close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Сознание как социальное явление сравнительно-социологический анализ.

код для вставкиСкачать
УДК 316.4.06
Вестник СПбГУ. Сер. 12. 2010. Вып. 4
Е. Ю. Теребилова
СОЗНАНИЕ КАК СОЦИАЛЬНОЕ ЯВЛЕНИЕ:
СРАВНИТЕЛЬНО-СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ
Название данной статьи всегда может быть продолжено, например, так: «Сравнительно-социологический анализ сознания как социального явления устанавливает,
что. . . », или иначе: «Сравнительно-социологический анализ сознания показывает, что
социальное явление. . . », — вариантов может быть много, по числу глаголов несовершенного вида, с помощью которых сознание и социальное явление можно сопоставлять
или противопоставлять, сравнивая их между собой. Поскольку любое из возможных
высказываний этого типа осмысленно, постольку и способ употребления ключевых слов
в названии данной статьи не нуждается в объяснении, как и сами слова.
Предметно-операциональный смысл терминов, с помощью которых осмысленное высказывание преобразуется в истинное или ложное суждение о тех или иных свойствах
объекта, обозначенного с помощью ключевых слов, находится в прямой зависимости от
того, какому способу сочетания последних будет отдано предпочтение. Иными словами,
предметно-смысловая неопределенность проявляется в тот момент, когда совершается
переход от высказывания по поводу объекта к суждению о его реальных свойствах.
Этот переход от одной формы мысли к другой имеет основополагающее значение и
создает для исследователя ситуацию свободного выбора между альтернативными способами когнитивного поведения по отношению к объекту исследования.
Акт выбора, так же как и осмысленное высказывание, нуждается не в объяснении,
а в обосновании, тогда как высказывание отнюдь не нуждается в таковом. Например,
если мы предпочтем способ перехода от высказывания, содержащегося в названии статьи, к суждениям, в которых относительно терминов, обозначающих интересующие
нас свойства социального объекта, утверждается, что: а) «наблюдаемое в социальном
есть проявление свойства сознательности в поведении людей», б) «то, что наблюдается в социальном явлении, есть сознание», то, в силу сделанного выбора, мы будем
вынуждены обосновать оба суждения и объяснить нечто, обозначенное как «социальное». Выполнение данного условия позволит идентифицировать сравнительный анализ сознания как социологический, а результат анализа социального явления ввести в
структуру исследовательских практик социологии сознания.
Примем во внимание, что возможность дисциплинарной идентификации научного
исследования однозначно определяется ответом на вопрос о его основаниях. Именно
в этой модальности фиксируется общенаучный стандарт. Когнитивное преобразование
(исследовательская процедура), удовлетворяющее данному нормативному требованию,
называется обоснованием. Оно предшествует развертыванию парадигмы, исследовательской программы или конкретного (эмпирического) исследования в концептуальную целостность, теоретическую систему или логически упорядоченную совокупность
достоверных результатов. Нормативный порядок следования когнитивного процесса
нарушается тогда, когда исследование получает свое обоснование задним числом. Если
для концептуальных и теоретических построений постобоснование означает логическую фальсификацию, то есть эмпирическое опровержение того, что не было обосноc
Е. Ю. Теребилова, 2010
237
вано, то для эмпирического исследования то же самое положение дел будет означать
нечто иное, а именно сознательную фальсификацию результатов посредством фабрикации фактов и подтасовки данных [9]. Логическая фальсификация нарушает лишь
нормативный порядок исследовательского процесса, тогда как сознательная фальсификация разрушает исследовательский процесс целиком. Поэтому именно в эмпирических
исследованиях проблема обоснования имеет наибольшую остроту.
Реальную возможность отделиться от социогуманитарного дискурса и вычленить
в общем массиве высказываний по поводу социального объекта объективно значимые
суждения социология получила только в статусе эмпирической науки. История формирования социологической парадигмы, способов концептуализации наблюдаемого в
явлениях социальной жизни, дивергенции теоретических обобщений, обработки результатов наблюдения и накопления баз данных подтверждает, что сказанное об основании
к социологии относится в полной мере. Однако данное обстоятельство лишь периодически осознается социологами в качестве собственной, внутренней проблемы социологии [5].
В том, что эмпирическое исследование должно быть обосновано до того, как станет
известно, к чему оно сводится и куда приведет, действительно, заключена проблема,
а именно проблема перехода от уже известного к пока еще не известному, которое
должно быть преобразовано в дисциплинарно релевантную форму нового знания, что,
в свою очередь, логически соответствует переходу от совокупности высказываний по
поводу уже известного об объекте к упорядоченной последовательности суждений об
изменении его свойств. Поэтому данную проблему невозможно вынести за рамки эмпирической науки: она детерминирована структурой научного знания и отвечает характеристическим свойствам науки как институциональной формы продуктивной познавательной деятельности. Основание — это предметно-смысловая рамка эмпирического
исследования, а обоснование — инновационный процесс построения такой рамки или
специфического научно-исследовательского фрейма, релевантного по отношению к любой достоверной репрезентации изменяющихся свойств объекта, наблюдаемых по ходу
исследования. Подчеркнем, основание есть результат, а не предпосылка обоснования.
Новое знание о чем бы то ни было в принципе не может быть получено, если исследователь сознательно не поставит себя в эту парадоксальную ситуацию. Несмотря на то,
что проблема обоснования воспроизводится любым эмпирическим исследованием независимо от того, осознается она исследователем или нет, тем не менее от того, в какой
мере она осознается, зависит динамика когнитивного процесса, а также вероятность
получения научно значимого результата.
Помимо очевидной эвристичности, обоснование как отдельная когнитивная процедура обладает некоторым уровнем сложности. По сути, это антиципация эмпирического
исследования как неопределенного целого в его соотнесенности с объектом, фиксирующая (в качестве основания) релевантность первого второму. В отличие от достоверности, релевантность не предполагает какого-либо объяснения в виде когнитивной процедуры, устанавливающей данное отношение, это фактуальное, а не рефлексивное отношение, и этим исчерпывается сложность обоснования при условии, что одно отношение
бессознательно не подменяется другим. Но именно это и происходит, если обоснование
не осознается как проблема, концентрирующая эвристический потенциал исследования.
В этом случае отношения релевантности и достоверности совпадают в сознании исследователя до полной неразличимости, причем необходимость обоснования исследования
вытесняется из сознания потребностью в объяснении хода исследования и его результатов. Таким образом, продуктивный инновационный процесс замещается репродуктив238
ным адаптационным, обеспечивающим исследователю не когнитивную устойчивость
по отношению к исследуемому объекту, а лишь функциональную в его отношениях с
институциональной средой, санкционировавшей данное исследование объекта. Все это
чрезвычайно усложняет проблему обоснования и при определенных условиях делает
профессиональное сообщество социологов практически невосприимчивым к ней [18].
Отметим, что поиск основания в социологии отчетливо наблюдаем в границах общенаучного стандарта [19], подвержен колебаниям, имеющим четко выраженную периодичность и регулярный, хотя статистически и не вполне значимый, концептуальный разброс [3, 8, 17]. Устойчиво повторяющиеся формы презентации основания, наблюдаемые в колебаниях когнитивных состояний концептуального выбора, образованы
широко представленными в истории социологии комбинациями близких по смыслу,
но логически не совместимых в своей многозначности, элементов. Таковы, например,
пары «принципы понимания» (рефлексивные) — «принципы объяснения» (дискурсивные); «принципы поведения» (регулятивные) — «основные начала» (конституитивные);
«правила метода объективного познания» (рациональные) — «правила метода предметного преобразования» (интуитивные, иррациональные); «основные законы» (универсальные установления) — «принципы хабитации» (сингулярные установления) и т. п.
Не изменяет устойчивость данного распределения и новейшая концептуальная оппозиция — «культура социологии» (квазиконвенция о применимости указанных оппозиций сообразно консенсусу заинтересованных сторон по поводу допустимости их концептуальных предпочтений) — «конституция» (инвариант группы конъюнктурных, то
есть нерелевантных объекту, преобразований на множестве когнитивных процедур и
исследовательских практик [3, 12].
Все соотношения этого типа имеют нечто общее, объясняющее устойчивость связи
и взаимозаменимость их элементов, как и периодичность в чередовании форм: они в
равной степени выполняют одну и ту же функцию — объяснения, в том числе и того,
почему необоснованность теоретических обобщений наблюдаемой социальности, недостоверность прогнозов относительно ее изменений предопределяют доминирование объяснения в анализе социальных явлений и то предпочтение, которое социологи отдают
ему в ситуациях концептуального выбора стратегии эмпирического исследования социального объекта.
Такое положение дел стало новостью для социологии, когда В. Парето ясно и отчетливо продемонстрировал, в чем заключается его суть. Это был решающий шаг в
обосновании эмпирической социологии как науки. Фундаментальность результата, полученного В. Парето, станет вполне очевидна, если его выразить в виде обобщающей
теоремы: не существует ни одной теоретической модели направленного (закономерного)
изменения свойств объекта, релевантной представлению о нем как о целерациональной
системе.
По отношению к этой теореме содержание «Компендиума социологии» [15] следует
рассматривать в качестве развернутого и исчерпывающего доказательства. В. Парето
построил-таки слабо неравновесную динамическую модель социальных процессов,
опровергающую как недостоверное любое утверждение о целерациональности как характеристическом свойстве социального объекта и объясняющую сглаживание бифуркационных пиков, вызванных случайными конфигурациями дериваций и остатков, наличием аттрактора или точки равновесия социальной системы [1]. Помимо
прочего, данная модель показывает релевантность общенаучного стандарта мысли
А. Шопенгауэра о мире, который не делится на разум без остатка. Таким образом,
после исследований В. Парето невозможно утверждать, что социология не располагает
239
научно обоснованным знанием о том, каким не может быть ее основание. Вопрос о том,
каким основание социологии не может не быть, остается открытым.
В новоевропейской логической традиции, начиная с работ Г. Фрёге [19], принято
различать основоположения (die Grundlage) и основной закон (der Grundgesetz). Закон
объясняет то, что установлено или доказано посредством его. Достоверность объяснения гарантируется логической процедурой доказательства. Основоположение же обосновывает возможность или условие применения доказательства к тому, что необходимо
объяснить.
Как результат обоснования любое основоположение при поверхностном взгляде воспринимается как нечто тривиальное. Но это впечатление обманчиво, так как при этом
не учитывается, что основоположение не нуждается в объяснении именно потому, что
структура доказательства уже наличествует в основоположении как его форма, релевантная единственно возможному способу (или основному закону) организации данного предметного материала в достоверное теоретическое объяснение или объективнопредметную модель. Основоположение, как мы теперь видим, входит в структуру метатеоретического обоснования теоретического обобщения и объяснения результатов
эмпирического исследования, и этим оно принципиально отличается от основного закона.
Теперь трансформируем сказанное об основоположении вообще в конкретное основоположение, отвечающее интересам сравнительно-социологического анализа сознания: «Основоположение социологии сознания состоит в утверждении: “сознание есть
социальный факт”». Перед нами метаязыковое выражение, содержащее аналитически
истинное суждение об основании достоверных способов эмпирического (сравнительного) исследования сознания в социологии. Отметим, что никакого объяснения здесь не
требуется, так как истинность суждения обусловлена формой высказывания, фиксирующей схему доказательства истинности суждения, заключенного в ней, и соответственно, необходимое условие для перехода на теоретический уровень репрезентации
объекта. Желаемый переход может быть чисто формальным: достаточно убрать одну
пару кавычек в метаязыковом выражении основоположения, чтобы получить обоснованное, предметно осмысленное и объективно значимое теоретическое утверждение:
«Сознание есть социальный факт».
Следующий шаг формального преобразования, заданного основоположением, столь
же очевиден и операционально прост, однако теперь он приведет уже к эмпирически
достоверному утверждению: «Сознание есть».
Поскольку в процессе обоснования сравнительно-социологического исследования сознания, наряду с основанием его достоверности, установлен факт, требующий достоверного теоретического объяснения, то выразим данное обстоятельство в виде вопроса,
релевантного основоположению: «Если сознание есть, и это социальный факт, то
что есть сознание? »
Прежде чем отвечать на вопрос (в качестве ответа напрашивается определение),
обратим внимание на его структуру, так как, если то, о чем вопрошается релевантно вопрошаемому, ответ содержится именно там. Действительно, обладая сознанием,
невозможно оспорить истинность утверждения, что оно есть. Данное обстоятельство
сразу же подтверждает, что суждение, содержащее это утверждение, является эмпирически истинным и несет достоверную информацию о том, что всегда наблюдаемо и
существует реально. Не обладая сознанием, указанное суждение, как и любое другое,
вообще невозможно воспринять, хотя многое можно совершить по отношению к тому,
что им обозначено как сигналом, опять-таки потому, что обозначенное есть, то есть
240
существует реально. Всегда возможно реально существующее отобразить в сознании,
определить и закрепить в нем в виде факта, однако в интересующем нас случае с определением не стоит спешить — можно оказаться в логическом зазеркалье, когда сознание
начнет восприниматься как факт самого себя.
Стоит принять во внимание не только реальность, но и исключительность существования сознания.
Социогуманитарный дискурс располагает необозримым массивом фетишистских
фантасмагорий, в которых сознание изображается как субстанциальная основа и космическая сила созидательной эволюции, как социально преобразующая сила, определяемая почему-то совокупностью социальных явлений, которые непонятным образом
наделяются онтологическим статусом бытия или как что-то тягучее, непреодолимое,
обременяющее и извращающее, как препятствие целенаправленному действованию, ясному и отчетливому восприятию индивидом природы, общества и самого себя. Можно
допустить, конечно, что сознание — это нечто космическое, творческое, революционное,
консервативное, общественное или индивидуальное, возвышающее и уничижающее, передовое, косное, своекорыстное, альтруистическое, гендерное, этничное, политкорректное или какое-то еще, однако продолжение будет зависеть только от состояния сознания говорящего и фактов сознания, о которых тот не может не говорить. Как показал
Л. С. Выготский, такие определения-описания относятся к классу нерелевантных обобщений (по типу «цепного» комплекса или «коллекции» [7, 14]), имеют словесно-речевое
происхождение, поддерживаются в сознании речевым поведением говорящего это и
выражают коннатационную зависимость сказываемого от особенностей среды, воспринимающей и транслирующей данную речь. И если неиссякаемый поток нерелевантных обобщений в сознании делает вполне наблюдаемой присущую ему хаотичность,
то последнее обстоятельство указывает на еще одну доступную наблюдению особенность реально существующего сознания, а именно на его множественность. Поэтому,
утверждая: «Сознание реально не существует как “одно”, но только как “многое” и
“многое много”», — мы высказываем релевантное основоположению социологии сознания эмпирически достоверное суждение, соотносящее наблюдаемые признаки сознания
с реальными условиями наблюдения — речевым поведением индивидов, продуцирующим случайные последовательности фактов сознания, или нерелевантные обобщения
для хаотических совокупностей таких фактов.
Таким образом, соединение наблюдаемого с условиями наблюдаемости теперь уже
позволяет ответить на ранее поставленный вопрос: «Сознание есть наблюдаемое в человеческом поведении и характеризующее его свойство сознательности».
Как мы помним, вопрос был релевантен основоположению, ответ релевантен вопросу: определение выражено в форме аналитически истинного высказывания и не
может завести в логический тупик. Этим оно отличается от определений-описаний (типа «субъективная реальность») или определений-метафор (типа «осознанное бытие»);
оно не является также номинальным определением смысла использованных в нем слов.
Это всего лишь эмпирическое определение того, что следует достоверно утверждать о
сознании.
Выявленные в ходе сравнительно-социологического анализа сознания и доступные
наблюдению свойства, такие как «реальность», «исключительность», «хаотичность»,
«множественность», проявляются в повседневном опыте и обыденном поведении людей в виде признака сознательности и в совокупности образуют структуру, определяющую форму социального явления — социальный консенсус, необходимое и достаточное
условие любого согласованного действия людей, так же как и возможность их про241
должительного сосуществования. Социальный консенсус есть инвариант всех возможных преобразований наблюдаемых свойств сознания. Глубокое заблуждение состоит в
предположении, что согласие сознательно устанавливается людьми. Согласованность
вполне обеспечивается наблюдаемым — тем немногим, необходимым для сознательного
действия, но недостаточным для осознания происходящего, что доступно наблюдению
людей на уровне целеустремленного поведения во взаимодействии со средой.
То, что наблюдается в социальном явлении, как показывает сравнительно-социологический анализ сознания, всегда присутствует в опыте повседневности, но никогда
не осознается его носителями, участниками взаимодействий, охваченных социальным
явлением. Поэтому социологические описания повседневного опыта, дискурсивный обмен рефлективными определениями («комплексами») по поводу наблюдаемого в нем,
ретрансляция сведений о жизнеобеспечивающих поведенческих практиках могут иметь
эстетическую («интересно») или этическую («поучительно»), даже информационную
(«взять на заметку») ценность, но не могут иметь объясняющей ценности, релевантной назначению, целям и задачам эмпирического исследования. Наблюдение, удовлетворяющее научным стандартам, предполагает систематическое сравнение «наблюдаемого» и «того, что наблюдается», — сознательности и несознательности, реальной целеустремленности и мнимой целерациональности, то есть сравнение наблюдаемых свойств
сознания как исключительного реального структурообразующего взаимодействия по
отношению к наблюдаемым в реальных взаимодействиях изменениям в поведении
людей.
Выразим в форме, релевантной основоположению сравнительно-социологического
анализа сознания то немногое, что нам достоверно удалось установить. Итак, «если
сознание есть и это социальный факт, то сознание реально, множественно, хаотично и
исключительно по отношению к любым взаимодействиям, в которых оно наблюдаемо
в той или иной конфигурации только что перечисленных свойств».
Наблюдаемые конфигурации заданных свойств однозначно соответствуют тому, что
обозначено нами как «наблюдаемая социальность», или явление, специфическая форма которого непосредственно наблюдается участниками жизнеобеспечивающих взаимодействий как согласованность целеустремленного поведения и индивидуальных действий, но осознается ими нерелевантно тому, что наблюдается, — как трансцендентная
фетишизированная ими форма (совокупность условий) жизнеобеспечения, то есть как
некое универсальное, пребывающее за пределами всякого возможного опыта повседневности, установление как изначальный «социальный консенсус».
Если конфигурация свойств сознания образует наблюдаемую форму социального
явления, то она же позволяет достоверно объяснить и процесс фетишизации наблюдаемого. Поэтому распространенная в социогуманитарном дискурсе метафора «об общественном характере сознания», воспроизводящая самую суть данного процесса, и
не дает никакой возможности эмпирически установить «характер» сознания или фактически зафиксировать то, что наблюдается в социальном явлении, не говоря уже о
динамике социального явления, которую именно в этой связи и требуется достоверно
объяснить.
Обозначенная как «многое» и «многое много», множественность сознания неявно
соотносит сказанное о сознании со способом обозначения свойств объекта, принятом в
античной традиции европейской науки. Свойство исключительности сознания может
быть соответственно этому обозначено как «другое другого», если иметь в виду, что ни
при каких обстоятельствах сознание не следует фетишистски обозначать как «другое
самого себя».
242
Определения типа «общественное», «классовое», «коллективное», «групповое» и
прочие, как уже было установлено ранее, принадлежат классу рефлективных определений (описаний, комплексов, метафор) и не имеют объяснительной ценности по
отношению к возможным конфигурациям наблюдаемых свойств сознания и их распределениям в формы устойчивой организации целеустремленного поведения людей.
Напротив, такие свойства сознания, как «хаотичность», «множественность», «исключительность», релевантны тому, что наблюдается в социальном явлении, и не позволяют высказывать нечто об «общественной природе сознания», — единственное, что они
позволяют утверждать, имеет вид эмпирически истинного теоретического суждения:
«Множественность, хаотичность, исключительность реально существующего сознания
обусловливают его массовый характер».
Попутно отметим, что свойством «массовость» определяется также и специфика предмета сравнительно-социологического исследования, по отношению к которому
свойство «общественный» будет сингулярной псевдосоциологической характеристикой
репрессивной функции институционально организованного наблюдения — «паноптикума», — наблюдаемой при определенных конфигурациях свойств сознания и чуждой задачам, смыслу и цели эмпирического социального исследования [4, 18].
Массовость — это характеристика ментального или материального процесса, но не
состояние ума, придавленного направляющей силой и мощью «общественного разумения» или целерационально «обобществленного» вследствие немощи и бессилия «общественного бытия». Подчеркнем, что «массовость сознания» не означает ни массового
сознания, ни сознания масс, это не метафора, а фактическое определение того, что
наблюдается в социальном явлении. Напомним, что «массовым» называется наблюдаемый в реальном времени регулярный (дискретный) процесс упорядочивания случайного, входящего потока элементов; что регулярный процесс считается «эффективным»,
если имеет начало и окончание в реальном времени, и каждый последующий его шаг
однозначно определен предшествующим тому шагом; что «массовыми» называются
также задачи, имеющие эффективные решения. Экспликациями массовых эффективных процессов служат алгоритмы, формальные системы, рекурсивные функции и другие объекты математики; теоретические модели этих процессов представлены теорией
алгоритмов, теорией массового обслуживания и др. [11, 12]. Первое эмпирически достоверное (хотя и неполное) описание сознания как нечеткой совокупности массовых ментальных процессов было дано П. Жане, который релевантно обозначил эти процессы
термином «психические автоматизмы» [10, 18]. Современная наука располагает общей
формальной теорией эффективных процессов, но общей теории массовых процессов у
нее нет.
Не всякий массовый процесс эффективен. Так, например, объединение хотя бы двух
массовых эффективных процессов дает массовый, но неэффективный процесс, или замыкание даже одного массового эффективного процесса превращает его в массовый
неэффективный непрерывный процесс экспоненциально возрастающего производства
энтропии, и т. д. В этом, как представляется с точки зрения сравнительной социологии сознания, и состоит подлинная проблема эмпирического исследования динамики
социального явления. И дело не в том, что какие-то процессы имеют «общественную»
природу, а какие-то не имеют таковой, а в том, что не все массовые процессы, в том
числе и сознание, являются эффективными. Поэтому сказанное о сознании дополним
обоснованным метатеоретической формой выражения эмпирическим утверждением:
«“Массовость и неэффективность сознания являются теми его свойствами, которые
наблюдаются в структуре социального явления посредством сравнительного анализа
243
сознания”, причем последний, в этой своей когнитивной функции может быть определен как массовый эффективный ментальный процесс».
В заключение отнесем сказанное о сознании к социальному явлению:
— наблюдаемое в социальном явлении участниками жизнеобеспечивающих практик и осознаваемое ими нерелевантно объекту наблюдения и их собственным целям,
что может быть представлено в виде нормального дизъюнктивного распределения «воображаемое» / «трансцендентальное» / «трансцендентное», не отвечающего задачам
наблюдения;
— социальный консенсус представляет нелинейную функцию сознания, посредством
которой наблюдаемое в социальном явлении непрерывно (то есть неэффективным образом) включается в структуру повседневного опыта и трансформируется в ней в специфическое ментальное состояние – опыт современности;
— неустойчивость, текучесть опыта современности [2] зависит от того, что наблюдается в социальном явлении, но эта зависимость (ей соответствует нормальное дизъюнктивное распределение «реальное» / «массовое» / «эффективное») не осознается в
повседневном опыте, поэтому необратимые изменения типов этой зависимости приводят к разрывам «исторического» и «современного» в повседневном опыте, ставя его
носителей перед необходимостью «выбора современности», неосознаваемой в акте выбора совокупности возможностей и вариантов их дальнейшего сознательного поведения;
— обоснование средствами социологии сознания общей теории массовых процессов
с помощью сравнительно-социологического моделирования того, что наблюдается в социальном явлении, имеет практическое значение, так как приводит к целесообразному
уточнению границ целерационального управления социальными процессами [15].
В конце выскажем предположение, что институциональное значение эмпирического социального исследования обратно пропорционально заключенному в нем массиву
нерелевантных обобщений наблюдаемой социальности.
Литература
1. Gerring J. Social Science Methodology. Cambridge, 2001. P. 564.
2. Pareto V. Traité de sociologie Générale. Préf. De R. Aron // Pareto V. Euvre compeletes.
Vol. 12. Genéve, 1968.
3. Анкерсмит Ф. Р. Нарративная логика. М., 2003. С. 10, 74–117.
4. Бауман З. Текучая современность. СПб., 2008. С. 16, 21.
5. Бурдье П. Введение в социологию социальных наук: объективация субъекта объективации // Социология под вопросом. М., 2005. С. 9–14.
6. Валлерстайн И. Конец знакомого мира. Социология XXI века. М., 2003.
7. Выготский Л. С. Мышление и речь // Выготский Л. С. Собр. соч. Т. 2. М., 1982. С. 142–
144.
8. Гемпель К. Логика объяснения. М., 1998.
9. Гудмен Н. Способы создания миров. М., 2001. С. 206–224.
10. Жане П. Психический автоматизм. СПб., 2009.
11. Клейнрок Л. Теория массового обслуживания. М., 1979.
12. Латур Б. Нового времени не было. СПб., 2006. С. 74–117.
13. Марков А. А. Теория алгоритмов // Марков А. А. Избр. труды. Т. 2. М., 2003. С. 32–41.
14. Мид Д. Г. Избранное. М., 2009. С. 281–282.
15. Парето В. Компендиум по общей социологии. М., 2008. С. 265, 408.
16. Россия в 2008–2014 годах. Сценарий экономического развития. М., 2007. С. 550–605.
244
17. Серл Дж. Открывая сознание заново. М., 2002.
18. Социальное: истоки, структурные профили, современные вызовы / под ред. П. К. Гречко, Е. М. Курмелевой. М., 2009. С. 98–138.
19. Фрёге Г. Логико-философские труды. Новосибирск: Сибирское университетское изд-во,
2008. С. 249–252.
Статья поступила в редакцию 29 июня 2010 г.
245
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
10
Размер файла
171 Кб
Теги
анализа, явления, социальная, социологический, сравнительный, сознание
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа