (колючие
ветви, которые могут поцарапать, тонкие эластичные ветки, пригодные для наказания и т.п.), физи-
ческих и морально-этических ощущений и действий человека. Более того, как показало исследование, концепт «растительный мир» в художественной картине мира Б. Ибаньеса является продуктивным инструментом символических проекций
(оливковая ветвь (����������
el��������
�������
ramo���
��
de olivo��) символизирует
таверну) и отражает художественную кодификацию
народной культуры и традиций.
3. Вегетативные метафоры
Известно, что народный менталитет и духовная
культура воплощаются в единицах языка, прежде
всего, через их образное содержание. Одним из
ярких образных средств, способных дать ключ к
разгадке национального сознания, является устойчивое сравнение.
Психологическая основа сравнения была исследована И. М. Сеченовым. По его мнению сравнение представляет собой один из способов восприятия мира в его признаках [6]. Аналогичную
роль сравнению отводил и А. А. Потебня: «Самый
процесс познания есть процесс сравнения» [7].
Семантика сравнения отражает специфическое
видение мира. Проведенное исследование позволило обнаружить объективно существующие в
психике носителя языка связи и отношения слов
и реалий.
Интересно, что доминантными сравнениями в
произведениях Висенте Бласко Ибаньеса, при описании «растения», являются метафорические сравнения, в которых осуществляется перенос на фоне
ассоциативных связей, по сходству внешних признаков или функций конкретного явления или
предмета.
Наблюдения показали, что в рамках концептосферы «растение» метафорические сравнения в
испанской картине мира восходят, прежде всего, к
базовым представлениям о человеке и отражают
человеческую сущность.
Как отмечалось выше, что все выделенные
контексты, коррелирующие с концептом «растение», прямо или косвенно связаны с человеком и
представляют собой антропоцентрическую парадигму, компонентами которой выступают:
1. Антропоморфный культурный код.
В данных контекстуальных выражениях характерно «очеловечивание» действительности,
отраженной посредством соматизмов (голова,
нос, ноги):
...campos de secano, rojos y eternamente sedientos,
en los cuales retorcían sus troncos huecos algarrobos
centenarios o alzaban los olivos sus redondas y em-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О. О. Пантелеева
polvadas cabezas. ‘красные,
��������������������������������
вечно жаждущие влаги,
засушливые поля, на которых то тут, то там корчились пустые стволы столетних рожковых деревьев
или поднимали свои круглые и пыльные головы
оливки’ (‘La barraca’, 1898);
…caras de esqueletos con las fosas nasales hundidas
y repugnantes; narices que son higos aplastados ‘лица
скелетов с вдавленной и отвратительной носовой
полостью, носом, похожим на расплющенную фигу
(смокву)’ (‘Arroz y tartana’, 1894);
A correr, ágil como un muchacho, enseñaba sus
piernas como cañas... ��������������������������
‘Она бегала проворно, как
мальчик, мелькая своими ножками точно тростниками...’ (‘Sangre y arena’, 1908).
2. Акциональный культурный код.
В контекстах, коррелирующих с концептом
«растение» отражаются различные виды деятельности, например, использование метафоризированных предикатов, характеризующих звуки, издаваемые деревьями:
…el vientecillo que, pasando por las filas de
moreras y a través de la higuera, parecía hacer cantar
a las temblonas hojas ‘легкий ветерок, который,
пробегая по рядам тутовых и фиговых деревьев,
казалось, заводил их трепетную листву (букв.:
заставлял трепетную листву петь)’ (‘Cuentos
valencianos’, 1896).
Вероятно, это связано с тем, что, передавая шум
деревьев, автор акцентировал внимание не столько
на самом процессе вообще, сколько на характере
звуков, издаваемых деревьями, трепетной листвой.
Метафора Висенте Бласко Ибаньеса основана
не только «на скрытом или очевидном сходстве
описываемых предметов и явлений или даже на
предполагаемой аналогии между ними, но и на
произвольном приписывании действий и признаков
одного объ­екта другому, а также на допускаемом
тождестве между разноплановыми денотативными
сферами» [8]. Так, при глагольном выражении
‘parecía hacer cantar a las temblonas hojas’, означающем ‘заставлял трепетную листву петь’ в качестве первого актанта автор использует словосочетание ‘las temblonas hojas’ («трепетная листва»).
Любопытно, что идея «тонких ног», «вдавленного
носа», «круглых голов» и т.п. передается в испанских текстах метафорическими сравнениями, содержащими слоты с национальной маркированностью (����������������������������������������������
ca��������������������������������������������
�����������������������������������������
as�����������������������������������������
, higos, ��������������������������������
olivos��������������������������
), что вполне обусловливает этнокультурную специфику испанского языка.
Как видим, «растительный мир» в произведениях Висенте Бласко Ибаньеса метафоризируется,
главным образом, через антропоцентрическую
72
парадигму. Одним из интересных и ярких компонентов, составляющих концептуальное поле «растительный мир» является микросистема названий
цветов. Мотивационная информация, которая содержится в репрезентации концепта «Цветок» в
произведениях Висенте Бласко Ибаньеса, имеет,
прежде всего, метафорический характер. В составе традиционных поэтических параллелей образ,
как правило, реализует более или менее постоянный комплекс смыслов, хотя их вариации, комбинации могут существенно различаться, обогащаться дополнительными эмоциональными и иными
компонентами. Так, образы цветов в произведениях испанского автора, помимо их прямых наименований, упоминаний как о собственно цветах,
соотносятся с образами человека, артефактной
сферой, мифологическими персонажами и т.п.
В результате выделяются типы метафор, объединяющиеся в релевантные парадигмы:
1. «люди — цветы»: la� flor
��������������������������
del distrito (сливки
общества) ��������������
mujer���������
— ������
rosa��, ������������������������
jasmín (женщина — роза,
жасмин);
2. «цветы — люди»: los����������������������
���������������������
claveles�������������
— ����������
avalancha�
revolucionaria�������������������������������������
(гвоздики — лавина революционеров),
las�������������������������������������������������
azucenas����������������������������������������
������������������������������������������������
— �������������������������������������
las����������������������������������
se�������������������������������
���������������������������������
����������������������������
oritas������������������������
(лилии — девушки), ����
las�
camelias������������������������������������������
— se�������������������������������������
���������������������������������������
����������������������������������
oras��������������������������������
(камелии — сеньоры), ����������
las�������
viole������
tas���������������������������������������
��������������������������������������
coqueteaban���������������������������
(фиалки кокетничают), ����
las� �������
flores�
— ����������������������������
hijas�����������������������
(цветы — дети, куклы);
3. «цветы — артефакты»: las�����������������
����������������
margaritas������
— ���
botones���������������������������������������������
(маргаритки — пуговицы), �������������������
las����������������
���������������
magnolias������
— un�
���
incensario��������������������������������������
(магнолии — кадильницы), ������������
como��������
�������
bombas�
(цветы — бомбы);
4. «цветы — мифологические существа»: los�
pensamientos����������������������������������
— �������������������������������
duendes������������������������
(анютины глазки — домовые) (‘Primavera triste’, 1897) .
Важно подчеркнуть, что посредством метафорических переносов происходит анимация растительного мира, вследствие которой когнитивный
механизм модели «растение» распространяется на
все микроконцепты сферы «чело­век» — на физические «части» человека (голова, лицо, ноги и др.),
на духовную и социальную деятельно­сть (петь,
кокетничать и др.), т.е. на любые проявления человеческой деятельности. Следовательно, можно утверждать, что метафорический когнитивный механизм последовательно распространяет модель
«растение» на всю концептосферу — на весь фрейм
«человек».
Таким образом, концепт «растительный мир»
в испанской художественной картине мира представляет собой явление многогранное и репрезентируется в произведениях многочисленными по-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Этнокультурный концепт «растительный мир» в произведениях висенте бласко ибаньеса
нятиями. Важную роль в корреляции образа «растение» играет символ (ярким символическим
репрезентантом является оливковая ветвь — символ таверны). Помимо собственных признаков
дерева или растения, как такового, концепт «растение» эксплицирует в испанских произведениях
метафорические сравнения, в частности, растения
сравниваются с человеком.
Анализ контекстов, вербально репрезентирующих концепт «растительный мир» в произведениях Висенте Бласко Ибаньеса, позволил выделить
следующие смыслы понятийного ядра данного
концепта:
1) «растительный мир» — вегетативная
субстанция, имеющая ветви, листья, плоды, цветы и т.д.;
2) «растительный мир» — фрейм, компонентами которого выступают слоты «деревья», «кустарники», «плоды», «цветы»;
3) «растительный мир» представлен рядом
семантических признаков, знаковыми из которых
является «качество» (развесистые смоковницы,
серебристые тополя), «сенсорность» (шум зарослей тростника) и «время» (столетние рожковые
деревья);
4) c���������������������������������
����������������������������������
«растительный миром» связан ряд пейоративно (убежище, место для отдыха) и мелиоративно (побить прутом, быть повешенным на ветви
смоковницы) маркированных ассоциаций;
5) «растительный мир» соотносится с культурными символами (оливковая ветвь — указатель на
таверну);
6) вербализация «растительного мира» в художественной картине мира реализуется с помощью
широкого спектра метафорических репрезентаций, в результате чего выявляется доминантный
концептуальный признак «растительного мира» —
антропоморфная сущность (растение имеет голову, нос, может петь, кокетничать).
На основе исследования произведений Висенте Бласко Ибаньеса можно сделать вывод о том,
что «растительный мир» является одним из значимых концептов в испанской художественной картине мира, отражающих общие закономерности
бытия и знаковые национальные особенности испанской культуры. В художественном мире испанского автора вегетативный код играет самостоятельную, самоценную роль народной культуры.
Вербализованный концепт «растительный мир»
выполняет в художественном мире Висенте Бласко Ибаньеса идиостилеобразующую функцию:
автор органично сближает две стихии, художественный стиль и культуру, раскрывает их взаимообусловленность, подтверждая тем самым онто­
генетическое родство языка, художественного
стиля и культуры.
Список литературы
1. �������������������������������������������������
Diccionario de la lengua española. Real Academia
Española. Vigésima segunda edición. http://www.rae.es/�
Miércoles, 12 de abril de 2006.
2. Мусаева О.И. Флористическая метафора как
фрагмент национальной картины мира (на материале
русского и испанского языков): Автореф. дис … канд.
филол. наук. — Воронеж, 2005. — 24 с.
3. Маслова В.А. Когнитивная лингвистика: Учебное
пособие / В.����������������������������������������
���������������������������������������
А.�������������������������������������
������������������������������������
Маслова. — Мн.: ТетраСистемс, 2004.
— 256 с.
4. Лосев А.Ф. Знак. Символ. Миф. / А.������������
�����������
Ф.���������
��������
Лосев —
М., 1982.
5. Любкер Ф. Реальный словарь классической древности. / Ф.����������������������������������
���������������������������������
Любкер. — С-Пб. М.,1888. — 342 c�
��.
6. Сеченов И.М. Кому и как разрабатывать психологию. Психологические этюды. / И.����������������������
���������������������
М.�������������������
������������������
Сеченов. — С-Пб.,
1973.
7. Потебня А.А. Слово и миф. / А.�������������������
������������������
А.����������������
���������������
Потебня. — М.:
Правда, 1989.
8. Полухина В. Опыт словаря тропов Бродского /
В.��������������������������������������������������
�������������������������������������������������
Полухина // Митин журнал. С-Пб., 1995. №���������
��������
52., C��
���.
111—112.
ИСТОЧНИКИ
1. Ibáñez V.B. Arroz y Tartana / V.����������������������
���������������������
B.�������������������
������������������
Ibáñez. — Madrid:
2 ed., Alianza Editorial, 1998. — 336 pgs.
2. Ibáñez V���
.��
B. Cuentos Populares / V.�����������������
����������������
B.��������������
�������������
Ibáñez. — Madrid: 1 ed., Alianza Editorial, 2001. — 284 pgs.
3. Ibáñez V���
.��
B. Cuentos Valencianos / V.��������������
�������������
B.�����������
����������
Ibáñez. —
Alianza Editorial, S. A., 1998. — 184 p.
4. �����������
Ibáñez V���
.��
B. El Papa del Mar / V.��������������������
�������������������
B.�����������������
����������������
Ibáñez. — Alianza Editorial, S. A., 1998. — 340 p.
5. Ibáñez V����
.���
B.� La barraca / V.�������������������������
������������������������
B.����������������������
���������������������
Ibáñez. — La Habana:
Editorial de Arte y Literatura , 1973 .— 195 p. — (Ediciones
huracán).
6. Ibáñez V���
.��
B. La condenada y otros cuentos / V.��������
�������
B.�����
����
Ibáñez. — Valencia: Ajuntament de Valencia, 2001 .— 233 p.
7. Ibáñez V����
.���
B.� Sangre y arena�������������������������
/ V.��������������������
�������������������
B.�����������������
����������������
Ibáñez. — Impreso en Litografí�������������������������������������������
a Rosés, S. A. — Cobalto, 7—9 —Barcelona.
1976. — 317 p.
8. Ибаньес В.Б. Кровь и песок / В.�������������
������������
Б.����������
���������
Ибаньес; ���
Перевод И.������������������������������������������
�����������������������������������������
Лейтнер и Р.�����������������������������
����������������������������
Линцер. — Ленинград: Изд-во
«Художественная литература», 1967.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
811.1-индоевроп.яз
КОНЦЕПТЫ ЭМОЦИЙ В РУССКОМ,
АНГЛИЙСКОМ И ИСПАНСКОМ ЯЗЫКАХ
О. В. Попов
Краснодарское Высшее военное авиационное училище летчиков
В статье рассматриваются некоторые особенности в понимании концепта “страсть” в испанском
языковом сознании. Являясь калейдоскопическим, этот концепт по-разному воспринимается носителями испанского и русского языков. Испанское языковое сознание сосредоточивается на его
пассивном, бездеятельном аспекте, фиксируемом в толковых словарях. Автор доказывает это, основываясь на контекстуальных употреблениях концепта “страсть” в романе К. Х. Селы “Мазурка
для двух покойников”.
Чувства, эмоции, движения или же волнения
души суть обозначения разнообразных психических феноменов. В повседневном словоупотреблении мы говорим о чувстве голода, жажды, боли;
приятного и неприятного; усталости, болезни и
здоровья; любви и ненависти, радости и печали;
нам знакомы чувство ужаса, стыда, страха, восторга, сострадания, отчаяния и блаженства и т.д.
Чувства охватывают, таким образом, широкий
спектр явлений, различающихся по длительности
и интенсивности, уровню, характеру и содержанию
(от кратковременного аффекта до продолжительной страсти, от поверхностной эмоции до глубокого и устойчивого чувства и т.д.) и находящихся
в сложных взаимоотношениях между собой.
Таким образом, в сознании человека существуют индивидуальные концепты эмоций, однако
есть концепты коллективные, общие для определенной группы, семьи и национальные, зафиксированные в языке того или иного народа. Все они,
тем не менее, являются подуровнями общечеловеческих представлений об ужасе, стыде, любви
и т.п. в силу нашей общей принадлежности к человеческому роду.
Наиболее общую картину национальных
представлений о чувствах фиксируют толковые
словари. Разумеется, следует отметить сразу, что
толковые словари неизбежно несут в себе отпечаток личности составителей, их лингвистические и философские взгляды, идеологические
установки, персональные преференции, что проявляется отнюдь не только в приведении примеров словоупотреблений, но и в толковании различных предметов, процессов или явлений. Достаточно просмотреть разницу в толкованиях
© Попов О. В., 2007
74
советских идеологем в разных изданиях словаря
русского языка под редакцией Ожегова, а впоследствии, Ожегова и Шведовой.
И все же словари дают определенно универсальный характер объяснений, не противоречащий структуре языка и отражающий концептосферу не только составителей, но и всех остальных носителей языка. Рассмотрим теперь,
каким образом некоторые наиболее общие концепты эмоций выражаются в русском, испанском
и английском языках.
Скука
Лексема «скука» представлена в русском языке
семемами «томление от отсутствия дела или интереса» и «отсутствие веселья, занимательности». В
испанском языке «������������������������������
aburrimiento������������������
» включает в себя
семемы «утомление», «досада», «усталость». В
английском же сосуществуют две эквивалентные
лексемы «������������������������������������
tedium������������������������������
» и «�������������������������
boredom������������������
», соответственно
прямое латинское заимствование и слово германского происхождения. Оба слова равным образом
включают в себя семемы: «то, что причиняет усталость» («�������������������������������������������
causing������������������������������������
tiredness��������������������������
�����������������������������������
») и «неинтересное» («����
not�
interesting����
»).
Как видим, общим для всех языков является
представление о «скуке» как об «усталости»,
«утомлении». Тем не менее, в русском и английском
языке не представлена семема «досада», как в испанском, и в испанском же отсутствует представление о «скуке» как об «отсутствии интереса».
Радость
Лексема «радость» в русском языковом сознании выражается как «веселое чувство, ощущение
большого душевного удовлетворения», «то, что
(тот, кто) вызывает это чувство» и «радостное,
счастливое событие». Если русский человек чему-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Концепты эмоций в русском, английском и испанском языках
то рад, то он вне себя от радости. Однако определенные коннотаты «радости» могут нести деспективную, неодобрительную нагрузку: С какой
радости? = Чего ради? Почему?
Испанская лексема «�������������������������
alegr��������������������
������������������
a������������������
» включает в себя
«довольство», «радость», «ликование души, выражающееся во внешних признаках», она находится
в одном семантическом поле с такими концептами
как dicha�����������������������
, ���������������������
felicidad������������
, ����������
contento��, �����������������������
gozo�������������������
, �����������������
placer�����������
, ���������
satisfacci�������������������������
����������������������
n�����������������������
, eufor����������������
���������������������
��������������
a��������������
, entusiasmo��
������������, ����������������������������
jovialidad������������������
, hilaridad�������
����������������
, buen�
�����
humor�����������������������������
, ���������������������������
optimismo������������������
, ����������������
retozo����������
, ��������
agrado��, ������������������
j�����������������
ú����������������
bilo������������
, ����������
regocijo��,
alborozo�����������
, ���������
albricias.
В английском языке «радости» соответствуют
«���������������������������������������������
joy������������������������������������������
» и «�������������������������������������
gladness�����������������������������
», различающиеся степенью аффективности. Английское «��������������������
joy�����������������
» выражает «�����
deep�
pleasure������������������������������������������
» («глубокое удовольствие») и «�����������
great������
glad�����
ness�����������������������
» («большую радость»); ���������������������
как и в русском, присутствует семема «то, что (тот, кто) вызывает это
чувство»: the� ������������������������
joys��������������������
�������������������
and����������������
���������������
sorrows��������
�������
of�����
����
life. Английский
язык более сух и сдержан в проявлении радости,
чем испанский или русский, испанский концепт
«радости» несет выражение внешних признаков,
«радость» по-русски выводит человека вне себя,
вне пределов собственного тела, это радость вселенская, неуёмная, в то же время такая беспредельность зачастую оценивается негативно: Чего это
ты такой радостный?
Любовь
Любовь, как одно из важнейших человеческих
чувств, является одновременно (или соответственно, если угодно) одним из самых «анатомируемых» понятий. Достаточно указать, что в греческом языке с античных времен существует множество ее разновидностей, «модификаций», утраченных или нереализованных современными европейскими языками (но не самими греками!):
«έρως» (великая, универсальная любовь), «αγάπη»
(любовь к представителю противоположного
пола), «στοργή» (супружеская и материнская/отцовская любовь к детям), «μανία» (болезненная
любовь—подчинение), «φιλία» (любовь—дружба,
гомосексуальное влечение).
Русская лексема «любовь» составлена из семем: «чувство самоотверженной и глубокой привязанности, сердечного влечения» и «склонность,
пристрастие к чему-либо», к музыке или искусству, например. Также употребительно слово «любовь» в обозначении ее объекта: Этот человек ее
первая любовь = первый возлюбленный.
Первичным денотатом «любви» испанские
словари называют «чувство, сообразно которому
душа ищет блага и жаждет наслаждаться им»,
выделяется универсальный характер концепта.
Значение Д 2 укладывается в понимание роли
любви между полами: «страсть или большое
чувство, которое один человек испытывает к
другому», при этом подчеркивается, что «так же
говорится и по отношению к животным». Дополнительные оттенки концепта выражают такие его
признаки как «мягкость, нежность» и «тщательность и наслаждение в труде». Как и в русском
языке «любовь» является номинацией объекта и
выражает (во множественном числе) любовные
отношения.
В английском языке «���������������������
love�����������������
» — прежде всего
«теплое, доброе чувство, глубокая привязанность,
нежное поклонение», при этом все указанные
выше греческие разновидности чувств выражаются одной лексемой: a�����������������������������
����������������������������
mother����������������������
’���������������������
s��������������������
love ��������������
for�����������
����������
children��;
a���������������������������������������������
love of�������������������������������������
���������������������������������������
������������������������������������
adventure���������������������������
; �������������������������
a������������������������
love of����������������
������������������
(��������������
one�����������
’����������
s���������
) �������
country, ���
patriotism��; show������������������������������
love ������������������������
towards�����������������
one�������������
����������������
’������������
s�����������
neighbours.
���������� Другая семема уже актуализирует межполовой характер влечения: «сильное, доброе чувство между
лицами противоположного пола, половая страсть
или желание, предмет ее». «�������������������
Love���������������
» в английском
языке постепенно смещается в сторону своей
плотской материализации, так выражение «�����
make�
Рис. 1.
Рис. 2.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О. В. Попов
love������������������������������������������
» до эпохи появления хиппи означало «выказывать знаки внимания, проявлять любовь, заботу» в настоящее время это понятие означает
«совершать половой акт»: Make���������������
��������������
love����������
, ��������
not�����
����
war�!
«Полюбовный», дружеский характер отношений,
содержащихся в данном концепте, выразился в
том, что одно из коннотативных значений «������
love��
»
употребляется в спортивной (в частности, теннисной) терминологии в значении «ровно» (на
тайбреке): Love������
all��
�����!
иными словами, «очень сильное»; отчаянный
спорщик вовсе не ощущает безысходности, напротив, его ничем не переубедить; наконец, отчаянное
поведение юного сорванца происходит не в результате крайней безнадежности, это просто очень
плохое, безобразное поведение.
Отчаяние
Во всех исследуемых языках «отчаяние» трактуется приблизительно как «состояние крайней
безнадежности, ощущение безвыходности». Однако если английская семема этим и ограничивается,
то в испанским языке возникает такая неожиданная
дополнительная семема как «гнев, раздражение».
Еще более развиты такие дополнительные аспекты
в русском языке: от «отчаяния» русские совершают
отчаянные поступки, то есть «смелые до безрассудности»; оказывают отчаянное сопротивление,
Восторг, восхищение
Испанской лексеме греческого происхождения
«�����������������������������������������������
entusiasmo�������������������������������������
» соответствуют в русском языке «восторг», «восхищение», «энтузиазм», а в английском — «������������������������������������������
enthusiasm��������������������������������
» и «���������������������������
delight��������������������
». Греческий предок
’����������������������������������������������
ενθουσιασμός����������������������������������
(восторг, энтузиазм) от глаголов
’�����������������������������������������������
ενθουσιάζμω������������������������������������
и ’��������������������������������
ενθουσιάζμομαι������������������
(восхищать и восхищаться) несет еще и семему «вдохновение»,
частично сохраненную в испанском языке.
В русском языке «восторг» — «подъём радостных чувств, восхищение», а «восхищение» — «высшее удовлетворение, восторг». В испанском —
«чрезвычайное состояние души»: acoger����������
con������
���������
entu�����
siasmo����������������������
—принять с восторгом. Фигурально выражаясь (помета словаря), это «огромное восхищение»
(gran�����������
����������
admiraci��
ó�n). Католицизм накладывает свое
влияние в семеме «восторженное состояние, вызванное божественным вдохновением», в словаре Аристо­
са — это вообще «божественное вдохновение проро­
ков» (inspiraci�������������������������
����������������������
n�����������������������
divina����������������
����������������������
de�������������
���������������
los���������
������������
profetas),
�������� данное значе­
ние дано первым в статье. Помимо прочего отмечаем семему «возвышенное вдохновение поэта, художника», возводимое к греческому первоисточнику.
В английском языке «��������������
enthusiasm����
» — strong������
feel�����
ing���������������������������
��������������������������
of������������������������
�����������������������
admiration�������������
������������
or����������
���������
interest� (сильное чувство восхищения или интереса!), а «�����������
delight����
» — great������
plea�����
sure��; ���
joy (большое удовольствие, радость). Иными
словами, восторг и восхищение могут быть сведены к сильной заинтересованности, недаром a��������
�������
sports�
enthusiast — всего лишь поклонник спорта.
Рис. 3.
Рис. 4.
Сострадание
«Сострадание» в русском языке представляет
собой «жалость, сочувствие, вызываемые чьимнибудь несчастьем, горем»; в испанском — это либо
«сожаление, которое вызывают чужие трудности
и беды», либо «движение души, которое делает нас
чувствительными к чужой беде», — толкования по
разным словарям выражают, тем не менее, близкие
друг другу и русскому словарю понятия. В английском языке «сострадание» это не только «жалость»,
но и «чувство к страданиям других людей, толкающее к помощи им»: prompting�������������������
����������������������������
one���������������
������������������
to������������
��������������
give�������
�����������
help��
������.
Здесь мы отмечаем деятельный, активный характер
сострадания в английском языковом сознании.
76
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Концепты эмоций в русском, английском и испанском языках
Наслаждение
Анализ концепта «наслаждение» показывает
(почти по И. Канту: «незаинтересованное удовольствие») его ненаправленность на объект в русском
языковом сознании. Основная семема выражается
как «высшая степень удовольствия». Наслаждаться можно музыкой, искусством.
Испанский концепт выражает «движение души,
наслаждающейся обладанием или надеждой на
обладание приятными и ласкающими взор предметами» (movimiento�����������
del�������
����������
����
nimo� ����������������������
que�������������������
se����������������
������������������
complac��������
���������������
е ������
en����
la�
���
posesi���������������������������������������������
������������������������������������������
n�������������������������������������������
o�����������������������������������������
������������������������������������������
esperanza�������������������������������
����������������������������������������
de����������������������������
������������������������������
cosas����������������������
���������������������������
halag����������������
���������������������
ü���������������
e��������������
�����������
as�����������
y���������
����������
apeteci��������
bles), «удовольствие, наслаждение, восторг, радость»; как специфический вид клерикальной поэзии «����������������������������������������
los�������������������������������������
gozos�������������������������������
������������������������������������
» являются поэтическими сочинениями во славу Девы Марии или святых.
В английском языке «наслаждение» понимается, во-первых, как ����������
pleasure��, �����������������������
joy��������������������
, satisfaction������
������������������
(удовольствие, радость, удовлетворение), во-вторых,
как ������������������������������������������������
possession��������������������������������������
�������������������������������������
and����������������������������������
���������������������������������
use������������������������������
(обладание и использование):
be���������������������
in������������������
��������������������
the��������������
�����������������
enjoyment����
�������������
of�
��� ������������
good��������
health�
������� (обладать хорошим
здоровьем). Англичане вообще склонны наслаждаться (�������������������������������������
enjoy��������������������������������
) здоровьем, климатом, обедом и
собой: Enjoy����������
yourself�! = Развлекайтесь!
���������
Итак, «наслаждение» по-английски и по-испански носит отчетливо выраженный «заинтересованный» характер, а в испанском прямо связывается с
обладанием вещью. Сема заинтересованность/незаинтересованность оказывается дистрибутивной
для исследуемых языков, совершенно невозможно
представить себе даже крайне экзальтированного
русского, который наслаждается своей машиной,
телевизором или женой. Соблазнительно отметить,
что упомянутая английская семема «��������������
satisfaction��»
происходит от латинского ����������������������
satis�����������������
facere����������
����������������
, то есть насыщать, делать сытым.
Страх, ужас
Эти сильные негативные эмоции, различаются
между собой, в основном, степенью проявления.
Казалось бы, страх и ужас, как вечные спутники
Марса Фобос и Деймос (они, кстати, так и переводятся на русский язык), — неотъемлемые и универсальные признаки человеческой психики, человеческого бытия. Однако реализация этих концептов в национальных языковых картинах мира
весьма разнится.
Английская лексема «страх» связана с «близостью или возможностью опасности или злодеяния
(������������������
danger������������
�����������
or���������
��������
evil����
)»: alarm������������
�����������
for��������
�������
fear���
��
of, «беспокойством»:
She��������������������������������������������������
�������������������������������������������������
asked��������������������������������������������
�������������������������������������������
us�����������������������������������������
����������������������������������������
not�������������������������������������
������������������������������������
to����������������������������������
���������������������������������
be�������������������������������
������������������������������
noisy�������������������������
, �����������������������
for��������������������
�������������������
fear���������������
��������������
of������������
�����������
waking�����
����
the�
baby�. Второе значение: «тоска по безопасности»
(�������������������������������������������������
anxiety������������������������������������������
�����������������������������������������
for��������������������������������������
�������������������������������������
the����������������������������������
���������������������������������
safety���������������������������
). «Ужас» определяется как
«(нечто, что вызывает) чувство крайнего страха
или неудовольствия» — (�����������������������
something��������������
�������������
that���������
��������
causes��)
feeling����������������������������
���������������������������
of�������������������������
������������������������
extreme�����������������
����������������
fear������������
�����������
or���������
��������
dislike�. Неожиданным является такой коннотат «страха» как «подобие, вероятность» (likelihood�): There����������������������
’���������������������
s��������������������
�������������������
no�����������������
����������������
much������������
�����������
fear�������
of my�
���
losing��������������
the����������
�������������
money����
���������
. — Вряд ли я потеряю деньги.
������������������������������������������
�����������������������������������������
испанском��������������������������������
�������������������������������
языке��������������������������
«������������������������
страх�������������������
» — «��������������
чувство�������
������
беспокойства�����������������������������������������
, вызванное������������������������������
���������������������������������������
опасностью�������������������
�����������������������������
», а���������������
����������������
������������
��������������
зону��������
������������
концеп�������
та����������������������������
���������������������������
вводятся�������������������
������������������
такие�������������
������������
понятия�����
����
как� temor, temer, aprensión, emoción, inquietud, vergüenza, timidez, confusión, angustia, ansia, espanto, pavor, horror, terror,
pánico, alarma; dar miedo, espantar, asustar, sobrecoger, aterrar, petrificar, terrible, terrorismo; amedrentar, despavorir, inquietar; espantajo, ogro, bu;
estremecerse, temblar, temblor, carne de gallina; miedoso, tímido, timorato, inquieto, cobarde, pusilánime;
cerrote, jindama. Ряд
������������������������������
наиболее неожиданных ассоциаций выделен нами в тексте.
Наконец, в русском языке «страх» — 1. Очень
сильный испуг, высшая боязнь: Держать в страхе (в полном повиновении и постоянной боязни)
2. мн. События, предметы, вызывающие чувство
боязни ужаса. Рассказать о своих страхах; а
«ужас» — 1. Чувство сильного страха, доходящее
до подавленности, оцепенения 2. мн. Явление,
положение, вызывающее такое чувство: Ужасы
войны. 3. Крайнее изумление, негодование, расстройство, вызванное чем-нибудь: К ужасу слушателей 4. Трагичность, безвыходность Почувствовать весь ужас своего положения.
Специфическими русскими компонентами
концептов являются: а) для «страха» — «очень, в
высшей степени, очень много»: Устали страх!; б)
для «ужаса» — «нечто изумляющее, необычайное
по своим положительным (!) или отрицательным
свойствам, а также о большом количестве коголибо или чего-либо»: Тоска — ужас! Смеялись
мы — ужас!
Ненависть
«Ненависть» оказалась наиболее универсальным концептом для всех трех исследуемых языков.
Определения «ненависти» вполне сводимы к тому,
что это «чувство сильной вражды, злобы» (Ожегов,
Шведова), «���������������������������������������
odio�����������������������������������
» — aversi�������������������������
�������������������������������
����������������������
n�����������������������
y���������������������
����������������������
antipat�������������
��������������������
�����������
a�����������
hacia�����
����������
una�
����
persona�����������������������������������������
����������������������������������������
o���������������������������������������
��������������������������������������
cosa����������������������������������
���������������������������������
cuyo�����������������������������
����������������������������
mal�������������������������
������������������������
se����������������������
���������������������
desea����������������
. (отвращение и
антипатия к человеку или предмету, которому желаешь зла) (����������
Aristos���
); ����������������������������
«���������������������������
odio�����������������������
» — aversi�������������
�������������������
����������
n�����������
����������
hacia�����
����
una�
persona����������������������������������������
���������������������������������������
o��������������������������������������
�������������������������������������
una����������������������������������
���������������������������������
cosa�����������������������������
. — ненависть — отвращение к
человеку или предмету (�����������
Larousse���
); ��������������
«�������������
hatred�������
» — ex���
treme��������������������������������������
dislike������������������������������
�������������������������������������
(крайняя неприязнь) (��������
Hornby��
).
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О. В. Попов
Грусть, печаль
Словарь Ожегова и Шведовой несколько анекдотично определяет «печаль» как «чувство грусти,
скорби, состояние душевной горечи», а «грусть»
как «чувство печали, уныния», свидетельствуя, по
сути, о синонимичности этих концептов в русском
языковом сознании. Английские������������������
�����������������
аналоги����������
���������
определены�����������������������������������������������
����������������������������������������������
подобным��������������������������������������
�������������������������������������
же�����������������������������������
����������������������������������
образом���������������������������
��������������������������
�����������������������
������������������������
Хорнби������������������
: «grief» — «deep
or violent sorrow» и��������������������������������
���������������������������������
«something that causes grief»;
«sorrow» — «(cause of) grief or sadness; regret».
Лапидарные в определениях «печали» словари
Аристоса и Ларусса (у них «печаль» — «свойство
печального») довольно подробно описывают концепт «печальный». Наиболее любопытным являются такие семемы как «���������������������������
doloroso�������������������
, �����������������
enojoso����������
, ��������
irritante������������������������������������������
» (болезненный, вспыльчивый, гневливый) и
«�����������������������������������������������������
insignificante���������������������������������������
, �������������������������������������
insuficiente�������������������������
, �����������������������
ineficaz���������������
» (незначительный, несущественный, неэффективный), что является, несомненно, специфической испанской
чертой концепта.
Стыд
Ядро концепта полностью исчерпывают семемы русского языка: «чувство сильного смущения
от сознания предосудительности поступка, вины»
и «позор, бесчестье». Испанское сознание подробно детализирует «стыд» — это и «смятение души,
причиненное из-за полученной обиды, совершенной ошибки, из боязни позора, страха показаться
смешным», и «робость, боязнь, несмелость», и
«чувство собственного достоинства», и «бесстыдный поступок, исполнение которого вызывает отвращение». Второй важной семемой является
«наказание, состоявшее в выставлении преступника на общественный позор». Также нами зафиксировано употребление слова «стыд» во множественном числе «��������������������������������
verg����������������������������
ü���������������������������
enza�����������������������
s����������������������
» в значении «срамные
части тела», в русском языке в такой ситуации
используется лексема «срам»: Срам-то прикрой!
Рис. 5.
78
В английском языке в концепте «стыд» делается особый акцент на семах «бесчестье», «неправильный» и «потеря самоуважения», так,
«стыд» — «�����������������������������������������
sad��������������������������������������
�������������������������������������
feeing�������������������������������
, �����������������������������
loss�������������������������
������������������������
of����������������������
���������������������
self�����������������
-����������������
respect���������
, �������
caused�
by�������������������������������������������������
������������������������������������������������
wrong�������������������������������������������
, �����������������������������������������
dishonourable����������������������������
���������������������������
or�������������������������
������������������������
foolish�����������������
����������������
behaviour�������
, �����
failure�������������������������������������������������
, �����������������������������������������������
etc��������������������������������������������
(������������������������������������������
of����������������������������������������
���������������������������������������
oneself��������������������������������
, ������������������������������
one���������������������������
’��������������������������
s�������������������������
������������������������
family������������������
, ����������������
etc�������������
)» (грустное
чувство, потеря самоуважения, по причине неправильного бесчестного или глупого поведения,
неудачи и т.д. (себя самого, своей семьи и т.п.);
«способность испытывать стыд»; «бесчестье», а
также что-то пустое, причиняющее стыд, нечто
неправильное: It���������������������������������
’��������������������������������
s�������������������������������
������������������������������
shame�������������������������
������������������������
to����������������������
���������������������
take�����������������
����������������
money�����������
����������
for�������
������
doing�
such easy��������
������������
work���
�������
— Стыдно брать деньги за такую
легкую работу.
Страсть
Этимология слова «страсть» в древнерусском
и старославянском языках означает «страдание»,
«бедствие», «болезнь», «несчастье» (Черных; 1986:
206—207). Омоним страсти — «страх», а «страсти» — то, что вызывает чувство страха, ужаса
(Черных; 1986: 206). Страсть (το πάθος) по-гречески — 1) страдания, несчастья, 2) болезнь и только
на 3) — влечение, страсть. Лексема «страсть» означает сильную любовь, сильное чувственное
влечение; «сильно выраженное чувство, воодушевленность» и «крайнюю увлеченность, пристрастие
к чему-либо». Этимология «страсти» сохранила
семему «страх, ужас»: До страсти перепугался;
отсюда же и употребление «страсти» в значении
множества: Влюблен — страсть! Народу на улицах — страсть!
Отражая испанское языковое сознание, словарь
Аристоса описывает «страсть» как «�������������
acci���������
������
n�������
de����
������
pa���
decer�������������������
» (акт страдания); если
�����������������������
с большой буквы —
«����������������������
tormentos�������������
» (Страсти); ���������������������������
«��������������������������
lo������������������������
�����������������������
contrario��������������
�������������
a������������
�����������
la���������
��������
acci����
�
n��»
(противоположность действию); «�����������������
estado�����������
����������
pasivo����
���
en�
el�������
������
sujeto» (пассивное состояние субъекта); «inclinaci��������������������������������������������������
�����������������������������������������������
n������������������������������������������������
�����������������������������������������������
o����������������������������������������������
���������������������������������������������
preferencia����������������������������������
���������������������������������
muy������������������������������
�����������������������������
vivas������������������������
�����������������������
de���������������������
��������������������
una�����������������
����������������
persona���������
��������
a�������
������
otra��
»
(склонность или предпочтение одного человека к
Рис. 6.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Концепты эмоций в русском, английском и испанском языках
другому, выражаемые в открытой форме); «��������
apetito�
о �����������������������������������������������
aflici�����������������������������������������
��������������������������������������
n���������������������������������������
��������������������������������������
vehemente�����������������������������
����������������������������
a���������������������������
��������������������������
una�����������������������
����������������������
cosa������������������
» (пылкое желание
или огорчение от чего-либо).
Словарь Ларусса во всех отношениях более
идеологизированный, более католический, определяет «страсть» так: «серия мучений», «рассказ о
страстях Христовых в Евангелиях», «проповедь по
этому поводу», «сильное душевное волнение»,
«страстное желание», «объект желания» и опять
же «противоположность действию».
Несомненно, выделенные нами в испанских
словарях толкования лексемы «страсть» не совсем
сообразуются с обыденным ее пониманием в русском языковом сознании, «страсть» выступает
здесь как синоним «бездействия». Соответствующим образом, интерпретационное поле концепта с
неизбежностью отражается и в речеповеденческих
фреймах носителей языка, что и составляет основу
для разницы концептосферы, менталитета, национального языкового сознания.
Английская интерпретация «страсти» состоит в
том, что это — «сильное чувство восторга, особенно
любви, ненависти или злобы» или же «вспыш­
ка сильного чувства: be������������������������
�����������������������
in���������������������
��������������������
a�������������������
������������������
passion�����������
����������
about�����
����
the�
news = пристраститься к новостям. Здесь же дается
и трактовка страсти как Страстей Господних.
Зависть
Как и «ненависть», «зависть» универсальна. В
русском языке — это «чувство досады, вызванное
благополучием, успехом другого»: черная зависть
(глубокая и злобная); в английском — «чувство
ревнивой обиды к чьей-то лучшей судьбе». Одна
из испанских семем полностью совпадает с другими языками: «неудовольствие от чужого блага».
Однако есть и еще одна чисто испанская семема:
«соревнование, состязательность, честное желание» (�������������������������������������������
emulaci������������������������������������
���������������������������������
n����������������������������������
, ��������������������������������
deseo���������������������������
��������������������������
honesto�������������������
). В известной степени, ничего необычного в этом нет, если вспомнить многими критикуемое с этической точки
зрения, но существующее в русском языке понятие
«белая зависть».
Ревность
«Мучительное сомнение в чьей-то верности,
любви» — основная, пожалуй, семема этой лексемы русского языка. Можно привести в пример и
устаревшее значение: «усердие, ревность». Такие
же значения, но в обратной последовательности,
приводит словарь Ларусса.
Словарь Аристоса фиксирует еще три дополнительные семемы: «внутренний порыв, толкающий на добрые дела» (��������
impulso� ������������������
����������������
ntimo������������
que��������
�����������
promue�������
ve������������������������������������������������
�����������������������������������������������
buenas�����������������������������������������
����������������������������������������
cosas�����������������������������������
), «крайняя любовь во славу Божью,
во благо спасения душ и, шире, во благо всех и
вся» (�����������������������������������������������
amor�������������������������������������������
������������������������������������������
extremado���������������������������������
��������������������������������
a�������������������������������
������������������������������
la����������������������������
���������������������������
gloria���������������������
��������������������
de������������������
�����������������
Dios�������������
, �����������
al���������
��������
bien����
���
de�
las���������������������������������������������������
almas���������������������������������������������
��������������������������������������������������
, y������������������������������������������
�������������������������������������������
, por�������������������������������������
����������������������������������������
extensi�����������������������������
������������������������������������
��������������������������
n���������������������������
, al�����������������������
�������������������������
bien������������������
����������������������
de���������������
�����������������
otras���������
��������������
cosas���
��������
o���
personas������������������������������������
), «инстинкт, объединяющий животных
для воспитания своих детенышей» (�������������
instinto�����
que�
����
une���������������������������������������������������
��������������������������������������������������
a�������������������������������������������������
������������������������������������������������
los���������������������������������������������
��������������������������������������������
animales������������������������������������
�����������������������������������
a����������������������������������
���������������������������������
criar����������������������������
���������������������������
a��������������������������
�������������������������
sus����������������������
���������������������
hijos����������������
). Здесь очевидна попытка, религиозная в своей основе, и потому
странная для Аристоса, не опускать высокое понятие «любви» к Богу и ближнему до уровня
животных.
В английском языке заметны свои специфические особенности. «Ревность» здесь — это «чувство
или проявление страха из-за возможной или уже
осуществленной потери права на любовь», «чувство или проявление несчастья из-за чьей-то лучшей
доли», «пристальное внимание, уход». Вторая семема объединяет «ревность» с «завистью», и не
имеет соответствий в русском и испанском языках,
третья вполне может быть сведена к «усердию».
Итак, можно утверждать, что в целом концептосфера эмоций или эмоциосфера трех различных
европейских народов довольно близка по содержанию. Ядро всех комплексных концептов легко
вычленяется и обнаруживается. Почти всегда первая указываемая семема совпадает в русском, английском и испанском вариантах, исключения:
страсть, зависть.
Национально-специфические элементы могут
группироваться. Причем подобие компонентов
наиболее частотно при сопоставлении русского и
испанского языков, меньше сходства обнаруживают английское и испанское языковые сознания.
Сопоставление эмотивов в русском и английском
языках фиксирует единичные случаи тождества
периферийных компонентов.
Анализ строго национальной периферии выявляет языковую «ревность» к плану личности и ее
прав в английском языке, аффектацию и религиозность в испанском, внутреннему миру и гиперболизации в русском. Английские семемы точнее и,
как бы «технологичнее», русских и испанских,
коннотаты в них присутствуют в незначительной
степени. В русской языковой картине, менее чем в
западноевропейской, разработаны и вербализованы
концепты «страсти» и «стыда», в английской —
«наслаждения» и «восторга», в испанской «отчаяния» и «скуки».
Список литературы
1. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь
русского языка. — М., АЗЪ, 1994 — 928 с.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О. В. Попов
2. Сальнова А.В. Греческо-русский и русско-греческий словарь. — М.: Рус. яз., — 2000. — 592 с.
3. Хорнби А.С. Учебный словарь современного
английс­кого языка: спец. Ид. Для СССР / А. С. Хорнби при участии К. Руз. — М.: Просвещение, 1984. —
XII����������
, — 769 с.
80
4. Черных П.Я. Историко-этимологический словарь
современного русского языка в 2-х томах. — М., 1986.
5. ARISTOS.
������������������������������������������������������
Diccionario ilustrado de la lengua española.
— La Habana: Editorial Científico-Técnica, 1980. — 676 p.
6. LAROUSSE
�����������������������������������������������
básico escolar — La Habana: Editorial
Científico-Técnica, 1981. — 868 p.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 811.111
ИГРА СЛОВ И МОРФЕМНЫЙ ПОВТОР:
КОМИЧЕСКОЕ «СОСТЯЗАНИЕ» СМЫСЛОВ В СЛОВАХ
С ОБЩЕЙ МОРФЕМОЙ
(на материале английской художественной прозы)
Т. П. Карпухина
Дальневосточный государственный гуманитарный университет
В статье рассматривается взаимодействие таких синтагматических явлений, как игра слов и морфемный повтор, в английской художественной прозе. Игра языковых форм обеспечена структурированностью, членимостью слова. Лингвистической основой состязания смыслов одноморфемных коррелятов, порождающей комический эффект, является двойственная членимость слов.
Настоящая статья посвящена исследованию
взаимодействия таких синтагматических явлений,
как игра слов и морфемный повтор. В статье рассматриваются цепочки слов, вычленяемые из английского художественного прозаического текста.
Предмет анализа составили одноморфемные слова,
в которых обнаруживается феномен игры слов.
Прежде, чем приступить к изучению фактического
материала, следует остановиться на понятии «игра
слов», вызывающем неоднозначную трактовку в
лингвистической литературе.
На неопределенность понятия и неочерченность его границ указывает недифференцированное использование разных терминов как синонимичных обозначений: «игра слов», «игра словами»,
«словесная игра», «каламбур», «языковая игра»,
«игра словом».
чаще всего применяются как взаимозаменяемые термины «игра слов» и «каламбур», а само
явление определяется как средство художественной
выразительности, которое используется в речи как
острота, шутка; его основой считается использование полисемии, омонимии или звукового сходства слов [1, 185; 2, 154; 3, 211; 4, 145;].
В лингвистической литературе последних лет
все чаще используется термин «языковая игра»,
расширенно толкуемый как гиперонимичное обозначение [5], включающее каламбур, оксюморон,
парадокс, зевгму, парономазию, говорящие имена,
шуточную этимологизацию слов и проч. [6]. Широкая трактовка в целом характерна для работ, в
центре внимания которых находится словотворчество. Языковая игра связывается здесь с самыми
разными словообразовательными процессами,
приводящими к созданию авторских неологиз© Т. П. Карпухина, 2007
мов — окказиональных образований [7; 8; 9].
Иными словами, такой подход фокусирует внимание не на статическом аспекте языковой игры
(факте актуализирования двусмысленности в
речи), а на динамическом аспекте, когда описывается процесс, который привел к языковой игре.
Предпринимаются попытки разграничить термины «игра слов» и «каламбур», которым придается, соответственно, более широкое и более узкое
толкование. Последний рассматривается как вид
игры слов [10; 11; 12; 13].
Что касается производимого эффекта, то здесь
большинство лингвистов единодушны. Какой бы
из терминов ни использовался, всюду подчеркивается связь рассматриваемого явления с категорией
комического [14; 15; 16]. Специфицируя разные
формы языкового комизма, лингвисты указывают
на способность игры слов участвовать в достижении юмористического, иронического, сатиристического, саркастического эффекта.
В работе принимается точка зрения, согласно
которой языковая игра, игра слов и каламбур представляют собой разнопорядковые явления. Между
ними складываются отношения последовательного
соподчинения. Вершину иерархии занимает термин-гипероним «языковая игра», трактуемый с
максимальной степенью широты, определяемый
тем, насколько язык способен осуществлять «функцию игры» (в том смысле игры, который придавал
этому слову Й.�����������
����������
Хейзинга).
Приведем цитату из его работы, призванную
показать пронизанность игрой речевой деятельности: «Играя, речетворящий дух то и дело перескакивает из области вещественного в область мысли.
Всякое абстрактное выражение есть речевой образ,
всякий речевой образ есть не что иное, как игра
слов. Так человечество все снова и снова творит
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т. П. Карпухина
свое выражение бытия, второй вымышленный мир
рядом с миром природы» [17, 19].
Но не всякая речь, не всякое выражение посредством языка есть игра. Для этого необходимо соответствовать признакам игры, которая в самом общем
виде определяется как «добровольное поведение
или занятие, которое происходит внутри некоторых
установленных границ места и времени согласно
добровольно взятым на себя, но, безусловно, обязательным правилам, с целью, заключающейся в нем
самом; сопровождаемое чувствами напряжения и
радости, а также ощущением «инобытия» в сравнении с «обыденной жизнью» [17, 41].
Согласно воззрениям Й.��������������������
�������������������
Хейзинги, под понятие игры подпадает речевое употребление, которое возвышается над обыденностью, приобретает
образность и поэтичность, характеризуется экспрессивностью, рациональной избыточностью.
Й.�������������������������������������������
������������������������������������������
Хейзинга пишет: «Оплотом цветущей и благородной игры остается поэзия»; «Претворенное в
образы слово облекает вещи экспрессией, высвечивает их лучами понятий. В то время как язык
обыденной жизни, это практически и повсеместно используемое орудие, неизменно стирает образность употребляемых слов и выражений,
предполагая внешне их строго логическую самостоятельность, поэзия намеренно культивирует
образный строй языка. То, что язык поэзии делает с образами, есть игра» [17, 137].
Й.�����������������������������������������
����������������������������������������
Хейзинга подчеркивает иррациональность,
алогичность игры: «С точки зрения мира, мыслимого как детерминированный, <…> игра есть в
полном смысле слова superabundans�������������
��������������������������
, нечто избыточное <…>. Существование игры непрерывно
утверждает, а именно в высшем смысле, сверхлогический характер нашего положения в космосе.
Мы играем и знаем, что мы играем, следовательно,
мы суть нечто большее, нежели всего только разумные существа, ибо игра неразумна [17, 18].
как видовое понятие, которое схватывает интегральные признаки родового термина «языковая
игра», понятие «игра слов» должно содержать и
дифференцирующие признаки. Таковым, на наш
взгляд, может служить уже упоминавшаяся соотнесенность «игры слов» с категорией комического
и лежащее в основе комического логическое противоречие.
Памятуя о том, что между игрою и смешным
никоим образом нельзя ставить знак равенства, что
взаимосвязь комического с игрой «носит второстепенный характер» [17, 20], следует сказать, что,
тем не менее, их соотнесенность неоспорима.
82
Пусть не в первую очередь, пусть не всегда
пересекаются пути игры и комизма, но в игре есть
место и для комического, т.е. того, что передается
английским fun (шутка, забава, веселье и т.п.),
немецким Spa�
B (шутка, забава, потеха и т.п.) и
witz (юмор, шутка, острота), о которых пишет
Й.���������������������
��������������������
Хейзинга [ 17, 17].
Сказанное означает, что комическое необходимо рассматривать не через призму тотальности, но
партитивности, признавая за ним право охватывать
не игровую деятельность вообще, но какие-то ее
виды. В отношении языковой игры это преломляется так, что комическое реализуется в игре слов.
К игре слов, помимо каламбура, относят также
оксюморон, парадокс, зевгму, парономазию, го­
ворящие имена, шуточную этимологизацию
слов [6; 7], то есть то, что включает тот элемент
(grab����������������������������
: шуточность, потеха, забава и т.п.), о котором говорил Й.����������
���������
Хейзинга.
Увязывание игры слов с категорией комического имеет давнюю историю.
Так, Цицерон, различая комизм предметов и
комизм речи, говорил о том, что последний «возникает из какого-нибудь острого слова или мысли»;
«самыми остроумными, — пишет он, — считаются, пожалуй, шутки, основанные на двусмысленности <…>» [18, 285, 286].
Изучение литературы показывает, что комическое обычно раскрывается с помощью таких понятий, как противоречие (алогизм), двусмысленность,
острота, неожиданность, смех.
«Сущность комического — в противоречии», —
утверждает Ю.������������������������������������
�����������������������������������
Б.���������������������������������
��������������������������������
Борев [19, 177]. В игре слов логическое противоречие возникает в результате
нарушения закона тождества, который гласит: «В
процессе определенного рассуждения всякое понятие и суждение должны оставаться тождественными самим себе» [20, 46]. В результате несоблюдения закона тождества возникают логические
ошибки, называемые подменой понятия или подменой тезиса.
Неверное отождествление приводит к замене
четырехчленной пропозиции (А1� = В, А2� = С) трехчленной (А = В и С) [21, 172]. Таким образом, мы
имеем, в сущности, «нарушение принципа тематического единства», к чему влечет «любая подмена
мысли» [22, 135], чем так славились, как помнится,
софисты.
В игре слов эта подмена носит преднамеренный
характер. Об этом писал еще Аристотель, который
подчеркивал необходимость мыслить что-нибудь
одно». Он приводил примеры игры слов, которые
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Игра слов и морфемный повтор: комическое «состязание» смыслов в словах с общей морфемой...
получаются «посредством обманывания», поскольку на деле в них говорится нечто иное: «Поэтому
[эта фраза] доставляет удовольствие тому, кто ее
понял», и «разум тогда как бы говорит ему: «Как
это верно!» А я ошибался» [23, 977—978].
Как видим, поиски логических оснований словесной игры сразу же выявляют один из признаков
игры — подмену, обман: «Принцип этот давно
осознан и получил название «��������������������
qui�����������������
����������������
pro�������������
������������
quo���������
», что в
смысловом переводе означает «один вместо другого». На этом основан широко распространенный в
старинных комедиях мотив переодеваний, выступлений в чужом обличье, когда одних принимают за
других. Обычно такие действия сопровождаются
некоторым обманом» [14, 119].
Противоречие порождает двуплановость, двусмысленность, которая заложена в основании игры
слов. Языковой аспект игры слов заключается в том,
что «язык, этот шулер и фокусник, подтасовывает
сходства», «отчего возникает эстетическая иллюзия
нового отношения, тогда как наше правдолюбие
продолжает упорно твердить прежнее и этот раскол
двойной видимости сладко щекочет возбужденный
рассудок, — что в комической области доходит до
вполне осязательного чувства; вот почему остроумие и Комус — «соседи» [24, 204].
«Обман словесной игры, акустической и оптической», «двойничество» заключается в том, что
«один и тот же предикат приписывается двум несходным объектам, и оба они отождествляются»,
так что, «если не по смыслу, то по звучанию получающийся образ принадлежит двум субстанциям,
двум существам» [24, 204].
Буквальное прочтение смыслов создает нелепицу, соединение несоединимого, противоречащее
логической связи вещей. Комический эффект возникает при сопоставлении двух противоборствующих планов, двух смыслов, буквального и фигурального: «Комизм — результат контраста, разлада,
противостояния» [19, 177]. Противоборство, соперничество двух планов — еще один признак игры,
для которой в целом типично агональное, состязательное начало [17, 57].
Зафиксировав нечто прежде как непреложноистинное, ожидаемое, наш разум внезапно, неожиданно видит противоречие, и мы смеемся — «потому, что мы напряженно ждали и это ожидание
вдруг растворилось в ничто» [25, с. 1198]. «Во всем,
что вызывает веселый неудержимый смех, должно
быть что-то нелепое», — подчеркивает И. Кант,
особо отмечая при этом роль ярко изображаемого
контраста [25, 1198; 1202].
«Элемент неожиданного при снятии этого
противоречия (явного несоответствия идеального
и феноменального, содержания и формы, сущности и ее проявления, претензии субъекта к его реальным возможностям и т.п.) существен для возбуждения смеха и особого (веселого) наслаждения», — пишет В.����������������������
���������������������
В.�������������������
������������������
Бычков [26, 235].
При смехе происходит разрядка напряжения.
Разрешение противопоставления, позволяющее
разгадать загадку и оценить игру слов, вызывает
гамму чувств, которые складываются в определенную последовательность. К.���������������������
��������������������
Гроос различает стадию «первого удара», «шока», когда «нелепость
озадачивает нас», стадию «смущения», которая
затем переходит в стадию «наслаждения», когда
мы чувствуем превосходство в результате просветления [27, 304—305]. Иными словами, как в любой
игре-загадке, здесь имеют место удивление, изумление, напряжение, разрядка, и, наконец, удовольствие от найденного ответа.
Мало того, разрешив загадку, рассудок не стремится мгновенно покинуть комическую двойственность, напротив, он вновь и вновь возвращается к
ней, причем делает это не принуждению, а свободно, пока не разрешится игра-загадка: «Продолжительное чувство веселия состоит в том, что мы
играя повторяем эту смену «удара» и «обратного»
удара до тех пор, пока контраст между напряжением и разрешением становится всё слабее, и, наконец, наступает покой. Уже Кант верно изобразил
это, говоря, что мы в течение некоторого времени
играем своею ошибкой, бросая её словно мячик
туда и назад» [27, 306].
С лингвистической точки зрения игра слов
представляет собой синтагматический феномен,
предопределенный такими парадигматическими
отношениями, как полисемия и омонимия, полная
или частичная (паронимия). Это фигура речи,
основанная, с одной стороны, на формальном
равенстве (полном или частичном) языковых единиц, а с другой стороны, на смысловом неравенстве (полном или частичном). При этом последний
аспект является ведущим, так как именно благодаря семантическому контрасту, сталкиванию
разных смыслов при их одновременной актуализации в синтагматической цепи рождается шутка,
выражается ирония, сатира, сарказм по отношению к какому-то явлению, непременно связанному с человеком.
Игра слов возникает там, где есть сочетание
двух планов — содержания и выражения, значения
и формы. И, следовательно, это касается билате-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т. П. Карпухина
ральных единиц: слова, устойчивого словосочетания, морфемы или любой части слова, которой
окказионально приписывается статус непосредственно составляющей, несущей некое значение. В
настоящей работе средством актуализации игры
служит морфемный повтор.
Обратимся к конкретному материалу. Как показывает анализ, морфемный повтор может запускать механизм игры слов, в которой сталкиваются
два плана содержания слова. Лингвистической
основой «состязания» смыслов в игре слов с повторяющейся морфемой является двойственная
членимость слова. Ведущую роль при этом играет
словообразование, в частности, такой аспект, как
способность словообразовательной системы создавать деривационную антонимию.
В качестве иллюстрации приведем пример из
романа Ч.�������������������������
������������������������
Диккенса «Оливер Твист»:
And then followed a full description of Oliver’s
dress, person, appearance and disappearance: with the
name and address of Mr. Brownlow at full length.
В предложении говорится об объявлении, в
котором описывается внешность Оливера, а также
сообщается о его внезапном исчезновении. Вместе с тем, соположение слов appearance и disappearance позволяет прочесть объявление и иначе,
увидеть другой смысл, заключающийся в том, что
мальчик вначале появился в доме мистера Браунлоу, а затем бесследно исчез. В основе игры слов
лежит каламбурное сталкивание разных значений
слова appearance.
�����������������������������������������
����������������������������������������
одной�����������������������������������
����������������������������������
стороны���������������������������
, �������������������������
актуализируется����������
���������
значение�
«����������������������������������������������
внешность�������������������������������������
»: «that which shows or can be seen; �����
what
sth or smb appears to be». �����������������������
В этом смысле слово находится в состоянии, приближающемуся к морфологическому опрощению, когда слово стремится
стать непроизводным, формально неразложимым.
От полной деэтимологизации его удерживают сохранившаяся связь с производящим глаголом appear в значении «�������
seem���
».
С другой стороны, в тексте актуализируется
еще одно значение слова appearance, а именно, «����
act�
of�����������������������������������������������
appearing�������������������������������������
����������������������������������������������
». Его производящей базой также является глагол appear, но уже в другом значении —
«�������������������������������������������������
come���������������������������������������������
��������������������������������������������
into����������������������������������������
���������������������������������������
view�����������������������������������
, ���������������������������������
become���������������������������
��������������������������
visible�������������������
». Однако этот второй смысл слова appearance — «появление» — становится ясен не сразу, он не лежит на поверхности,
а выявляется при помощи следующего за ним антонимичного слова disappearance.
Это означает, что в тексте происходит обыгрывание такого явления, как множественность словообразовательной структуры, которая проявляется
84
в разной членимости слова [28]. При этом речь идет
о деривационно релевантной сегментации, выявляющей разные значения слова [29]. Следует заметить, что допущение двойственности толкования
структурного значения слова есть не что иное, как
признание недостаточной определенности границ
слова, его неустойчивости и подвижности. Об этом
же говорит и движение слова appearance в направлении опрощения, то есть удаления от производности и разложимости.
Мастерски обыгрывая, оживляя корневую
общность, Ч.�����������������������������������
����������������������������������
Диккенс, как истинный поэт слова,
сохраняет слово для других, оберегает от забвения «родственные связи», воскрешает его образность как знака-индекса. Такая остроумная, неожиданная языковая игра, рождающаяся на пересечении семантики и словообразования, переплетающая явления полисемии, антонимии, словообразовательной мотивации и частичной демотивации, отличается бóльшим изобразительно-выразительным потенциалом в сравнении с игрой
слов, которая базируется исключительно на одновременной актуализации значений первообразного, то есть структурно простого, полисемантичного слова.
В игру, провоцируемую морфемным повтором,
которая основана на неоднозначной членимости
слова, всегда вовлечены два слова. Коррелируя друг
с другом, они вступают в своеобразный диалог,
который способен генерировать самые непредсказуемые смыслы. В приведенном примере неожиданно высвечивается следующий аспект. Он проявляется, если обратиться к введенному М.�������
������
Бахтиным понятию хронотопа, обозначающего «существенную взаимосвязь временных и пространственных отношений, художественно освоенных в литературе» [30, 9 ].
Напомним основные свойства хронотопа
(«времяпространство»): «в хронотопе завязываются и развязываются сюжетные узлы»; ему
«принадлежит основное сюжетообразующее значение»; хронотоп имеет изобразительное значение, он «дает существенную почву для показа —
изображения событий»; «благодаря особому
сгущению и конкретизации примет времени <…>
на определенных участках пространства» он создает «возможность строить изображение событий в хронотопе (вокруг хронотопа). Он служит
преимущественной точкой для развертывания
«сцен» в романе» [30, 184]. Все это в полной мере
относится к рассматриваемой корреляции appearance����������������
— �������������
disappearance.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Игра слов и морфемный повтор: комическое «состязание» смыслов в словах с общей морфемой...
Основания трактовать слова appearance� и disappearance� как хронотоп дает членимость, структурированность слова, позволяющая увидеть в нем
внутреннюю форму. И вновь процитируем М.�����
����
Бахтина: «Но хронотопичен всякий художественнолитературный образ. Хронотопична внутренняя
форма слова, то есть тот опосредствующий признак, с помощью которого первоначальные пространственные значения переносятся на временные
отношения (в самом широком смысле)» [30, 185].
Весьма интересно приложение этого тезиса к рассмотренной корреляции.
Амбивалентное appearance «двутонно» (слово
М.�������������������������������������������������
������������������������������������������������
Бахтина, указ.����������������������������������
���������������������������������
соч., с.�������������������������
������������������������
264), оно хронотопично,
в его внутренней форме слиты два образа — пространственный («внешность») и временной, подчеркивающий движение («появление»). Хронотопично и слово disappearance, являющееся оборотной стороной мотива встречи (см.уход как противочлен приходу, встрече).
Слова appearance����������������
— disappearance
������������� исключительно важны с точки зрения пространственновременной топографии в романе. Языковая игра
здесь не сводится к шутливому, юмористическому сопоставлению двух планов слова appearance.
Это лишь один из моментов, усиливающих художественно-эстетическое восприятие. Игру же
создает целый ряд таких моментов, сплетенных
в один узор. Обыгрыванию подвергается один из
главных интертекстуальных романных хронотопов, а именно, мотив встречи, в котором перекрещиваются хронотопические оппозиции: внезапное появление (приход) и столь же внезапное
исчезновение (уход); лицо (внешность, которую
видят при появлении, когда приходят) и спина
(которую показывают, когда уходят); дорога (путешествия, злоключения бездомного ребенка) и
дом (нежданно обретенный, как потом выяснилось, свой, родной дом).
Таким образом, игра слов appearance���������
— ������
disappearance способствует конденсации, сгущению в
данной точке текстового пространства значительного по объему смыслового содержания, что позволяет к тому же говорить о них как о ключевых
знаках текста. Отвечая всем признакам языковой
игры — непредсказуемости, нетривиальности,
двуплановости, состязательности (антитетичности
слов) и т.п., — приведенный пример является свидетельством того, какими ресурсами обладает игровая составляющая, опирающаяся на морфемный
повтор, в плане развертывания содержания текста,
фактуального, концептуального и подтестового.
Интересно и то, как подтверждаются слова
Й.����������������������������������������������
���������������������������������������������
Хейзинги о том, что если серьезность стремится исключить игру, то игра, напротив, с легкостью
включает в себя серьезность [17, 56]. Юмор вкладывается в ситуацию, казалось бы, совсем не подходящую для шутки: ребенка, едва оправившегося
после болезни, злодейски крадут из гостеприимного дома длинные руки воровской шайки. Но
именно сам дух, вкладываемый в игру, атмосфера
доброго чувства, симпатии, которые свойственны
юмору, являются подтекстовой информацией, считываемой читателем как предвосхищение счастливой развязки в конце приключений, которые еще
предстоит претерпеть Оливеру.
Вспомним, что говорил о комическом остроумии Жан-Поль: «Такова вольная его игра, что он
может играть даже с любимыми и почитаемыми
людьми, и никогда их не ранит; ибо смешное — всего лишь отсвет, который исходит от нас и падает на
нас же; никто, пожалуй, не возразит, если его увидят
при таком обманчивом освещении» [24, 146].
В общем, следует заметить, что антонимические отношения представляют собой благодатное
поле для языковой игры. Морфемная корреляция,
сопровождаемая семантической оппозицией, представляет собой своеобразную игровую площадку,
на которой происходит словесный «поединок»,
цель которого — не выявить истину, а победить
[17, 152—154]. Примером такой «игры ума», «антилогии», «противоречия» [17, 154] может служить
следующий диалог, который содержит формальнологическое противоречие, именуемое парадоксом,
или антиномией [20, 14—15]:
So how’ s the real world?
As unreal as ever. ������������
(�����������
J����������
.���������
Fowles��
).
Как при всякой языковой игре, здесь реализуется
принцип «двойного зрения». Развивая идею В. Г. Белинского о двояком зрении, В. Я. Пропп находит в
ней обоснование эффекта комического: «Смеясь, мы
смотрим, выражаясь языком Белинского, «физическим зрением», смотрим на мир с внешней стороны.
Взглянув на мир с его физической стороны, смеющийся переходит затем к нормальному взгляду на
вещи с их внутренней, т.е. психологической стороны,
он как бы переводит взгляд» [14, 152].
В приведенном примере как раз и происходит
вычитывание разных смыслов благодаря «двойному зрению». Два утверждения можно разложить
на, казалось бы, несовместимые суждения:
The real world is real / the real world is unreal
Это мнимое противоречие, так как в первом
случае констатируется объективность, реальность
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т. П. Карпухина
существования мира, независимо от субъекта (см.
значение слова real как «�����������������������������
existing���������������������
in������������������
��������������������
fact�������������
�����������������
», «���������
not������
made�
�����
up������������������
or���������������
�����������������
artificial����
��������������
»); ��������������������������������
во втором суждении утверждается
относительный характер такой реальности, зависящий от восприятия мыслящего субъекта (см.
значение слова unreal
������ не как противочлена слова
real в указанном выше значении, но представление
о мире, как imaginary����������������������
, ��������������������
visionary�����������
, ���������
illusory�.
Мир существует и реально, в действительности, и в преобразованном виде, в сознании человека.
Он и объективен, и субъективен, и реален, и иллюзорен. Таким образом, здесь налицо антитеза и
одновременно снятие этой антитезы.
Интеллектуальную игру в приведенном примере обеспечивает членимость, структурированность
слова и лингвистический механизм сборки����������
���������
/��������
�������
разборки, синтеза������������������������������������������
�����������������������������������������
/����������������������������������������
���������������������������������������
анализа, то есть та ось, которая соединяет целое и его части, причем осуществляется этот
механизм на основе антитетического принципа.
Большинство парадоксов строятся по модели бинома, состоящего из противочленов, связанных отношениями внутричастеречной деривационной антонимии: ������
being� happier ���������
at�������
������
being� unhappy� (������������
J�����������
.����������
Fowles���
);
free� in����
an� unfree ��������������������
���
culture�������������
(�����������
J����������
.���������
Fowles��
).
Используются резервы системы деривации,
извлекаемые из внутригнездовых отношений, существующих между членами одного словообразовательного гнезда. Это позволяет столкнуть в парадоксе межчастеречные антонимы:
<…> a high measure of health is only necessary
for unhealhy people (R. L. Stevenson).
Могут одновременно быть задействованы ресурсы словообразования и морфемики, что видим,
например, в следующем предложении, где мнимому противопоставлению подвергаются слова со
связанным корнем, также относящиеся к разным
частям речи:
We live in an age when unnecessary things are our
only necessities (O. Wilde)
В любом из приведенных случаев имеет место
актуализация структурного значения слова, которую провоцирует морфемный повтор. Слово
воспринимается по принципу «двойного зрения» — и как синтетически-цельное, и как аналитически-членимое. В одном из ракурсов процесс
«сборки» второго, членимого слова происходит в
соответствии с его «разборкой» на составляющие.
Тогда на выходе получается слово, тождественное
тому, что было на входе. В этом случае дезинтеграция не расходится с интеграцией. В другом же
ракурсе происходит реинтеграция с неким добавочным смыслом.
86
Возможен, вместе с тем, и иной результат, а
именно, переинтеграция как полное переиначивание, «переодевание» слова. Подобный маскарад
наблюдаем в следующем примере, где противопоставляются родственные по корню, но вовсе не
антитетичные mixed����
-���
up� (запутавшийся) и unmixed�
(не смешивающийся):
«He sounds very mixed-up. Peter».
«The opposite really. Unmixed like oil and water.
Two people» (J. Fowles).
Оживление������������������������������
внутренней�������������������
�����������������������������
формы�������������
������������������
сложнопроиз������������
водного� mixed-up («involved or confused») позволя��������
ет����������������������������������
���������������������������������
прочесть�������������������������
������������������������
буквальный��������������
�������������
смысл��������
�������
глагола mix («of
defferent substances, people, etc.) put, bring, come
together so that the substances, etc. are no longer distinct)» ����������������������������������������
��������������������������������������
именно��������������������������������
��������������������������������������
от�����������������������������
�������������������������������
него������������������������
����������������������������
создать����������������
�����������������������
прилагательное�
���������������
unmixed по��������������������������������������
����������������������������������������
модели�������������������������������
�������������������������������������
чере��������������������������
������������������������������
c�������������������������
ступенчатого�������������
образования�
������������
mix — * mixed — unmixed. Принцип «двойного
зрения» дает возможность увидеть, с одной стороны, деривационную антонимию одноморфемных
слов, но это лишь видимость, подобие словообразовательной соотносительности; с другой стороны,
он позволяет усмотреть оппозицию семантическую, в которой участвуют разные значения одноморфемных слов.
В игровой диалог-спор вступают то значение
«смешиваться/не смешиваться», то «запутаться������
�����
/����
���
не
запутаться». Противочлены псевдоантитезы делятся, по принципу бескорыстного индейского
потлатча(взаимного дарения), частью своей семантики, они как бы берут на себя несвойственное им
значение: сложнопроизводное mixed���
-��
up приобретает значение «смешивающийся»; префиксальное
производное unmixed��, наряду с буквальным значением, «одевает чужую одежду» и приобретает
значение «не запутавшийся». Игра заключается в
попеременном игровом движении, которое, как
прожектор, освещает разные ракурсы спора-состязания одноморфемных слов. Формальная дезинтеграция не приводит механически к семантической
интеграции: члены цепочки маскируются, они
демонстрируют то соотносительность, то несоотносимость друг с другом, то один вид соотносительности, то другой.
Языковая игра, развиваемая на площадке морфемного повтора и антонимических отношений,
зачастую приводит к оксюморонным сочетаниям, в
основе которых также лежит мнимое, формальнологическое противоречие. Примером может служить
однокорневая цепочка в следующем предложении:
The Mayor again pressed to his blue eyes the tips of
the fingers that were disposed on the ledge of the wheeled
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Игра слов и морфемный повтор: комическое «состязание» смыслов в словах с общей морфемой...
chair with careful carelessness, after the Cleopatra
model: and Mr. Dombey bowed (Ch. Dickens���
).
В отличие от хрестоматийных случаев оксюморона («живой труп» и т.п.), в приведенном примере
в игровой спор-состязание втягиваются родственные,
однокоренные слова, входящие в общее словообразовательное гнездо с субстантивной вершиной care.
И, таким образом, происходит сталкивание / сближение семантически далеких, но формально близких
объектов; между ними устраняется смысловая дистанция, с тем чтобы еще более «их приблизить»,
«ввести в контакт», «фамильяризировать», «сделать
своим» в еще большей степени [30].
Оксюморонное «ососедивание» смысловых
соперников — весьма распространенное явление,
причем не только среди однокорневых, но и одноаффиксных слов: hopeless�����
hope
���� (��������������
T�������������
. �����������
Caldwell���
); artfully���������
artless�
�������� (��������������
M�������������
.������������
Mitchell���
); ���
to� fathom its�
���� unfathomable
mystery����������������
(��������������
St������������
. ����������
Leacock���
); joyfully��������
tearful
������� (�������������
T������������
.�����������
Caldwell��
).
Все вышесказанное не означает, что игровое,
комическое состязание слов базируется только на
отношениях антонимии. В игру могут включаться и
синонимичные слова с повторяющейся морфемой.
Обратимся к следующему случаю, где в поединок вступают близкие в семантическом отношении
слова, отрицающие друг друга в оксюморонном
словосочетании:
Mr. Hyde was pale and dwarfish; he gave an impression of deformity without any nameable malformation. (R. L. Stevenson)
Данный пример может служить иллюстрацией
того, какие сложные смыслы способно передавать
и какие богатые ассоциации пробуждать членимое,
аналитически-конструируемое слово, в котором не
погасла связь между его составляющими. Живая
внутренняя форма, выплескивающая на поверхность образ-индекс, актуализируется благодаря
морфемному повтору. Последний акцентирует
внимание на такой непосредственно составляющей, как корневая морфема form, которой в сополагаемых однокорневых словах предшествует негативирующий префикс.
Первый из синонимов соотносится с равнозначным ему латинским словом deformitas, которое
в христианской культуре означает небытие (как
отсутствие формы), то есть абсолютно безобразное
(= без-óбразное). Развивая эти взгляды, философская эстетика понимает безобразное как полную
«несвободу духа» («волю к ничто»), и на этой
основе оно имеет родство со злом [26. 209].
но как же возникает deformitas? И здесь ответ
дает диалектическая взаимосвязь прекрасного и
безобразного. Последнее есть результат саморазрушения прекрасного на основе несвободы человеческого духа, причем это разрушение может
приводить к бесформенности (аморфности, асимметрии, дисгармонии), неправильности (ошибочности) и дефигурации (уродству) [26, 209].
В анализируемой цепочке одноморфемных
синонимов по сути содержатся два понятия: безобразное (deformity���������������������������������
) и его генетическая основа — неправильное, ошибочное формирование, то есть
разрушение прекрасного, приводящее к уродству
(malformation). Два синонима-конкурента, соперничая, состязаясь в данном речевом контексте,
играя, ведут одну партию: они показывают, как
низко может пасть человек, лишенный свободы,
гармонии духа, раздираемый противоречивыми
устремлениями — к возвышенному, к добру (а
значит, к красоте) и низменному, к злу (а значит, к
безобразному, т.е. к небытию).
Оксюморонная игра синонимов высвечивает
и еще один аспект: как может маскироваться,
прятаться зло, избегая даже именования (without
any nameable malformation), что вполне соответствует древней, как мир, номиналистической идее:
«нет имени — нет и вещи». У зла нет собствен­
ной формы, образа, лица, это абсолютно безобразное, воплощающее не бытие и жизнь, а небытие и смерть. Но этого мало, ему необходимо
избегнуть также имени, чтобы оно смогло надевать личину добра, не боясь быть узнанным,
схваченным за руку.
Игра синонимов, взаимно утверждающих
(одно — malformation — ведет к другому —
deformity���������������������������
) и отрицающих друг друга (deformity��,
without malformation), не лишена, несмотря на
серьезность ситуации, комизма. Эстетическая
категория комического проявляется здесь в такой
форме, как сарказм (от греч. sarc�����������������
���������������������
���������������
zo��������������
— рву мясо),
который представляет собой негодующую насмешку, выражающую высокую степень возмущения [31, с. 439].
На площадке морфемного повтора можно
встретить каламбур, схема которого такова: простое
производящее слово используется в одном смысле,
а его производное соотносится одновременно с
двумя смыслами:
He said he had something to deliver to you.
«Christ». Some delivery. Express. Downward!
(D. Francis)
ирония, создаваемая каламбурным состязанием двух значений слова, заключается в том, что
ненужного свидетеля, вместо того, чтобы доставить
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т. П. Карпухина
ему экспресс-почту, в спешном порядке, неожиданно для него, сбросили с балкона, едва не покалечив,
и тем самым «доставили» на землю.
Игра слов может возникать в результате шуточной реэтимологизации слова, приписывания ему
внутренней формы и несвойственного значения.
Это выявляется, например, в следующем случае,
когда из фамилии искусственно делается говорящее
имя, чтобы описать потрепанный вид персонажа,
его «взъерошенные перья»:
Plummer, of the ruffled plumes, bent his knee for
Philips to slide the chair beneath him. (����������
�����������
O���������
. �������
Henry��)
И вновь мы видим комическое сопоставление
разных значений слова.
Подведем итоги. Морфемный повтор нередко
взаимодействует с таким синтагматическим явлением, как игра слов. В игре одноморфемных слов
сталкиваются два плана содержания слова. Одновременная актуализация разных смыслов порождает противоречие, противоборство между ними.
Агональное состязание разрешается не выбором
преференциального значения, а своеобразным
состоянием мира-войны, когда поочередно берет
верх то один, то другой смысл. Логические границы преодолеваются, и допускается двойственное толкование смысла. Сталкивание разных
смыслов, семантический контраст порождает
комический эффект.
Ведущую роль в игровом состязании осуществляет членимость, структурированность слова.
Двусмысленность приводит к тому, что каждый раз
в результате ментальной сегментации слова, его
анализа/синтеза на выходе получается то один, то
другой смысл. Игра языковых форм при морфемном повторе осуществляется так, что коррелирующие слова взаимодействуют различным образом.
Они могут вступать в отношения деривационной
антонимии, синонимии, а также в словообразовательные отношения формально-семантической
выводимости.
Список литературы
1. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов / О. С. Ахманова. — М.: Сов. энциклопедия, 1966.
— 608 с.
2. Гальперин И.Р. Очерки по стилистике английского языка / И. Р. Гальперин. — М.: ИЛ, 1958. — 460 с.
3. Шапошникова О.В., Кормилова М.С. Каламбур //
Современный словарь-справочник по литературе / Сост.
и науч. ред. С. И. Кормилов. — м.: Олимп-АСТ, 1999.
— С. 211—212.
4. Леонтьев А.А. Каламбур / А. А. Леонтьев // Литературный энциклопедический словарь. — М., 1987.
— С. 145.
88
5. Санников В.З. Каламбур как семантический феномен / В. З. Санников // Вопросы языкознания. —
1995. — №3. — С. 59—69.
6. Бобылева Л.К. Игра словами в английской поэзии
абсурда / Л. К. Бобылева // Функциональные характеристики единиц коммуникации в английском языке. —
Владивосток: ДВГУ, 1990, С. 99—107.
7. нухов С.Ж. Языковая игра в английском словообразовании: имя существительное / С. Ж. Нухов. — Уфа:
Башк. пед. ин-т, 1997. — 178 с.
8. Гридина Т.А. Языковая игра: стереотип и творчество / Т. А. Гридина. — Екатеринбург, 1996. — 214 с.
9. Елисеева В.В. Авторский окказионализм: автореф.
дис. … канд. филол. наук / В. В. Елисеева. — Л.: ЛГУ
им. А. А. Жданова, 1984. — 17 с.
10. Ходакова Е.П. Каламбур / Е. П. Ходакова // Русский язык: Энциклопедия. — С. 107—108.
11. Уварова Н.Л. Логико-семантические типы языковой игры (на материале английской диалогической
речи): автореф. дис. … канд. филол. наук / Н. Л. Уварова. — Львов: ЛГУ, 1986. — 16 с.
12. Якименко И.В. Каламбур как лингвистический
прием в английском языке и пути его воссоздания в
переводе: автореф. дис. … канд. филол. наук / И. В. Якименко. — Киев: КГПИИЯ, 1984. — 26 с.
13. Болдарева Е.Ф. Языковая игра как форма выражения эмоций: автореф. дис. … канд. филол. наук /
Е. Ф.��������������������������������������������
�������������������������������������������
Болдарева. — Волгоград: ВГПИ, 2002. — 18���
��
с.
14. Пропп В.Я. Проблемы комизма и смеха /
В. Я. Пропп. — М., 1976. — 183 с.
16. Панина М.А. Комическое и языковые средства
его выражения: автореф. дис. … канд. филол. наук /
М. А. Панина. — М.: МГЛУ, 1996. — 20с.
17. Овсянников В.В. Языковые средства выражения
комического в англоязычной прозе: автореф. дис. …
канд. филол. наук / В. В. Овсянников. — Л.: ЛГПИ
им. А. И. Герцена, 1981. — 23 с.
18. Хейзинга И. Homo���������������������������
�������������������������������
ludens��������������������
��������������������������
: Человек играющий.
Статьи по истории культуры / И. Хейзинга. — М.: Айрис
Пресс, 2003. — 496 с.
19. Цицерон. Эстетика: Практика. Речи. Письма /
Цицерон. — М.: Искусство, 1994. — 540 с.
20. Борев Ю.Б. Эстетика. В 2-х т / Ю. Б. Бореев. —
Т. 1. — Смоленск: Русич, 1997. — 576 с.
21. Гетманова А.Д. Логика. Словарь и задачник /
А. Д. Гетманова. — М.: Владос, 1998. — 336 с.
22. Skrebnev Y.M. Fundamentals of English Stylistics. — М�������������������������������
��������������������������������
.: Высшая����������������������
����������������������������
школа����������������
���������������������
, 1994. — 240 ��
р�.
23. Свинцов В.И. Логика. Элементарный курс для
гуманитарных специальностей / В. И. Свинцов. — М.:
Скорина — Весь мир, 1998. — 362 с.
24. Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Поэтика. Категория / Аристотель. — Мн.: Лит-ра, 1998. —
1392 с.
25. Жан-Поль. Приготовительная школа эстетики /
Жан-Поль. — М.: Иск-во, 1981. — 448 с.
26. Кант И. Основы метафизики нравственности /
И. Кант. — М.: Мысль, 1999. — 1472 с.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Игра слов и морфемный повтор: комическое «состязание» смыслов в словах с общей морфемой...
27. Бычков В.В. Эстетика: учебник / В.��������
�������
В.�����
����
Бычков. — М.: Гардарики, 2004. — 556 с.
28. Гроос К. Душевная жизнь детей / К. Гроос. — СПб.: М. И. Гейкер, 1906. — 303 с.
29. Тихонов А.Н. Множественность словообразовательной структуры слова в русском языке / А. Н. Тихонов // Русский язык в школе. — 1970. — № 4. —
С. 83—88.
30. Темрокова Л.И. Множественность словообразовательной структуры слова в английском языке: автореф.
дис. … канд. филол. наук / Л. И. Темрокова. — М.:
МГПИИЯ им. М. Тореза, 1981. — 25 с.
31. Бахтин М.М. Эпос и роман / М. М. Бахтин. — СПб.: Азбука, 2000. — 304 с.
32. Современный словарь-справочник по литературе / Сост. и науч. ред. С. И. Кормилов. — М.: ОлимпАСТ, 1999. — 704 с.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 81’364
СПОСОБЫ ОЗНАЧИВАНИЯ АЛЬТЕРНАТИВНОЙ
КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ СОБЫТИЯ
В СОВРЕМЕННОМ НЕМЕЦКОМ ЯЗЫКЕ
Л.��������������
М. Генералова
�������������
Волгоградский государственный университет
Данная статья посвящена анализу языковых средств, используемых носителями немецкого языка для
обозначения альтернативной концептуализации событий.
Проблемы определения понятия «семантиче­
ский предикат», соотношения его формальной и
содержательной сторон, типологии семантических
предикатов являются объектом пристального внимания лингвистов с античных времен. Число работ,
посвященных данным проблемам, поистине необозримо. Хотя теоретические концепции, касающиеся классификации семантических предикатов
и претерпели существенные изменения в течение
своей многовековой истории, все же приходится
констатировать, что и по сей день в этом вопросе
имеется еще много противоречивого и нерешенного. Особенно наглядно это проявляется на новом
этапе развития современной лингвистики, когда
язык перестал исследоваться как система оппозиций, изучаемая «в себе и для себя», а задачей лингвистики становится изучение когнитивной природы естественного языка.
Несмотря на многообразие существующих
классификаций семантических предикатов, все
попытки описания их типологии представляются
нам сомнительными, поскольку они отрицают существование общей для всех языков системы
универсальных соотносительных понятий. Анализ
существующих концепций показал, что во многих
языковедческих работах отсутствует четкое определение самого понятия "семантический предикат",
в результате чего типология семантических предикатов подменяется обычной классификацией глаголов по их обобщенным лексическим значениям
(данный подход просматривается в работах
Т.������������������������������������������������
�����������������������������������������������
В.���������������������������������������������
��������������������������������������������
Булыгиной [1], Л.���������������������������
��������������������������
М.������������������������
�����������������������
Васильева [2], Ф.������
�����
Данеша [10], Т.���������������������������������������
��������������������������������������
А.������������������������������������
�����������������������������������
Кильдебекова [4], Х.���������������
��������������
Леманна [12],
Ю.�������������������������������������������������
������������������������������������������������
С.����������������������������������������������
���������������������������������������������
Степанова [8], Й.����������������������������
���������������������������
Франсуа [11], У.�����������
����������
Чейфа [9]
и других). Многие лингвисты понимают под предикатом глагол или другое слово с некоторыми
глагольными свойствами, т.е. сказуемое, группу
сказуемого, рему. Существующие классификации
© Генералова Л. М., 2007
90
достаточно разнородны как по использованию
набора дифференциальных признаков для разграничения семантических предикатов, так и по их
количеству.
Однако, как показывает анализ существующих
теорий семантических предикатов, главной и типичной ошибкой многих исследователей является,
прежде всего, неразличение процессов категоризации и концептуализации, смешение этих двух
уровней репрезентации ситуативного знания, отсутствие четкого уровня локализации семантиче­
ских предикатов, что, в свою очередь, ведет к
отождествлению предикатов не только с классами
глаголов, но и с их онтологически обусловленными
сигнификативными разновидностями в рамках
конкретного языкового сознания.
Как показало наше исследование, один и тот же
глагол, или класс глаголов по онтологии, может
соотноситься с разными типами семантических
предикатов, которые интерпретируют называемые
им события то как действие, то как состояние, то
как свойство или процесс. Возможность подобного
рода альтернативного осмысления одного и того же
события внеязыковой действительности убедительно доказывает, что при семантических предикатах
мы имеем дело с особыми ментальными категориями концептуального плана, которые полностью
исключают их отождествление с соответствующими классами глаголов. Именно возможность альтернативного осмысления одного и того же события
наглядно подтверждает концептуальный статус
семантического предиката. Таким образом, мы
предлагаем использовать термин "семантический
предикат" для обозначения способа концептуального осмысления единой онтологической ситуации
(сцены). В качестве признаков, используемых для
составления классификации семантических предикатов как концептуальных категорий, абстрагированных от онтологии, мы предлагаем использовать
признаки, сформулированные О.������������������
�����������������
Н.���������������
��������������
Селиверстовой
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Способы означивания альтернативной концептуализации события в современном немецком языке
в ее монографии. К таким признакам относятся:
локализованность������������������������������
�����������������������������
/����������������������������
���������������������������
нелокализованность семантического предиката на оси времени, статичность������
�����
/����
���
динамичность, тип семантического субъекта при
предикате [7].
Как рассудочная категория более высокого
уровня абстракции, семантический предикат не
имеет никакого отношения к онтологии ситуации
и фиксирует не конкретные предметы мысли, а
категории рассудка, под которые они подводятся.
Их использование порождает альтернативные способы осмысления одной и той же внеязыковой
ситуации, когда одно и то же событие может мыслиться в разных семантических ипостасях.
Проведенное нами исследование показало, что
при формировании предметно-логической схемы
ситуации говорящий по-своему отбирает и группирует элементы этой ситуации, что позволяет ему
по-разному описывать одно и то же событие экстралингвистической действительности. Различная
интерпретация исходного события будет зависеть
от важных составляющих концептуализации — избирательности говорящего, его целевой установки,
иначе говоря, от выбранной им семантической
перспективы. Анализ языковых средств, используемых носителями немецкого языка для перехода
от одной концептуализации события к другой,
показал, что немаловажное значение в концептуализации события играют различные транспозиционные преобразования, благодаря которым
происходит обогащение языка. Поскольку любое
транспозиционное преобразование носит, как
правило, количественный характер, постольку
признаком смены концептуализации исходного
события является появление в структуре предложения каких — либо дополнительных маркеров,
указывающих на конкретный характер фреймового отражения ситуации.
Все многообразие используемых носителями
немецкого языка транспозиционных структур,
отражающих специфику концептуализации события, мы попытаемся показать на примере способов
перехода от предиката действия к другим типам
семантических предикатов. Предикат действия
выбран нами в качестве исходного неслучайно. Как
показало наше исследование, это наиболее распространенный способ концептуализации события,
характерный для отражения всех сфер жизнедеятельности индивида.
Немецкий язык располагает целой системой
способов для переконцептуализации данного события в процесс, где самым распространенным
маркером неакциональной интерпретации события
является элемент sich (более 40�����������������
����������������
% всех проанализированных примеров).
В традиционной немецкой грамматике этот
маркер принято было рассматривать как показатель возвратности глаголов, которые подразделялись, соответственно, на формально-рефлексивные, где местоимение sich является неотъемлемой
составной частью глагола (например, sich�������
������
befinden��������������
, sich��������
������������
beeilen),
������� собственно-возвратные глаголы,
при которых sich����������������������������
��������������������������������
как возвратное местоимение
употребляется свободно и может быть заменено
через другой не идентичный с субъектом объект
(например, sich���������������������
��������������������
k�������������������
�����������������
mmen��������������
, sich��������
������������
�������
waschen и др.), и
взаимно-возвратные. Проведенное В.�����������
����������
В.��������
�������
Волоховой исследование показало, что постулирование
особого класса возвратных глаголов в немецком
языке полностью противоречит языковым фактам, потому что при так называемых собственновозвратных и взаимно-возвратных глаголах �����
sich�
как анафорическое возвратное местоимение является валентностно обусловленным актантом
при акциональном глаголе и входит не в структуру глагола, а в структуру всего предложения в
целом, замещая позицию дополнения. На основании этого возвратность в данном случае является свойством предложения, а не глагола [3].
Сопоставление высказываний с sich и без sich (Ich�
wasche���������
��������
das�����
����
Kind и Ich������������
�����������
wasche�����
����
mich) показывает,
что в данных примерах значение глагола с sich
идентично значению глагола без sich. Что касается псевдорефлексивных глаголов, то здесь
местоимение sich уже не является анафорическим местоимением, а выполняет функцию словообразовательную или формообразующую, при
этом местоимение sich маркирует не кореферентность, а неакциональное прочтение события.
Сравним�:
Ich lasse mich von der Mutter kämmen (Link
1994, S. 91),
Я позволил матери причесать меня,
где событие концептуализировано как действие со
значением каузативной рефлексивности и
Neue Quellen öffneten sich den Auftraggebern des
Herrn von Oe., ein nicht endender Fluß von Informationen setzte ein (Rücker 1988, S. 32).
Новые перспективы открылись перед заказчиками господина Ое., появился нескончаемый поток
информации,
где глагол действия ö�����
ffnen благодаря элементу
sich получает неакциональное-процессуальное
осмысление.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Л. М. Генералова
Данный транспозитор особенно характерен для
переконцептуализации ситуации физического
действия в процесс, где в качестве субъекта выступают силы природы (22 %):
An solchem Novembertag bedeckte der dichte
Schnee den ganzen Garten (Link 1994, S. 71) —
действие�.
В один из таких ноябрьских дней весь сад покрыл плотный снег.
In dieser Zeit bedeckte sich unsere Gegend mit
tiefem Schnee (Rücker 1988, S. 281) — процесс�
��������.
В это время наша местность покрылась глубоким снегом.
Реже данная модификация встречается у глаголов, обозначающих процесс изменения положения
в пространстве как неодушевленных предметов,
так и человека и других живых существ (8 %):
Sie legte sie ins Bett, deckte sie zu, schob ihr noch
ein Heizkissen unter die Füsse… (�����������
Link�������
1994,
S������������������
.�����������������
����������������
389) — действие.
Она уложила ее в постель, укрыла и положила
под ноги электрогрелку.
Stefanie trank den Zitronensaft, aber dann, legte
sie sich in ihre Kissen zurück … (��������������������
���������������������
Link����������������
1994, S��������
���������
.�������
������
86) —
процесс.
Стефани выпила лимонный сок, а затем снова
улеглась в кровать.
Наше исследование показало, что сочетание
элемента sich с акциональным глаголом в немецком
языке позволяет говорящему вербализовать событие не только через предикат процесса, но и через
предикаты состояния и свойства (11 %). При этом
для различения правильной интерпретации концептуализации события, большую роль будут играть не только различные конкретизаторы, сигнализирующие об его отношении к оси времени, но
и конфигурация семантических ролей, которая у
каждого предиката своя. Рассмотрим все многообразие средств, используемых для переконцептуализации события на примере глагола f�����
ü����
hlen:
In diesem Moment fühlte sie dem Kind den Puls
am Hals (Rücker: 1988, s. 31) — действие�
���������.
В этот момент она пощупала пульс на шее у
ребенка.
Aber von diesem Drama fühlte sie sich doch tief
betroffen (Link 1994, S. 30) — состояние�
����������.
От этой драмы она чувствовала себя глубоко
несчастной.
Если предикат действия в этих примерах сопровождает наличие таких семантических ролей,
как Агенс и Объектив, то состояние представлено
семантическими ролями Экспериенцера и Стимула,
92
которые позволяют отобразить ситуацию в статике,
когда субъект состояния пассивен. Конкретизатор
“����������������������
aber������������������
�����������������
von��������������
�������������
diesem�������
������
Drama�
” указывает на то, что состояние локализовано на оси времени, наступило
вследствие какой-либо причины и длится в течение
некоторого времени.
В следующем примере исходное событие концептуализировано как предикат свойства, о чем
свидетельствует наличие такого конкретизатора,
как immer, являющегося доказательством интерпретации события как нелокализованного на оси
времени:
Sie waren vielleicht die einzigen Menschen, unter
denen sie sich immer sicher fühlte (Link 1994, S. 9).
Пожалуй, они были единственными людь­
ми, среди которых она всегда чувствовала себя
уверенно.
Вторым по степени распространенности средством, служащим для перевода события, мыслимого как предикат действия, в предикат процесса
являются конструкции с фазовыми глаголами anfangen��������������������
, beginnen����������
������������������
, aufh����
��������
ö���
ren и т.д. (35 %), которые
несут в себе семантику процессуальности и представляют событие как процесс и иначе мыслиться
не могут:
In der Klinik fragte sie die Ärzte, ob Anton eine
Heilung erwarten könne (Link 1994, S. 193) —
действие�.
В клинике она спрашивала врачей, может ли
Антон надеяться на выздоровление.
“Was?” begann sie zu fragen, hielt aber inne (Link
1994, S. 337) — ��������
процесс�.
«Что?», начала она спрашивать, но тут же
остановилась.
Самым универсальным способом концептуализации события как процесса в немецком языке является словосочетание werden + прилагательное, где
глагол сохраняет свое лексическое значение «становиться» (16 %). Это словосочетание интерпретируется как средство выражения предиката процесса на
том основании, что субъект в нем характеризуется
страдательностью и пассивностью, а также отсут­
ствием агентивных качеств, что является характерной особенностью предиката процесса.
Данная структура используется чаще всего при
концептуализации событий социальной сферы
(изменения социального статуса, карьерного роста,
профессиональных навыков), менее всего данный
транспозитор используется при концептуализации
ситуаций физической деятельности и практически
отсутствует при концептуализации событий физиологической сферы:
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Способы означивания альтернативной концептуализации события в современном немецком языке
Nach einer Viertelstunde wurde mein Begleiter
nervös (Rücker 1988, S. 85).
Спустя четверть часа мой проводник за­
нервничал.
Кроме вышеперечисленных транспозиционных
преобразований, используемых носителями немецкого языка для концептуализации события как
процесс, немецкий язык имеет также свою систему
средств, позволяющих переводить событие, мыслимое изначально как предикат действия, в предикат состояния. Наиболее частым способом, используемым для такой переконцептуализации события,
является конструкция "����
sein + Partizip����������������
II"������������
���������������
, именуемая
в традиционной грамматике как ���������������������
Stativ���������������
(более 60 %).
Данная конструкция обозначает всегда состояние,
наступившее в результате совершенного действия
над каким-либо объектом:
Herr von Oe. richtete seinen Blick auf eine schöne
Frau, die sich zu diesen jungen Leuten gesellte (Rücker 1988, S. 141) — ���������
действие�.
Господин Ое. бросил взгляд на красивую женщину, которая присоединилась к этим молодым
людям.
Alle Begierden unseres Helden waren in jener Zeit
nun einmal auf zwei Gegenstände gerichtet, auf die
Düsseldorfer Gerda und das sibirische Gold (Rücker
1988, S. 46) — ����������
состояние�.
Все желания нашего героя были в то время
направлены на два объекта, на Дюссельдорфскую
Герду и сибирское золото.
Вышеупомянутая конструкция, как известно,
может содержать помимо глагола sein, такие распространенные глаголы, как stehen������������������
, ����������������
liegen����������
, ��������
h�������
�����
ngen��,
sitzen����������
, ��������
bleiben�:
Der Mann steht unten, an die Mauer gelehnt, und
versucht sich eine Zigarette anzuzünden (Link
1994, S. 14).
Внизу, прислонившись к стене, стоял мужчина
и пытался прикурить сигарету.
Что же касается возможностей переконцептуализации исходного события через предикат свой­
ства, то, как показало наше исследование, в
структуру с предикатом свойства может быть
преобразовано высказывание с любым исходным
реляционным предикатом, и предикат действия в
этом случае не является исключением. Долгое
время традиционно считалось, что основу любой
детерминирующей структуры составляет одновалентный глагол, в то время как реляционную
структуру формирует многовалентный (или многоместный) глагол (см. работы [�������������������
3], [6�������������
]). Как справедливо отмечает В.�������������������������
������������������������
И.����������������������
���������������������
Кураков, ошибочность
разграничения детерминирующих и реляционных
структур на основе валентности глагола происходит из-за необоснованной подмены субъектнопредикатной интерпретации предложения с позиций логики аргументно-предикатной, разработанной в рамках вербоцентрической теории
предложения [5]. Возможность интерпретации
высказывания с многоместным предикатом и как
реляционной, и как детерминирующей структуры
заложена в самой трактовке суждения и предложения (как его формы) в логике как двусоставных
образований, которые состоят из логического
субъекта и логиче­ского предиката, при этом под
«предикатом» понимается все то, что «говорится
о логическом субъекте». На стадии семантизации
именно «то, что говорится о логическом субъекте», подводится либо под предикат свойства, либо
под один из типов реляционных предикатов.
Практика показывает, что любое высказывание,
независимо от того, к какой лексико-семантиче­
ской группе относится лежащий в его основе
глагол, может быть переведен из разряда реляционной в детерминирующую структуру. Для перевода события из любого типа предиката в предикат свойства достаточно будет ввести в структуру предложения дейктический указатель, подтверждающий нелокализованность события на
оси времени (��������������������������������������
immer���������������������������������
, �������������������������������
t������������������������������
����������������������������
glich������������������������
, ����������������������
nie�������������������
������������������
oft���������������
, ü������������
berall������
, ����
manchmal�), а также оценочные элементы (��������
leicht��, �����
gut��,
schlecht��
):
Er hatte die ganze letzte Woche in seiner Hütte in
den Bergen verbracht und wäre gern noch länger
geblieben (Link 1994, S. 104) — действие�.
Он провел всю последнюю неделю в своей хижине в горах и с удовольствием остался бы
там еще.
Clarissa verbrachte immer ihren Urlaub in den
Bergen (Link 1994, S. 106) — свойство�.
Кларисса всегда проводила свой отпуск в горах.
Как видно из приведенных примеров, способность глаголов, которые изначально имеют акциональное значение, сочетаться с вышеперечисленными операторами, позволяет нам мыслить исходные события уже не как действия, а как свойство.
Таковы основные маркеры альтернативной
концептуализации события через систему семантических предикатов в современном немецком
языке. Помимо этого в качестве дополнитель­
ных показателей концептуализации события
могут быть использованы параллельно к основным такие маркеры, как внутренняя флексия
(аблаут) при образовании основных форм глагола,
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Л. М. Генералова
а также вспомогательные глаголы в аналитических формах прошедшего времени. Выбор носителями немецкого языка различных транспозиторов для указания на альтернативную концептуализацию исходного события обусловлен при этом
определенным семантическим прочтением последнего и зависит от принадлежности отражаемой сцены к той или иной сфере жизнедеятельности индивида.
Список литературы
1. Булыгина Т.В. К построению типологии семантических предикатов в русском языке / Т. В. Булыгина //
Семантические типы предикатов / Отв. ред. О. Н. Селиверстова. — М.: Наука, 1982.
2. Васильев Л.В. Современная лингвистическая семантика / Л. В. Васильев. — М.: Высш. Шк., 1990.
3. Волохова В.В. Семантико-синтаксическая характеристика возвратных структур немецкого предложения:
автореф. дисс. … канд. филолог. Наук / В. В. Волохова. — Волгоград, 2005. — 21 с.
4. Кильдебекова Т.А. Глаголы действия в современном русском языке / Т.�������������������������
������������������������
А.����������������������
���������������������
Кильдебекова. — Саратов, 1985.
5. Кураков В.И. Семантическая перспектива и ее
значение для становления и интерпретации языковых
явлений. Предложение и Слово: Межвуз. сб. науч. тр. /
94
В. И. Кураков. — Саратов: Изд-во Саратовского университета. 2002 г. — С. 233—237.
6. Москальская О.И. Проблемы системного описания синтаксиса / О. И. Москальская. — М., 1981.
7. Селиверстова О.Н. Семантические типы предикатов / О. Н. Селиверстова. — Москва: Наука, 1982.
8. Степанов Ю.С. Имена, предикаты, предложения /
Ю. С. Степанов. — М., 1981.
9. Чейф У.Л. Значение и структура языка /
У. Л. Чейф. — М., 1975.
10. Danes���
��
F�. ��������������������������������������
Pokus���������������������������������
��������������������������������
o�������������������������������
������������������������������
strukturni��������������������
�������������������
analizu������������
�����������
slovesnych�
vyznamu�������������������������������������
// Slovo����������������������������
���������������������������������
a��������������������������
���������������������������
slovesnost���������������
�������������������������
. 1971. — S. 3.
11. Francois J. A conceptual classification of verb
predication with cognitive plausibility // Kognitive Semantik: Ergebnisse, Probleme, Perspektiven / Hrgs. von
M. Schwarz. — Tübingen: Narr, 1994. — S. 99—117.
12. Lehmann Ch. Deutsche Prädikatklassen in typologischer Sicht // Deutsche Syntax: Ansichten und Aussichten /
Hrsg. von L.�������������������������������������������
������������������������������������������
Hoffmann. — Berlin, New York: de Gruyter,
1992. — S.���������
��������
155�����
—����
185.
13. Schmidt F. Symbolische Syntax. Haale (Saale),
1970.
ИСТОЧНИКИ
1. Charlotte
��������������������������������������������������
Link «Die Stunde der Erben». �����������
1994. Blanvalet-Verlag, München.
2. Günter
��������������������������������������������������
Rücker «Erzählungen eines Stiefsohns». Prosa — Essay 1988. Verlag Philipp Recklam jun. Leipzig.
��������
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 81’27
ПРОБЛЕМЫ ДИНАМИКИ КОННОТАЦИИ
И ЕЕ МИКРОКОМПОНЕНТОВ
В ТРИАДЕ ТЕКСТ—ДИСКУРС—КАРТИНА МИРА
В. М. Никонов
Липецкий государственный педагогический университет
В статье рассматривается и частично решается проблема потенциальных и актуализованных возможностей коннотации в феноменах текст—дискурс. Предложены критерии лингвистических и паралингвистических средств, позволяющих дифференцированно подойти к анализируемым объектам,
находящимся в сложных динамических соотношениях.
Известно, что среди новаций последнего времени применительно к традиционным и новым
методам и методологии исследования текста актуальность приобрело изучение дискурса в сравнении
с текстом. Нас в данной работе прежде всего интересуют коннотативные ресурсы как в их текстовой,
так и, особенно, дискурсивной представленности.
Назовем ряд основополагающих работ, которые
можно считать отправным материалом для наших
теоретических рассуждений и выводов, касающихся основной проблемы статьи. Это монография
Н.�������������������������������������������
������������������������������������������
Ф.����������������������������������������
���������������������������������������
Алефиренко «Поэтическая энергия слова.
Синергетика языка, сознания и культуры» [1]. Дискурс в разных его видах и сопряженности с проблемами лингвокультурологии анализируется в
монографическом исследовании В.�������������
������������
И.����������
���������
Карасика
«Языковой круг: личность, концепты, дискурс» [8].
«Текст—дискурс—картина мира» — с таких ракурсов рассматриваются материалы межвузовского сборника научных трудов [14], открывающего
«тематическую серию публикаций, посвященных
проблемам соотношения текста, дискурса и картины мира» [14]. Для углубления теоретических аспектов разрешаемой проблемы в нашей ее версии
(с актуализацией коннотативного макрокомпонента значения и выявления состава и взаимодействия
его микрокомпонентов) мы привлекли ряд статей
известных ученых из сборника научных трудов,
посвященного 70-летию Т.�������������������������
������������������������
М.����������������������
���������������������
Николаевой [15]. Это
статья Е.��������������������������������������
�������������������������������������
С.�����������������������������������
����������������������������������
Кубряковой «О термине «дискурс» и
стоящей за ним структуре знания», В.�����������
����������
З.��������
�������
Демьянкова «Текст и дискурс как термины и слова обыденного языка» [6], работа М.����������������
���������������
Я.�������������
������������
Гловинской,
посвященная оценке (по нашему мнению, одной
из важнейших составных частей коннотации —
В.���������������������������������
��������������������������������
Н.) в составе речевого акта [3].
Помимо указанных фундаментальных в избранном нами аспекте работ привлекались и другие
исследования, позволяющие выявить специфику
© Никонов В. М., 2007
функционирования коннотативных и коннотатированных единиц языка/речи в тех или иных дискурсах. Это, например, работы В.����������������������
���������������������
В.�������������������
������������������
Красных, З.�������
������
Д.����
���
По­
повой, И.�����������������������������������
����������������������������������
А.��������������������������������
�������������������������������
Стернина, Л.�������������������
������������������
И.����������������
���������������
Гришаевой [5],
В.��������������������������
�������������������������
Н.�����������������������
����������������������
Базылева и др. ученых.
Лишь глубокий анализ названных и других
источников дает наиболее полное представление
не только о разнице между текстом и дискурсом по
целому набору критериев (порой имеющих близкое
или одинаковое соприкосновение), но и по коннотативной характеристике с ее порождением, развертыванием, детерминированностью социокультурными, этнопсихологическими, идеологическими факторами.
Так, при всей убедительности трактовки соотношения текста, дискурса и связанной с ними
проблемы коммуникации, предложенной З.�������
������
Д.����
���
Поповой и И.��������������������������������������
�������������������������������������
А.�����������������������������������
����������������������������������
Стерниным [13, 4], отдельные варианты размежевания в связи с разнообразием современных текстов и других причин требуют некоторых уточнений, в частности, три последних
приведенных в таблице измерения нуждаются в
определенных коррекциях, оговорках.
Нам представляется вполне очевидным выделение здесь зон синкретизма, общности признаков,
правда, отличающихся и количественной, и качественной квалификацией, большей или меньшей
константностью названных черт различия.
Текст не может иметь в качестве конститутивного признака автономность от породившей его
действительности, хотя таковых текстов множество. В равной степени и текст, и дискурс все же
имеют по-разному эксплицируемые коммуникативные и прагматические задачи.
Без всякого сомнения, дискурс обладает целым
набором невербальных компонентов коммуникации. Однако ими (в меньшей степени) характеризуется и текст в современном его понимании и
разнообразии. Ср. рассуждения В.�����������������
����������������
Г.��������������
�������������
Костомарова,
справедливо указывающего на невербальные средства, которые все активнее выступают в качестве
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В. М. Никонов
носителей смысла (в нашем понимании смысла как
коннотации, усиленной подобными способами в
их сочетании с вербальными — В.�������������������
������������������
Н.) не в пределах
дискурса: «Уже нынешнее поколение людей оказывается приученным к «тексту трех измерений»,
к получению информации в слиянии звука, речи,
изображения…». И далее: «Тем временем даже
беллетристика начинает мыслить кадрами и блоками, бездумно обращается к искусственным чередованиям языковых единиц (иной раз прибегая
к рисункам, схемам, графике и верстке) вместо
творческой лепки художественных образов традиционными приемами «развертывания словесных
рядов» [9, 118—119].
Что же приобретает текст—дискурс в результате подобной тенденции к синкретичности ранее
дифференцирующих константных признаков? Безусловно, дополнительную экспрессивность, калейдоскопичную образность. Однако дисфункцированными оказались (оказываются) традиционно
коннотативно богатые (потенциально и актуализированно) языковые / речевые средства. Следует
отметить и особенности эмотивности (эмоциональности) как составляющей коннотации, сопряженной и с образностью, и с экспрессивностью, и с
оценочностью. Ср. у В.�������������������������
������������������������
Г.����������������������
���������������������
Костомарова: «Привычка к восприятию информации в вербально-изобразительной форме с частой сменой кадров и крайне
лаконичной языковой составляющей укорачивает
нормальный срок восприятия информации (полагают, что полное восприятие надписи или проговариваемой фразы составляет не менее трех секунд), но краткость и яркость восприятия мешает
ее поверить разумом, по-настоящему «переварить».
По имеющимся данным, уже целое поколение
молодежи испытывает неспособность к настоящему чтению, считая обычные неспециальные (кроме
написанных в блоковом ритме детективов) и, тем
более, специальные книжные (отчего теряет способность к профессиональному обучению) тексты
и даже газетные, считая их неодолимо трудными,
неприятными, занудными…» [9,������
�����
119].
Можно говорить о дисфункции, деконнотации
и традиционно считавшихся образцовыми произведений. Слово «текст» приобретает в подобных
случаях самодовлеющее и специфическое значение. О тексте-эрзаце произведения с его девальвацией Слова пишет один из видных текстоведов
В.������������������������
�����������������������
А.���������������������
��������������������
Лукин [12, 156—157].
Открытость для дискуссии не только по вопросам относительности или четкости разграничения
содержания терминов дискурс и текст, но и осо96
бенно динамики и качественной стороны коннотации (что в нашем исследовании представляется
наиболее сущностной его стороной — В.����������
���������
Н.) отмечают в привлеченной выше работе З.�������������
������������
Д.����������
���������
Попова и
И.������������
�����������
А.���������
��������
Стернин:
«К настоящему времени, — пишут они, — четкого разграничения содержания дискурс и текст
не проведено, хотя общая тенденция в их использовании прослеживается: для исследования дискурса более важны ситуации, в которых протекает речевая деятельность, его социокультурная
специфика, обусловленность его содержания и
структуры социальными и коммуникативными
факторами, а также эффективность его воздей­
ствия на адресата. Для исследования текста более
важно его внутреннее устройство, средства его
формирования, факторы, обеспечивающие связность текста» [13, 5].
Соглашаясь с важностью акцентирования внимания авторами на последних ракурсах исследования именно текста, заметим, однако, что нас в не
меньшей степени интересует воздействие текста
на адресата, и эта сторона исследования в параметрах текст—дискурс, безусловно, заставляет актуализировать проблему коннотативных единиц в
обоих сравниваемых феноменах в сложнейшем
взаимодействии текста и дискурса даже в рамках
одного произведения.
Для более полного представления сложности
целого спектра проблем взаимоотношения текста
и дискурса приведем другие суждения З.���������
��������
Д.������
�����
Поповой и И.��������������������������������������
�������������������������������������
А.�����������������������������������
����������������������������������
Стернина в продолжение анализа их
привлекательной концепции:
«Несомненно, текст является основой любого
дискурса, но понятие дискурс оказывается явно
шире понятия текста. Применительно к эффективности речевого воздействия нам представляется
возможным говорить лишь об эффективности текста, имеющего конкретную прагматическую
цель — об эффективности дискурса вряд ли можно
говорить, поскольку он принципиально бесконечен,
представляя собой совокупность текстов определенного типа.
Аспект речевого воздействия является важным аспектом прагматического подхода к тексту.
Для понимания эффективности речевого воздействия текста на адресата нужно знать, какие характеристики текста и как именно оцениваются
людьми» [там же].
Трудности в определении текста и его отграничительных характеристик не исчерпываются перечисленными в вышеприведенных рассуждениях
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы динамики коннотации и ее микрокомпонентов в триаде текст—дискурс—картина мира
известных ученых, а поэтому и сама динамика
коннотативных единиц языка���������������������
��������������������
/�������������������
������������������
речи с их актуализированными вербальными микрокомпонентами
коннотативного значения должна найти убедительное и многоаспектное представление.
О подобных и других сложностях, относящихся к современной парадигме текстоцентризма, а
также о соотношении текст—дискурс подробно
говорится в работе Л.��������������������������
�������������������������
Григоровича «Современное
состояние и тенденции развития учебной лексикографии». Здесь, в частности, находим имплицитное указание и на коннотативные характеристики:
«В лингвистике текста, — отмечает автор, — формируется представление о тексте как о единстве
содержательных сегментов и их структурно-формальных коррелятов. Однако выявление механизмов структурированности текста, по мнению
многих лингвистов, не позволяет сформировать
целостное представление о субстанциональных и
функциональных свойствах объекта. Отчетливую
формулировку семиотической сущности текста
дает Р.�����������������������������������������
����������������������������������������
Барт, разграничивающий понятие дискурса
и собственно текста. Новая материальность — дискурс, по его определению, включает «любой конечный отрезок речи, представляющий собой некоторое единство с точки зрения содержания, передаваемый с вторичными коммуникативными целями
и имеющий соответствующую этим целям организацию, причем связанный с иными культурными
факторами, нежели те, которые относятся собственно к языку» [4, 271].
Как видим, если по З.�������������������������
������������������������
Д.����������������������
���������������������
Поповой и И.���������
��������
А.������
�����
Стернину дискурс и текст поляризуются по таким признакам, как неограниченность�����������������
����������������
/ конечность по
объему, то в данной интерпретации Р.�������������
������������
Барта конечность любого отрезка — черта дискурса. Вторичные коммуникативные цели и соответствующая
этим целям организация связаны (заметим, посредством особо структурированных языковых
единиц в сочетании с невербальными компонентами коммуникации — В. Н.) «с иными культурными
факторами, нежели те, которые относятся собственно к языку».
Вне всякого сомнения, и текст, и дискурс как
более широкое понятие не могут быть противопоставлены по наличию/отсутствию коннотативных
характеристик. Однако, как нам видится, можно
говорить и о количественной, и о качественной
сторонах присутствия коннотативного компонента
значения в рассматриваемых феноменах, в разной
степени полноты и системности исследованных к
настоящему времени.
В качестве гипотезы, на основании эмпирического материала, можно утверждать, что дискурсивная сфера функционирования коннотативных
микрокомпонентов значения более динамична,
энергийна, окказиональна, более спонтанно проявляема в речи в процессе речепорождения.
В литературе вопроса «тело текста» одним из
исследователей дискурса, Н. Ф. Алефиренко, противопоставлено в этом отношении совершенно
противоположному состоянию и функционированию единиц языка в дискурсе: «Действительно,
текст создается и воспринимается субъектами
дискурса, без которых существует лишь «тело
текста», последовательная цепочка каких-то фигур.
Иными словами, «тело текста», рассматриваемое
без означивающего его субъекта речи, не может
служить источником внутренней энергетики. Таковым он становится лишь тогда, когда погружается в соответствующее этнокультурное пространство, центральной фигурой которого является человек, продуцирующий данный текст. Такой текст
(текст, погруженный в культуру, или дискурс) действительно служит источником той энергии (образного напряжения, поэтической силы и интенсивности), в силовом поле которой порождаются
знаки образной номинации» [1, 9—10].
Говоря о познании синергетики образного слова, ученый отмечает, что она «предполагает широкий диапазон рассмотрения факторов его возникновения и бытования в речи».
В этой связи следует, на наш взгляд, микрокомпонент коннотации «образность» ввести в континуум связанных с ней и экспрессивности (и напряжение, и поэтическая сила — это ядерные семы и
экспрессивности, и особо проявленной эмоциональности / эмотивности), и оценочности.
Другие важные параметры, отграничивающие
текст от дискурса и, соответственно, проливающие
свет на механизмы порождения различного рода
смысловых приращений, находим у Л. Григоровича в приведенной выше работе:
«Обозначенные Р. Бартом контуры семиотической природы дискурса разграничили представление
о тексте как высшей единице языковой иерархии и
тексте как семиотическом сегменте целенаправленного социального действия (выделено нами —
В. Н.), реализующего весь спектр коммуникативнопрагматических установок говорящего. Разграничение ракурса структурно-семантической репрезентации и семантико-прагматической целенаправленности обусловило делимитацию эксплицитного
уровня информации, сформулированного в резуль-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В. М. Никонов
тате синтаксических и логико-семантических связей языковых знаков, входящих в текст» [4, 272].
Какие дополнительные характеристики позволяют нам говорить о дискурсе в плане отграничения его от привычного для сознания русских термина текст?
Термин дискурс на русской почве имел узкую
сферу употребления по сравнению с его производным дискурсивный вплоть до середины ХХ века. Как
отмечает В. З. Демьянков, «дискурс, дискурсивный,
дискурсия прочно вошли в лексикон гуманитариев
эпохи постмодернизма. На границе XX���������
�����������
—��������
XXI�����
вв.
частотность этих терминов растет даже в художественной литературе...» При этом само это модное и
непривычное для обыденного языка, сознания слово с двояким ударением (особенно с его французским вариантом) «обладает ореолом большей учености, чем слово текст», а потому и сам термин
дискурс коннотативно маркирован.
«А противопоставление текста дискурсу стало
более значимым для филологического рассуждения
по-русски. В лингвистической литературе дискурсом чаще всего называют речь (в частности, текст)
в ее становлении перед мысленным взором интерпретатора, по презумпции которого «автор конструировал дискурс», где «описываются реальное
и желаемое (пусть и не всегда достижимое), нереальное и т.п. положение дел. В этом мире мы
находим характеристики действующих лиц, объектов, времени, обстоятельств событий (в частности,
поступков действующих лиц) и т.п. Этот мысленный мир включает также домысливаемые интерпретатором (с его неповторимым жизненным
опытом) детали и оценки» [6, 48—50].
Как нам представляется, именно дискурс или
дискурсивная форма текста дает большие и
бо́льшие по сравнению с текстом возможности
репрезентации всех коннотативных красок, возникающих в специфических условиях функционирования лингвистических и паралингвистических
средств, вызывает разного рода рефлексивы, передаваемые через оценки эмоционально-экспрессивной (или экспрессивно-эмоциональной и образной)
лингвистической квалификации.
Подобное предположение можно экстраполировать даже на научный текст, не говоря уже о
тексте художественном, художественно-публицистическом, политическом (по возрастающей степени признака и с учетом концентрации, особой когезии самых разнообразных средств).
Сфера рефлексии, а значит, и рефлексивов, сопровождаемых различными коннотациями, прису98
ща также гуманитарным методологическим текстам, так как «в науке в целом и ее отдельных дисциплинах имеется сфера рефлексии над процессом
научного познания и его результатами» [11, 147].
Новые грани в понимании дискурса в сравнении с текстом и его коннотативные качества как
конститутивные свойства находим в работе
Е. С. Кубряковой «О термине «дискурс» и стоящей
за ним структуре знания». Отдельные моменты,
характеризующие в ее концепции дискурс, совпадают с указанными В. З. Демьянковым, другие —
существенно дополняют, уточняют все вышеразобранные нами подходы к дискурсу, подчеркивая
воздействующую (ср. экспрессивную в сочетании
с эмотивной функцией языка/речи) его направленность особенно при манипулировании сознанием
человека.
Если исходить из предложенной З. Д. Поповой
и И. А. Стерниным триады текст—дискурс—картина мира, то последний ее компонент также даст
неизмеримо бо́льшие эксплицированные возможности и гипотетического, и конкретно манифестированного материала. Даже в сопоставлении текста
и дискурса в версии В. З. Демьянкова можно увидеть
особенности структурирования дискурса и ожидаемых, порожденных когерентностью речевых актов,
смысловых приращений. В самом деле, речь и текст
как ее разновидности, явленные в становлении,
особой интерпретации, устраняющей референтную
неоднозначность, помимо отчетливости в определении коммуникативной цели целого высказывания,
делают экспрессивной и определение микроцели
каждого предложения, что, в конечном счете, «шаг
за шагом», выясняет «драматургию (а следовательно, и создающую ее смысловые приращения, коннотации) всего дискурса».
Весьма важно и следующее качество дискурса,
позволяющее увидеть неизмеримо более широкие,
чем обычно отмечается в литературе вопроса, его
возможности по сравнению с близкими ему феноменами. «Особого внимания, — отмечает Е. С. Кубрякова, — заслуживает, наконец, и проблема классификации дискурсов и нахождения тех критериев,
которые помогут выделить наиболее релевантные
черты в функциях и структуре дискурса. Ведь типы
дискурса проявляют богатую дифференциацию
(���������������������������������������������������
very�����������������������������������������������
����������������������������������������������
richly����������������������������������������
���������������������������������������
differentiated�������������������������
) и тесно связаны с условиями его осуществления. Именно в дискурсе реализуются все средства языка, заложенные потенциально в его системе...» [10, 23—24, 26—27].
Постулированные нами положения об обязательности разнообразной вербализации дискурса, не
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы динамики коннотации и ее микрокомпонентов в триаде текст—дискурс—картина мира
сводимой к особенностям его синтаксического построения, специфике (при общих закономерностях)
выбора тех или иных лингвистических средств в
теснейшей их связи со средствами паралингвистического порядка находят подтверждение при анализе дискурсов политической направленности. Это
доказывает наша верификация, а также дополнительные теоретико-эмпирические изыскания таких
ученых, как В. Н. Базылев и Л. И.����������
���������
Гришаева.
См., например, положение, из которого при
дальнейшем углублении исследуемого материала
применительно к коннотации можно эксплицировать и конкретные языковые/речевые факты, и
вместе с тем сделать более основательные выводы,
экстраполировать их на другие, не менее интересные и важные стороны анализа триединства заглавия статьи: «Важно заметить также, что для реализации одной дискурсивной стратегии коммуниканты располагают множеством изофункциональных
номинативных средств, которые, однако, в одних
дискурсивных условиях являются первичными, а
в других — вторичными; ср. первичный (финитной
конструкцией) и вторичные (инфинитивной группой, разнородными партиципиальными конструкциями, субстантивной группой, адъективной
группой) способы именования одной и той же
пропозиции, которые имеют явную специализацию
на тип дискурса, в первую очередь на бытовой или
научный» [5, 89].
Заслуживают большого внимания и следующие
два положения, выдвинутые Л.��������������������
�������������������
И.�����������������
����������������
Гришаевой. Заметим, что второе из них — продолжение, с другими
акцентами, процитированного выше материала:
1. «Интерпретировать соотношение между
дискурсивными и номинативными стратегиями
можно соответственно как потенцию и ее реализацию, мотив для определенной деятельности и план
ее реализации, план реализации деятельности и
реальное его воплощение.
2. Разводить использование языковых средств по
номинативным и дискурсивным стратегиям целесообразно уже в силу того, что «исходным для каждого речевого высказывания является наличие мотива,
или замысла (Лурия 2002: 108). Соответственно —
«каждая лексическая единица (и, в частности, слово)
фиксирует место соответствующего представления
в целой системе связей» [там же, 109].
Что же касается политического дискурса, то
здесь сознательный выбор коннотированных языковых единиц связан именно с реализацией экспрессивной (или эмоционально-экспрессивной)
функции воздействия. Ср. у Л.��������������������
�������������������
И.�����������������
����������������
Гришаевой: В по-
литическом дискурсе субъект осуществляет свой
выбор номинативных и дискурсивных стратегий,
как правило, сознательно — по причине стремления
максимально эффективно воздействовать тем или
иным способом на своего интерактанта при достижении цели своей деятельности» [5, 89—90].
Всестороннее изучение такого конструкта, как
дискурс в его соотношении с текстом и выявление
коннотативных возможностей того и другого феноменов в их сложном взаимоотношении вызывает необходимость разрешения некоторых вопросов
теоретического характера, в частности, соотношения вербальных и невербальных компонентов в
дискурсе и тексте.
З.�������������������������������������������
������������������������������������������
Д.����������������������������������������
���������������������������������������
Попова и И.����������������������������
���������������������������
А.�������������������������
������������������������
Стернин одним из вариантов разграничения, как нами было уже отмечено
раньше, справедливо считают «наличие невербальных компонентов коммуникации» в дискурсе и
«отсутствие невербального аспекта» в тексте. Однако этот надежный и очевидный критерий отнюдь
не исключает (пусть в качестве вспомогательных
средств) наличия в разных соотношениях указанных дифференцирующих признаков сравниваемых
объектов исследования и в дискурсе, и в тексте, что
нетрудно обнаружить в случаях их динамичной
синкретичности.
Абсолютизация того или иного разграничительного параметра, элиминирование языковой составляющей или редуцирование важных строевых
элементов языковой системы приводит в конечном
итоге к искусственному разделению дихотомии
язык / речь.
Подобное находим в дефиниции (кстати, достаточно частотной у других исследователей), предложенной Н.�����������������������������������
����������������������������������
Ф.��������������������������������
�������������������������������
Алефиренко (ср., однако, с его
точкой зрения в 2002 г. — В.�����
����
Н.):
«Дискурс (фр. discours������������������������
��������������������������������
— речь) — элементарная
невербализованная единица текста (подчеркнуто
нами — В.�����������������������������������
����������������������������������
Н.), представляюшая собой сложное
целое или выделяемое содержательное единство,
которое на уровне языка реализуется в последовательности предложений, связанных между собой
смысловыми отношениями». При этом автор ссылается на работы В.����������������������������
���������������������������
А.�������������������������
������������������������
Звегинцева и Л.���������
��������
В.������
�����
Лисоченко разных периодов издания — 1976 и 1992.
Какова позиция Н.��������������������������
�������������������������
Ф.�����������������������
����������������������
Алефиренко? Он пишет:
«Учитывая то, что категориальными признаками
дискурса являются содержательное единство и
смысловые отношения между предложениями (и
только? — В.����������������������������������
���������������������������������
Н.), у нас имеются все основания
интерпретировать дискурс в аспекте семантического синтаксиса…» [2, 298].
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В. М. Никонов
Эмпирический путь — практика преподавания
«Филологического (лингвистического) анализа
текста» в вузе — позволяет, вслед за некоторыми
авторами учебников и учебных пособий, провести примерные линии отграничения дискурса от
текста в пределах дискурсивной формы поэтического текста (ПТ): а) поэтическая графика; б) поэтический ритм (с описанием единиц просодической природы); в) дикция; г) внутренний жест;
д) другие элементы дискурсной формы и организации ПТ. См. [7, 407].
Следует заметить, что 4 и 5 этапы комплексного анализа поэтического текста оказываются противопоставленными по признакам внеязыковой
(или, точнее, неязыковой) и языковой форм, что
представляется несколько искусственным и некорректным в научном и дидактическом планах.
Применительно к дискурсной форме текста в
подобных случаях особо структурированной и
функционально пульсирующей экспрессии целесообразно, на наш взгляд, в понятийный аппарат
ввести термин композициональность, расширив
репертуар охвачиваемых им коннотативных микрокомпонентов в составе общего макрокомпонента значения в его динамике: значение—значимость—смысл (последний рассматриваем в значении ‘коннотация’ — В.�����
����
Н.).
Примечание
В отношении коммуникативной стратегии говорящего свой инвентарь «коммуникативных значений в их взаимной сочетаемости в пределах одного коммуникативного компонента» выстраивает
Т.����������������������������
���������������������������
Е.�������������������������
������������������������
Янко [16, 18 и др. с.]; �������������������������
более узко, но с выходом
на один из основных компонентов коннотации (при
широком ее понимании) этот принцип рассматривают другие ученые, в частности: «Фактически о
композициональности коммуникативных значений
пишут И.���������������������������������������
��������������������������������������
Г.������������������������������������
�����������������������������������
Торсуева (Интонация 1978: 16—17) и
Н.������������������������������������������������
�����������������������������������������������
Д.���������������������������������������������
��������������������������������������������
Светозарова (1982: 97), указывая на комбинированную коммуникативную и экспрессивную
функции интонации» [там же, сноска1 на с.�����
����
18].
Поставленные в статье проблемы нашли лишь
частичное их обоснование, актуализацию. Для
более основательного их решения необходим
бо́льший массив исследуемого материала, привлечение данных наиболее плодотворно «работающих» лингвистических и философских парадигм.
Список литературы
1. Алефиренко Н.Ф. Поэтическая энергия слова.
Синергетика языка, сознания и культуры. — М.: Aca����
demia����������������
, 2002. — 394 с.
100
2. Алефиренко Н.Ф. Спорные проблемы семантики:
Монография. — М.: Гнозис, 2005. — 326 с.
3. Гловинская М.Я. Оценка в составе речевого акта //
Язык. Личность. Текст: Сб. ст. к 70-летию Т. М. Николаевой / Ин-т славяноведения РАН; Отв. ред. В. Н. Топоров. — М.: Языки славянских культур, 2005. — 976 с.
4. Григорович Л. Современное состояние и тенденции
развития учебной лексикографии // Грани слова: Сборник
научных статей к 65-летию проф. В. М. Мокиенко. — М.:
ООО «Издательство ЭЛПИС», 2005. — 782 с.
5. Гришаева Л.И. Взаимодействие номинативных и
дискурсивных стратегий в политическом дискурсе // Известия УрГПУ. Лингвистика. Выпуск 17 / Урал. пед. ун-т;
Отв. ред. А. П. Чудинов — Екатеринбург, 2006. — 228 с.
6. Демьянков В.З. Текст и дискурс как термины и как
слова обыденного языяка // Язык. Личность. Текст: Сб.
ст. к 70-летию Т. М. Николаевой / Ин-т славяноведения
РАН; Отв. ред. В. Н. Топоров. — М.: Языки славянских
культур, 2005. — 976 с.
7. Казарин Ю.В. Филологический анализ поэтического текста: Учебник для вузов. — М.: Академический
Проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2004. — 432 с.
8. Карасик В.И. Языковой круг: личность, концепты,
дискурс. — М.: Гнозис, 2004. — 380 с.
9. Костомаров В.Г. Невербальные носители смысла
и стилистика // Стереотипность и творчество в тексте:
Межвуз. сб. научн. тр. Вып. 9 (по материалам Междунар.
научн. конф.) / Отв. ред. М. П. Котюрова; Перм. ун-т. —
Пермь, 2005. — 350 с.
10. Кубрякова Е.С. О термине «дискурс» и стоящей
за ним структуре знания // Язык. Личность. Текст: Сб.
ст. к 70-летию Т.�������������������������������������
������������������������������������
М.����������������������������������
���������������������������������
Николаевой / Ин-т славяноведения
РАН; Отв. ред. В.������������������������������������
�����������������������������������
Н.���������������������������������
��������������������������������
Топоров. — М.: Языки славянских
культур, 2005. — 976 с.
11. Левченко Е.В. О возможностях дискурсного анализа гуманитарных методологических текстов // Стереотипность и творчество в тексте: Межвуз. сб. научн. тр.
Вып. 9 (по материалам Междунар. научн. конф.) / Отв. ред.
М.��������������
�������������
П.�����������
����������
Котюрова; �����������������������������������
Перм. ун-т. — Пермь, 2005. — 350 с.
12. Лукин В.А. Кризис и текст // Русское слово в
русском мире — 2005: Государство и государственность
в языковом сознании россиян: Сборник научных статей /
Под ред. Ю.�����������������������������������������
����������������������������������������
Н.��������������������������������������
�������������������������������������
Караулова, О.������������������������
�����������������������
В.���������������������
��������������������
Евтушенко, И.�������
������
В.����
���
Ружицкого. — М., 2006. — 488 с.
13. Попова З.Д., Стернин И.А. Текст, дискурс и
проблема эффективности коммуникации // Текст—дискурс—картина мира: Межвуз. сб. научн. тр. Вып.�����
����
1/
Научный ред. О.������������������������������������
�����������������������������������
Н.���������������������������������
��������������������������������
Чарыкова. Воронеж, изд-во «Истоки», 2005. — 238 с.
14. Текст—дискурс—картина мира: Межвуз. сб.
научн. тр. Вып. 1 / Научный ред. О.�������������������
������������������
Н.����������������
���������������
Чарыкова. Воронеж, изд-во «Истоки», 2005. — 238 с.
15. Язык. Личность. Текст: Сб. ст. к 70-летию
Т.������������������������������������������
�����������������������������������������
М.���������������������������������������
��������������������������������������
Николаевой / Ин-т славяноведения РАН; ����������
Отв. ред.
В.���������������������������������������������
��������������������������������������������
Н.������������������������������������������
�����������������������������������������
Топоров. — М.: Языки славянских культур,
2005. — 976 с.
16. Янко Т.Е. Коммуникативные стратегии русской
речи. — М.: Языки славянской культуры, 2001. — 384 с.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 43
ББК 81.2(нем)
МЕТАФОРЫ СО СФЕРАМИ-ИСТОЧНИКАМИ «СПОРТ» И «ИГРА»
В НЕМЕЦКОМ ПОЛИТИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ
Т. И. Литвинова
Воронежский государственный педагогический университет
В статье рассматриваются аспекты эмотивного и прагматического потенциала спортивно-игровых
метафор в немецком политическом дискурсе, посредством которого метафорические номинации
способны изменять понятийную систему человека и влиять на его поведение. Анализ оценочных
характеристик метафорических словоупотреблений со сферами-источниками «Спорт» и «Игра»
позволяет выявить и представить специфику восприятия и осмысления избирателями современной
политической действительности Германии.
Ценностное отношение к миру в его языковой
интерпретации пронизывает всю систему языка.
Способность единиц разных уровней языка выполнять оценочную функцию представляет собой
сложную в лингвистическом отношении проблему,
порождаемую содержанием понятийного смысла
ценности [2, 76].
Неослабевающий интерес исследователей к
изучению проблем эмотивности слова, эмотивного потенциала и прагматических смыслов отдель­
ных метафорических номинаций и моделей, а
также рассмотрение оценочности как важного
свойства политического дискурса (А.�������������
������������
П. Чудинов,
В. Н. Телия, Е. И. Шейгал, Г. Н. Скляревская,
И. О. Воробьёва, В. З. Демьянков и др.) открывает
новые перспективы для осмысления социальной
реальности.
Использование концептуальной меафоры в
политическом дискурсе является сложным многоаспектным процессом, затрагивающим не только
когнитивную функцию политической метафоры, но
и номинативную, коммуникативную, изобразительную, инструментальную, гипотетическую, моделирующую, эвфемистическую, популяризаторскую,
прагматическую функции. Наибольшее значение
для исследуемой нами проблематики имеет последняя функция — прагматическая, в рамках которой
метафора выступает мощным средством формирования у адресата необходимого говорящему эмоционального состояния и мировосприятия. Метафоры,
заключая в себе значительный прагматический
потенциал, способны изменять понятийную систему человека и влиять на его поведение.
Метафорические номинации в политическом
дискурсе не только передают информацию, но и
© Литвинова Т. И., 2007
оказывают эмоциональное воздействие, преобразуют существующую в сознании человека политиче­
скую картину мира, поскольку эмотивный потенциал, характерный для концептов сферы-источника,
создаёт широкие возможности воздействия на эмоционально-волевую сферу читателя в процессе
коммуникативной деятельности [4, 93—94].
По утверждению А. П. Чудинова, метафориче­
ское моделирование является наиболее действенным средством представления и оценки действительности при помощи образного словоупотребления, поскольку метафорические модели современного политического дискурса носят преимущественно эмотивный характер, и создаются они для
того, чтобы перенести оценочное отношение от
понятия-источника к метафорическому значению.
Типовые прагматические смыслы той или иной
метафорической модели определяются тем, что
читателям хорошо известны первичные значения
опорных словосочетаний, поэтому образ становится особенно действенным. Под прагматичным
потенциалом модели, вслед за А. П. Чудиновым,
мы понимаем типовое эмоциональное воздействие,
которое способно оказать соответствующее высказывание на адресата [5, 43].
В связи с тем, что одной из причин использования спортивно-игровых метафор в немецком
политическом дискурсе является формирование
необходимого отношения потребителя к заданной
теме посредством эмотивности, важно определить
характеристику оценки представленных метафор.
Стержнем оценочности, ее основой являются
оценочный знак (в его концептуальной и лингвистической интерпретации) — оценочное значение
(в его многокомпонентной структуре) — прагматический тип оценочной репрезентации (в его зависимости от контекста) [2, 77].
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
101
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т. И. Литвинова
Природа оценочного знака предполагает наличие трех типов отношений: внутреннего — символ
ценности «хорошо» — «нормально» — «плохо» и
двух внешних — парадигматического языкового,
виртуального, предполагающего выбор из множе­
ства знаков при минимальных различиях (одобрять,
любить, нравиться и др.), и синтагматического,
речевого, где знак сополагается со своим окружением для выражения эмоционального напряжения
говорящего и силы его коммуникативных намерений: хорошо — славно — замечательно // плохо — скверно — отвратительно [там же].
В рамках данного исследования нами актуализирована характеристика оценки, обладающая
тремя позициями:
— положительная;
— отрицательная;
— нейтральная.
Для выявления результатов была проанализирована спортивно-игровая метафора общим количеством около 600 метафорических единиц, определено их численное соотношение отдельно по
сферам-источникам, а также получены процентные
соотношения параметров.
Согласно проведенному анализу, получены
следующие результаты:
Сфера-источник «Спорт».
Отрицательная оценка присуща 74����������
���������
% метафорических словообразований:
— нейтральная — 17���
��
%;
— положительная — 9%.
Сфера-источник «Игра»:
— отрицательная — 97 %;
— нейтральная — 3 %;
— положительная — 0 %.
Представленные результаты свидетельствуют
о том, что в корпусе примеров преобладают спортивно-игровые метафорические высказывания
пейоративной оценочности. Использование концептов из понятийных сфер-источников «Игра» и
«Спорт» для обозначения политических реалий в
немецком политическом дискурсе позволяет выразить в целом негативное отношение к политической
деятельности вообще и к отдельным её субъектам
в частности. Однако следует отметить, что метафорические номинации, принадлежащие сфереисточнику «спорт», содержат в себе менее яркий
отрицательный потенциал, нежели метафоры из
сферы-источника «игра». Кроме того, 17 % спортивных метафор обладают нейтральным оценочным потенциалом, 9 % — положительным (для
игровой метафоры 3 % и 0 % соответственно).
102
Политический дискурс сближает со спортивноигровым дискурсом момент агональности [6, 31],
поэтому нам представляется закономерным тот факт,
что спортивная метафора оценивает политическую
деятельность как соревнование, борьбу, азарт. А по­
скольку борьба за власть всегда подразумевает определённое соперничество с кем-либо, которое нередко
приобретает как в спорте, так и в политике оттенок
агрессии, жёсткости, не является удивительным, что
метафорическая модель «Политика — это спорт»
обладает такими же концептуальными векторами.
Степень жёсткости ведения борьбы нередко определяется видом спорта, реалии которого метафориче­
ски находят себе применение в немецком политиче­
ском дискурсе. Например, спортивные термины такого вида спорта как борьба, бокс, метафорически
представляющие политические феномены, изображают более агрессивную и тревожную картину немецкой политической реальности, нежели футбол,
легкая атлетика и другие виды спорта. Ср��
.:
«Der vierte Wahlgang: Simonis saß da wie ein
Boxer, der sich in der Ringpause kaum noch auf den
Hocker in seiner Ecke schleppen konnte, groggy vor
der entscheidenden Runde. Landtagspräsident Martin
Kayenburg, CDU, zählte, er zählte wieder 34 zu 34.
Der Knockout. Simonis letzter Kampf ging gegen die
Tränen, sie verlor dann auch den�» �������������
(Der Spiegel
23/6.6.2005); «Zusammen mit Angela Merkel soll das
Kompetenzteam den Ball dieses Mal ins Tor schießen»
(Stern 33/11.8.2005); «Schon seit Jahren läuft sich der
liberale Fraktionschef W. Gerhard für das Außenamt
warm. Kurz vor der Ziellinie möchte er sich ungern
abfangen lassen von CSU-Chef Edmund Stoiber» (Der
Spiegel 30/25.7.2005).
Показательно, что в корпусе проанализированных спортивных метафор находит себе применение
и военная лексика, такая сочетаемость спортивной
и военной метафор, которая нередко находит своё
выражение в немецком политическом дискурсе,
является крайней мерой выражения потенциала
агрессии и страха спортивной метафоры:
«Die CDU-Ministerpräsidenten gehen auf Distanz,
verschärfen den Konflikt über Hartz IV, um der SPD,
aber auch Merkel-Truppe Grenzen zu setzen» (Stern
25/14.6.2006); «Innerhalb des Kabinetts allerdings
ringt Steinmeier um jeden Meter Landgewinn. Um
seine Kampfzone auszuweiten, scheut er selbst Grenzüberschreitungen nicht» (Der Spiegel 23/3.3.2006);
«Schröder und Merkel spielen auf Zeit, um die Zersetzungskräfte des gegnerischen Lagers wirken zu lassen.
Beide haben Angst, dass ihre Reihen als Erstes wanken» (Der Spiegel 23/3.3.2006).
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Метафоры со сферами-источниками «спорт» и «игра» в немецком политическом дискурсе
Несмотря на то, что спорт в немецком национальном сознании воспринимается как серьёзное
дело, а не как игра, потеха, (что характерно для
русского национального сознания) метафорическое
представление политиков в виде осыпающих друг
друга ударами боксёров, участников марафонского
забега, футбольного матча часто имеет отрицательную эмоциональную окраску:
«Wir beobachten in der Politik einen zunehmend
polemischen Schlagabtausch in dem eher die niedrigen Instinkte befriedigt werden» (Der Spiegel
24/13.06.2005); «Die nächste Runde im Wahlmarathon wird noch spannender» (Der Spiegel 2/1.07.2004);
«Der Politiker Schröder hat in seinem ganzen Leben
gegen irgendwen gekämpft. Die�����������������
meisten���������
����������������
Matches�
��������
gewann����
er�» (�������������������
���
Stern��������������
25/14.6.2006)
Особое негативное отношение формируется у
избирателей по отношению к политикам, политическим партиям, осуществляющих намеренное
нарушение правил в борьбе, использующих грубые
приемы, допускающие некорректное, непорядочное поведение:
«Schon im Juli hatten die Kanzlerstrategen ihrem
Chef empfohlen, im Finale ordentlich zu holzen» (Der
Spiegel 36/ 5.9.2005); «Der Wahlkampf ist in seine
letzte Phase getreten. Es geht wenige Tage vor dem
Urnengang nicht mehr darum, neue Konzepte und
Ideen zu präsentieren. Es wird nur noch verteidigt und
aggressiv angegriffen — traditionell auch unterhalb
der Gürtellinie» (Der Spiegel 36/ 5.9.2005); «Auch
CSU-Vize Horst Seehofer, den Merkel im vergangenen
Jahr noch erfolgreich ins Abseits drängte, schöpft
bereits neue Hoffnung» (Der Spiegel 36/ 5.9.2005).
Считается, что уважающий себя, свое дело и
окружающих политический деятель должен быть
искренним, иметь стремление в любой ситуации и
при любых условиях соблюдать строгие правила
честного соперничества.
Понимание политической деятельности как
спортивной, где действуют честные игроки, ведущие справедливую борьбу за власть, где реализуются яркие концептуальные смыслы «соревнование», «борьба», «азарт» имеет положительное
воздействие. Положительный потенциал исследуемой нами метафорической модели «Политика —
это спорт» отражается, в первую очередь, в спортивных метафорах с компонентами «фаворит»,
«победитель», «удачный старт»:
«Für die technischen Abläufe braucht Merkel einen
exzellenten Kanzleramtsminister. Der Favorit auf
dieses Amt, Norbert Röttgen» (Der Spiegel
42/17.10.2005); «Er war der echte Sieger des ehrlichen
Kampfes» (Der Spiegel 24/13.06.2005); «Der Start
der Kanzlerin war gut. Mag sein, dass ihr uneitler
sachlicher Stil genau das ist, was in dieser Zeit Vertrauen schafft» (Stern 49/1.12.2005).
Нейтральная оценочность присуща метафорическим номинациям, содержащих в себе такие
спортивные понятия как «команда», «старт»:
«Wenn es zur Großen Koalition kommt, steht da
eine stolze Ministerriege der SPD. Es war vorher eine
Mannschaft und jetzt eine Mannchaft» (Der Spiegel
43/24.10.2005); «Kirchhof erfüllt eine wichtige Rolle
in Merkels Team: Er ist der tägliche Beunruhiger»
(Stern 38/15.9.2005); «Die neue Regierung startet
bald» (Stern 47/17.11.2005).
К.������������������������������������������
�����������������������������������������
Мэлоун, ссылаясь на частое использование
спортивных метафорических словоупотреблений
в американской политической речи, выводит два
негативных следствия её употребления, которые
мы считаем вполне справедливыми и для описания
типичных прагматических смыслов спортивной
метафоры немецкого политического дискурса. Вопервых, если политика — это соревнование, то
избиратели — это болельщики. Регулярное использование спортивной метафоры в политической речи
формирует у избирателей психологию пассивного
наблюдателя, предпочитающего созерцать происходящее, а не принимать активное участие в политических выборах. Во-вторых, спортивная метафора акцентирует внимание на тактике и стратегии
политического соревнования, не предоставляя
информации о сущности политических программ
и об интенциях политиков, что для избирателей
намного важнее, чем особенности проведения
предвыборного соревнования [7].
Несколько иной характер имеет прагматиче­
ский потенциал метафорической модели «Политика — это игра», определяющийся отрицательным отношением к субъектам и феноменам
политиче­ской деятельности. Согласно проведённому анализу, абсолютное большинство политических метафор, связанных с концептами игры,
имеет негативный прагматический потенциал, что
обусловлено непосредственно предметной понятийной сферой.
Игра изначально воспринимается как имитация деятельности, а не собственно деятельность:
детские игры имитируют занятия взрослых,
спорт — плодотворный физический труд, азартные игры воспроизводят борьбу закономерности
и случайности, удачу и судьбу в жизни человека.
Цель игры — это только упражнения, тренировка,
эмоциональная разрядка, а политическая деятель-
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
103
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т. И. Литвинова
ность ориентируется на высшие ценности — обеспечение прав и свобод граждан [3, 51].
В целом мы можем констатировать, что эмотивная окраска модели со сферой-источником
«игра» является яркой. Любая реалия, номинированная с использованием подобной метафоры,
оценивается достаточно ярко. При этом степень
негативного потенциала политических метафор с
рассматриваемой сферой-источником зависит от
игр, за которыми метафорически представлены
немецкие политики. Актуализация политического
деятеля в роли шахматиста, просчитывающего
каждый последующий свой ход, оказывает менее
негативное влияние на избирателей в отличие от
азартных игр, являющих нам политиков в роли
карточных игроков, игроков рулетки, стремящихся
сорвать банк. Ср��
.:
«Es geht darum, mit welchem Schachzug Bundeskanzler Schröder könnte versuchen die rechnerische
Mehrheit von Union und FDP in der Bundesversammlung aufzubrechen» (Der Spiegel 27/21.11.2004);
«Auch beim Poker um die Kabinettsposten nahm
Stoiber wenig Rücksicht auf Merkel» (Der Spiegel
42/17.10.2005); «Nicht eine Klinsfrau, eine Croupiere
regiert das Land» (Stern 47/17.11.2005).
Особую негативную окраску приобретают метафорические высказывания, репрезентирующие
политиков в качестве детей. В умах избирателей
компетентный политик не может выступать в роли
ребенка, ведущего борьбу за игрушку — мини­
стерство или стоять у игрового автомата, проигрывая будущее своей страны:
«Keiner poltert so lustvoll drauf los wie CDUGeneral Volker Kauder. Müntefering und Schröder
zocken um die Macht und verspielen unser Land» (Der
Spiegel 23/ 6.06.2005); «Angela Merkel ist nicht nur
mit eigener Kraft aufgeladen, sie reflektiert kollektive
Energie. Dieser Vertrauensvorschuss ist ihr wahrer,
ihr einziger Schatz, den sie eisern zu hüten hat vor den
Zockern am Spieltisch der Opposition» (Stern 23/
2.06.2005); «Am Montag motzten Vertreter beider
Parteien, dass sie die falschen Ministerien bekommen
und lieber die jeweils anderen gehabt hätten. Es war
ein Kindegartentag der deutschen Politik. Das Spielzeug der anderen ist immer das bessere» (Der Spiegel
42/17.10.2005).
Крайней мерой выражения отрицательной окраски метафорической модели «Политика — это
игра» являются метафоры, отражающие сферу
деятельности немецких политиков как сферу манипуляционных игр или псевдоигр, где политиче­
ская среда, конструируется политиками как игра
104
для «зрителей», где скрываются истинные цели и
ценности власти:
«Tatsächlich spielen die Länder ein dubioses Spiel.
Mit einer ausgefeilten Strategie wollen die Ministerpräsidenten private Wettanbieter erledigen. Angeblich
denken diese Zocker im Amt an den Schutz vor Spielsucht, tatsächlich aber an Milliardeneinnahmen. Die
neue Fürsorge dient weniger dem Wohl der Bürger als
viel mehr der Sicherung der eigenen Pfründe» (Der
Spiegel 29/13.7.2006); «Die deutsche Ausländerpolitik ist vor allem ein Manipulationsspiel mit Zahlen»
(Der Spiegel 23/6.6.2005); «Stiegler liefert den Medien Zitate, Zuspitzungen, er baut Kulissen auf, er lässt
Politik immer wie ein großes, aggressives Spiel aussehen» (Der Spiegel 23/6.6.2005).
В данном контексте игровая метафора имеет
тесную сопряженность с метафорой театральной,
активизирующей такие концептуальные векторы
немецкой политической действительности как
«неискренность», «неправдоподобие»:
«Das letzte Kabinett bestand zum Schluss vor allem
aus Egos, die sich Schaukämpfe lieferten und ihre
Eitelkeiten pflegten» (Der Spiegel 42/17.10.2005);
«Während Politik sonst immer ein Schauspiel der
Stärke ist, zeigt sich jetzt Schwäche» (Der Spiegel
47/21.11.2005); «Ein seltenes Schauspiel war vergangene Woche auf der politischen Bühne Berlins zu betrachten» (Der Spiegel 24/13.06.2005); «Die Regierung hat den Vorhang herabgelassen vor der Bühne
der Politik. Dahinter werden Kulissen geschoben und
Rollen eingeübt» (Stern 25/14.6.2006); «Schröder
hatte diesem Land eine Farce beschert, wie es selten
eine gab. Das war ein komisches Spiel der Paradoxien und Schizophrenien» (Der Spiegel 27/4.7.2005).
Факт положительной оценки и нейтральной
оценки для политической метафоры немецкого
политического дискурса с исходной понятийной
областью «игра» можно не принимать во внимание ввиду очень незначительного количества
материала.
Имеет смысл отметить, однако, что состязание
политических соперников проходит в основном в
заочной форме через средства массовой информации, и воздействие определяется риторическим
мастерством соперников и другими составляющими их публичного «имиджа» [6, 31]. Помимо этого
в СМИ нередко намерено акцентируется внимание
аудитории на определённых эмоциях. В зависимо­
сти от того, какая роль отведена средствам массовой информации во взаимодействии с политикой,
выступают ли они в роли оппозиции или являются
игроком, соучастником политики, и происходит
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Метафоры со сферами-источниками «спорт» и «игра» в немецком политическом дискурсе
регулирование объёма отрицательных и положительных метафор, определяющихся СМИ:
«Die Politik benutzt Medien im Wortsinn, als Mittel, um Tatsachen zu schaffen, sie hat Medien die Bedeutung des Mitspielers gegeben» (Der Spiegel
47/21.11.2005); «Die Medien haben ihre Rolle, sie sind
Mitspieler, meistens sind sie Opposition» (Der Spiegel
9/25.2.2006); «Die einzige Rolle, die die Medien übernehmen könnten, wäre die, selbst Fundamentalopposition zu spielen» (Der Spiegel 9/25.2.2006).
Таким образом, политическая метафора, неся
на себе оценочную нагрузку, направленную на
придание высказыванию оценочной действенно­
сти, является мощным средством формирования у
адресата необходимого говорящему эмоционального состояния и мировосприятия. А поскольку
«…оценочная деятельность сама по себе имеет
прагматическую ориентацию: соотнося субъект и
его ценность для потребностей субъекта, она воздействует тем самым на его деятельность...» [1, 30].
При этом спортивно-игровые метафорические
номинации, отражая мировосприятие говорящего,
формируются под влиянием национальных традиций и «духа времени», выявляют тем самым существующие в национальном сознании представления о современной немецкой политической
действительности.
Негативные смыслы метафор из сферы-источника «спорт» и «игра», реализующиеся в немецком
политическом дискурсе свидетельствуют о том, что
политическая действительность современной Германии, где политическая жизнь напоминает соревнование, состязание, дуэль, поединок, а политики — борцов, бегунов, шахматистов, азартных
игроков и др. оценивается и воспринимается избирателями как сфера, в которой власть нередко
дистанцируется от народа и остаётся равнодушной
к его проблемам, ставя личные интересы выше
интересов государства и его граждан.
Список литературы
1. Крылов И.П. Маркетинг / И.�������������������
������������������
П.����������������
���������������
Крылов. — Новосибирск, 1996. — 235���
��
с.
2. Маркелова Т.В. Лексема-узел «одобрять» как
средство выражения оценочного значения / Т.��������
�������
В.�����
����
Маркелова // Филологические науки. — 1999. — №������
�����
3. —
С.�������
������
76—86.
3. Чудинов А.П. Россия в метафорическом зеркале:
когнитивное исследование политической метафоры
(1991—2000): Монография / А.���������������������
��������������������
П.������������������
�����������������
Чудинов. — Екатеринбург: Урал. гос. пед. ун-т, 2001. — 238����
���
с.
4. Чудинов А.П. Когнитивно-дискурсивное исследование политической метафоры / А.�������������������
������������������
П. Чудинов // Вопросы когнитивной лингвистики. — 2004. — № 1. —
C. 91—105.
5. Чудинов А.П. Россия в метафорическом зеркале /
А. П. Чудинов // Русская речь. — 2001. — № 4. —
C. 42—48.
6. Шейгал Е.И. Семиотика политического дискурса /
Е. И. Шейгал. — Волгоград: Волгогр. гос. пед. ун-т:
Перемена, 2000. — 368 с.
7��. Malone���
C�
��. The�����������������������������������������
��������������������������������������������
Sport�����������������������������������
����������������������������������������
of��������������������������������
����������������������������������
Politics�����������������������
�������������������������������
/ ��������������������
C�������������������
. �����������������
Malone // (http//
www.inthemix.org/shows/show������������������
_�����������������
politics5.html.).
Список источников
эмпирического материала
Der Spiegel 27/1.6.04; 47/21.11.04; 23/6.6.05;
24/13.6.05; 27/4.7.05; 30/25.7.05; 36/5.9.05; 42/17.10.05;
43/24.10.05; 47/21.11.05; 9/25.2.06; 23/3.3.06;
29/13.7.06.
Stern 23/2.6.05; 33/11.8.05; 38/15.9.05; 47/17.11.05;
49/1.12.05; 25/14.6.06.
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
105
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК — 81’23
МЕТАФОРИЧЕСКАЯ НОМИНАЦИЯ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО
ВОЗДЕЙСТВИЯ ПРОСТРАНСТВЕННЫХ ЭЛЕМЕНТОВ В НЕМЕЦКИХ
ТЕКСТАХ
И. С. Глушкова
Воронежский государственный университет
Объектом нашего исследования являются пространственные номинации линия, точка, формы, выводящие в область языковой репрезентации пространственного кода на материале русских и немецких искусствоведческих текстов об абстрактной живописи. В рассмотренной группе «эмоциональные
характеристики и воздействие» мы отмечаем ряд оценочно-экспрессивных метафор, выражающих
эмоциональное негативное и позитивное воздействие пространственных объектов на реципиента.
Способы языковой категоризации пространства
и органично связанного с ним лексико-семантиче­
ского поля «форма» составляли в последние годы
важный предмет исследования отечественных и
зарубежных лингвистов [3; 8; 10]. Форма предмета,
как одна из центральных категорий пространства,
является объектом художественного анализа и
описания в искусствознании, а также многих психологических исследований.
В работах по изучению восприятия и построения пространственных образов [1; 2; 4; 5; 6; 7]
внимание уделяется силе эмоционального воздей­
ствия формы на человека и значимости знаковой
функции формы в сфере искусства.
С этой точки зрения особый интерес для нас
представляет модернистское искусство, в котором
знаковая функция геометрической формы и эмоциональное воздействие пространственных элементов
отражены наиболее ярко: «…художник был захвачен
эмоциональным и интеллектуальным усилием. Это
была, в первую очередь, жажда постичь закономерности ординарной человеческой психики, жажда ее
гармонизации при столкновении с реалиями меняющегося, «расширяющегося» мира» [9, 44].
Рассмотрены такие пространственные номинации, как форма, точка, линия, выводящие в область
языковой репрезентации пространственного кода
на материале русских и немецких искусствоведческих текстов.
В своем исследовании мы обратились к эпохе
расцвета абстрактной живописи первой четверти
20-го века, представленной движениями «����
die�
Brücke��������������������������������������������
» и «���������������������������������������
der������������������������������������
blaue������������������������������
�����������������������������������
Reiter�����������������������
�����������������������������
» во главе с В.��������
�������
Кандинским, �����������������������������������������������
P����������������������������������������������
.���������������������������������������������
Klee����������������������������������������
, Itten���������������������������������
��������������������������������������
, F������������������������������
�������������������������������
.�����������������������������
Mark������������������������
и, конечно, к творчеству К.������������������������������������������
�����������������������������������������
Малевича, известнейшего русского абстракциониста и творца «черного квадрата».
© Глушкова И. С., 2007
106
Абстракционизм характеризуется свободным
оперированием геометрическими формами и их
элементами — точкой и линией, восприятием формы в динамике, деформированием геометрических
объектов.
В семантической группе «эмоциональные характеристики и воздействие» мы отмечаем ряд
оценочно-экспрессивных метафор, выражающих
эмоциональное негативное и позитивное воздей­
ствие пространственных объектов.
Рассмотрим позитивно-оценочные метафоры,
описывающие пространственный объект ��������
Linie���
и
объекты, схематизированные по типу линии
(���������������
Strich���������
, �������
Bogen��
).
Линия способна структурировать простран­
ство, ликвидировать хаос, и, как следствие этого,
вносить ясность: die�����������������������������
fünfte����������������������
����������������������������
Komposition����������
���������������������
wird�����
���������
von�
����
einem���������������������������������������
��������������������������������������
monumentalen��������������������������
�������������������������
schwarzen����������������
���������������
Linien���������
-��������
Ding����
be���
herrscht��������������
, ������������
welches�����
����
das� �����������������������������
gesamte����������������������
���������������������
chaotische�����������
����������
Geschehen�
durchwirkt���������������
��������������
und�����������
überfängt�
���������� (�������������������
M������������������
.�����������������
Haldemann�������
, 149).
В то же время через такой противоположный
признак линии, как спутанность, Клее характеризует сущность человека: Wollte ich den Menschen
geben, so «wie er ist», dann brauchte ich zu dieser
Gestaltung ein verwirrendes Liniendurcheinander
(C. Giedion-Welcker, 107).
Для абстракционистов пространственные объекты — живые сущности, что находит отражение
в следующем олицетворении: Klee versteht die
reichen Möglichkeiten des Bild-Stenogramms zu
entwickeln und dabei Psyche der Linie zu behandeln
(C. Giedion-Welcker, 64).
Линия характеризуется различными положительными свойствами: нежностью (die Sanftheit der
Bogen), спокойствием (durch das Festhalten an der
Senkrechten und der Waagerechten eine bestimmte
Ruhe und Bewegungsinn in den Bildern haben), силой
и мощью, символизирующей для Кандинского
ВЕСТНИК ВГУ, Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, 2007, № 1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Метафорическая номинация эмоционального воздействия пространственных элементов в немецких текстах
отношения запада и востока (der mächtige Bogen…
Er schlägt bildlich und symbolisch den Bogen zwischen
Ost und West) (M. Bongni, 227).
Рассмотрим позитивно-оценочные метафоры,
описывающие пространственный объект Punkt���
��������
и
объекты, схематизированные по типу точки (�������
Fleck��
).
Точка, как и линия, может иметь в представлении художников следующие положительные качества: нежность (Aus��������������������������������
dem����������������������������
�������������������������������
Lichtschleier��������������
���������������������������
sch����������
�������������
��������
len������
sich�
�����
zarte����������������
���������������
Flecken��������
�������
heraus� (���������������������
M��������������������
. ������������������
Haldemann���������
, 177)); спокой­
������
ствие (die��������������������������������������
�������������������������������������
ruhige�������������������������������
������������������������������
Fleckenmusterung��������������
�������������
der� ���������
Fantasie�Bilder (��������������������
M�������������������
. �����������������
Haldemann��������
, 65)); (������������������
So����������������
���������������
wurde����������
���������
für������
�����
mich� ������
jeder�
ruhende������������������������������������������
Punkt������������������������������������
�����������������������������������������
ebenso�����������������������������
�����������������������������������
lebendig��������������������
����������������������������
und����������������
�������������������
offenbarte�����
���������������
mir�
����
seine������
Seele (��������������������
�����
M�������������������
. �����������������
Haldemann��������
, 187)).
Рассмотрим позитивно-оценочные метафоры,
описывающие пространственный объект Form�
�����
(форма понимается нами как замкнутая конфигурация), и такие объекты, как Dreieck�����������
, Kreis����
���������
: в
метафоре ������������������������������������
im����������������������������������
Dreieck��������������������������
���������������������������������
ist����������������������
�������������������������
keine����������������
���������������������
Angst����������
���������������
zu�������
���������
finden
������
(�������������������������������������������
M������������������������������������������
.�����������������������������������������
Haldemann�������������������������������
, 107) актуализируется признак
«отсутствие страха».
Сочетание нескольких форм (круг, треугольник,
прямогульник) могут вступать в магические взаимоотношения: Einzelne Kreise, Dreiecke und
Rechtecke treten…in gleichsam magische Span­
nungsbezüge (M. Haldemann, 25); представлять собой противоречивые взаимоотношения, описанные
как юмористичные humorvolle Note и игривые
spielende: Im «Lenkbaren Großvater», wo rein
mathematische Bildelemente sich einander schlingen,
herrscht eine durchaus human-humorvolle Note in der
spielenden Auseinandersetzung von Kleinformen und
Großformen (C. Giedion-Welcker, 111).
В следующих метафорических выражениях круг
восхищает своей страстностью (признак —
«leidenschaftlich»), представляет собой гармоничное
сосуществование молнии и грома (Blitz und Donner
zusammen), характеризуется сильным внутренним
напряжением (der Kreis ist eine Spannung), вызывает
позитивные ощущения у В. Кандинского: strahlt der
Kreis über alle übrigen Hindernisse bis in die weiteste
Ecke. Blitz und Donner zusammen. Leidenschaftliches
«Ich bin da». Wunderbar ist der Kreis (M. Bongni, 89);
«mein starkes Empfinden der inneren Kraft des Kreises
in seinen unzähligen Variationen; ich liebe den Kreis
heute…» (M. Bongni, 76); Ich finde im Kreis mehr
innere Möglichkeiten (M. Bongni, 76).
Как����������������������������������������
�������������������������������������
���������������������������������������
другие�������������������������������
�������������������������������������
пространственные��������������
������������������������������
объекты������
�������������
, фор����
ма����������������������������������������
для������������������������������������
���������������������������������������
художника��������������������������
�����������������������������������
— �����������������������
сущность���������������
, �������������
вступающая���в���
контакт�������������������
���������������
������������������
душой�����������
����������������
человека��
����������: die Formenharmonie
muss ruhen auf dem Prinzip der Berührung der menschlichen Seele (M. Bongni, 15).
Рассмотрим�������������������������������
негативно���������������������
������������������������������
-��������������������
оценочные�����������
метафоры��
����������,
описывающие���������������������������������
пространственные����������������
��������������������������������
объект���������
���������������
линия���
��������
и�
��
объекты������������������������������������������
, схематизированные�����������������������
����������������������������������������
по��������������������
����������������������
типу���������������
�������������������
линии���������
��������������
(�������
дуга���
):
�������������������������
метафорическом�����������
�������������������������
выражении�
���������� lineare Konfrontation
der zackig-aggressiven Konturlinie (C. Giedion-Welcker, 129) �����������������������������������������
актуализируется��������������������������
признак������������������
�������������������������
«agressiv», «Konfrontation», �������������������������������������
что����������������������������������
прежде���������������������������
���������������������������������
всего���������������������
��������������������������
обусловлено���������
��������������������
конфигу��������
рацией�������������������������������������
������������������������������������
линий�������������������������������
«zackig» — «������������������
зигзагообразный���
».
�����������������������������������������
����������������������������������������
то��������������������������������������
�������������������������������������
же�����������������������������������
����������������������������������
время�����������������������������
����������������������������
штрих�����������������������
, ���������������������
имеющий��������������
�������������
нечеткую�����
����
конфигурацию�����������������������������������
, ���������������������������������
вызывает�������������������������
������������������������
ощущение����������������
���������������
холодности�����
����
при�
актуализации�������������������������������������
������������������������������������
признака����������������������������
«kritzelig» — «������������
неясность���
»:
die einzigartige Kühnheit des kritzelnden Striches
(C. Giedion-Welcker, 38).
В основе данного образного сравнения лежит
слуховое восприятие, а именно, восприятие хлопка или удара плети (knallt wie eine Peitsche). Дуга
воздействует агрессивно (негативно-окрашенный
признак «aggressiv»): der ungewöhnliche Bogen
knallt wie eine Peitsche aggressiv durch den
undefinierbaren Raum (M. Haldemann, 149).
В образном сравнении линии с саблями противников актуализируются такие признаки, как
«жесткость» — «hart», «битва» — «Kampf». Harte
Linien kreuzen sich wie Säbelklingen feindlicher
Kämpfer. Im Chaos scheint die Suche nach Orientierung
aussichtslos. Das Geschehen gleicht in seiner Drastik
einer sinflutähnlichen Katasrophe, wo alles wilden
Kräften ausgeliefert ist und haltlos umhertreibt
(M. Haldemann, 168).
В метафорическом выражении unsichere Linien
актуализируется негативный признак «неуверенность» — «unsicher» (M. Haldemann, 169).
Сочетание нескольких линий вызывает отрицательную оценку при актуализации признаков
«зап