close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Семантика плоти и плода в поэзии О. Э. Мандельштама мифопоэтический аспект.pdf

код для вставкиСкачать
ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
179
2008. Вып. 1
УДК 821.161.1 – 1
О.В. Суворова
СЕМАНТИКА ПЛОТИ И ПЛОДА В ПОЭЗИИ О.Э. МАНДЕЛЬШТАМА:
МИФОПОЭТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
Рассматривается специфика функционирования мандельштамовского слова относительно всех четырех его модификаций, а также освещается проблематика семантической близости и символической связи понятий «плода» и «плоти».
Ключевые слова: слово, плоть, плод, смерть, воскрешение, плодородие, сад.
«Кто поднимет слово и покажет его времени, как священник евхаристию, – будет вторым Иисусом Навином» [2. Т. 2. С. 171]. Написав эти строки, Мандельштам тем самым обозначил возможность поэтического пути
Христа и задачу спасения мира плотью своего слова («Слово-плоть» [2. Т. 2.
С. 168]). Дабы реализовать задуманное спасение, поэт разрушает старый мир
и решает построить свой собственный («Недоволен стою и тих// Я, создатель миров моих…» [2. Т. 1. С. 266]), стоящий в оппозиции к миру эмпирическому, – новый рай, вновь возвращенный и открытый человеку («И раскрывается неуловимым метром // Рай – распростертому в уныньи и в пыли»
[2. Т. 1. С. 284]).
Выстраивая свое творчество по образу и подобию райского сада и располагая плотью своего слова как средством достижения намеченной цели,
поэт метонимически переливает ее в плоть ткани, плоть земли, плоть камня и
плоть плода. Таким образом, поэтический рай Мандельштама, структурно
совпадающий с моделью космоса, зафиксированной культурой, осмысляется
и создается им мифопоэтикой плоти и плода, в плоскости их синтеза и взаимодействия. Слово есть строительный материал, благодаря которому и происходит воплощение рая, а поэт – плотник, средоточие плодоносящей, воплощающей силы («Что сказал художник, сказал и работник: // – Воистину,
правда у нас одна! // Единым духом жив и плотник, // И поэт, вкусивший
святого вина» [2. Т. 1. С. 305]).
Свое слово Мандельштам погружает в четыре разных ипостаси, в каждой из которых представлена своя концепция поэта и поэзии. Данное число
обладает определенной смысловой, структурообразующей и мифопоэтической ценностью, поскольку обращает нас к образам и семантике мира и креста, являющихся основными в рамках поставленной нами проблемы. Кроме
того, концептуальными для нашей темы являются такие понятия, как смерть,
воскрешение и плодородие.
«Поэтическая речь, – пишет Мандельштам, – есть скрещенный процесс» [2. Т. 2. С. 214], то есть она крестообразна, она метафорически есть
крест, на котором распинается плоть слова во имя спасения мира и возвращения человеку, «распростертому в уныньи и в пыли», рая. Семантика «скре-
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
180
2008. Вып. 1
О.В. Суворова
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
щивания» реализуется как позитивно воздействующая на плодоношение.
Ведь речь идет не о возвращении старого рая, но о создании собственного, о
взращивании нового райского сада, плодоносящего и воплощающего. Поэзия
Мандельштама насыщена образами, обладающими семантикой «скрещивания» и плодородия.
Итак, слово есть плоть. И в первой ипостаси, которую мы рассмотрим,
эта плоть выступает как плоть ткани: «Люблю появление ткани,// Когда поcле
двух или трех, // А то четырех задыханий // Прийдет выпрямительный
вздох» [2. Т. 1. С. 200].
Свою поэзию Мандельштам метафорически осмысляет в образе огромного полотна. «Поэтическая речь есть ковровая ткань <…> прочнейший ковер, сотканный из влаги» [2. Т. 2. С. 215]. Концепция же поэта трактует его
фигуру через образ трудолюбивой пряхи, добросовестного паука, который и
ткет это полотно, рисует свой оригинальный узор («Вы чувствовали тайны
нить,// Вы чуяли рожденье слова» [2. Т. 1. С. 279]; «Так соборы кристаллов
сверхжизненных// Добросовестный свет-паучок,// Распуская на ребра, их
сызнова// Собирает в единый пучок» [2. Т. 1. С. 249]. Плетеные, тканые изделия, пряжа, паучья сеть наделяются космологической символикой. Идея прядения, плетения и тканья, которая, безусловно, лежит и в основе представлений об изготовлении паутины, символически осмысляется как творение вселенских масштабов. Поэтому и пауку, и пряхе отводится демиургическая
роль, роль Художника в широком смысле этого слова, Художника, плетущего
плоть (кстати, отглагольное существительное плоть со ступенью вокализма
о было образовано от инфинитивной формы плєстн).
Главным орудием Творца в данной ипостаси, где слово есть плоть ткани,
является символическое веретено – метафора вечной жизни, бесконечного
вращения (см. «Бесшумное веретено» [2. Т. 1. С. 269]). Веретено наделяется
магическими свойствами, что, главным образом, связано с его вращением, которое, в свою очередь, связано с семантикой зарождения, плодородия. В пространстве мандельштамовской поэзии, как мы уже говорили, это может быть
рассмотрено как взращивание нового райского сада. Само по себе веретено, с
одной стороны, вводит нас в семантику плода, если нить льняная или хлопковая, с другой стороны, в семантику плоти, если нить шерстяная, таким образом
можно понять, как из плода и из плоти будет рожден задуманный сад.
Прядение с помощью веретена есть аллегорическое миротворение, рождение космоса из хаоса, «из ничего, из нити, из темна…»; из беспорядочного, спутанного, хаотичного комка. Руками пряхи рождается нить, которая,
уже намотанная на веретене, символизирует полноту, изобилие и потому используется для урожая. Нить – это символ пути героя из пустоты в воплощенную, плодоносящую вечность. Веретено также есть модификация Мирового Древа, представляющего собой мифопоэтическую проекцию Вселенной,
символ мироздания. Намотанные вокруг веретена нити образуют некий шар –
символически земной шар. Таким образом, мы становимся свидетелями того,
как из хаоса старого мира рождается упорядоченность и гармония нового.
Кроме того, Мировое Древо разрастается до четырех пределов Вселенной, из
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
Семантика плоти и плода в поэзии О.Э. Мандельштама…
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
181
2008. Вып. 1
него должен быть сделан крест для распятия Христа. Так образ веретена заключает в себе и мотив создания нового мира, и мотив распятия во искупление грехов человека.
С другой же стороны, образ веретена вводит нас в семантику плодородия и в «идею вечного возвращения» [3. С. 188-201]. Разумеется, что все выделенные аспекты непосредственно связаны между собой. Они отражаются
друг в друге и каждый в самом себе. Мотив создания нового рая так или иначе связан с плодородием, мотив распятия – воскрешения – с идеей вечного
возвращения, которая, в свою очередь, – с идеей плодоношения, и, наконец,
строительство нового мира невозможно без искупления грехов старого.
Такие действия, как «крутить(ся)», «вертеть(ся)», «кружить(ся)» уже
связаны с семантикой зарождения, основания, плодородия. Кроме того, этой
семантикой наполнено и такое действие, как качание («Я качался в далеком
саду, // На простой деревянной качели» [2. Т. 1. С. 67]. Как раз во вращении
веретена и присутствует это ощущение вечного кругооборота. Нить словно
«наматывает круги» вокруг веретена, возвращая тем самым и созидая. Для
нас в данном случае более важным является не «возвращение» в прошлое, а
«возвращение», отсылающее к семантике «смерти – воскресения».
Таким образом, герой оказывается подобно Христу распятым на Древе
веретена, чтобы воскреснуть. И воскреснуть уже в новом, чистом мире, увидеть новый райский сад и обилие его плодов.
Символ круга также достаточно широко представлен в творческом наследии О.Э.Мандельштама. Он реализуется в идее вечного возвращения, в
мотиве вращения веретена, в таких образах, как венок, ожерелье, колесо,
змей, земной шар, карусель, солнце и пр. («Чтоб вертелась каруселью // Кисло-сладкая земля» [2. Т. 1. С. 184]; «Немного солнца и немного меда
<…>Невзрачное сухое ожерелье» (выделено нами. – С.О.) [2. Т. 1. С. 131] и
пр.). Круг и любые круглые формы связаны с женским началом, а следовательно, с семантикой плодородия, поэтому перечисленные выше образы, выражающие эту фигуру, также исполнены этой семантикой. Кроме того, круг
выступает как универсальная проекция шара, а значит, и космоса, поскольку
во многих традициях космос представляется именно как шар (графически –
круг). Крест же, второй краеугольный камень нашей проблемы, также исполненный семантикой плодородия (скрещение), коррелирует с Мировым Древом. Круг в сочетании с крестом образует такую символическую ассоциацию,
как центр и четыре направления Вселенной, к которой мы и пришли, рассматривая веретено как Древо креста, а нити как образующие шар.
Таким образом, в поэзии Мандельштама мы сталкиваемся с идеей творения мира, с идеей вечного возвращения, с мотивом распятия, а следовательно, с циклом «смерть-воскресение» и, наконец, с семантикой плодородия,
воплощенной в фигурах креста и круга. Суммируя все сказанное, мы видим,
как плоть мандельштамовского слова являет собою плоть ткани. Герой-паук
(герой-пряха), предавая свою плоть распятию на Древе веретена, создает огромное полотно рая, расшитое плодами.
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
182
2008. Вып. 1
О.В. Суворова
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
Следующая ипостась слова представлена в образах плоти земли и плоти
плода, ею рожденной. Плоть слова проецируется на плоть земли, а владеющий поэтическим словом мыслится соответственно земледельцем. Если в
предыдущей ипостаси главным орудием Творца являлось веретено, то здесь –
это плуг и голос («поэзия – плуг, взрывающий время так, что глубинные слои
времени, его чернозем, оказывается сверху» [2. Т. 2. С. 169]). Взрывая плугом
землю, герой осуществляет кругооборот, несущий в себе идею вечного возвращения: «Я запрягу десять волов в голос // И поведу руку во тьме плугом»
[2. Т. 1. С. 236]; «И тихая работа серебрит // Железный плуг и песнетворца
голос» [2. Т. 1. С. 310].
Работа земледельца неотделима от его голоса. «Голос – это личность»
[2. Т. 2. С. 159]. С давних пор пение было приемом организации и согласования физических усилий работающих. Пение способствовало ритмической
организации, вносило правильность и последовательность, повышало интенсивность труда. Аналогом трудовой песни можно считать заговор – традиционную ритмически организованную словесную формулу, которую человек
считал магическим средством достижения различных практических целей.
Следовательно, пение выполняло своеобразную заклинательную функцию.
Таким образом, мы видим, что «песнетворца голос» заговаривает, гипнотизирует плоть земли, борется с её пустотой, обременяет её.
Земля – символ женского плодоносящего начала и как концепт раскрывается через метафору материнства. Принимая в себя семена, земля – по народным поверьям – беременеет и дает новый урожай. В поэзии Мандельштама
метафора беременности представлена следующим образом: «А небо будущим
беременно – // Пшеницей сытого эфира» [2. Т. 1. С. 306]; «Но дай мне имя, дай
мне имя! // Мне будет легче с ним, пойми меня, // В беременной глубокой сини»
[2. Т. 1. С. 152]. «Запрягая десять волов в голос и ведя руку во тьме плугом»,
герой выполняет продуцирующую функцию, гипнотизирует пустоту земли. И
уже оплодотворенная плоть земли принесет новые плоды – новый райский сад.
Таким образом, в отличие от предыдущей данная ипостась представляет герояземледельца, также создающего огромное полотно рая, которое являет собою
плоть земли, держащую всю тяжесть своих плодов.
Следующая ипостась, которую мы рассмотрим, с одной стороны, органично вписывается в ряд предыдущих, с другой– выбивается из него. Данное
поэтическое измерение, также заключая в себе идею миротворения (создания
нового рая), являет собою абсолютно автономное образование – в нем представлены несколько иной путь преобразования старого мира и своеобразная
модель нового.
В третьей ипостаси плоть слова осмысляется как плоть камня, поэт же
является зодчим, обладающим этой плотью как своим главным орудием:
«Что сказал художник, сказал и работник: // – Воистину, правда у нас одна!
// Единым духом жив и плотник, // И поэт, вкусивший святого вина»
[2. Т. 1. С. 305]. По сути, понимание плоти слова как плоти камня первичнее
понимания её как плоти ткани, земли или плода, поскольку акмеистическое
слово – прежде всего каменное слово («в акмеизме оно [слово] вступает в ка-
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
Семантика плоти и плода в поэзии О.Э. Мандельштама…
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
183
2008. Вып. 1
менный век своего существования» [2. Т. 2. С. 142]), а поэт – зодчий, под руками которого «булыжник <…> превращается в субстанцию» [2. Т. 2. С. 143].
Было бы логичным начать изучение поставленной проблемы с понимания плоти слова как плоти камня. Вместе с тем данная ипостась, действительно, стоит особняком.
Герой-каменщик, восхищаясь величественной архитектурой («АйяСофия», «Notre Dame», «Адмиралтейство» и т.д.), жаждет собственного
строительства – «радостного взаимодействия» [2. Т. 2. С. 143] своих камней:
«Но чем внимательней, твердыня Notre Dame, // Я изучал твои чудовищные
ребра, – // Тем чаще думал я: из тяжести недоброй // И я когда-нибудь прекрасное создам» [2. Т. 1. С. 83].
По мнению Мандельштама, «строить – значит бороться с пустотой,
гипнотизировать пространство» [2. Т. 2. С. 143]. Мандельштамовское слово,
таким образом, является магическим словом. Подобно тому, как ранее геройземледелец при помощи слова [голоса] заговаривал пустоту земли, оплодотворяя плоть земли, герой-каменщик заговаривает пустоту пространства, заполняя его камнем, обременяя его новой плотью. Гипнотизирование пространства и борьба с пустотой ярко проявляются в использование перформативных конструкций: «Кружевом, камень, буд // И паутиной стань, // Неба
пустую грудь // Тонкой иглою рань» [2. Т. 1. С. 78].
Таким образом, «обуянный духом строительства» [2. Т. 2. С. 142] его
герой стремится заполнить мертвое пространство Града Земного истинным
камнем, который в действительности «возжаждал иного бытия» [2. Т. 2.
С. 143]. Происходит прямая трансформация Града Земного в Град Небесный
путем магического заговаривания пустоты пространства. Герой-зодчий создает райское полотно – «выстраивает» новый райский сад из «таинственных»
[2. Т. 2. С. 143] камней, так волнующих его воображение.
Специфика созданного мандельштамом мира заключается в сочетании
локуса сада и каменной природы, в результате чего камень, как таковой, автоматически наполняется семантикой плодородия, оказываясь отождествленным с семенем. Понятия «Града Небесного» и «райского сада», таким образом, идентифицируются контекстуально и семантически. В данном случае
говорить о традиционной оппозиции локуса сада и локуса города нельзя. Герой-каменщик «взращивает» новый Град аналогично тому, как геройземледелец взращивал новый Cад. О. Мандельштама, как сказал Н.Гумилев,
«пленила идея Вечного Города» [1. С. 404]: «Туда несет он усталые от вечных
блужданий мечты…» (Там же).
Итак, мы видим, что и в третьем, выявленном нами, измерении воплощается идея миротворения и реализуется концепция поэта как демиурга –
героем вновь создается собственный мир.
В последнем поэтическом измерении плоть слова осмысляется как
плоть плода. Понятие «плода» в данном случае понимается широко и разбивается на такие семантические компоненты, как плод (ребенок, детеныш животного), выношенный матерью (женщиной, самкой животного); как плод
(хлеб, травы, зелень, фрукты, овощи, орехи и пр.), рожденный «матерью»-
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
184
2008. Вып. 1
О.В. Суворова
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
землей; а также как производные от плода (например, вино, сделанное из винограда). В данной ипостаси фигура поэта трактуется через образы жреца и
священного повара, а главным орудием считается плоть вообще и её производные (плоть плода – яблока, хлеба, плоть животного, вино как производное
от плоти плода и пр.)
Столь серьезное оперирование метафорами еды и питья нами трактуется через обряд жертвоприношения, который воспроизводит в своих стихах
Мандельштам. Жертвоприношение позволяет его герою пережить символическую смерть – собственное распятие – подобно Христу - и воскреснуть в
спасенном, преображенном мире – в новом райском саду. Но, являясь жертвой, с одной стороны, он выполняет функции жреца и священного повара – с
другой, принося в жертву чужую плоть – плоть плода.
Обратимся к такому ритуальному действу, как евхаристия, которое обнаруживает в себе отголоски архаического осмысления еды, восходящего еще к
тотемизму. Таинство «причащения» - евхаристия («И евхаристия, как вечный
полдень, длится – // Все причащаются, играют и поют» [2. Т. 1. С. 300]) –
предполагает наличие хлеба, считающегося агнцем и телом Христа, и вина,
претворяющегося в кровь Христа. «<…> евхаристия <…> представляет собою
действо еды <…> и некое <…> жертвоприношение» [5.С. 56] , – пишет
О.М. Фрейденберг. «…Действо еды есть одновременно и жертвоприношение и
нечто, связанное с образами рождения, соединения полов, смертью и воскресением; а жертва есть мучное изделие, хлеб, который одновременно мыслится
молодым животным, а то и вочеловеченным божеством» [5. С. 57].
И переходя непосредственно к метафоре хлеба, воплощенной в мандельштамовских стихах, видим: «Мы с тобой на кухне посидим, // Сладко
пахнет белый керосин; // Острый нож да хлеба каравай…» [2. Т. 1. С. 169].
Сочетание образов острого ножа и каравая хлеба, конечно же, неслучайно.
Действие происходит на кухне, где располагается обеденный стол. Стол –
необходимый элемент. Он есть модифицированное пространство алтаря. Таким образом, мы видим приношение в жертву мучного изделия (хлеба), которое мыслится здесь животным, поскольку имеется острый нож для разрезания его плоти. Мандельштамовская кухня – «священная кухня» [5. С. 57] с
«актом сакрального варева» (Там же). Герой закалывает жертвенного агнца
(«пронзает» ножом «тело» хлеба) взамен на спасение души и вечное её пребывание в райском саду1. «Смысл еврейского обряда <…>, где в центре –
«разъединение» хлебной жертвы» [5. С. 58] заключается, таким образом, в
соборном вкушении её, разрывании и питье крови, что дает спасение от смерти – воскрешает2.
Метафора хлеба неотделима от метафоры вина, как плоть Христа не отделима от его крови. Вино также достаточно широко представлено в поэзии
1
Омонимичность агнца и хлеба в литургии или античный параллелизм жертвы животной и мучной подробно объясняется О.М. Фрейденберг в «Поэтике сюжета и жанра».
2
Метафора хлеба также обнаруживает себя в таких стихотворениях Мандельштама,
как «На розвальнях, уложенных соломой…» (1916), «Как растет хлебов опара…»
(1922), «Век» (1922), «Сегодня ночью, не солгу…» (1925) и др.
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
Семантика плоти и плода в поэзии О.Э. Мандельштама…
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
185
2008. Вып. 1
Мандельштама («душистое с корицею вино» [2. Т. 1. С. 140], «пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала» [2. Т. 1. С. 116]). Вино есть плоть,
поскольку плод, из которого оно изготовлено, обладает плотской природой
(«Только стихов виноградное мясо» [2. Т. 1. С. 190]). Так же, как и хлеб, вино
– неотъемлемый элемент жертвоприношения. Без него не произойдет смертивоскресения, поскольку оно символ крови, имеющей евхаристическое значение. Так же, как и хлеб, вино способно обновить ткани нашего мира. Таким
образом, обращаясь к первометафорам, к архаическому осмыслению еды, таинству «причащения», поэт продолжает воплощать в своих произведениях
идею спасенного, преображенного мира.
Но наряду с метафорами хлеба и вина в поэзии Мандельштама распространена метафора плода как такового. Метафора плода также раскрывается
посредством архаического осмысления еды вообще и еды жертвенной в частности. Метафора хлеба органично включает в себя метафору плода, а та в свою
очередь – метафору вина. Они непрерывно взаимодействуют и пересекаются
друг с другом. Во-первых, отметим, что не только акт разрывания представляется актом бессмертия, но и акт разгрызания. В этом случае Фрейденберг называет плоды и орехи: «Заесть ореховым пирогом» [2. Т. 1. С. 160]; «И грызла
яблоки, с шарманкой, детвора» [2. Т. 1. С. 151]. Во-вторых, Фрейденберг пишет о том, что хлеб – понятие широкое. «Его бытовым архетипом служат травы, зелень и плоды деревьев…» [5. С. 59]. В-третьих, плоды деревьев могут
переходить в иное состояние, изменять свою субстанцию, как это произошло с
виноградом, перешедшим в вино.
Но, чтобы установить более прочные логические связи между метафорами хлеба, плода и вина, этого недостаточно. Обратимся к метафоре стола,
что также поможет осмыслить в полном масштабе силу мандельштамовских
действ, его героя, спускающегося в недра архаики, и всю значимость воспроизводимых им первометафор. Стол – средоточие еды и питья. Образ стола так
же, как и акты еды и питья, воплощает в себе основные моменты человеческой жизни: рождение – соединение полов – смерть. Таким образом, человек
с самого рождения оказывается погруженным в действо еды и питья, в непрерывную трапезу, осуществляющуюся за символическим столом. Стол –
это некий центр (традиционно в избе он должен располагаться в центре). Это
одновременно и вертикаль, и горизонталь. С одной стороны, стол (равно, как
жертвенник и алтарь) – вариант божества. С другой стороны, это горизонтальная поверхность, плоскость, где располагается еда, которая являет акт
смерти, становящейся жизнью.
Таким образом, получается некое перекрещивание: еда оказывается в
центре, являет собой некоторое средоточие. Еда подобно распятому на кресте
Христу оказывается распятой на столе. Жертва еды обновляет мир, преобразует его в новый рай. Таким образом, метафора стола фигурирует в поэзии
Мандельштама через метафоры еды и питья, а именно через метафоры хлеба,
плода и вина, и являет собою воплощение идеи спасения, идеи возвращения и
создания нового рая.
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
186
2008. Вып. 1
О.В. Суворова
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
Сам по себе плод неотделим от злака, мучного изделия и тоже выступает в роле жертвы. Параллель между плотью животного и плотью плода очевидна, а значит, намечается их семантическая близость. «Плод» и «плоть»
коррелируют друг с другом. И «плод» Мандельштама – также аналог жертвенного агнца. Плоть плода является омонимом плоти жертвенного животного. Таким образом, метафоры хлеба, плода и вина сосуществуют в поэзии
Мандельштама, взаимодействуя и постоянно пересекаясь.
Метафора плода, главным образом, реализует себя в «яблоке». Это наиболее частотный и выразительный образ, притом что фигурируют также
апельсины, мандарины, груши, вишни и виноград. Понятия плода и плоти
связаны с символом круга и заключают в себе его значение.
Мы вновь выходим на сочетание двух фигур – креста и круга. На столекресте распинается плоть плода, символизирующая собою мир (шар – графический круг), который погибает, а затем воскресает обновленным. Кроме того, эти фигуры исполнены семантикой плодородия, а значит, сопряжены с
идеей взращивания нового райского сада – совершенного мира – Космоса.
Сам по себе «плод» в своем широком значении уже есть знак плодородия,
тем более что «плод» содержит в себе фигуру круга, являющуюся символом
плодоношения. С этой точки зрения жрец, распинающий плоть плода, и священный повар, призванный сварить или изжарить её, получают семантику
оплодотворителя, следовательно, область еды и питья есть концентрация
главных смыслов: в ней «варятся» идея сотворения мира, идея смертивоскресения, семантика плодородия.
Каждый элемент этого огромного мира еды и питья есть его малая проекция. Вино символизирует кровь, здоровье и жизнь. Виноград является символом продолжения рода, символом плодовитости. Ветки, плоды, древесина
и даже зола от груши используются в продуцирующей магии для передачи
людям и животным плодоносной силы. Орехи – в народных представлениях
символ плодородия. Яблоки, апельсины, мандарины, вишни и пр. также наделены этой семантикой. Кроме того, этой семантикой наделены мёд и молоко, довольно часто встречающиеся в поэзии Осипа Мандельштама и стоящие
в одном ряду с вином: «О, где же вы, святые острова <…> Где только мед,
вино и молоко» [2. Т. 1. С. 125] и пр.
Но на мед распространяется также символика пчел, для которых идея
плодовитости связана с их множественностью, непрерывным движениемроением, божественной благословенностью. «Пчелы» также достаточно ярко
представлены в творчестве поэта. Пчела – символ воскрешения, пчелиный
мед и жало – символы благодати и страданий Христа. Но помимо пчел могут
встречаться осы и шмели, также исполненные семантикой плодовитости
[4. С. 31-33]: «Медуницы и осы тяжелую розу сосут» [2. Т. 1. С. 126]; «И в
этом солнечном развале // Уже хозяйничает шмель» [2. Т. 1. С. 189] (выделено нами. – С.О.). В приведенных отрывках происходит «стечение» образов,
наделенных семантикой плодородия и связанных с идеей сотворения мира, а
значит, умножение и абсолютизация смыслов: повара – кухня – жирные голуби – качель – солнечный развал – шмель; солнце – мед – пчелы – ожерелье.
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
Семантика плоти и плода в поэзии О.Э. Мандельштама…
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
187
2008. Вып. 1
Таким образом, семантика плодородия находит свое выражение, присутствуя
в фигурах креста и круга, и в четвертой ипостаси и также «работает» на идею
взращивания нового райского сада.
Вернемся к вопросу о семантическом родстве понятий «плоти» и «плода», к ритуальному жертвоприношению. Плод Мандельштама – аналог жертвенного агнца, плоть плода является омонимом плоти жертвенного животного. Во время жертвоприношений с убитых животных сдирали шкуру. Мандельштам буквально «раздевает» свои плоды: «И сама собой сдирается с
мандаринов кожура» [2. Т. 1. С. 155]; «И то, что я знаю о яблочной, розовой
коже» [2. Т. 1. С. 158]; «И слабо пахнет апельсинной коркой» [2. Т. 1. С. 106].
Суммируя мандельштамовскую топику, мы имеем возможность осознать весь масштаб развернутых поэтом действ. Принося жертвы огня, совершая распятия на кресте, подобно Христу, воскресая преображенным, герой
обновляет мир, создавая новый райский сад, им «оплодотворенный».
Таким образом, рассмотрев последнюю ипостась, где плоть слова осмысляется как плоть плода, а поэт как жрец, распинающий эту плоть, или
священный повар, изжаривающий, пытающийся сварить её, приходим к следующим выводам.
Во-первых, мы доказали, что обряд жертвоприношения действительно
воспроизводится в поэзии Мандельштама и является одним из способов преобразования и обновления мира, поскольку данный ритуал непременно сводится к поэтике «смерти-воскресения», к идее вечного кругооборота. Вовторых, идея преобразования и обновления тканей старого мира смертью сопряжена с идеей взращивания нового райского сада, а та , в свою очередь, – с
идей плодородия. В-третьих, мы вновь вышли на такие фигуры, как крест и
круг, имеющие наибольшее мифопоэтическое значение и исполненные семантикой плодоношения, распространяющейся на множество рассмотренных
нами образов, в большей или меньшей степени связанных с этими фигурами
(например, плоды, стол, пчелы и т.д.). Так вновь создается райское полотно,
буквально усыпанное плодами, пропитанное медом, вином и молоком.
Рассмотрев четыре варианта осмысления плоти слова как таковой, мы
выявили некоторые закономерности. Объединяющей все четыре ипостаси
является идея сотворения нового рая, которая оказывается сопряженной с
идеей вечного возвращения, мотивом распятия, связанными, в свою очередь,
с циклом смерти-воскресения, а также с семантикой плодородия, реализованной в таких фигурах, как круг и крест. Таким образом, герой, выступая в роли
паука (пряхи), земледельца, жреца или священного повара, а также зодчего,
предавая распятию свою собственную плоть, а также плоть своего слова, создает свой Мир, взращивает свой Сад, возводит свой Город: «В безветрии моих садов // Искусственная никнет роза» [2. Т. 1. С. 265]; «Недоволен стою и
тих // Я, создатель миров моих» [2. Т. 1. С. 266].
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
О.В. Суворова
188
2008. Вып. 1
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1.
2.
3.
4.
5.
Гумилев Н.С. Огненный столб: стихи и проза. Ижевск, 1991.
Мандельштам О.Э. Сочинения: В 2 т. М., 1990.
Ошеров С.А. «Tristia» Мандельштама и античная культура / Мандельштам и античность: Зап. Мандельштамовского о-ва. М., 1995. Т. 7.
Тарановский К.Ф.Пчелы и осы в поэзии Мандельштама: к вопросу о влиянии
Вяч. Иванова на Мандельштама // To honor R. Jakobson Essays on the Occasion of
his 70th birthday. 1967. Vol.3.
Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1997.
Поступила в редакцию 04.12.07
O.V. Suvorova
Semantic of flesh and fruit in O.E. Mandelshtam’s poetry. Mipho-poetic aspect
O.E. Mandelstam′s poetic word finds its implementation in four various dimensions. Every
dimension presents its own concept of poet and poetry. This article discusses peculiarities
Mandelshtam′s word functioning in all its four modifications and it also covers the problem
of semantic similarities and symbolic relations of concepts «fruit» and «flesh».
Суворова Ольга Владимировна
ГОУВПО «Удмуртский государственный университет»
426034, Россия, г. Ижевск,
ул. Университетская, 1 (корп. 2)
E-mail: ffudgu@udm.ru
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
3
Размер файла
174 Кб
Теги
мифопоэтическая, поэзия, плот, pdf, аспекты, мандельштам, семантика, плода
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа