close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Элементы устного народного творчества как вспомогательное средство раскрытия характеров в повести Л. Н. Толстого «Хаджи-Мурат».pdf

код для вставкиСкачать
УДК 82
С. А. Мусаева
ст. преподаватель каф. русской классической литературы
Бакинского славянского университета;
e-mail: Sevinc333@rambler.ru
ЭЛЕМЕНТЫ УСТНОГО НАРОДНОГО ТВОРЧЕСТВА
КАК ВСПОМОГАТЕЛЬНОЕ СРЕДСТВО РАСКРЫТИЯ ХАРАКТЕРОВ
В ПОВЕСТИ Л. Н. ТОЛСТОГО «ХАДЖИ-МУРАТ»
В статье показана роль фольклора: пословиц, описаний горских обычаев,
горских песен, широко используемых Л. Н.Толстым в повести «Хаджи-Мурат».
Проводится мысль о том, что эти элементы являются важным дополнительным «строительным материалом» для углубления образа Хаджи-Мурата, создания национального характера.
Ключевые слова: фольклор; горские обычаи; горские песни; образ; национальный характер.
В последний период творчества у Л. Н. Толстого усиливается интерес к социальным проблемам, чаще возникают сомнения в том, что
непротивление и христианская любовь − действенные средства переустройства жизни, им проповедуется активная позиция личности.
Именно в это время возвышается голос писателя как судьи и пророка,
как человека, познавшего истину и ощутившего за плечами сочувствие многомиллионного русского крестьянства, глазами которого он
теперь видит и оценивает окружающую действительность.
В критико-монографических работах о Толстом [6; 9; 10] находят
свое отражение как частные вопросы, поднятые писателем, так и проблемы более масштабного характера, в частности национальная тематика, которая волновала великого писателя.
В повести «Хаджи-Мурат» наряду с сюжетной линией, связанной
с национальными вопросами, интересна также разработка образов
литературных героев, принадлежащих к разным типам национального характера. Писатель использует различные приемы и средства для
раскрытия характеров (портретная и речевая характеристика, внутренние монологи), вспомогательные средства для более яркого выражения авторской идеи.
К таким средствам в названном произведении следует отнести
описание традиций, народных обрядов, включение в текст песен,
164
С. А. Мусаева
пословиц и поговорок, т. е. того большого арсенала устного народного творчества, который находился в распоряжении Л. Н. Толстого
в период создания им «Хаджи-Мурата». Обратимся к некоторым из
этих средств, используемых писателем в художественных целях.
На протяжении длительного времени Л. Толстой внимательно
и серьезно изучал быт чеченцев, их обряды, нравы, верования, фольклор, сельскохозяйственные и ремесленные ритуальные обряды. По
мнению Ф. И. Евнина, воссоздание многочисленных картин и эпизодов из жизни кавказских горцев должно было представлять большие трудности даже для такого титана, каким является Толстой [4].
Однако подобные суждения в русском литературоведении крайне немногочисленны и достаточно спорны, с ними трудно сегодня согласиться. Во-первых, у Толстого уже был большой опыт по части сбора
необходимого «кавказского» материала в период создания «Казаков».
Во-вторых, уже к середине 1950-х гг. в критико-монографической литературе был накоплен солидный историко-этимологический «дагестанский» материал. Например, в книге Т. Мотылевой «О мировом
значении Л. Н. Толстого» [5] дается обстоятельный анализ образа
Хаджи-Мурата. Интересны также отдельные аспекты статьи П. А. Буланже «Как Л. Н. Толстой писал “Хаджи-Мурата”» [1], вышедшей
еще в дореволюционное время. Наконец, в 1955 г. была опубликована
содержательная статья У. Б. Далгат «Элементы дагестанской народной лексики и фразеологии в языке повести Л. Н. Толстого “ХаджиМурат”», где подробно говорится об этом [3].
Указанные работы не оставляют сомнения в том, что Л. Н. Толстому были хорошо известны чеченские обряды, нравы, традиции,
верования кавказских горцев.
По нашему мнению, рассматривать тот или иной фольклорный
образ изолированно, только как этнографический фон, фиксирующий изменения в настроениях героя, неправомерно. На этот вопрос
нужно смотреть шире. Ведь фольклор, столь широко используемый
Л. Н. Толстым в последних главах повести, является важным дополнительным «строительным материалом» для углубления образа
Хаджи-Мурата. Пение соловьев на Востоке вообще и в азербайджанской лирике в частности всегда говорило о создании умиротворенности в душе человека, а фигура сокола – «подсказывала» ему дальнейшие поступки. Так и здесь: погиб «раздавленный репей среди
вспаханного поля» – умер Хаджи-Мурат: смолкли соловьи, и нашел
165
Вестник МГЛУ. Выпуск 24 (657) / 2012
герой покой, умиротворение. А когда читаешь переложение песни
о соколе, то понимаешь, что это она подтолкнула главного героя к
мысли о возвращении в горы.
В повести Л. Толстого очень много обращений к элементам устного народного творчества. Это ощущается уже с самого начала, с того
момента, когда главный герой въезжает в чеченский аул Махкет:
«Хаджи-Мурат этот был знаменитый своими подвигами наиб Шамиля, не въезжавший иначе, как с своим значком в сопровождении десятков мюридов, джигитовавших вокруг него» [8, с. 86]. И далее Толстой
пишет, что уже при въезде Шамиля все пошли смотреть на него, в том
числе и семья Хаджи-Мурата. Только мать не пошла, а «осталась сидеть, как она сидела, с растрепанными седеющими волосами, на полу
сакли, охватив длинными руками свои худые колени, и, мигая своими
жгучими черными глазами, смотрела на догорающие ветки в камине»
[Там же, с. 86].
Такое начало знаменательно, потому что именно с образом матери
и воспоминаниями о ней связаны дагестанские песни, включенные
в повесть «Хаджи-Мурат». Ведь Толстой задумал ряд глав с последовательным изложением всей жизни Хаджи-Мурата от лица самого
автора. А что было в этой жизни для него особенно примечательным?
Конечно же, воспоминания о песнях матери и природе края.
В процессе чтения повести нетрудно убедиться в том, что ХаджиМурат очень любил свою семью, а больше всего – своего сына Юсифа.
Вот как описывает Толстой образ Юсифа в ранних редакциях: «Магома
шел в гору, легко поднимаясь своими длинными, тонкими ногами, на
одной левой руке, подогнутой к плечу, нес на перчатке сокола, а другой, новой, размахивая, пускал высоко вверх поднимаемые с земли камушки. Магома был в одном синем бешмете, подпоясанный ремнем,
с кинжалом и в одной ермолке. И лицо, румяное, молодое, пятнадцатилетнее лицо и вся высокая тонкая фигура мальчика (он был только
немного ниже отца) была очень красива особой красотой горцев… Собираясь бросить камни, он останавливался, откидывая назад красивую
голову, и, винтообразно развернувшись всеми суставами слегка подпрыгивая далеко, высоко запускал камень, выше горы» [Там же].
Следует отметить, что в последней редакции повести нет этой
сцены. Однако образ сокола сохранился, Хаджи-Мурат вспоминает
о нем, когда попадает в безвыходное положение.
166
С. А. Мусаева
Хаджи-Мурат – выходец из народа и поэтому зачастую выражает
свои чувства не собственными словами, а через народные песни. Он
не говорит прямо о любви к матери, а только вспоминает сложенную
ею песню, исполненную материнской любви. В то время, когда родился Хаджи-Мурат, у ханши появился на свет сын Умма-Хан. И ханша
захотела, чтобы мать Хаджи-Мурата Патимат стала его кормилицей.
Но даже угрозы мужа не могли заставить Патимат отказаться от своего новорожденного сына, Хаджи-Мурата. И тогда рассерженный муж
ударил ее кинжалом. И вот она сложила песню, в которой говорилось:
«Булатный кинжал твой прорвал мою белую грудь, а я приложила
к ней мое солнышко, моего мальчика, омыла его своей горячей кровью,
и рана зажила без трав и кореньев, не боялась я смерти, не будет бояться и мальчик-джигит» [Там же, с. 106]. Хаджи-Мурат вспоминает, как
мать «носила его за спиной в корзинке через горы», как она в первый
раз обрила ему голову. Он как будто предчувствовал смерть и мысленно
прощался со всеми. Хаджи-Мурат не говорит о ненависти к Шамилю,
но песня о кровомщении, которую он слушает с особенным вниманием
и одобрением, помогает понять неизбежность кровавого исхода.
Кроме этой песни, Толстой приводит и песню тавлинца Ханефи.
В ней говорится о том, что Гамзат угнал у русских табун белых коней.
Но за Тереком его настигли русские, окружили войском. Гамзат не
хотел сдаваться и бился с ними, пока оставались силы. Увидев птиц
на небе, он обращается к ним: «Вы, перелетные птицы, летите в наши
дома и скажите вы нашим сестрам, матерям и белым девушкам, что
умерли мы за хазават» [Там же, с. 104].
Песня Ханефи в первую очередь навеяла Хаджи-Мурату воспоминания о матери: «Как живую, он видел перед собою свою мать – не
такой сморщенной, седой, с решеткой зубов, какой он оставил ее теперь, а молодой, красивой и такой сильной, что она, когда ему было
уже лет пять и он был тяжелый, носила его за спиной в корзине через
горы к деду» [Там же, с. 105]. Это показывает силу чувств, которые,
словно волны, нахлынули на мужественного человека, вроде бы лишенного сентиментальности. Но нет, перед нами живой и полнокровный человек, умеющий не только воевать, но и сострадать. Именно
таким и был задуман Толстым образ Хаджи-Мурата, а использованные писателем песни, как видим, помогают всестороннему раскрытию характера главного героя.
167
Вестник МГЛУ. Выпуск 24 (657) / 2012
Огромную жизненную энергию давало Толстому использование
этих и других близких ему горских песен. Подготовительные материалы к «кавказской» повести «Хаджи-Мурат» свидетельствуют
о том, что писатель уделял им особое внимание. Например, в грузинской журнальной периодике были опубликованы сводные статьи под
общим названием «Сборник сведений о Кавказских горцах». В них,
в частности, содержались некоторые песни, к которым Толстой обращался в процессе создания «Хаджи-Мурата». В 1902 г., по прошествии 27 лет, Толстой, перечитывая «Сборник», пишет: «Чудные
песни о мщении и удальстве» [7]. В них восхвалялиcь «статность молодецкая», искусство верховой езды джигита и т. п.
Известный русский критик А. Грузинский указывал: «Обыкновенно Толстой замечает и изображает лишь то, на что могло и должно
было обратить внимание то или другое действующее лицо его рассказа
в зависимости от своего характера, положения или настроения. От этого и природа, и все люди, и предметы рисуются у него с непрерывно
изменяющимися чертами или все с новыми подробностями, образуя
одно целое с духовной жизнью человека» [3]. Слова эти касаются и использования фольклорных элементов в анализируемой нами повести.
Прекрасны, к примеру, умело подобранные пословицы и поговорки:
«Веревка хороша длинная, а речь короткая» [8, с. 10]; «Аул небольшой,
с ослиную голову, как говорят у нас в горах» [Там же, с. 50]; «Перелез
передними ногами, перелезай и задними» [Там же, с. 57]; «Имамом
будет тот, у кого шашка востра»; «Я связан, и конец веревки у Шамиля
в руке» [Там же, с. 60]; «У женщины ума в голове столько, сколько на
яйце волос» [Там же, с. 52]. К ним Толстой обращается неоднократно и всегда − вполне к месту. Так, например, Хаджи-Мурат, выражая
свое отношение к чужим для него обычаям и традициям, в разговоре
с переводчиком на вопрос о том, понравилось ли ему на балу у главнокомандующего, отвечает: «У нас пословица есть, угостила собака
ишака мясом, а ишак собаку сеном, − оба голодные остались. Всякому народу свой обычай хорош» [Там же, с. 93].
Бесспорно, привлекали автора и горские обычаи. Вот как он описывает происходящее в доме Садо, где находились гости: «Садо и
Хаджи-Мурат – оба молчали все время, пока женщина, тихо двигаясь в своих красных, бесподошвенных чувяках, устанавливала принесенное перед гостями. Эльдар же, устремив свои бараньи глаза на
168
С. А. Мусаева
скрещенные ноги, был неподвижен, как статуя, во все то время, пока
женщина была в сакле» [Там же, с. 11]. Речь идет о горском обычае:
когда в комнату входит женщина, сидящие в комнате мужчины должны сидеть неподвижно и молчать.
Толстой показывает нам и религиозный горский обычай: любой
мусульманин должен защищать своего кунака ценой своей жизни.
Поэтому, когда Хаджи-Мурат посетил дом Садо, тот, как и положено,
«считал своим долгом защищать гостя – кунака, хотя бы это стоило
ему жизни, и он радовался за себя, гордился собой за то, что поступает так, как должно» [Там же, с.12].
В заключение скажем о том, что Толстой многократно переделывал последнюю главу со сценой смерти главного героя. В ранней редакции он описывает смену образов и картин в воображении раненого
Хаджи-Мурата: «И Ваш Магома, и Шамиль, и Марья Дмитриевна –
все смешалось в одно и из-за всего выступил Алла, от которого он
пришел и к которому шел теперь. И он вдруг понял все. Что этого не
надо было. Что все было не то… “Алла!” − проговорил он, упал навзничь, и уже не двинулся» [Там же, с. 307]. Однако в дальнейшем
Толстой поменял последнюю сцену, и место Аллы в воображении
Хаджи-Мурата занял образ матери: «Он вспомнил о Шамиле, увидав
его в своем воображении таким, каким он видел его последний раз:
с рыжей подстриженной бородой, прищуренными глазами, в чалме
и зеленом архалуке, и удивился тому, что не чувствовал к нему ни злобы, ни какого-либо интереса. Вспомнил он о Воронцове, о всем том,
что обещал ему старик, и ему удивительно было, как мог он интересоваться этим. Вспомнил о сыне и еще больше удивился, не почувствовав при этом воспоминании никакого страха за его судьбу. Вспомнил
о своем детстве и старухе-матери, как она сидела под коровой и вокруг нее был запах кизячного дыма и кислого молока, и это более всего другого показалось ему приятным и важным» [8, с.501]. И тогда он
обращается к матери. А в последнем варианте Хаджи-Мурат молчит,
он не отвечает на крики соперников, и мелькнувшие образы в голове
быстро исчезают. «И все эти воспоминания пробегали в его воображении, не вызывая в нем никакого чувства: ни жалости, ни злобы, ни
какого-либо желания» [Там же, с. 117].
Таким образом, анализ повести «Хаджи-Мурат» позволяет утверждать, что отдельные элементы устного народного творчества, широко
169
Вестник МГЛУ. Выпуск 24 (657) / 2012
используемые Толстым, являются важным дополнительным «строительным материалом» для углубления художественных образов, выведенных в повести, создания национального характера и в целом воплощения авторского замысла.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Буланже П. А. Как Л. Н.Толстой писал «Хаджи-Мурата» // Русская
мысль. – 1913. − № 6. – C. 84–89.
2. Грузинский А. Литературные очерки. – СПб., 1908. – С. 283–284.
3. Далгат У. Б. Элементы дагестанской народной лексики и фразеологии
в языке повести Л. Н.Толстого «Хаджи-Мурат» // Л. Н. Толстой. Сборник
статей о творчестве. − М., 1955. – C.166–187.
4. Евнин Ф. И. Последний шедевр Толстого // Толстой-художник. – М. :
Изд-во АН СССР, 1961. – C. 344–396.
5. Мотылева Е. О мировом значении Л. Н. Толстого. − М. : Сов. пис., 1957. –
727 с.
6. Мышковская Л. Мастерство Л. Н. Толстого. − М. : Сов. пис., 1958. –
436 с.
7. Сергеенко А. Хаджи-Мурат Льва Толстого. − М. : Современник, 1983. –
239 с.
8. Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. : в 90 т. − Т. 35. – М. : Художественная
литература, 1950. – 709 с.
9. Храпченко М. Б. Лев Толстой: мир и человек // Горизонты художественного образа. – М. : Художественная литература, 1982. – С. 274–287.
10. Щербина В. Р. Принадлежит человечеству // Л. Н. Толстой и современность : сб. статей и материалов. − М. : Наука, 1981. − С. 42–77.
170
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа