close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Наука как социальная практика и ее габитуальное основание

код для вставкиСкачать
На правах рукописи
Иванова Наталья Александровна
НАУКА КАК СОЦИАЛЬНАЯ ПРАКТИКА
И ЕЕ ГАБИТУАЛЬНОЕ ОСНОВАНИЕ
09.00.01 – Онтология и теория познания
Автореферат
диссертации на соискание учёной степени
доктора философских наук
Томск – 2015
Работа выполнена в федеральном государственном автономном образовательном
учреждении высшего образования «Национальный исследовательский Томский
государственный университет», на кафедре философии и методологии науки.
Научный консультант:
доктор философских наук, профессор
Завьялова Маргарита Павловна
Официальные оппоненты:
Никифоров Александр Леонидович, доктор философских наук, федеральное
государственное бюджетное учреждение науки Институт философии Российской
академии наук, сектор социальной эпистемологии, главный научный сотрудник
Розов Николай Сергеевич, доктор философских наук, профессор, федеральное
государственное бюджетное учреждение науки Институт философии и права
Сибирского отделения Российской академии наук, сектор социологии науки и
образования, ведущий научный сотрудник
Куликов Сергей Борисович, доктор философских наук, доцент, федеральное
государственное
бюджетное
образовательное
учреждение
высшего
профессионального образования «Томский государственный педагогический
университет», факультет общеуниверситетских дисциплин, декан, кафедра
философии и социальных наук, заведующий кафедрой
Ведущая организация:
Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего
образования «Омский государственный педагогический университет»
Защита состоится 16 марта 2016 года в 10.00 часов на заседании диссертационного
совета Д 212.267.01, созданного на базе федерального государственного
автономного образовательного учреждения высшего образования «Национальный
исследовательский Томский государственный университет», по адресу: 634050,
г. Томск, пр. Ленина, 36 (учебный корпус № 4, ауд. 306).
С диссертацией можно ознакомиться в Научной библиотеке и на сайте
федерального государственного автономного образовательного учреждения
высшего образования «Национальный исследовательский Томский государственный
университет» www.tsu.ru.
Автореферат разослан «___» февраля 2016 г.
Материалы по защите диссертации размещены на официальном сайте ТГУ:
http://www.ams.tsu.ru/TSU/QualificationDep/co-searchers.nsf/newpublicationn/IvanovaNA16032016.html
Учёный секретарь
диссертационного совета
Эннс Ирина Андреевна
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
Актуальность исследования обусловлена в первую очередь двумя взаимосвязанными обстоятельствами. С одной стороны, в современном мире наука и
техника представляют собой основное условие общественного развития, о чем на
теоретическом уровне свидетельствуют идеи общества знания и техногенной цивилизации, указывающие, что научные теории и научные лаборатории становятся
сутью социального, сферой его повседневности и конституирования. С другой,
вопрос о том, что такое наука (каковы ее сущность и субъектное основание), являясь традиционной философской проблемой, в современных условиях предполагает ответ, релевантный как взаимному определению социального, научнопознавательного и технического на онтологическом уровне, так и современному
состоянию философского и социально-гуманитарного знания о социальном и
когнитивном.
Для настоящего диссертационного исследования исходным является положение о том, что философский анализ науки оказывается ограниченным либо вообще невозможным без учета результатов современной социальной теории и социальных исследований науки в форме изучения научных лабораторий. Обращение к интегративным интенциям современной социальной теории и данным социальных исследований научных лабораторий, во-первых, соответствует проекту
социальной эпистемологии, в котором представление о социальной реальности и
познавательном опыте взаимно обуславливают друг друга; во-вторых, способствует расширению философского анализа науки, когда импульсы развития
науки обнаруживаются не только во внешней социальной детерминации и не
внутри познавательного опыта субъекта, а в самой научной практике, своего рода
повседневности, рутине или работе, имеющей не столько прикладной или априорный характер, сколько представляющей собой образ жизни, сферу особого бытия, способ самореализации диспозиций субъекта.
К настоящему времени в отечественной социально-гуманитарной науке сложились и получили широкое распространение две трактовки науки: философская
и социологическая. Первая исходит из понимания науки как высокоспециализированного вида познавательной деятельности, направленной на выработку объективного и обоснованного знания о мире; вторая определяет науку как
социальный институт, обладающий нормированной системой ролей, императивов
и различных форм коммуникаций. Их достоинством и одновременно недостатком
является то, что они, сосредоточив свое внимание либо на когнитивном, либо на
3
социальном аспектах бытия науки, недостаточно учитывают их взаимную обусловленность. Эти хорошо зарекомендовавшие себя образы науки в настоящее
время претерпевают серьезные изменения, вызванные поиском нового представления о науке, построенного скорее на принятии идеи единства социального и когнитивного, а не их противостоянии в форме оппозиции интерналистского или
экстерналистского подходов. При этом подчеркнем, что не следует недооценивать
сложившиеся подходы, так как на их основе были выявлены важнейшие характеристики науки (формы научной рациональности, научные картины мира и специфика объектов научного исследования, институциональные уровни и формы коммуникации). Кроме того, поиск и создание интегративной парадигмы в анализе
науки были бы невозможны без всестороннего опыта исследований науки в рамках
указанных подходов.
К непосредственным причинам реструктуризации сложившихся концепций
науки следует отнести: междисциплинарность, выступающую механизмом конституирования современных представлений о науке; расширение набора используемых категорий и инструментов анализа науки; ценностную ориентацию в исследованиях науки, обусловленную рискогенным характером современной научно-технической цивилизации; переосмысление традиционного подхода в анализе
науки с его ориентацией на объект-субъектный дуализм; формирование в социальной и гуманитарной науке новых направлений и подходов, ориентированных
на синтез сложившихся дуализмов (телесного и духовного, индивидуального и
коллективного, субъективного и объективного, сознательного и бессознательного).
Эти и другие обстоятельства способствуют формированию новых и быстроразвивающихся направлений в философии, среди которых особое место принадлежит социальной эпистемологии с ее центральным тезисом «о социальной природе и социальной обусловленности познания, который, – как отмечает И. Т. Касавин, – у разных исследователей получает собственную интерпретацию и из которого делаются разные выводы»1. Выражая солидарность с В. Н. Порусом в том,
что, являясь постнеклассической формой теории познания, социальная эпистемология выступает своеобразным «мостом интерпретаций» между философией и
социальной наукой, где первая возвращает специальному знанию «вечную» проблематику, а философия приобретает доказательную силу2, мы в данном исследовании предлагаем еще одну возможную перспективу развития социальной эпиКасавин И. Т. Социальная эпистемология: к истории и постановке проблемы // Социальная
эпистемология: идеи, методы, программы / под ред. И. Т. Касавина. М., 2010. С. 5.
2
Порус В. Н. На мосту интерпретаций // Наука и социальная картина мира : к 80-летию академика В. С. Степина / под ред. В. И. Аршинова, И. Т. Касавина. М., 2014. С. 377.
1
4
стемологии, продиктованную желанием расширить мыслительное пространство
социальной эпистемологии с учетом новых концептуальных подходов в современной социальной теории и результатов социальных исследований научных лабораторий. В то время как современные социальные теоретики традиционной дилемме «структуры и действия» противопоставляют концептуальную репрезентацию общественной жизни посредством понятия «практики», представители лабораторных исследований сосредоточены на эмпирическом анализе науки как практики социокультурной. Понятие «социальные практики» в настоящем исследовании выступает важнейшим методологическим инструментом анализа науки как
способа реализации бытия человека и позволяет обобщить выработанные и
накопленные знания о науке, представив их в новом ракурсе.
Принимая положение о том, что науке предшествует не только природа, но и
человек, мы полагаем, что условием возможности и основанием науки выступает
субъект, открытие которого Декартом способствовало обоснованию автономии
науки. Современная проблематизация субъектного основания науки вызвана,
прежде всего, пересмотром презумпции рациональности субъекта, подвергающейся в настоящее время обоснованной критике и порождающей интенсивный
поиск нового понимания антропологического базиса науки, соответствующего
принципу доверия к субъекту «в целостности всех его ипостасей и проявлений» 3.
В данном исследовании структурирующее субъектное основание науки концептуализируется с помощью понятия «научный габитус», позволяющего отказаться
от «монологизма» в интерпретации субъектности науки, признав одновременно
ее гетерогенность, целостность и контекстуальную зависимость.
Степень разработанности темы. Круг источников, которые подлежали
обзорам и оказали значительное влияние на результаты диссертационного исследования, может быть представлен четырьмя блоками, нашедшими отражение в
структуре работы, состоящей из четырех глав.
1. Значительный вклад в разработку проблематики социальной детерминации науки в зарубежной социально-гуманитарной традиции внесли работы
К. Маркса, М. Шелера, К. Мангейма, Л. Флека, Ф. Знанецкого, Дж. Бернала,
Дж. Холтона, Р. Мертона, М. Малкея, Дж. Агацци, У. Бека, С. Фуллера и др.
В отечественной философии задача выявить и концептуально оценить социальную обусловленность научного познания ставится и решается в трудах
В. А. Лекторского, В. С. Степина, И. Т. Касавина, В. И. Аршинова, П. П. Гайденко, В. Г. Горохова, А. А. Гусейнова, Б. Г. Гутнера, Е. Н. Князевой, С. Б. Куликова,
3
Микешина Л. А. Философия познания. Полемические главы. М., 2002. С. 12.
5
Е. А. Мамчур, Л. А. Марковой, Л. А. Микешиной, Е. З. Мирской, К. Х. Момджян,
Ю. С. Моркиной, Н. В. Мотрошиловой, А. Л. Никифорова, А. П. Огурцова,
Б. И. Пружинина, В. Н. Поруса, М. А. Розова, Н. С. Розова, З. А. Сокулер,
О. Е. Столяровой, В. П. Фофанова, В. П. Филатова, В. В. Чешева, Б. Г. Юдина и др.
При этом можно констатировать, что, на фоне признания социальной обусловленности науки, вопрос о сущности социального остается открытым. Среди социальных теоретиков, чьи исследования социального имеют интегративную
направленность, следует отметить работы Н. Элиаса, П. Бурдье, Э. Гидденса и
Ю. Хабермаса. В отечественной социально-гуманитарной науке идею общества
как неравновесной социальной целостности и соответствующие ей сдвиги в методологии отстаивают Н. И. Лапин, В. Е. Кемеров, Г. В. Осипов и др. Представляется, что предлагаемая современная широкая трактовка социального, осуществляемая посредством обращения к понятию «социальные практики», способна реализовать теоретический синтез субъективных и объективных аспектов
общественной жизни, включая сферу науки. К представителям лабораторных исследований, для которых наука выступает, прежде всего, как социокультурная
практика, следует отнести С. Вулгара, Б. Латура, К. Кнорр-Цетину. Поворот к
объекту и вовлечение вещей в понимание социального на современном этапе
осуществляют Б. Латур, Дж. Ло, К. Кнорр-Цетина, М. Каллон, Э. Пикеринг,
Л. Тевено, а также отечественные исследователи А. П. Огурцов, Л. А. Маркова,
О. В. Хархордин, В. С. Вахштайн, О. Е. Столярова и др. Вместе с тем, новые
трактовки социального, результаты лабораторных исследований и интерес к вещам не привели к концептуализации науки в духе практического поворота, и
именно поэтому усилия автора диссертационного исследования были направлены
на данную перспективу.
2. Понимание практики как универсальной формы человеческой жизни тематизировано в работах как отечественных, так и зарубежных авторов. Среди последних следует выделить работы П. Бурдье, Э. Гидденса и Ю. Хабермаса. В отечественной науке осмысление феномена социальных практик осуществляется в
исследованиях В. Н. Фурса, Т. И. Заславской, М. А. Шабановой, В. И. Добренькова, А. И. Кравченко, В. М. Розова, Ю. М. Резника, А. А. Дьякова и др. Вопрос
об отношении социальных практик, социальной деятельности, социальных институтов и технологий, помимо указанных выше авторов, затрагивается в работах
И. Т. Касавина, В. Н. Сагатовского, В. П. Фофанова, А. В. Вершкова и др. Оригинальная трактовка практик представлена прагматическим поворотом В. В. Волкова и О. В. Хархордина. Формирующаяся в настоящее время практическая пара6
дигма, отмеченная переходом от проблематики сознания к проблематике действия, способствует, на наш взгляд, пониманию науки как социальной практики,
представляющей собой единство знания и действия.
Выявление особенностей научной практики стало возможным благодаря исследованиям сферы повседневности в работах отечественных (И. Т. Касавин,
С. П. Щавелев, И. Г. Агапова, С. Н. Боголюбова, В. В. Корнев, И. П. Полякова,
Е. Н. Соколова, В. Н. Сырова и др.) и зарубежных (А. Левефр, Б. Вальденфельс,
П. Штомпка, Р. Коллинз и др.) авторов. Фоновый характер научной практики
нашел отражение в идеях неявного знания М. Полани и фонового знания (background) К. Поппера, а также зафиксирован в этнометодологических и антропологических исследованиях науки. Контекстуальный и материально-телесный характер научной практики позволили обосновать исследования Э. Гидденса, И. Т. Касавина, Е. Н. Князевой, Р. Коллинза, В. Г. Рубанова, Э. Пикеринг, Т. Пинча,
Дж. Питта, М. Фуркад, В. П. Филатова и др. Конструктивистский и перформативный характер научной практики был раскрыт благодаря анализу работ
И. Т. Касавина, В. А. Лекторского, В. С. Степина, Л. А. Микешиной, М. А. Розова, Б. Г. Юдина, К. Поппера, Р. Харре, Т. Рокмора, Дж. Остина, Л. Грехэм, Э. Пикеринг и др. Проблематизация рефлексивной природы научной практики осуществлена на основе воззрений В. А. Лекторского, В. С. Степина, В. А. Лефевра,
В. Н. Поруса, В. С. Швырева и др. Многообразие форм научной практики показано на основе анализа работ В. С. Степина, Л. Грехэма, М. Догана, В. М. Розина и др.
Особое внимание в обосновании и описании разнообразия форм научной практики уделено диссертантом анализу работ П. Галисона. Обширный перечень исследований, посвященных базовым характеристикам науки, как представляется, не
укладывается в существующие концепции науки (деятельностную и социологическую) и требует обобщения, которое может быть реализовано, если наука будет
рассмотрена как социальная практика.
3. Обращение к понятию «габитус» в качестве структурирующего основания
научной практики стало возможным благодаря работам таких представителей
философской традиции, как Д. Юм, А. Бергсон, У. Джеймс, Дж. Дьюи, Э. Гуссерль, М. Полани, Т. Кун и др. Анализ работ представителей социальной теории
показал, что понятие «габитус» и содержательно близкие ему термины оказались
востребованными в теоретических построениях М. Мосса, Н. Элиаса, П. Бергера
и Т. Лукмана, а также Э. Гидденса. Центральной фигурой анализа идеи габитуса
выступил П. Бурдье. Развитие и критика предложенного П. Бурдье понятия «габитус» в работах зарубежных (Ж. Бувресс, А. Боскетти, И. Жангра, Ф. Коркюф,
7
Ф. Лебарон, Ж. Сапиро, Л. Тевено, Л. Болтански, Л. Пэнто) и отечественных
(А. Ю. Антоновский, И. Ф. Девятко, Ю. Л. Качанов, Ю. В. Маркова, Н. С. Розов,
Н. А. Шматко) авторов позволили отнести его к числу перспективных концептов,
способствующих наиболее полному описанию субъектного основания научной
практики. Среди современных отечественных философов, оказавших значительное влияние на позицию автора диссертационного исследования, следует назвать
Г. Б. Гутнера, обосновавшего в своих исследованиях существование габитуальных и рефлексивных форм научной коммуникации.
4. Трактовка субъектного основания научной практики (научного габитуса)
как совокупности диспозиций стала возможной благодаря диспозиционной концепции В. А. Ядова, а также обращению к идеям В. Штерн, Г. Олпорт, К. Поппера, Р. Харре, В. И. Бакштановского, Ю. В. Согомонова, П. К. Гречко, Г. А. Сатарова и др. Субъектное основание научной практики как совокупность когнитивных, поведенческих, ценностных, эмоциональных диспозиций раскрыто с помощью анализа работ П. Бурдье, В. А. Белова, М. П. Завьяловой, Т. И. Заславской,
К. Кнорр-Цетиной, Р. Коллинза, Т. Куна, Л. Лаудана, К. Мангейма, Л. А. Микешиной, М. Полани, Н. С. Розова, Л. Тевено, И. В. Черниковой, П. Фейерабенда и др.
Особенности лингвистического габитуса науки описаны в работе с опорой на исследования П. Бурдье, С. Вулгара, В. А. Ивановой, Ю. Кристевой, Н. В. Королевой, У. Лабова, Л. А. Микешиной, И. А. Скрипак, Р. Харре, В. С. Швырева,
Н. А. Мишанкиной и др. Трансформация моральных диспозиций субъекта научной практики в современных условиях показана с привлечением работ В. И. Аршинова, В. П. Визгина, П. П. Гайденко, В. Г. Горохова, А. А. Гусейнова, Л. П. Киященко, С. М. Левина, В. А. Лефевра, Е. А. Мамчур, Е. З. Мирской, Б. И. Пружинина, М. А. Розова, Я. И. Свирского и др. Отмечая глубину и основательность работ, направленных на понимание и объяснение субъектного основания науки, а
также призывы к его целостному описанию, нельзя не констатировать недостаток
концептуальных средств, которые позволили бы объединить в единое целое все
разнообразие когнитивных, поведенческих, ценностных, эмоциональных и иных
предпосылок науки.
Таким образом, активный поиск интерпретационных ресурсов, позволяющих
отразить сущностное единство знания и действия, взаимосвязь когнитивных, социальных и материальных аспектов научного производства, обуславливает постановку проблемы диссертационного исследования – в чем состоит специфика
социального бытия науки как единства знания и действия, и каковы концептуальные средства его описания?
8
Объектом исследования является социальная природа науки.
Предмет исследования – особенности и субъектное основание науки как
социальной практики.
Цель исследования – концептуализировать науку как социальную практику,
выявив ее особенности и габитуальное основание.
Достижение поставленных целей предполагает решение следующих основных задач:
– выявить теоретико-методологические основания, позволяющие концептуализировать науку как форму социальной практики;
– установить особенности научной практики, релевантные современному социально-гуманитарному знанию о науке;
– выявить габитуальное основание познания и практики посредством экспозиции идеи габитуса в социально-гуманитарной науке;
– обосновать введение в анализ субъектного основания науки понятия
«научный габитус» и описать габитуальное основание научной практики.
Методология исследования. Методологическую основу исследования составили: 1) междисциплинарный подход, позволивший осуществить рецепцию
идей и методов социальных исследований в поле философской рефлексии над
наукой и отразить структурный синтез когнитивных и социальных оснований
науки; 2) прагматический подход, характеризующийся отказом трактовать действия как вторичный феномен и обеспечивающий общую перспективу социализации научной рациональности посредством фиксации гомологии когнитивных
и социальных процессов; 3) интегративный подход, настаивающий на взаимосвязи и взаимовлиянии социальных структур и социальных действий; 4) диспозиционный подход, позволивший представить субъектное основание научной
практики с позиции его предрасположенности к определенным формам активности и настаивать на взаимозависимости субъективного и объективного;
5) сравнительный анализ, давший возможность выявить наиболее устойчивые и
перспективные значения понятий «практика», «габитус», «диспозиции» с целью
их включенности в философский анализ науки; 6) системный подход, позволивший рассмотреть и установить взаимосвязь особенностей научной практики,
а также описать ее габитуальное основание как целостную совокупность диспозиций.
Научная новизна диссертационного исследования состоит в том, что впервые разработана концепция науки как формы социальной практики с акцентом на
9
ее субъектное основание. Инновационный характер работы конкретизируют следующие результаты:
1) установлено, что переосмысление понятия «социальное» в современной
социальной теории, результаты социальных исследований научных лабораторий
и «поворот к материальному» образуют теоретико-методологические основания
концептуализации науки как формы социальной практики;
2) в целях концептуализации науки как формы социальной практики разработан ряд понятий, фиксирующих единство знания и действия и соответствующих интегративным тенденциям современного анализа науки, а именно: «социальные практики», «научная практика», «научный габитус», «моральный габитус
науки», «научный лингвистический габитус»;
3) дано авторское понимание социальных практик как единства субъективных
и объективных аспектов, результата процессов хабитуализации и седиментации;
4) концептуализация науки как социальной практики осуществлена посредством выявления ее особенностей и габитуального основания; обосновано введение понятия «научный габитус» для анализа субъектного основания научной
практики;
5) доказано, что особенностями научной практики выступают повседневность, фоновость, контекстуальность, материальность и телесность, конструирование, перформативность и рефлексивность, а также многообразие форм;
6) на основе анализа контекстов использования и смысловых содержаний
понятия «габитус», сложившихся в социальной и гуманитарной науках, введено
понятие «научный габитус», которое определено как совокупность различных
диспозиций, представляющая собой целостную систему;
7) раскрыты понятия «научный лингвистический габитус» и «моральный габитус науки» и продемонстрировано, что ведущая роль в формировании лингвистического и морального габитуса науки принадлежит образовательным институциям, в частности, университету.
Положения, выносимые на защиту:
1. Установлено, что теоретико-методологическими основаниями концептуализации науки как формы социальной практики являются: а) современная социальная теория, утверждающая посредством понятия «практика» единство субъективных действий и объективных структур; б) результаты социальных исследований научных лабораторий, в которых наука представлена как наблюдаемые способы действий; в) «поворот к материальному», указывающий на материальный
характер социального мира и многообразие форм вовлеченности вещей и людей.
10
2. В целях концептуализации науки как социальной практики разработано понятие «социальные практики», которое определено как процесс хабитуализации
действий, обладающий пространственно-временной контекстуальностью и обеспечивающий единство субъективных и объективных аспектов. Субъектным основанием социальных практик выступает телесность, которая в процессе седиментации наполняется различного рода императивами (смысловыми и поведенческими).
Многообразие форм социальных практик обусловлено их пространственновременной контекстуальностью, а также присущей субъектам социальных практик
интенциональной неоднородностью, под которой понимается постоянная напряженность между человеком и миром.
3. Выявлены особенности научной практики, релевантные современному социально-гуманитарному знанию о науке. Доказано, что наука как форма социальной практики носит повседневный и фоновый характер, а ее контекстуальность
проявляется в пространственно-временном измерении процесса производства
научного знания. Регионализация научной практики посредством обращения к
пространству и времени позволяет обосновать многообразие и разнообразие
форм научной практики. Конструктивистский характер производства научного
знания указывает не столько на прочность получаемого результата, сколько на
долгий процесс, требующий сложной координации навыков и умений и включающий в себя множество гетерогенных компонентов. Рефлексивность, понимаемая как принятие определенной системы диспозиций, является формальной характеристикой научной практики. Рефлексивность как осознание диспозиционной системы в качестве условия научной практики становится необходимой и актуальной задачей в современных условиях. В рамках вопроса, обладает ли научная практика единством или представляет собой гетерогенное образование, установлено, что в современных условиях принятие тезиса о единстве науки должно
быть дополнено признанием многообразия ее форм.
4. Предложено авторское понимание субъектного основания науки как формы социальной практики, согласно которому адекватным концептуальным ресурсом, позволяющим наиболее полно описать субъекта научной практики, является
понятие «научный габитус». Доказано, что в социально-гуманитарных науках
понятие «габитус» позволяет связать мышление и поведение, восприятие и действие, интеллектуальное и телесное, а также снять традиционные оппозиции внешнего и внутреннего, субъективного и объективного, социального и когнитивного,
множественного и единичного, свободы и детерминизма, сознательного и бессознательного. Диспозиционная структура научного габитуса представлена единством когнитивного, поведенческого, ценностного и эмоционального оснований.
11
5. В рамках вопроса, что представляет собой габитуальное основание научной практики (иерархическую структуру или целостное единство), доказано, что
научный габитус как совокупность диспозиций представляет собой систему, обладающую целостностью, структурностью, взаимозависимостью от внешней среды, иерархичностью и множественностью.
6. Научный лингвистический габитус определен как один из наборов диспозиций субъекта научной практики, приобретенный в конкретном социальноисторическом контексте с учетом особенностей его носителя и отражающий языковую принадлежность ученого к той или иной традиции (образовательной, дисциплинарной, национальной, культурной). В рамках вопросов, как лингвистический габитус соотносится с реальной научной практикой, в чем его специфика и
каковы механизмы формирования, во-первых, утверждается существование зазора
между лингвистическим габитусом науки и самой научной практикой; во-вторых,
к характерным чертам научного лингвистического габитуса отнесены интертекстуальность, экспрессивность и диалогичность; в-третьих, показано, что позитивный вклад в описание механизма динамики лингвистического габитуса науки вносят теории П. Бурдье и У. Лабова.
7. Установлено, что ценностные диспозиции субъекта научной практики, с
одной стороны, существуют на уровне практического воплощения, которое всегда ситуативно и лишено определенности, с другой – на уровне дискурса о них.
Именно первый базовый феноменологический уровень фиксируется понятием
«моральный габитус». Моральный габитус, представляя собой модус практических диспозиций, имеющих этическую направленность, предполагает наличие
определенных социальных механизмов формирования, среди которых особая
роль принадлежит университету как месту, где реализуются практика производства и распространение диспозиций. Когнитивные диспозиции представляют собой условие морального габитуса науки, поскольку его содержанием является
необходимость предвидения отдаленных последствий собственных действий,
продиктованная принципом ответственности за настоящее и будущее.
Теоретическая и практическая значимость работы. Предложенная авторская концептуализация науки как формы социальной практики с акцентом на
ее субъектное основание предоставляет дополнительные интерпретационные
ресурсы анализа науки. Полученные результаты вносят вклад в развитие социальной эпистемологии как становящегося и актуального направления анализа
науки, способствуя ее междисциплинарной направленности, и могут выступать
12
теоретическими и методологическими основаниями эмпирических исследований научных практик и их субъектного основания.
Материалы проделанной диссертантом работы могут быть использованы в
учебных курсах магистерских программ, ориентированных на формирование общекультурных компетенций, а также при подготовке к экзамену кандидатского
минимума по дисциплине «История и философия науки».
Степень достоверности и апробация результатов. О достоверности результатов диссертационного исследования свидетельствует их представленность:
а) в 17 статьях в изданиях из Перечня ведущих рецензируемых научных журналов, рекомендуемых ВАК Минобразования и науки РФ; б) в 23 прочих научных
изданиях, в том числе четырех монографиях. На международных и всероссийских
конгрессах, конференциях и семинарах состоялась апробация в форме устных и
стендовых докладов частных результатов диссертационного исследования, а
именно: всероссийском философском семинаре «Методология науки» (Томск,
2002); IV Российском философском конгрессе (Москва, 2004); всероссийской
научно-практической конференции «Современное образование: тенденции и развитие» (Томск, 2005 г.); научной конференции «История и философия науки: взаимосвязи – парадигмы и дискурсы» (Санкт-Петербург, 2006); международной
научной конференции «Философия и социальная динамика XXI века: проблемы и
перспективы» (Омск, 2007); международной научно-практической конференции
«Наука и культура в культуре и обществе» (Омск, 2008); II международной научно-практической конференции «Человек. Культура. Общество» (Пенза, 2011);
VII международной научно-практической конференции «Современные вопросы
науки – XXI век» (Тамбов, 2011); IX международной научно-практической конференции «Татищевские чтения» (Тольятти, 2012); всероссийской конференции
«Философские основания технонауки» (Томск, 2013); «Кузбасских философских
чтениях» (Кемерово, 2010, 2014); IV международной научно-исследовательской
конференции «Актуальные направления фундаментальных и прикладных исследований» (North Charleston, USA, 2015).
Структура диссертации. Диссертация состоит из четырех глав (16 параграфов), заключения и списка использованной литературы. Работа изложена на
341 станице, список литературы включает 411 наименований на русском и английском языках.
13
ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ
Во Введении обоснована актуальность темы диссертационного исследования
и дана характеристика степени ее разработанности; определены объект, предмет,
цель и основные задачи исследования, указаны методологические основания;
сформулированы новизна и положения, выносимые на защиту; показаны теоретическая и практическая значимость результатов проделанной работы, а также апробация итоговых и промежуточных результатов исследования.
В главе 1. «Теоретико-методологические основания изучения социальности науки» выявляются теоретико-методологические основания, позволяющие
концептуализировать науку как форму социальной практики.
В параграфе 1.1. «Анализ социальности науки: от истоков до современности» осуществляется экспозиция тематизации социальности науки от истоков до
наших дней. Показано, что в качестве самостоятельного и относительно систематического направления исследований традиция изучения социальных факторов
возникновения, роста и распространения научного знания возникла в немецкой
(М. Шелер, К. Мангейм, В. Штарк) и французской (Э. Дюркгейм, М. Мосс) интеллектуальных традициях. Анализ социальности науки («её внешняя» и «внутренняя» формы) осуществляется на основе идей И. Т. Касавина. Под «внешней»
социальностью науки понимается ее трактовка сквозь призму институционального измерения. Основой анализа «внешней» формы социальности науки выступают работы Дж. Бернала, Р. Мертона, Т. Куна, представителей Штарнбергской
группы и отечественных исследователей (Э. М. Мирский, Б. Г. Юдин и др.).
Утверждается, что «внешний» ракурс исследования социальности науки, имея
оценочный характер, варьируется от признания и принятия внешнего влияния и
поиска соответствующих механизмов до усмотрения в этом угрозы свободе
научного поиска и отстаивания идеи автономии науки. Показано, что анализ
«внутренней» социальности науки как сложной и многоплановой коммуникативной системы стал возможен благодаря исследованиям в области социальной антропологии (Ф. Знанецкий, М. Грановетер, Д. Е. Шубин), этнометодологии
(Г. Гарфинкель, М. Малкей), а также ситуационных исследований (Г. Коллинз,
Б. Винн). Делаются следующие выводы: во-первых, внутренняя социальность
науки не является гомогенной, а ее анализ предполагает учет этого взаимосвязанного разнообразия; во-вторых, она зависит от общего социального контекста, что
свидетельствует о единстве внутренней и внешней форм социальности науки;
в-третьих, единство внешних и внутренних форм социальности науки является
14
историческим образованием. Указанные моменты находят отражение в новых
трактовках социального, характерных для современной социальной теории и социальных исследований научных лабораторий.
Параграф 1.2. «Новые трактовки социального посредством понятия «практика» посвящен новациям в трактовке социальности, характерным для современной социальной теории в лице Э. Гидденса, П. Бурдье и Х. Хабермаса. Установлено, что истоки агент-структурной интеграции восходят к работам Н. Элиаса, направленным на преодоление оппозиций между обществом и индивидом и
утверждающим генеалогию любых общественных форм. Знание при этом трактуется как результат взаимообусловленного процесса общественной и индивидуальной жизни. Концептуализация динамического единства социальных форм
(индивидуальных и коллективных) осуществляется в творчестве Н. Элиаса с помощью понятия «фигурация», а метафора «игры» позволяет описать взаимозависимость фигураций как в аспекте интеграции, так и противостояния.
В теории структурации Э. Гидденса идея дуальности действий и структур
означает рекурсивное понимание практик как процесса и результата взаимозависимости социальных структур, сознания и действий. Пространственно-временной
характер социальных практик порождает их многообразие, которое фиксируется
посредством понятия «регионализация» и предполагает пересмотр сложившихся
дисциплинарных границ, в частности, между социальной наукой, историей и географией. Субъектная проблематика в теории структурации раскрывается с помощью понятия «самость», ключевым моментом которого является телесность,
а также посредством идей «дискурсивного» и «практического» сознаний. Последнее подчеркивает рутинный характер социальных практик и условность границ между научным и обыденным познанием, знанием и действием. Диссертант
полагает, что в отечественной социальной науке позиции Э. Гидденса близок антропосоциетальный подход, разрабатываемый Н. И. Лапиным, в котором общество и человек рассматриваются как паритетные компоненты социальной целостности. Однако аналитическому дуализму социального и культурного, характерному для социетально-деятельностного подхода, диссертант противопоставляет
идею социокультурного единства, которую он разделяет с Э. А. Орловой.
Утверждается, что основой теории практики П. Бурдье выступает критика
интеллектуализма, которому противопоставляется темпорализующее практическое отношение к миру, порождающее неопределенность и несоответствие между
практикой и детепорализирующим дискурсом о ней, отмеченным крайностями
субъективизма или объективизма. Диссертант полагает, что утверждаемая
15
П. Бурдье диалектическая связь между мышлением и действием и ее конструктивистский характер есть ответ на ключевой для социальной эпистемологии вопрос
о соотношении ментальных и социальных структур. Показано, что описание
двойного процесса социального структурирования осуществляется в теории
П. Бурдье с помощью ряда понятий: капитал (ресурсы различной природы), поле
(топологическое пространство позиций), габитус (специфическая форма компетентности субъекта), практика (не может быть описана посредством традиционных бинарных оппозиций). Критическим замечаниям в адрес теории практики (ее
статичному и национальному характеру) противопоставлены установка П. Бурдье
на анализ изменчивости социального порядка и востребованность его концептуального аппарата в современных социально-гуманитарных исследованиях.
В творчестве Ю. Хабермаса вопрос об отношении структур и действий рассматривается в рамках теории «колонизации мира», где действия представляют
«жизненный мир», а «колонизация» осуществляется структурами при условии,
что то и другое есть стороны одной реальности – социального мира. На примере
анализа работы Ю. Хабермаса «Познание и интерес» продемонстрирована диалектическая взаимосвязь объективного знания и субъективного интереса, опровергающая идею ценностной нейтральности науки.
В заключение выявляются общие интенции представителей агентструктурной интеграции, к которым отнесены: неприятие оппозиции структуры и
действия; обращение к понятию «практика», фиксирующее единство субъективных и объективных аспектов социального; трактовка процесса становления научной рациональности как частного случая производства социальной реальности;
требование концептуального и эмпирического обоснования в изучении социальной реальности; критический и прескриптивный характер предложенного подхода. Общий же вывод гласит, что характерный для современной социальной теории агент-структурный подход указывает на необходимость анализа науки как
практики, в которой внутренние и внешние формы социальности образуют взаимосвязанное единство.
Параграф 1.3. «Социальные исследования научных лабораторий» посвящен
наиболее заметным представителям лабораторных исследований (К. КноррЦетиной, Б. Латуру и С. Вулгару), специфика позиций которых состоит в междисциплинарности, стремлении преодолеть недостатки макроисследований науки и
признать зависимость научной рациональности от различных факторов, а также в
эмпирической ориентации эпистемологических построений.
16
В параграфе 1.3.1. «К. Кнорр-Цетина о новых открытиях в лабораторных
исследованиях» ставится задача выявить те положения и выводы К. КноррЦетиной из лабораторных исследований, которые позволяют концептуализировать науку как социальную практику. Показано, что исходным пунктом рассуждений К. Кнорр-Цетиной выступает проблема фактичности, решение которой
связано с принятием идеи о том, что постоянство последовательности событий
есть результат создания замкнутых систем, делающих возможным повторяемость. Содержание эмпирической эпистемологии, основанной на результатах
лабораторных исследований, образует ряд взаимосвязанных положений.
Во-первых, адекватное понимание науки предполагает ее трактовку не как готового результата, а как процесса конструирования. Научные объекты рассматриваются как результат процесса рефлексивной фальсификации, как произведенные
и воспроизведенные в местах практики науки. В качестве аргументов обращается
внимание на следующие обстоятельства: в условиях лабораторий «сырые» материалы природы тщательно отобраны и подготовлены; в работу лаборатории
включены различные решения, выборы и интерпретации; конструктивные операции лабораторий представляют собой реализацию субъективных целей и обладают перформативным эффектом. Во-вторых, лабораторные исследования указывают на значение ситуационного, пространственно-временного контекста научной практики, что опровергает представление об универсальном характере науки.
В-третьих, лабораторные исследования меняют представление о научном сообществе как субъекте научной практики, актуализируя вопрос, насколько правомерно трактовать субъектное основание науки в рамках интерналистской парадигмы как самоавтономное образование или следует рассматривать его в более
широком контексте? В-четвертых, лабораторные исследования ставят под сомнение социально-познавательное различие, так как социальное проявляет себя как
внутреннее к когнитивному. В-пятых, предложенные выше выводы рассматриваются как легитимные в отношении естественных наук, которые, подобно социальным, пронизаны выборами, решениями и трансформациями. Общий вывод
гласит, что наука представляет собой арену действий, в которые вовлечены ресурсы различной природы. Это место, где происходит диалог об учреждении,
определении, возобновлении или расширении ресурсов, понимаемых как отношения между разными элементами, а результаты этого взаимодействия заранее
не определены. Отдельно диссертантом рассматриваются особенности научного
дискурса, выявленные в лабораторных исследованиях, которые состоят в различении трех языков: языка участников, языка наблюдений и языка объяснений
17
(свидетельствующего о метафизических основаниях лабораторных практик).
В заключение выдвигаются контраргументы критическим оценкам позиции
К. Кнорр-Цетиной, согласно которым эпистемологический релятивизм оказывается методологической необходимостью, свидетельствующей о рефлексивном характере научной практики, а генетический анализ позволяет выявить, в силу каких
механизмов социальные факторы начинают присутствовать в научных объектах.
В параграфе 1.3.2. «Акторно-сетевая теория и социальный конструктивизм
Б. Латура» установлены теоретические основания лабораторных исследований
Б. Латура. К особенностям акторно-сетевого подхода отнесены: интерес к «нечеловекам» или объектам, критика трактовки социального как автономного образования, а также отказ от деконструктивистских тенденций. Показаны несводимость конструктивистской позиции Б. Латура к его социальной форме («социальному реализму»), необходимость различения процесса конструирования и типа
его «материала», невозможность редукции научной практики к определенному
компоненту. Адекватное понимание конструктивистского характера научной
практики означает медленное и постепенное достижение объективности и допускает иную терминологию, указывающую на неотделимость действия и познания,
вопрос о природе которой является одним из центральных в творчестве Б. Латура. При ответе им предлагается различать два вида практик, где одна представлена существованием гибридов или сетей благодаря переводу и смешению, другая
– аналитической критикой, способствующей их разделению. Подчеркивается моральный аспект конструктивизма, означающий возможность создания общего
мира, и утверждается, что отказ от конструктивизма чреват господством либо
«натурализма», либо «деконструктивизма». Указывается, что предложенное понимание конструктивизма применительно к социальным исследованиям научных
лабораторий не позволяет осуществить подмену идеи «природы» концептом
«общество», так как противостоит как социологизму, так и натурализму.
Вслед за Б. Латуром схема работы научной лаборатории описана на примере
открытия Луи Пастером вакцины против сибирской язвы, в котором наиболее
значимым фактором является установление цепи, связывающей социальные
группы, обычно не интересующиеся работой лаборатории, и саму лабораторию,
обычно изолированную от заинтересованного внимания. Вместо дихотомии
«внешнего» и «внутреннего» предлагается использовать понятия «перевод», «перенос», «корректировка», указывающие, что каждый действующий элемент
научной практики в том или ином виде скорректирован. В рамках вопроса, почему в лаборатории создаются новые источники сил, делается предположение, что
18
действительным источником инноваций является сдвиг, состоящий во взаимной
корректировке и изменениях масштаба лабораторных и иных социальных практик.
В параграфе 1.3.3. «С. Вулгар о предмете, методах и проблемах социальных
исследований науки и технологии» установлено, что в версии С. Вулгара основной вопрос в изучении социальной обусловленности науки должен звучать так:
«Как это происходит?», а один из вариантов ответа представлен историческим
исследованием открытия пульсаров, которое позволило продемонстрировать методологические трудности лабораторных исследований, высокую степень неуверенности, сопровождающую сам процесс открытия и не нашедшую отражения в
итоговых отчетах.
Установлено, что этнометодологические исследования науки, во-первых,
представлены двумя формами: реформистской и радикальной, где первая допускает верное описание научной практики, одновременно оценивая эту задачу как
техническую трудность, допускающую иерархию дескриптивных форм, вторая
исходит из того, что неточность – это фундаментальная особенность научного
дискурса, которая не должна привести к дискредитации содержательного аспекта
научного знания и методологии его исследования. Во-вторых, этнометодологические исследования демонстрируют влияние двух традиций: англосаксонского эмпиризма и французского структурализма и постструктурализма. Сделан вывод о
принадлежности представителей лабораторных исследований к континентальной
традиции, признающей различие между дискурсом и практикой и критическое
отношение к тексту. Также выявлены два подхода в отношении лабораторных
исследований: инструментальный (призванный подтвердить заранее созданные
теоретические схемы) и рефлексивный (обнаруживающий контраст между тем,
«что исследователи говорят о науке», и тем, «что на самом деле в ней происходит», дающий новое знание о науке и использующий антропологический подход).
Отмечено, что особым предметом исследования С. Вулгара является поворот
социальных наук к технологии, общая направленность которого состоит в интерпретации инженерных практик и изобретательства в социальном контексте, технических объектов – как социальных конструкций, и отказе рассматривать техническое развитие как линейный прогрессивный процесс накопления артефактов.
Социальный анализ техники свидетельствует об отсутствии однозначной связи
между техническим и социальным аспектами, а также о многообразии форм отношений между социальным и техническим. И, по аналогии с анализом научного
знания, подобная направленность может носить как инструментальный, так и рефлексивный характер.
19
Особое внимание уделено воззрениям С. Вулгара по вопросу о новом знании, ответ на который ставит под сомнение традиционные представления,
а именно, идею эссенциализма, согласно которой объекты науки существуют самостоятельно и предшествуют научным репрезентациям, что позволяет классифицировать позицию представителя лабораторных исследований как конструктивистскую и релятивистскую.
Делается общий вывод, что лабораторные исследования предлагают видение
науки как наблюдаемых способов действия, в которых не просто реализуются
определенные правила или осуществляется индивидуальная импровизация, а совершается нечто среднее. Спецификой лабораторных исследований является отказ от объяснения науки исключительно в терминах логики и демонстрация конструирующего характера научного познания.
В параграфе 1.4. «Поворот к материальному» в современных социальных исследованиях» утверждается, что современный интерес к материальным объектам
обусловлен, во-первых, нежеланием следовать картезианскому дуализму идей и
тел, во-вторых, предполагает отказ от принципа замещения материального «символическим», в-третьих, обнаруживает связь с классической социологической
традицией (в частности, с воззрениями П. Сорокина).
Содержательный аспект поворота к материальному раскрывается на основе
анализа работ западных и отечественных авторов. Одним из способов введение
материального предполагает различение комплексной и сложной форм социальности, где первая отождествляется с цепочками взаимодействий в ситуации физического присутствия акторов, вторая предполагает наличие объектовпосредников в их не инструментальных и не символических трактовках (Б. Латур). Обращение к материальным объектам становится также необходимым в
связи с широким пониманием социального, отказом от социального субстанционализма и идеи дифференциации реальности. Тематизация материального проблематизирует идею пространства, о чем свидетельствует понятие «текучая
пространственность», призванное подчеркнуть процессуальный и изменчивый
характер материальных объектов, включенных в социальные взаимодействия
(Дж. Ло). Интерес к вещам реализуется в идее объект-центрированной социальности («солидарности»), предполагающей открытость, сложность, проблемность,
незавершенность и многообразие (К. Кнорр-Цетина). Обращение к материальному опровергает утверждение об исключительно символическом измерении социального и актуализирует вопрос о пределах символической трансформации объектов (Э. Пикеринг). И если раньше эти пределы определялись способностью
20
субъекта к социологическому воображению, то в настоящее время происходит
осознание того, что трансформационные практики зависят от самих материальных
объектов. Признание сложного характера темпорально-эмерджентного процесса
ставит вопрос о его движущих причинах, который ранее предполагал апелляцию к
понятиям «интерес» и «принуждение», а сегодня должен учитывать неопределенность диалектики приспособления и противодействия в области пересечения материального и человеческого. Выявление материальной инфраструктуры речевых
актов свидетельствует, что «универсальность» вещей в действительности есть
продукты определенных конкретно-исторических условий и сетей отношений
(О. В. Хархордин). Постулирование диалектического единства между субъектом
научного познания и предметом исследования порождает вопрос о характере указанной взаимосвязи (Л. А. Маркова, О. Е. Столярова). Ответ предполагает восстановление равновесия между миром субъекта и миром вещей, формирование
новой онтологии, интерсубъективный характер которой обеспечивается практикой обращения с вещами.
Критика установки на онтологическую симметрию между людьми и вещами
осуществляется диссертантом со ссылкой на работы Г. Коллинза и С. Фуллера,
основной аргумент которых состоит в том, что призывы к метафизической эквивалентности людей и вещей не принимают во внимание специфические характеристики мира людей. В качестве контраргументов утверждается, во-первых,
двойственный характер человеческого существования как ремонтнопригодных и
надежных систем (С. Фуллер), во-вторых, только коллективные формы социальности способны принимать участие в общественной жизни (Г. Коллинз).
В заключение первой главы дается ответ на вопрос, какие последствия для
социальной эпистемологии влекут за собой рассмотренные выше «новые» трактовки «социального», результаты лабораторных исследований и обращение социальной науки к объектам. Утверждается, во-первых, что агент-структурный подход указывает на необходимость анализа науки как практики, в которой различные формы социального образуют взаимосвязанное единство, а лабораторные исследования направляют свое внимание на сам процесс научного конструирования. Наиболее важным следствием «поворота к материальному» является не
столько признание равного онтологического статуса людей и вещей (вопрос, который требует специального исследования), сколько значение последних, отрицаемое классическими трактовками социального. Во-вторых, современные социальные исследования предоставляют концептуальные (речь идет, прежде всего, о
понятии «социальное») и методологические (единство эмпирических и теорети21
ческих методов и междисциплинарность) ресурсы для изучения социальной природы науки.
В главе 2. «Наука как социальная практика» осуществляется концептуализация науки как социальной практики посредством: 1) анализа категории «социальные практики» (в отношении которой идея научной практики выступает частным случаем); 2) выявления особенностей научной практики; 3) демонстрации
многообразия форм научной практики.
В параграфе 2.1. «Понятие «социальные практики» как основа концептуализации науки» осуществлен анализ идеи социальных практик как базовой для
разрабатываемого диссертантом понимания науки. Констатируется, с одной стороны, широкое использование термина «социальные практики», с другой – отсутствие его однозначного определения. Показана историческая преемственность и
радикальное отличие современной идеи социальных практик в отношении к
марксистской традиции. Идея социальных практик подвергнута анализу в следующих аспектах: определены общие характеристики социальных практик и их
связь с институциональными процессами, выявлены общие основания критики
практического поворота, указаны возможные типологии социальных практик,
показана несводимость идеи практик к деятельностному подходу.
Смысловое содержание понятия «социальные практики» раскрывает ряд взаимосвязанных идей: 1) условием возможности практик является человек, творящий события материального и символического характера; 2) социальные практики
характеризуются повторяемостью и преобладанием привычных форм действий,
обеспечивающих целостность субъектного основания практики и воспроизводство
общественных институтов; 3) существенной характеристикой практик является
социальность и пространственно-временное измерение, порождающее многообразие практических форм; 4) социальные практики имеют фоновый характер.
Утверждается, что идея социальных практик, призванная преодолеть аналитическое разделение социальных действий и институциональных форм, шире понятия
«общественные институты», которое в теориях практик оказывается зависимым от
действий субъектов.
Критический анализ теорий практик предполагает: отказ от универсализации
идеи практик; признание ее связи с марксистской традицией; релятивизацию
представлений о социальном; невозможность с помощью данного концепта раскрыть механизм социального производства. Последний аспект критики диссертант ставит под сомнение, связывая возможность объяснения механизмов формирования социальных практик с идеей седиментации, под которой понимается
22
процесс превращения опыта не только в смысловые конструкции, но и его оседание в различные объекты и действия. Обращается внимание на то, что в феноменологической традиции седиментация представляет собой вторичный эффект
процесса хабитуализации, что существенно расширяет представления об основаниях социальных практик, так как опривычиванию подвергаются все формы человеческой активности.
Рассмотрение вопроса типологий социальных практик позволило сделать вывод о том, что отсутствие единой типологии и современные философскосоциологические исследования различных форм практик делают возможным и
правомерным выделения такой формы социальной практики, как научная.
Несводимость идеи социальных практик к деятельностному подходу показана с помощью критики самого деятельностного подхода, а также сравнительного
анализа теорий практик с основными положениями деятельностного подхода.
Сделаны следующие выводы: 1) обращение к фоновому основанию социальных
практик позволяет преодолеть излишний рационализм, присущий деятельностному подходу; 2) теории практик в качестве исходной интенции постулируют
единство действий субъекта (коллективного и индивидуального) и его структурной детерминации, отказываясь тем самым от оппозиции внешнего и внутреннего; 3) если деятельностный подход предполагает дистинкцию объекта и субъекта
(а следовательно, необходимость аналитической методологии), то идея «практики» направлена на преодоление традиционных дуализмов в силу условности любой методологии; 4) в то время, как в деятельностном подходе принимается постулат философской культурологии о противостоянии социального и культурного, в теориях практик культурное предстает как модус социального. Резюмируется, что понятие «практики» шире категории «деятельность».
Социальные практики определены как процесс хабитуализации действий,
обладающий пространственно-временной контекстуальностью и обеспечивающий единство субъективных и объективных аспектов. Субъектным основанием
социальных практик выступает телесность, которая в процессе седиментации
наполняется различного рода императивами (смысловыми и поведенческими).
Многообразие форм социальных практик обусловлено их пространственновременной контекстуальностью, а также интенциональной неоднородностью,
присущей субъектам социальных практик. Диссертант заключает, что указанные
аспекты анализа социальных практик (наличие положительных коннотаций, возможность исследования различных форм и порождающих механизмов) позволяют применить понятие «социальные практики» к анализу науки с целью выявить
23
основные особенности научной практики и прояснить ее субъектное основание.
В параграфе 2.2. «Особенности науки как социальной практики» установлены и раскрыты такие характерные для научной практики черты, как повседневность и фоновость, контекстуальность и телесность (материальность), конструктивность и перформативность, а также рефлексивность (при условии, что данный
перечень не является исчерпывающим и подлежит дальнейшему уточнению).
В параграфе 2.2.1. «Повседневность и фоновость научной практики» показана связь положения о том, что научная практика носит повседневный и фоновый характер, с философской и социологической традициями. С опорой на позиции А. Левефра и В. Н. Сырова утверждается, что адекватное понимание повседневности раскрывается не посредством редукции некоторой реальности к ее исходным основаниям или выделения повседневности в качестве особого региона
бытия, а путем дистинкции различных сфер повседневности (религиозной, бытовой, научной, эстетической и т. п.).
При отсутствии общепринятого понимания повседневного характера научной практики делается ряд предположений относительно возможной интерпретации научной повседневности. Одну из них диссертант связывает с социальноантропологическим и когнитивно-социологическим подходами в понимании повседневности, на которые указывают И. Т. Касавин и С. П. Щавелёв. Первый
подход дает возможность трактовать научную повседневность как кумулятивный
опыт, трансляция которого осуществляется посредством научных лидеров. В антропологическом плане научная повседневность выступает как совокупность
унифицированных речевых, познавательных, коммуникативных и поведенческих
практик, для которых характерна двойственность: пассивность и активность,
наглядность и потаенность. В рамках когнитивно-социологического подхода
научная повседневность может рассматриваться как ресурс научного творчества,
когда индивидуальные авторские инновации инициируют «разрывы» и революции, которые в процессе воспроизводства приобретают интерсубъективную форму. Показано, что научная повседневность с акцентом на ее процессуальность
вслед за Б. Вальденфельсом может быть описана в тройной форме как просачивающаяся, поднимающаяся и сплавляющаяся.
Среди основных черт научной повседневности особое внимание диссертантом уделено ее повторяемости или типизации, которая, имея временное измерение, выполняет контролирующую функцию, обеспечивает стабильность, позволяет высвободить энергию для инноваций; дает возможность предвидения и
предсказуемости, а также предполагает релевантность ситуаций и диспозиций.
24
Утверждается, что научная повседневность предполагает установленный порядок
действий или ритуал, который в соответствии с социологической традицией
трактуется как первичная форма социальности. Показано, что в ситуации неоднозначности по вопросу функционального значения ритуала, при анализе научной
практики востребованными оказываются его различные трактовки: описание
научного знания как дара, подлежащего обмену и конвертации в другие формы
капитала; выявление практик самопрезентации ученых; интерпретация научной
экспертизы как обряда перехода; трактовка интеллектуальной динамики как цепи
ритуалов взаимодействия.
Отсутствие в научной повседневности тотальности рефлексивного момента
способствует признанию фонового характера научной практики, который в творчестве М. Полани тематизирован идеей неявного знания и значимостью роли
научного авторитета и традиции. Показано, что в современных исследованиях
идеи «фона» и «фокуса», «заднего» и «переднего» планов призваны подчеркнуть
разрыв между внутренней и внешней сторонами научной практики. Однако, как
полагает диссертант, сокрытость заднего плана не означает иллюзорность и симуляцию внешней формальной стороны. На примере позиции К. Поппера показано,
что фон выступает предпосылкой научного поиска, инициируемого противоречиями между фоновыми ожиданиями и новыми ситуациями. Акцентировано внимание на позитивной роли фона в процессе институализации, что снижает необходимость координации и контроля, усиливает уверенность и укрепляет доверие.
Делается вывод о том, что научная практика носит повседневный характер,
что противоречит традиции разделения и противопоставления научного и повседневного, а признание фонового характера практики науки преодолевает односторонний характер институционального подхода с его акцентом на идее формальной рациональности.
В параграфе 2.2.2. «Контекстуальный и материально-телесный характер
научной практики», на фоне многообразия трактовок понятия «контекст», требования формирования стратегий мезоуровня и признания материальной и физической оснащенности социальных структур и взаимодействий обосновывается
необходимость учитывать пространственно-временную контекстуальность научных практик. Идея регионализации социальных практик, понимаемая как темпоральная и пространственная дифференциация между локальностями и внутри
них, противостоит представлению об общественных образованиях как гомогенных, унифицированных и статичных. Зонирование практик в пространстве и времени применительно к науке позволяет говорить о Большой и Малой науке, срав25
нительный анализ которых показывает, что принадлежность отдельного исследователя к тому или иному типу науки создает трудности при переходе из одной
формы в другую и обуславливает исследовательские возможности.
Регионализация научной практики, проявляющаяся в различии национальных традиций, продемонстрирована на основе сравнительных исследований
М. Фуркад, результаты которых позволяют сделать вывод о том, что социальная
эпистемология, направленная на изучение механизмов получения, способов и
форм обоснования, а также распространения знания, помимо его общих исторических форм (классических, неклассических, постнеклассических) должна учитывать и национальные контексты. То, что раньше оценивалось негативно, как
свидетельство субъективизма и релятивизма, должно выступить дополнительным
объяснительным ресурсом для понимания иллюзорности всеобщей и полной интернационализации науки, сохранения позитивного опыта национальных научных
практик, формирования позитивного и социально привлекательного образа науки.
Пространственно-временная регионализация научной практики может быть
описана посредством обращения к понятиям «центр» и «периферия», подчеркивающим неравномерность развития науки. Также предлагается выделять «обратимую» и «линейную» формы научных практик, где первая предполагает возвращение и позволяет говорить о повторяемости и воспроизводимости, другая
актуализирует вопрос о необходимости контроля и ответственности за результаты научной практики. Диссертант заключает, что признание контекстуального
характера научной практики означает требование ее анализа с учетом пространства и времени.
Телесный характер научной практики обоснован посредством обращения к
телесно-ориентированному подходу Е. Н. Князевой, предполагающему принятие
ряда взаимосвязанных положений: представление о человеке как о единой системе, включающей тело, мозг и сознание (психику), что находит отражение в понятиях «познающее тело» и «отелесненный разум»; трактовка познающего тела как
части мира, так как оно встроено и локализовано в мире; признание действенного
характера познания, которое концептуализируется в идее «энактивность» (вдействование), означающей, что субъект рассматривается как активный и интерактивный. Признание телесного и энактивного характера научной практики указывает на ее эмерджентность и перформативность – способность порождать новое.
В то время как материально-техническая оснащенность науки в настоящее
время является общепризнанной, современный онтологический поворот существенно расширяет представление о материальности, в результате чего реальная
26
научная практика предстает как сотворчество природы и человека, а ее изучение
требует преодоления аналитического противостояния конструктивизма и натурализма. Детальный исторический анализ показывает, что конституирование технологий не является произвольным, а зависит от социальных факторов и характеристик самих объектов. Этот процесс «калибровки» носит непредсказуемый характер, влияет на наше представление о том, что значит чувствовать (видеть,
слышать, наблюдать), измерять и вычислять, и тем самым способствует переосмыслению понятия «знание». Делается вывод, что вещи и материальные процессы, существующие и протекающие «здесь» и «сейчас», являются скрытыми
источниками объективных истин, их бытийным основанием. То, чему раньше
приписывались инертность и пассивность, а затем превратилось в нечто неопределенное и неявное, в настоящее время рассматривается как источник креативности и разнообразия.
В параграфе 2.2.3. «Конструктивистский и перформативный характер
научной практики» утверждается, что признание конструктивистского характера
научной практики предполагает пересмотр ряда положений классического подхода, а именно: идей противопоставления субъекта и объекта, человека и природы, трактовки процесса познания как отражения и точной репрезентации субъектом объективной реальности. Современная конструктивистская парадигма при
всем многообразии ее форм предполагает принятие идеи активности субъекта,
отождествление познания с процессом конструирования, а также признание зависимости процесса и результата конструирования от контекста. Наиболее важным
положением конструктивистской парадигмы в отношении научной практики является идея «функциональной неотделимости действия и познания». В качестве
доказательства осуществляется экспозиция идеи конструктивистской природы
познавательного процесса в историко-философской традиции. Отмечается, что
для анализа науки как формы социальной практики наиболее важным следствием
конструктивизма в его радикальной форме является этический аспект (позиция
неотвратимой ответственности субъекта). Критическому анализу подвергается
сильная программа социологии знания (Д. Блур) и позиция социального конструктивизма в отношении математического знания Л. Грехэма, а также телесноэнактивная исследовательская программа Е. Н. Князевой, которые оцениваются
как значимые и эвристически ценные для принятия положения о конструктивистском характере научной практики. Утверждается, что в отношении науки наиболее
адекватным пониманием ее конструктивистского характера является позиция конструктивного реализма, в рамках которой идея конструирования сочетается с положением о существовании реальности, а субъект трактуется как открытая система.
27
Констатировано, что признание конструктивистского характера науки отсылает к идее перформативности, которая, будучи исходно лингвистическим понятием, в настоящее время широко представлена как в социально-гуманитарных
науках, так и в естествознании. Идея перформативного характера научной практики рассматривается диссертантом как совместимая с идеей репрезентации, о
чем свидетельствует объединяющая их идея «представления». Со ссылкой на позицию Э. Пикеринг предлагается широкое понимание перформативности научной
практики, предполагающее не только субъектную активность, но и активность
природы и материальных объектов, способных к сопротивлению и участию в
стабилизации научной практики при сохранении момента неопределенности.
Общим же онтологическим основанием перформативного эффекта являются открытость и незавершенность мира.
Резюмируется, что признание конструктивистски-реалистического и перформативного характера научной практики означает следующее: 1) субъект
научной практики не замкнут на себе, это открытая система, включенная в мир;
2) реальность, с которой имеет дело субъект, не является пассивной, а способна к
сопротивлению; 3) результат научного конструирования и перформативный эффект – это продукт совместной активности людей и вещей, нелинейной обратной
связи и взаимной причинности. Конструктивистский характер производства
научного знания указывает не столько на прочность получаемого результата,
сколько на долгий процесс, требующий сложной координации навыков и умений
и включающий в себя множество гетерогенных компонентов.
В параграфе 2.2.4. «Рефлексивность научной практики: сущее или должное?» ставится вопрос, какого рода рефлексия присуща научной практике. В качестве ответа выявляются общие характеристики рефлексии, к которым относятся: ее трактовки как способа объективации мышления в языке и самого процесса
рефлексии, функциональное различие видов рефлексии, объектное разнообразие,
противопоставление предметно-практической деятельности, наличие дистанции
между субъектом и объектом рефлексии, продуцирование субъективности; диалектическая взаимосвязь с нерефлексируемым опытом. Также указывается на
существование широких трактовок рефлексии, предполагающих в качестве носителя природу (Ф. Шеллинг) или искусственные системы (В. А. Лефевр). На примере воззрений М. А. Розова показаны пределы «рефлексирующих систем», отсылающие к идее неявного знания и разнообразиям стратегий их развития.
Утверждается, что различение обыденной, философской и научной рефлексии дает возможность отождествлять последнюю с научной рациональностью,
28
особенности которой проанализированы диссертантом с привлечением работ
отечественных и западных исследователей. Выявленное ими различие историкокультурных форм рациональности (В. А. Лекторский), «закрытой» и «открытой»
рациональности (В. С. Швырев), «критериальной» и «критико-рефлексивной»
рациональности (В. Н. Порус), а также «простое» и «рефлексивное онаучивание»
(У. Бек) позволили диссертанту сделать вывод о том, что формальной характеристикой научной практики является рефлексивность, понимаемая как принятие
определенной системы предпосылок и диспозиций, или, в терминологии
В. С. Степина, классической и неклассической рациональности. Рефлексивность
же как осознание всей совокупности диспозиций (включающей не только когнитивную, но и ценностную, и поведенческую составляющие), выступающей необходимым условием научной практики, становится необходимой задачей в современных условиях. Выделение неклассической формы рефлексивности научной
практики означает признание и исследование не только когнитивных принуждений, которые, безусловно, присутствуют в научном исследовании, но и всей совокупности диспозиций, имеющей социальную природу. Констатируется, что эта
задача в настоящее время требует глубокого и тщательного осмысления. Следовательно, необходим анализ субъектного основания научной практики, которое в
рамках данного исследования предлагается концептуализировать с помощью понятия «научный габитус», понимаемого как совокупность различных диспозиций.
В параграфе 2.3. «Многообразие форм научной практики» доказывается, что
идея единства научной практики должна быть дополнена признанием многообразия ее форм. Негомогенный характер научных практик продемонстрирован на
основе типологического анализа наука П. Галисона, имеющего как синхронический, так и диахронический аспекты. В синхроническом аспекте многообразие
научных практик на примере физики представлено тремя основными формами:
теорией, экспериментом и приборостроением. Диахронный анализ указывает на
существование трех форм взаимодействия между наукой и технологией: высокого и позднего модернизма, а также постмодернизма. Констатируется, что в концептуализации науки П. Галисона особого внимания заслуживают следующие
аспекты: 1) о научной практике необходимо говорить как о сложном образовании, состоящем из различных субпрактик, которые не являются абсолютными и
неизменными, зависят от пространственно-временного контекста и предстают
как внутренне неоднородные; 2) ни одна из форм научной практики не имеет абсолютного фундамента, так как разрывы существуют внутри каждой формы;
3) радикальные сдвиги отдельных форм не приводят с необходимостью к измене29
нию в других; 4) каждая из субпрактики по-своему взаимодействует с общим
культурным контекстом, имеет значительные ограничения и потому не является
произвольной; 5) предложенная модель предполагает равенство между различными формами научных практик, когда никакой не отдается первенство. Отношение между субпрактиками может быть описано как «диалогическое столкновение» – обмен, в котором ученые не доказывают свое превосходство, а принимают во внимание сильные стороны других субпрактик, что усиливает возможности доказательства и надежность аргументации. В результате научная коммуникация становится похожа на разговор, который поощряет участников думать
по-другому с целью увеличить возможности, а не усовершенствовать или отстоять особую систему.
Признание многообразия форм научной практики предполагает существование «зон обмена», которые: доказывают классическую идею единства науки;
предполагают использование ограниченного набора убеждений и действий, создание пиджинов, наличие материального оснащения. Установлено, что общей
концептуальной схемой воззрений П. Галисона является пересмотр отношения к
беспорядку и хаосу (неорганизованному материалу), который в настоящее время
рассматривается как основа прочности и надежности.
Значимым аспектом диахронного анализа научных практик является возникновение в эпоху постмодерна гибридных форм лабораторий, характеризующихся
тесной технической и научной взаимосвязью, пространственным существованием, а также административной и педагогической координацией. Востребованность модели П. Галисона как концептуальной рамки показана на примере анализа генплана иннограда «Сколково», осуществляемого О. Е. Столяровой. С опорой
на исследования М. Догана и Л. Грехэма продемонстрировано многообразие институциональных форм научных практик, которые маркируются с помощью понятий «междисциплинарность», «полидисциплинарность», «трансдисциплинарность».
В заключение отмечается, что понимание науки как социальной практики
развивает идею практики, фиксирующую единство субъективного и объективного, действий и структур, механизмом которого выступает процесс хабитуализации. В отношении ответа на основной вопрос диссертационного исследования,
каковы особенности науки как формы социальной практики, релевантные современному социально-гуманитарному знанию о науке, сделаны следующие выводы: 1) научная практика носит повседневный и фоновый характер; 2) контекстуальность научной практики проявляется в пространственно-временном измерении процесса производства научного знания; 3) конструктивистский характер
30
производства научного знания указывает не столько на прочность получаемого
результата, сколько на процесс становления научной объективности, требующий
сложной координации навыков и умений и включающий в себя множество гетерогенных компонентов; 4) существенной характеристикой научной практики является рефлексивность, понимаемая как принятие определенной системы диспозиций, осознание всей совокупности которой есть необходимая и актуальная задача в современных условиях; 5) признание единства научной практики должно
быть дополнено признанием многообразия ее форм.
В главе 3. «Габитуальное основание познания и практик» на основе анализа философской традиции и социальной теории выявлено габитуальное основание познания и практики.
В параграфе 3.1. «Философская традиция о роли габитуса в познании и
практике» раскрыты философские контексты обращения к понятию габитуса.
Показано, что в античной традиции привычка выступала условием возможности
человеческой деятельности и нравственности (Аристотель). Перевод работ Аристотеля в Средние века способствовал введению в латинский язык ряда взаимосвязанных понятий («hexis», «habitus», «habitat»), свидетельствующих о разнообразии человеческой природы. О том, что могуществу и «тирании» привычки подвержены не только наши органы чувств, но и представления, создаваемые в душах, писал М. Монтень. В Новое время на привычку (habit) как исходный принцип и достаточное основание человеческого мышления и поступков указал
Д. Юм. В его теории познания мышление и действие «по привычке» образуют
основу каузального объяснения. Указывается на связь воззрений Д. Юма и
Л. Витгенштейна, для которых привычки и правила выступают фундаментом
всех форм знания и опыта.
В неклассической традиции телесные привычки являются инструментом
действия и образуют основу восприятия у А. Бергсона. Его идея связи телесного
и духовного явилась основой экспериментальной психологии и традиции прагматизма. В творчестве У. Джеймса привычка предстает как навык и одновременно
фактор (мотив), определяющий человеческое поведение. Будучи ограничительносдерживающим фактором, привычка одновременно выступает необходимым
условием творческой активности. Дж. Дьюи причиной распространения привычек и обычаев считал сходство ситуаций, с которыми сталкиваются индивиды,
подчеркивал коллективный и изменчивый характер габитуса, а также указал на
его креативный потенциал, выделяя рутинные и творческие формы. В феноменологии Э. Гуссерля габитус как осадок совершенных в течение жизни актов есте31
ственного опыта обусловлен, с одной стороны, изнутри (личной мотивацией своих собственных действий), с другой – извне (воздействием со стороны чужих и
унаследованных опытов). Habitus не сводим к познавательным актам, а включает
в себя «акты непосредственно-созерцательного познания», этические и эстетические ценности, «практические полезности» и «технические приспособления» и
зависит от образованности. Сделан вывод, что, несмотря на исходное желание
Э. Гуссерля разделить объективное содержание сознания от субъективного процесса его происхождения, в его творчестве существование связи субъективного и
объективного, случайного и необходимого, когнитивного и социального фиксируется не только благодаря обращению к понятию «жизненный мир», но и к идее
габитуса. Показано, что идея М. Мерло-Панти о том, что навык коренится в теле,
а не в мышлении, оказала влияние на взгляды М. Полани. В концепции личностного знания неэксплицируемые навыки, научная сноровка и мастерство, приобретаемые в практике научного исследования, образуют фундамент и условие
успешного функционирования науки. Неявное знание и общие навыки являются
значимым компонентом концепции науки Т. Куна.
В отечественной традиции на роль «габитуса» в коммуникативных практиках указывает Г. Б. Гутнер. С одной стороны, им признается, что представление о
науке как форме социальной практики, обусловленной исключительно неявным
знанием и габитуальной формой коммуникации, ведет к отрицанию рациональности, универсальности и субъектности как основы классической эпистемологии.
С другой стороны, не отрицается, что реальная научная практика представлена
единством габитуальных и рефлексивных форм коммуникаций. Взаимосвязь габитуального и рефлексивного зафиксирована в типологии междисциплинарности,
предложенной И. Т. Касавиным, включающей в себя следующие формы: междисциплинарное взаимодействие как рефлексивная эксплуатация габитуса; ситуации междисциплинарного взаимодействия, когда рефлексия выступает против
сложившегося габитуса, и наконец, междисциплинарность в форме рефлексивного переноса габитуса.
Делается вывод о том, что в философской традиции понятие «габитус» не
имеет характера универсального концептуального средства. Однако обращение к
нему, во-первых, подчеркивает значимость эмпирического субъекта, во-вторых,
позволяет трактовать его как основу всех форм устойчивых связей, в-третьих,
указывает на то, что когнитивные структуры имеют практический генезис, и,
наконец, позволяет расширить понятийный аппарат эпистемологических и философских исследований.
32
Параграф 3.2. «Понятия «габитус» и «хабитуализация» в контексте социальной теории» посвящен анализу понятий «габитус», «хабитуализация» и близких им терминов в социальной теории. Показано, что понятие «habitus», понимаемое как основа связи природного, социального и культурного, позволяет
М. Моссу: во-первых, раскрыть принцип тройственности человеческой природы
(его социопсихофизиологическое единство); во-вторых, проанализировать различие телесных техник; в-третьих, объяснить вариативность привычек социальными различиями и особенностями воспитания. В социогенетических и психологических исследованиях Н. Элиаса понятие «социальный габитус» наряду с понятием «фигурации» фиксирует исторически изменчивую связь между индивидуальными и коллективными формами социальности. В целом, идея габитуса позволяет вовлечь в анализ личности социальные данности и показать разнообразие процесса социальной индивидуализации.
В исследованиях П. Бергера и Т. Лукмана хабитуализация как типизация
опривыченных действий на основе сходных релевантностей, которые являются
различными в разных областях, образует основу социального действия и понимания социальной реальности. Сохраняя свою многозначность, привычные действия уменьшают число различных выборов и освобождают энергию, предоставляя возможность для рассуждений и инноваций. Хабитуализация наряду с легитимацией составляет основу институциональных процессов.
Действия по привычке составляют материальную основу возвратного (рекурсивного) характера общественной жизни в теории структурации Э. Гидденса.
Рутинизация как преобладание привычных форм действий не только образует основу социальных институтов, но и обеспечивает единство и целостность личности. Она также представляет собой фундамент всех форм типовых взаимодействий: от базового уровня онтологической безопасности до рефлексивно осознаваемых процессов. Дискурсивное мышление не является неотъемлемым свойством участников действий, а мобилизуется в критические моменты ломки рутины, одни из которых предсказуемы, другие же возникают внезапно. Именно потребность в рутине или действиях по привычке является силой, толкающей акторов к переменам.
Делается вывод о том, что в рамках социальной теории понятия «габитус» и
«хабитуализация» позволяют подчеркнуть единство природного, психического и
социального, историческую взаимосвязь коллективного и индивидуального,
единство созидания и понимания социальной реальности, а также раскрыть условие возможности социальных практик и процесса их институализации.
33
В параграфе 3.3. «П. Бурдье о научной практике и роли габитуса в ней» анализируются исследования П. Бурдье, посвященные науке и значению габитуса в
производстве научного знания. Показано, что концептуальной рамкой воззрений
французского исследователя является позиция конструктивного структурализма
или структуралистского конструктивизма, позволяющая преодолеть ограниченности и крайности объективизма и субъективизма, интернализма и экстернализма, сильной программы социологии знания и постмодернистских тенденций. Задача выявить социальные условия и порождающие механизмы научных истин в
качестве ответа предполагает принятие положения о том, что природа научных
истин заключается в особых условиях их производства. С целью раскрытия данного положения вводится ряд взаимосвязанных понятий (поле, интерес, капитал,
стратегии, габитус). Поле науки определяется как пространство сосуществования
субъектов и институций, ответственных за возникновение научного знания. Являясь наименее заметным свойством научного поля, научный интерес направлен
на достижение научного авторитета, который представляет собой особый социальный капитал и может быть конвертирован в другие формы. Понятие «стратегии» представляет собой средство разрыва с объективизмом, призванное преодолеть проблему следования правилу. Стратегии зависят от позиции в поле науки и
одновременно являются порождающим механизмом трансформации научной
практики. Выделяются две основные научные стратегии – подрыва и сохранения
установленного порядка как совокупности объективированных, инкорпорированных и институциональных ресурсов. Научный капитал представляет собой вид
культурного капитала, представленный в науке двумя формами («чистым» научным капиталом и институциональным), которые различаются особенностями
накопления, способами трансляции и конверсии и обуславливают поляризацию
поля науки. Порождающим принципом научной практики является габитус.
Концептуальной основой понятия «габитус» является идея двойного структурирования, которая означает, что детерминация со стороны объективных
структур, оказывающая воздействие на восприятие, мышление и действия, сосуществует наряду с детерминацией агентов, которым присуща активность, выступающая источником постоянных воздействий на социальные институции. Идея
габитуса подчеркивает, что субъекты практики являются одновременно детерминированными и действующими. Габитус предстает как своеобразная социальная
структура субъективности, означающая склонность воспринимать, чувствовать,
мыслить и поступать таким образом, который чаще всего бессознательно усвоен
индивидом в силу объективных условий его социальной траектории. Будучи от34
крытой системой, габитус постоянно подвергается трансформации и проверке
опытом, выступая источником изобретений и инноваций. Источниками формирования и освоения диспозиций являются опыт социализации (в науке особая роль
принадлежит образовательным институциям) и социальное происхождение. Габитус не имеет исключительно ментальной природы, так как проявляет себя на
уровне телесности в форме восприятия и действия.
К основным условиям эволюции научной практики П. Бурдье относит возрастание платы за вход, усиление сходства между габитусами, освобождение от
внешних (политических и экономических) влияний. Предложенный П. Бурдье
анализ научной практики носит прескриптивный характер, призванный породить
эмансипационный эффект.
Делается вывод о том, что особенности научной практики раскрываются
П. Бурдье посредством ряда взаимосвязанных понятий, среди которых габитус,
представляя собой инкорпорированную форму культурного капитала, предполагающий различные стратегии и мотивированный интересом достижения научного авторитета, выступает порождающим началом поля науки.
Параграф 3.4 «Рецепции идеи «габитус» П. Бурдье» посвящен восприятию
концепции габитуса П. Бурдье в западной и отечественной традициях.
Анализ работ Ф. Коркюфа, Ж. Бувресса, Л. Пэнто, Л. Болтански, Л. Тевено,
Ж. Сапиро, И. Жангра, А. Босскети, Б. Г. Гутнера, И. Т. Касавина, А. Ю. Антоновского, Ю. Л. Качанова, Ю. В. Марковой, Н. С. Розова, Н. А. Шматко позволил
сделать следующие выводы. Во-первых, вопреки тенденции связывать понятие
габитуса с идеями коллективного, социальной детерминацией и безличными механизмами, возможна тематизация габитуса в аспекте множественности единичного. Если определение габитуса как структурирующей структуры указывает на
его целостность, постоянство и коллективную природу, то дефиниция габитуса
посредством совокупности диспозиций, понимаемых как потенциальная возможность, позволяет обнаружить дискретность, изменчивость и множественность
единичных субъектов и объяснить их динамику и разнообразие вариативностью
социальных траекторий формирования и условий актуализации. Во-вторых, понятие «габитус» позволяет преодолеть оппозицию детерминизма и свободы, так
как допускает свободу импровизаций и инноваций внутри диспозиционной системы, которая предоставляет значительное пространство выбора и неопределенности. В-третьих, идея габитуса способствует пониманию процесса формирования социальных групп и сложности перехода субъекта из одной практики в другую, так как овладение диспозициями есть условие входа в различные субпракти35
ки. Вхождение в социальную группу и социальная мобильность предполагают
способность субъекта к стратегии конверсии диспозиций. В-четвертых, обращение к понятию «габитус» позволяет выявить социальную генеалогию когнитивных (смысловых структур) и практических схем и одновременно показать, что
субъекты способны к сопротивлению институциональным требованиям. Сформированные в различных условиях и наделенные различными габитусами субъекты способны к формированию альтернативных практик. В-пятых, объективное
сходство габитусов обусловлено гомогенизацией условий их формирования, следовательно, исследование габитуса возможно лишь путем изучения этих условий,
что предполагает сложную работу по выявлению диспозиций и восстановлению
условий их формирования и актуализации. При этом сохраняется риск несоответствия между практикой и дискурсом о ней, габитусом как интегрированной системой и его теоретическими кодификациями. Несмотря на это, понятие «габитус» является действенным теоретическим инструментом эмпирического анализа
субъектного основания социальных практик.
Делается общий вывод о том, что в социально-гуманитарных науках идея габитуса позволяет связать мышление и поведение, восприятие и действие, соединяя
в себе интеллектуальные и телесные практики, а также снять традиционные оппозиции и зафиксировать взаимосвязь внешнего и внутреннего, субъективного и
объективного, социального и когнитивного, множественного и единичного, свободы и детерминизма, сознательного и бессознательного.
В главе 4. «Габитуальное основание научной практики» посредством критики понятия «научное сообщество» и с опорой на современное социальногуманитарное знание разрабатывается авторская трактовка субъектного основания науки, концептуализация которого осуществляется с помощью понятия
«научный габитус».
В параграфе 4.1. «Субъектное основание науки: научный габитус против
научного сообщества» осуществляется проблематизация субъектного основания
науки в форме критического анализа понятия «научное сообщество», трактуемого как специфическая профессиональная группа и соответствующего пониманию
науки как социального института. Показано, что многообразие в современной социологии профессии подходов (функционалистского, конфликтологического и
феноменологического) превращает научное сообщество в сложный объект исследования: при изучении науки на микроуровне понятие «научное сообщество»
предполагает выявление его формальных характеристик, внутренней стратификации, стратегий социального закрытия и мобилизации ресурсов. При анализе
36
науки на макроуровне понятие «научное сообщество» требует изучения своеобразия и уникальности субъектного основания научной практики.
В ситуации проблематизации традиционного концепта (научного сообщества) проанализирован ряд стратегий. Первая стратегия направлена на критику и
отказ от идеи научного сообщества в силу невозможности ее эмпирической репрезентации и открытости вопроса о механизме интеграции (последнее в настоящее время осуществляется благодаря экономическим аналогиям). Вторая стратегия представлена попыткой переинтерпретировать идею научного сообщества,
наделив ее новыми смыслами. В результате научное сообщество предстает не
столько как реальная общность, сколько как надиндивидуальный проект (горизонт), мотивирующий ученых на поиск интерсубъективного знания как общего
блага. Третья стратегия, отвечающая позиции автора диссертационного исследования, предполагает поиск новых концептуальных ресурсов анализа субъектного
основания науки и обусловлена рядом причин. Во-первых, направленностью современных теорий практик на интеграцию субъективных действий и объективных структур и поиск субъектного основания социальных практик. В этой связи
особую эвристическую ценность приобретает понятие «научный габитус» как
своеобразное место контакта между практическим мышлением и социальными
институтами. Во-вторых, идея научного габитуса позволяет преодолеть односторонность сложившихся в гуманитарной традиции подходов анализа природы и
сущности субъектного основания науки (персоналистического и исторического,
контекстуального). Утверждается, что понятие «научный габитус» позволяет
преодолеть сложившуюся оппозицию и признать в качестве общей презумпции
как суверенность и транспарентность субъекта, так и его зависимость от внешних
условий. Делается вывод о том, что в современных условиях термин «научный
габитус» дополняет собой традиционный терминологический аппарат, так как
позволяет зафиксировать зависимость субъектного основания научной практики
от внешних институций и одновременно рассмотреть его как конститутивный источник многообразия научных практик.
В параграфе 4.2. «Научный габитус как совокупность диспозиций» ставятся
задачи раскрыть содержание понятия «научный габитус» посредством обращения к идее «диспозиций», а также ответить на вопрос, что представляет собой
габитус как совокупность диспозиций: является ли он иерархической структурой или выступает как целостная система? При ответе осуществляется анализ
психологических, философских и социологических трактовок диспозиций.
Установлено, что в психологии основной интенцией в анализе диспозиций является ориентация на целое в отличие от исследования «элементов», а также отказ
37
от дуализма «психическое – физическое» (В. Штерн). Диспозиции – это внутренние
потенции личности как единого целого, которые не самостоятельны, тесным образом слиты друг с другом, находятся под влиянием конвергентных процессов
как единства внешних влияний и внутренних устремлений и обеспечивают уникальность отдельной личности (Г. Олпорт).
Анализ философской традиции позволил выделить узкую и широкую трактовки «диспозиций». Первая представлена аналитической философией, где диспозиции – это свойства или ситуации, под которыми понимаются ментальные состояния, выраженные в языковых предложениях. Широкое понимание диспозиций означает рассмотрение их как причины и как механизма качественного многообразия мира, обеспечивающих эмерджентный характер его эволюции
(К. Поппер). Наиболее важным при этом является ситуационный аспект, позволяющий понимать диспозиции и предрасположенности реляционно, а не как
свойства объектов или субъектов. Особое внимание уделено рассмотрению диспозиционно-коммуникативной перспективы П. К. Гречко, согласно которой онтологический статус диспозиций определяется как «действенная возможность».
Не обладая прямой каузальной силой, диспозиции выполняют «стимулирующеферментную» роль, а их коммуникативная аппликация позволяет рассматривать
диспозиции как причины субъектной стабилизации. На примере анализа позиции
М. Фуко показано, что характерной чертой современных когнитивных диспозиций является их антропологизация – понимание того, что познание осуществляет
не чистый познающий субъект, а конечный человек, ограниченный конкретными
формами жизни.
В социологии термин «диспозиции» позволяет описать личностную систему
и связать ее с социальной системой, а также с социальными ролями и статусами
(Т. Парсонс, Р. Мертон). Особое внимание уделено анализу диспозиционной концепции В. А. Ядова, результаты эмпирических исследований которого не позволяют говорить об иерархической природе диспозиционной структуры личности,
а отношения эмотивных, когнитивных и поведенческих компонентов диспозиционной системы описываются метафорой диспозиционной воронки Д. Узнадзе.
Подчеркнуто, что междисциплинарный характер диспозиционной концепции
позволяет совместить микро- и макроаспекты, представленные в социальногуманитарных подходах, и обратиться к понятию «габитус».
Выявленные трактовки и контексты употребления понятия «диспозиции»
позволили утверждать, что к анализу научного габитуса как совокупности диспозиций не применим принцип редукционизма. Системный характер научного га38
битуса означает, во-первых, его целостность – принципиальную несводимость к
составляющим элементам. Во-вторых, габитусу как системе присуща структурность, которая рассматривается как инвариантная характеристика системы.
В-третьих, научному габитусу присуща взаимозависимость от внешней среды, в
которой он формируется и одновременно выступает ведущим и активным компонентом структурирования. В-четвертых, иерархичность научного габитуса означает возможность рассматривать отдельные диспозиции как подсистемы, но
только как аналитическую схему, продиктованную задачами исследования.
И наконец, описание научного габитуса предполагает множественность его форм.
В параграфе 4.3. «Научный габитус: единство различий» структура научного габитуса представлена единством когнитивных, поведенческих, ценностных и
эмоциональных диспозиций. Утверждается, что предложенная типология диспозиционной структуры габитуального основания науки соответствует современным представлениям, сложившимся в психологии и социальной теории, а также
традициям философского анализа науки.
Доказывается, что гетерогенность диспозиционной структуры габитуального
основания научной практики выступает источником ее многообразия, создает
функциональную напряженность и разнообразие научной практики. Когнитивные
диспозиции образуют познавательный базис научной практики, а их анализ свидетельствует о многообразии форм, что не исключает возможности их системной
организации, представленной, например, онтологическими и эпистемологическими категориальными сетками. Содержательное разнообразие когнитивных
диспозиций показано на примере теоретической социологии. Реализация когнитивных диспозиций в коммуникативных формах делает возможным введение понятия «научный лингвистический габитус». Показано, что разнообразие поведенческих диспозиций находит свое отражение в существовании различных типологий: стратегиях подрыва и сохранения (П. Бурдье), революционных, стандартных, прагматических креативных конфигурациях (Л. Тевено), достижительных,
адаптационных, регрессивных и разрушительных стратегиях (Т. И. Заславская).
Под ценностными диспозициями понимается форма интенциональной структуры
субъекта, представленная отношением к определенным объектам и явлениям.
Высказывается предположение о возможности введения в анализ субъектного
основания научной практики понятия «моральный габитус», понимаемого как
модус практических диспозиций, имеющих этическую направленность. Утверждается, что эмоциональные диспозиции трактуются как значимый элемент габитуального основания научной практики. На содержательном уровне эмоциональ39
ные диспозиции могут быть представлены вовлеченностью и дистанцированием,
конкуренцией (соревновательностью) и сотрудничеством (кооперацией), напряжением и ослаблением. Вовлеченность может выражаться в двух формах: вовлеченность людей и вещей, а также взаимная вовлеченность людей. Подчеркивается невозможность однозначного ответа о существовании прямой каузальной зависимости между различными видами диспозиций.
Делается вывод о том, что введение понятия «научный габитус», понимаемого как совокупность когнитивных, поведенческих, эмоциональных и ценностных диспозиций, предлагает целостное видение субъектного основания науки и
требует тщательной исследовательской работы по восстановлению всей сети зависимостей и отношений субъекта с окружающим миром.
В параграфе 4.4. «Особенности лингвистического габитуса науки» ставится
задача выявить особенности научного лингвистического габитуса, под которым
понимается один из наборов диспозиций субъекта научной практики, приобретенный в конкретном социально-историческом контексте с учетом особенностей
его носителя, отражающий языковую принадлежность ученого к той или иной
традиции (образовательной, дисциплинарной, национальной, культурной).
Утверждается, что введение идеи лингвистического габитуса становится возможным благодаря внелингвистической перспективе анализа языка, которая противостоит положению о самодостаточности языка и возможности объяснения его
многообразия вне обращения к речевой практике субъекта. Анализ лингвистического габитуса науки предполагает постановку следующих вопросов: как языковые диспозиции соотносятся с реальной научной практикой, какова их специфика
и особенности формирования? При ответе на первый вопрос указывается, что лабораторные исследования науки вслед за философией и историей науки зафиксировали несоответствие между тем, что ученые делают, и тем, как они представляют проделанную работу в языке. Это несоответствие оценивается как частный
случай проблемы отношения практического мышления к языку, решение которой
до настоящего времени не имеет однозначного ответа. Делается вывод о том, что
несоответствие между фактической работой и ее экспликацией в языке обусловлено, в частности, целями представления результатов различным аудиториям.
Установлено, что спецификой кодифицированных форм научного габитуса
является стремление избегать разного рода модальностей. Однако эта особенность становится менее явной в случае устной риторики, демонстрирующей вариативность степеней определенности и неопределенности реальной научной
практики. Показано, что особенности научного языка и дискурса являются пред40
метом специального исследования в работах филологов, анализ которых позволяет сделать вывод о том, что лингвистический габитус науки характеризуется интертекстуальностью, диалогической полемичностью, экспрессивностью и метафоричностью.
Вопрос о формировании лингвистического габитуса науки раскрыт на основе позиции П. Бурдье, которая позволяет сформулировать ряд положений: при
отсутствии объективации языковые диспозиции существуют в форме речевой
практики, стандартизация которых обусловлена необходимостью взаимопонимания; унификация языковых диспозиций представляет собой результат господства
определенных институтов и ограничена тенденцией нормализации культурных
форм; особая роль в формировании языковых диспозиций принадлежит образованию, сутью которого является обесценивание обыденного языка и «пособничество» со стороны участников процесса нормализации; отклонения от нормализующего языка продиктованы социальными различиями. Со ссылкой на исследования У. Лабова утверждается, что языковые диспозиции подвержены изменениям,
инициаторами которых, как правило, выступают статусные группы. В завершение отмечается, что детальный анализ особенностей лингвистического габитуса
науки может быть дополнен антропологическими исследованиями с их базовой
категорией «языковая личность» и идеей «лингвистического узуса».
Параграф 4.5 «Моральный габитус науки: теоретические кодификации и
особенности формирования» посвящен анализу моральных диспозиций субъекта
научной практики. Вводится понятие «моральный габитус», под которым понимается модус практических схем, имеющих этическую направленность. Утверждается, что данное понятие может быть востребованным в рамках морального
инклюзивизма как комплексного междисциплинарного подхода, ориентированного на анализ реального мотивационного разнообразия моральных практик, а
также при исследовании прикладных этик. Ставится задача выявить теоретические кодификации «морального габитуса» и особенности его формирования.
Содержательная неоднородность моральных диспозиций, присущая современной
науке, причины отказа от нормативного подхода и необходимость формирования
новых форм проанализированы на основе работ отечественных авторов
(Б. И. Пружинина, Л. П. Киященко, В. П. Визгина и др.). Обосновано, что многообразие современных моральных диспозиций в науке проявляется в дифференциации их локальных форм под влиянием социального контекста, которая, однако,
не отменяет возможности сохранения нормативной ориентации в их формировании. В качестве примера делается ссылка на результаты исследований В. А. Лефев41
ра, которые оцениваются как продолжение традиции антропологической этики.
Говорится о необходимости новой формы этики с учетом интересов природы,
представленной требованием действий, последствия которых совместимы с поддержанием человеческой жизни на Земле (Г. Йонас). Утверждается, что дополненный критическими замечаниями принцип ответственности затрагивает не
только будущее, но и настоящее, как индивидуальные, так и коллективные формы, а его генезис с необходимостью восходит к социальной практике.
Особенности формирования моральных диспозиций раскрыты диссертантом
с акцентом на исследования С. Фуллера, для которого вопрос об отношении морали и эпистемологических ценностей является важнейшей проблемой социальной эпистемологии, а в качестве ответа выдвигается тезис о минимальном различии между знанием и благом, единство которых обеспечивает университет. Делается вывод о том, что требование единства знания и блага соответствует проекту
модернизации современной морали, предложенному А. Макинтайром, в котором
критерием практики является способность достигать совершенства конкретных
форм практик в рамках целостного горизонта человеческой жизни.
Автор заключает, что моральный габитус представляет собой модус практических ценностных диспозиций, имеющих этическую направленность, и предполагает наличие определенных социальных механизмов формирования, среди которых особая роль принадлежит университету как месту, где реализуется практика производства и распространения диспозиций. Когнитивные диспозиции становятся условием морального габитуса, поскольку его содержанием является необходимость предвидения отдаленных последствий собственных действий, продиктованная принципом ответственности за настоящее и будущее.
В Заключении формулируются основные выводы и указываются возможные
перспективы развития предложенной в диссертации концептуализации науки.
Содержание диссертации отражено в следующих публикациях автора:
Статьи в журналах, включенных в Перечень российских рецензируемых
научных изданий, в которых должны быть опубликованы основные научные результаты диссертаций на соискание ученых степеней доктора и кандидата
наук:
1. Иванова Н. А. Понятия «габитус» и «хабитуализация» в контексте социологических теорий / Н. А. Иванова // Вестник Томского государственного уни42
верситета. Философия. Социология. Политология. – 2011. – № 1 (13). – С. 115–
130. – 0,9 п.л.
2. Иванова Н. А. Философия и эпистемология науки о роли «habitus’a» в познании и практике / Н. А. Иванова // Вестник Кемеровского государственного
университета. – 2012. – № 1 (49). – С. 220–227. – 0,8 п.л.
3. Иванова Н. А. Наука в зеркале социальных исследований Бруно Латура и
Стива Вулгара / Н. А. Иванова // Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология. – 2012. – № 2 (18). – С. 67–83. – 0,9 п.л.
4. Иванова Н. А. Пьер Бурдье о науке как поле символического производства
и роли habitus’a в нем / Н. А. Иванова // Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология. – 2012. – № 4 (20), вып. 1. –
С. 206–220. – 0,8 п.л.
5. Иванова Н. А. Габитус как совокупность диспозиций: иерархическая система или целостная система / Н. А. Иванова // Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология. – 2013. – № 1 (21). –
С. 133–145. – 0,8 п.л.
6. Иванова Н. А. К вопросу о социальной детерминации наук: в поисках концептуальных средств / Н. А. Иванова // Вестник Кемеровского государственного
университета. – 2013. – № 3–1 (55). – С. 213–220. – 0,7 п.л.
7. Иванова Н. А. Наука как практика / Н. А. Иванова // Вестник Челябинского государственного университета. Философия. Социология. Культурология. –
2013. – № 38 (329). – С. 102–108. – 0,6 п.л.
8. Иванова Н. А. Повседневность науки: миф или реальность / Н. А. Иванова //
Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология
и искусствоведение. Вопросы теории и практики. – 2014. – № 4–1 (42). – С. 80–
84. – 0,5 п.л.
9. Иванова Н. А. О новых тенденциях в социальной эпистемологии: агентструктурный подход и «поворот к материальному» / Н. А. Иванова // Вестник
Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология. – 2014. – № 1 (25). – С. 133–147. – 0,8 п.л.
10. Иванова Н. А. К вопросу о многообразии форм научной практики /
Н. А. Иванова // Научное обозрение. Серия 2. Гуманитарные науки. – 2014. –
№ 4–5. – С. 36–45. – 0,7 п.л.
11. Иванова Н. А. Социальные практики: условие возможности, сущность и
многообразие форм // Вестник Челябинского государственного университета.
Философия. Социология. Культурология. – 2014. – № 17 (346). – С. 76–82. – 0,5 п.л.
43
12. Иванова Н. А. Субъектное основание науки: научный габитус vs иллюзии
научного сообщества / Н. А. Иванова // Научное обозрение. Серия 2. Гуманитарные науки. – 2015. – № 1 (158). – С. 5–14. – 0,6 п.л.
13. Иванова Н. А. Контекстуальность научной практики / Н. А. Иванова //
Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: Философия. –
2015. – Т. 13, № 1. – С. 17–24. – 0,5 п.л.
14. Иванова Н. А. Особенности и «хитрости» лингвистического габитуса
науки / Н. А. Иванова // Вестник Томского педагогического университета. – 2015. –
№ 5. – С. 96–102. – 0,4 п.л.
15. Иванова Н. А. Рефлексивный характер научной практики / Н. А. Иванова //
Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология
и искусствоведение. Вопросы теории и практики. – 2015. – № 3–1 (53). – С. 96–
99. – 0,4 п.л.
16. Иванова Н. А. Научный габитус: единство различий / Н. А. Иванова //
Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология. – 2015. – № 2 (30). – С. 17–28. – 0,6 п.л.
17. Иванова Н. А. Моральный габитус / Н. А. Иванова // Вестник Кемеровского
государственного университета. – 2015. – № 2–4 (62). – С. 199–205. – 0,5 п.л.
Монографии, учебное пособие:
18. Иванова Н. А. Наука как социальная практика / Н. А. Иванова ; Новокузнец. ин-т (филиал) Кемеров. гос. ун-та. – Новокузнецк, 2015. – 183 с. – 11,4 п.л.
19. Иванова Н. А. Жизненные миры человеческого существования: мир труда / Н. А. Иванова // Общество как со-бытие: «система» и «жизненный мир»: коллективная монография. – Омск : СИБИТ, 2007. – С. 130–140. – 0,7 п.л.
20. Иванова Н. А. Философия и социальная теория о роли «habitus’a» в познании и практике / Н. А. Иванова // Гуманитарные проблемы современности: человек и общество : монография / Ю. Л. Власенко [и др.] / под общ. ред. С. С. Чернова. – Новосибирск : СИБПРИНТ, 2012. – Кн. 16. – С. 9–35. – 1,7 п.л.
21. Иванова Н. А. Социальное измерение науки: от классики до современности / Н. А. Иванова // Гуманитарные проблемы современности : человек и общество : монография / А. А. Авдеева [и др.]. – Новосибирск : Изд-во ЦРНС, 2013. –
Кн. 19. – С. 81–110. – 1,5 п.л.
22. Иванова Н. А. Социальная антропология как научная и учебная дисциплина / Н. А. Иванова // Введение в специальность «Социология» : учебное пособие / под ред. Н. А. Ивановой ; Новокузнец. ин-т (филиал) Кемеров. гос. ун-та. –
Новокузнецк, 2008. – С. 31–37. – 0,3 п.л.
44
Публикации в других научных изданиях:
23. Иванова Н. А. О субъективности науки / Н. А. Иванова // На пути к новой
рациональности : сборник статей по материалам 4-й сессии Всероссийского семинара «Методология науки». Томск, 16–17 мая 2000 г. – Томск, 2000. – Вып. IV :
Методология дополнительности: синтез рациональных и внерациональных методов и приемов исследования. – С. 76–81. – 0,4 п.л.
24. Иванова Н. А. Философско-антропологические основания познания /
Н. А. Иванова // Методология науки : сборник трудов Всероссийского философского семинара. Томск, апрель 2002. – Томск, 2002. – Вып. V : Проблемы типологии метода. – С. 25–29. – 0,2 п.л.
25. Иванова Н. А. О роли психических феноменов в научном познании /
Н. А. Иванова // Труды Всероссийского философского семинара молодых ученых
им. П. В. Копнина (сессия I). Томск, октябрь 2001 г. – Томск, 2002. – С. 105–109. –
0,3 п.л.
26. Иванова Н. А. Новые идеи истины / Н. А. Иванова // Наука и образования :
материалы Всероссийской научной конференции. Белово, 20–21 февраля 2003 г. –
Белово, 2003. – Ч. 2. – С. 405–409. – 0,2 п.л.
27. Иванова Н. А. Образование в эпоху поздней модернити / Н. А. Иванова //
Проблемы обеспечения качества университетского образования : материалы всероссийской научно-практической конференции. Кемерово, 03–04 февраля 2004 г. –
Кемерово, 2004. – С. 334–335. – 0,1 п.л.
28. Иванова Н. А. О соотношении естественных и социально-гуманитарных
наук / Н. А. Иванова // Современное образование: тенденции и развитие : материалы Всероссийской научно-практической конференции. Томск, ноябрь 2005 г. –
Томск, 2005. – Ч. 1. – С. 57–59. – 0,2 п.л.
29. Иванова Н. А. Неопределенность и риски современного общества: опыт
осмысления / Н. А. Иванова // Философия и социальная динамика XXI: проблемы
и перспективы : сборник статей II Международной конференции. Омск, 15–16 мая
2007 г. – Омск, 2007. – Ч. 1. – С. 150–162. – 0,7 п.л.
30. Иванова Н. А. Наука в обществе «риска» / Н. А. Иванова // Наука и образование в культуре и обществе : сборник материалов международной научнопрактической конференции. Омск, 13 мая 2008 г. – Омск, 2008. – Ч. I. – С. 184–
191. – 0,5 п.л.
31. Иванова Н. А. Теория систем как методология социальных наук /
Н. А. Иванова // Наука. Философия. Общество : материалы V Российского философского конгресса. Новосибирск, 25–28 август 2009 г. – Новосибирск, 2009. –
Т. 1. – С. 233–234. – 0,1 п.л.
45
32. Иванова Н. А. Социологический поворот в философии науки / Н. А. Иванова // Вестник Кемеровского государственного университета. – 2010. – № 1 (49). –
С. 193–199. – 0,7 п.л.
33. Иванова Н. А. Изменение образования в современных условиях /
Н. А. Иванова // Вопросы социально-гуманитарного знания : сб. науч. тр. / отв.
ред. Н. К. Анохина, Э. С. Гершгорин. – Новокузнецк : Изд. СибГИУ, 2010. –
С. 68–72. – 0,3 п.л.
34. Иванова Н. А. «Сетчатая модель обоснования» Л. Лаудана как решение
проблемы консенсуса и диссенсуса в науке / Н. А. Иванова // Кризис как фундаментальное понятие науки. Шестые Кузбасские философские чтения : материалы
российской научной конференции. Кемерово, 27–28 мая 2010 г. – Кемерово, 2010. –
С. 35–38. – 0,2 п.л.
35. Иванова Н. А. Энтони Гидденс о «рутинизации», «практическом сознании» и «чувстве онтологической безопасности» в условиях модерна / Н. А. Иванова // Современные вопросы науки – XXI век : сборник научных трудов по материалам VII международной научно-практической конференции. Тамбов,
29 марта 2011 г. – Тамбов, 2011. – Вып. 7, ч. 4. – С. 61–63. – 0,2 п.л.
36. Иванова Н. А. Современные социальные теории о роли практик /
Н. А. Иванова // Человек. Культура. Общество : сб. ст. III Международной научнопрактической конференции. Пенза, май 2011 г. – Пенза, 2011. – С. 67–69. – 0,2 п.л.
37. Иванова Н. А. Знания и человеческие интересы в критической теории
Юргена Хабермаса / Н. А. Иванова // Актуальные научные вопросы: реальность и
перспективы : сборник научных трудов по материалам Международной заочной
научно-практической конференции. Тамбов, 26 декабря 2011 г. – Тамбов, 2012. –
Ч. 3. – С. 55–59. – 0,3 п.л.
38. Иванова Н. А. Социальная эпистемология Стива Фуллера о роли знания и
социальной ответственности интеллектуала / Н. А. Иванова // Татищевские чтения: актуальные проблемы науки и практики : материалы IX Международной
научно-практической конференции. Тольятти, 19–22 апреля 2012 г. – Тольятти,
2012. – Ч. 1. – С. 48–58. – 0,7 п.л.
39. Иванова Н. А. К вопросу о роли ритуалов в социальных практиках (на
примере науки) / Н. А. Иванова // Модернизация современного общества: состояние, тенденции и перспективы. Восьмые Кузбасские философские чтения : материалы научной конференции с международным участием. Кемерово, 22–23 мая
2014 г. – Кемерово, 2014. – С. 65–68. – 0,2 п.л.
46
40. Иванова Н. А. К. Кнорр-Цетина об открытиях в лабораторных исследованиях науки // Н. А. Иванова / Евразийский союз ученых. – 2014. – № 6, ч. 6. –
С. 72–74. – 0,3 п.л.
41. Иванова Н. А. Конструктивистский и перформативный характер научной
практики / Н. А. Иванова // Национальная ассоциация ученых. – 2014. – № 3, ч. 3. –
С. 109–112. – 0,3 п.л.
42. Иванова Н. А. Рецепция идеи габитуса П. Бурдье в российской социально-гуманитарной науке / Н. А. Иванова // Актуальные направления фундаментальных и прикладных исследований : материалы VI международной научнопрактической конференции. North Charleston, SC, USA, 22–23 июня 2015. – North
Charleston, 2015. – С. 170–175. – 0,3 п.л.
47
Подписано в печать 30.11.2015 г. Формат 60×84 1/16.
Бумага писчая. Ризография. Печ. л. 2,5.
Тираж 100 экз. Заказ № 430.
НФИ КемГУ
654000, г. Новокузнецк, просп. Металлургов, 19, тел. 74-15-41.
48
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
26
Размер файла
721 Кб
Теги
габитуальное, социальная, практике, науки, основания
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа