close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

«Живая и мертвая» вода художественного мира Достоевского заочный диалог с Р. Г. Назировым.pdf

код для вставкиСкачать
ISSN 1998-4812
Вестник Башкирского университета. 2014. Т. 19. №4
1307
УДК 821.161.1
«ЖИВАЯ И МЕРТВАЯ» ВОДА ХУДОЖЕСТВЕННОГО МИРА ДОСТОЕВСКОГО:
ЗАОЧНЫЙ ДИАЛОГ С Р. Г. НАЗИРОВЫМ
© А. П. Власкин
Институт истории и филологии МГТУ
Магнитогорский государственный технический университет
Россия, 455038 г. Магнитогорск, пр. Ленина, 114.
Тел./факс: +7 (3519) 38 06 46.
Email: vlaskin@mgn.ru
В статье сопоставляются устные и письменные суждения Р. Г. Назирова о творческих
методах, об особенностях художественного мира Ф. М. Достоевского. Выявлены расхождения в суждениях, которые находят объяснение в намерениях ученого подвергнуть дополнительной проверке как собственные представления, так и чужие взгляды на предмет научных
дискуссий. Предлагается коррекция отдельных формулировок Р. Г. Назирова относительно
творческой тактики Достоевского. Она была связана не столько с сознательным намерением
интриговать читателей романов, сколько со свойством творческой личности, которую предлагается метафорически обозначить как «живую воду» избыточного воображения. Ряд цитат из ранних работ Р. Г. Назирова свидетельствуют, что сам он был близок именно к такому пониманию.
Ключевые слова: романтизм, реализм, воображение, образ, сюжет, непредсказуемость.
В свете темы статьи примечательны обстоятельства моего знакомства с Р. Г. Назировым. Это
произошло в 1991 г. в Старой Руссе, где мы жили в
одном гостиничном номере.
Следует заметить, что Р. Г. Назиров в том году
выступал на «Старорусских чтениях», однако ни
одной его публикации не значится в полном указателе материалов конференции с 1988 по 2003 год
[1, с. 216–245]. Можно с уверенностью предположить, что ученый не сдавал тексты своих докладов,
не оформлял их для публикаций. В этом, на мой
взгляд, сказывался некий перфекционизм Р. Г. Назирова по отношению как к собственным докладам,
так и к научным форумам в целом. Его приватные
суждения о выступлениях некоторых коллег зачастую носили крайне безапелляционный характер. И
сам он достаточно редко и нехотя откликался на
приглашения приехать и выступить на конференциях с докладами.
Вернусь к воспоминанию о нашем знакомстве
1991 г. в Старой Руссе. Тогда беседы с Назировым
произвели на меня обескураживающее впечатление. Он вдруг начал развенчивать общепринятые в
науке представления о романтизме и реализме, как
будто задался целью демифологизировать реализм
в целом. Так и говорил: это миф, даже почти мистификация. Не было никакого реализма! Выражаясь на молодежном жаргоне: романтизм – forever!
Уже позднее я прочитал хронологически более
ранние работы Назирова – например, «Достоевский
и романтизм», «Проблема художественности Достоевского» [2, с. 251–263, 319–357]. Тогда, в 1971
и 1990 гг., он рационально и убедительно писал о
соотношении романтизма и реализма. Например:
«Гибридное понятие “романтического реализма”
вряд ли может удовлетворить научное мышление:
это упрощающий прием, игра в дефиниции, ничем
не помогающая углублению наших представлений
о реальной сложности литературного процесса. Но
<…> время требует нового осмысления истории
литературных направлений XIX века, в частности
нового осмысления взаимоотношений романтизма
и реализма» [2, с. 254]. Правда, появляется уже и
такая фраза: «…каждый идейно значимый образ в
романах Достоевского является одновременно реалистическим и романтическим» [2, с. 256]. Но всетаки ничего в статьях не предвещает отрицания
«реальности реализма». Между тем в частной беседе Р. Г. Назиров был категоричен и, повторю, обескураживающее убедителен!
Поделюсь еще одним впечатлением, привлекая аналогии из романа Достоевского «Идиот». На
мой взгляд, каждую свою работу Р. Г. Назиров всякий раз писал почти как «Необходимое объяснение» Ипполита Терентьева. А в Старой Руссе, в
беседе со мною, он опять-таки был похож на Ипполита, который был убежден, что стоит ему «четверть часа (только на этот раз часов пять. – А. В.) в
окошко с народом поговорить, и он тотчас же с
вами во всем согласится и тотчас же за вами пойдет» [3, с. 244–245]. А вот аналогия из другого романа. Старец Зосима у Достоевского говорит: «Доказать тут ничего нельзя – убедиться же возможно…» [3, т. 14, с. 52]. Р. Г. Назиров действовал как
будто по логике обратной: мог доказательно аргументировать такое, в чем убеждаться не хотелось, –
слишком парадоксально… У Достоевского Христос
в ответ на такое молча целует Инквизитора в иссохшие уста. Я не мог сделать подобный «панибратский» жест. Назиров хоть и был адекватен роли инквизитора, да я-то на Христа не тянул… Если
бы я был женщиной, мог бы тогда, в Старой Руссе,
сказать о нем, как Настасья Филипповна о Тоцком,
опять-таки в «Идиоте»: «…приедет, <…> распалит,
развратит, уедет» [3, т. 8, с. 144].
1308
ФИЛОЛОГИЯ и ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
Так в чем же тут дело? Почему Р. Г. Назиров
вначале пишет позитивно о художественных методах,
а затем полемично развенчивает эту концепцию? Вариантов объяснения я вижу как минимум три.
Первый: когда пишет, – он кривит душой, а в
беседе – прямодушен (и это, конечно, самый неправдоподобный вариант).
Второй: когда Р. Г. Назиров писал статьи, –
так и думал, а потом случился «геологический переворот» (по названию мифической статьи Ивана
Карамазова), – и ему «открылась истина» (а для
меня той ночью случилась своего рода «Кана Старорусская»).
И третий, самый правдоподобный: он попросту меня провоцировал на возражения, испытывал
на прочность (как, бывало, поступал в своих статьях Д. И. Писарев). О подобной наклонности
Р. Г. Назирова свидетельствуют и его ученики,
Сергей Шаулов и Борис Орехов: «Свой авторитет
он использовал без каких-либо ограничений. Может быть, впрочем, это был своеобразный способ
“дискуссионного закаливания”? Во всяком случае
редкие дискуссии с ним вспоминаются сейчас как
самые сложные в научной жизни» [4].
Теперь я готов и хочу ответить – как на устные, так и на печатные суждения Р. Г. Назирова о
романтизме и реализме. Я предполагаю, что в подтексте его размышлений об этих методах содержится то, что можно называть избыточностью их
художественных возможностей. Не реализованное
до конца в романтизме – оказывается востребованным и разворачивается в реализме. На метафорическом уровне это подобно динамичному балансу
«живой и мертвой воды». Важно иметь в виду воздействие того и другого. Оно известно нам по сказке об Иване Царевиче и сером волке, было подхвачено Пушкиным и поэтически развернуто в сказочной поэме «Руслан и Людмила». Обойдусь без цитирования и лишь резюмирую, что подразумевается
иносказательно под воздействием мертвой и живой
воды. Первая приводит тело (или систему – например, творческий метод, образную систему и пр.) к
некоей целостности, упорядоченности. А вторая –
вода живая – способна в это тело (или систему)
вдохнуть жизнь.
Так и романтизм – в процессе исторического
становления этот метод как бы перенасыщается
«принципами», систематизируется (я бы даже сказал конфессионализируется). В итоге он слишком
«оформляется» и на время теряет способность к
развитию. Эта способность возвращается к художественному методу, когда он оказывается «спрыснут» живой водой новых творческих возможностей.
В роли последних и выступали первые реалистические инициативы.
Речь может идти не только о методах, но и об
индивидуальном художественном опыте. Под живой водой вполне допустимо метафорически подразумевать воображение писателя, в нашем случае –
Ф. М. Достоевского. Она (эта живая вода) сказывается в неочевидном подтексте образов, а также в их
художественной избыточности. Под мертвою водой предлагаю – опять-таки метафорически – понимать все то, без чего замыслы Достоевского не
состоялись бы как законченные произведения. Это
проработка сюжета, основных векторов в развитии
характеров, соотношение композиционных частей.
Здесь важны, конечно, не слова, не сами эти метафоры, – вода живая и мертвая, – важно выраженное
в них соотношение оппозиций. И еще важнее, что
это соотношение является динамичным, меняющимся.
Хочется предполагать, что Р. Г. Назиров с высказанными соображениями если не во всем, то во
многом мог бы согласиться, потому что в ряде случаев он писал примерно о том же явлении. Читаем
о «Вариантности замысла» у Достоевского в «Словаре-справочнике»: «Это – особенность творч. процесса в эпоху реализма, обычно объясняемая реалистич. саморазвитием характеров. Можно добавить, что писание становится образом жизни, а существенной характеристикой жизни является стихийность, неожиданность, богатство перспектив; без этого она скучна. Писатели, живя в состоянии игрового
жизнетворения, усиливают элемент свободы. (Далее
Р. Г. Назиров приводит примеры из Пушкина, о
неожиданном замужестве Татьяны; из Толстого, о
неудавшемся самоубийстве Вронского. – А. В.)
У Д. эта черта творч. процесса не только усилена, но и выявлена в окончательном тексте...»,
«основное действие “Идиота” завершается потрясающей сценой бдения Мышкина и Рогожина у
трупа Настасьи Филипповны. В одном из писем Д.
заявил, что ради этой сцены и писался весь роман.
Однако публикация черновиков “Идиота” показала,
что примерно до середины работы над романом
автор планировал брак Настасьи Филипповны с
князем, а затем – ее смерть в кабаке. Убийство ее
Рогожиным стало неотвратимым только в процессе
работы над второй половиной романа».
Далее приводится еще «Преступление и наказание», где Достоевский планировал самоубийство
Раскольникова, а застрелился Свидригайлов. «Вариативность замысла, – продолжает Назиров, – делает фабульную событийность непредвидимой,
лишает фабулу жесткой детерминации. На языковом уровне это воплощается словом “вдруг”, в сюжете – резкостью переходов, парадоксальным поведением героев, алогизмами действия» [5, с. 74].
Замечу, что ко всем этим случаям вполне применима и наша метафорическая оппозиция живой и
мертвой воды.
В другой словарной статье Р. Г. Назирова из
того же справочника («Проблема читателя») вновь
находим уже знакомое: «Достоевский колебался, не
позволяя себе никакой категоричности решений;
<…> в окончательном тексте у него отчасти сохраняется неопределенность общего замысла, дразня-
ISSN 1998-4812
Вестник Башкирского университета. 2014. Т. 19. №4
щий налет импровизации» [5, с. 110]. Примерно то
же самое Р. Г. Назиров писал еще ранее, в большой
обобщающей статье «Проблема художественности
Достоевского». Он явно сосредотачивает внимание
на очень важном свойстве поэтики Достоевского.
Только при этом, на мой взгляд, Р. Г. Назиров поддается вполне понятному искушению – все эти нюансы (неопределенность замысла, парадоксальное
поведение героев и т.д.) отнести исключительно на
счет художественной тактики гениального писателя. Отсюда именно такая формулировка: «дразнящий налет импровизации».
Между тем это, быть может, и не совсем так.
Что касается замыслов, у нас имеются свидетельства самого писателя, которые нельзя не принять во
внимание. Вот одно из них, из письма Достоевского к Страхову: «...я совершенно не умею <…> совладать с моими средствами. Множество отдельных романов и повестей разом втискиваются у меня в один, так что ни меры, ни гармонии. <…> я, не
спросясь со средствами своими и увлекаясь поэтическим порывом, берусь выразить художественную
идею не по силам. Даже у Пушкина замечаются
следы этой двойственности». Дальше Достоевский
вписывает в скобках с пометкой NB: «Так сила поэтического порыва всегда, например, у V. Hugo
сильнее средств исполнения» [3, т. 29/I, с. 208].
Уместно иметь в виду и слова Леонардо да
Винчи на ту же тему: «Когда произведение превосходит замысел художника, цена ему небольшая.
Когда же замысел значительно выше создания, творение искусства может совершенствоваться бесконечно. <…> Когда замысел требовательнее создаваемого, это хороший знак» [6, с. 225].
То есть вариативность замыслов, фабул у Достоевского – не тактическая, не намеренная, а
напротив, невольная, почти досадная. Но именно в
этом-то можно видеть показатель гениальности
художника. Его воображение богаче потребностей
сюжета.
То же касается и образов отдельных персонажей. Достоевский образы своих героев воображал
гораздо более богатыми по возможностям, чем то,
как они выразились в конкретном произведении.
Например, Раскольников, Соня, Свидригайлов – в
них слишком многое остается как бы за сюжетными рамками. То есть в этих образах потенциально
содержится нечто такое, что не укладывалось в
прокрустово ложе единичной судьбы и в логику
конкретного сюжета. Угадывается в них художественный потенциал, не востребованный концепцией романа «Преступление и наказание». И вот это
другое остается в памяти художника, чтобы потом
оказаться востребованным в сюжете и в концепции,
например, романа «Бесы» или в других произведениях писателя. Здесь уместна аналогия с другой
общеизвестной оппозицией – жизни и судьбы. Первая всегда неизмеримо богаче второй по возможно-
1309
стям. Но герои, подобно людям, обречены оставаться в колее своей сюжетной судьбы.
Какие же закономерности просматриваются в
работе воображения писателя? Напомню, что сам
Достоевский всегда исходит из «поэмы» (таким
словом он это называет); затем следует этап обработки, «художества». На этом этапе носители
идейного замысла обретают «плоть и кровь». Чем
не «спрыскивание» мертвою водой? Но воображение – вода живая – продолжает подпитывать образы. И они обретают подтекст, начинают жить, –
порой непредсказуемо, то есть вне логики основного замысла. Например, Лебезятников начинает в
чем-то переигрывать Раскольникова; или г-жа Хохлакова начинает полемизировать со старцем Зосимой; или Ракитин оказывается автором «Жития в
бозе преставившегося старца Зосимы» – того самого (или какого-то иного, второго) [7, с. 173–184].
Достоевский в черновиках однажды заметил:
«Есть возможность сделать <…> лица во плоти, а
не идеями только» [3, т. 11, с. 196]. И он такие возможности не упускал. Это и значит – после мертвой воды идейного замысла окропить образы живой водой воображения, дозировать соотношение
того и другого.
Иногда у Достоевского можно заметить и
нарушения баланса. Это когда образы слишком
концептуализируются. Р. Г. Назиров подобное явление также отмечал, однако трактовал это посвоему: «…мы видим, что центральные герои романов Достоевского обрамляются, с одной стороны, отвлеченными, условными фигурами – идеограммами, а с другой – полнокровными социальными типами, лишенными, однако, собственной
идеи и не участвующими в разрешении великой
мысли. Что касается героев-идеологов, то их мы
только с очень большой натяжкой можем охарактеризовать как типические образы». И далее: «Важнейшие характеры у Достоевского не типичны, а
парадоксальны, но они с тем большею выразительностью доносят до читателя типические явления
духовной жизни – “идеи времени”» [2, с. 258, 260].
При этом Р. Г. Назиров очень высоко оценивал
иные сцены, в которых я как раз склонен видеть
нарушение баланса живой и мертвой воды в пользу
последней, т. е. намеренную концептуализацию.
Приведу лишь один пример.
Всем памятна авторская ремарка в «Преступлении и наказании»: огарок освещал «убийцу и
блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной
книги» [3, т. 6, с. 171]. Это настолько отвечает
идейному замыслу, что трудно избавиться от впечатления: здесь Раскольников и Соня на мгновение
как бы «потеряли лицо». Они омыты мертвою водой,
как бы бутилированной в авторской концепции.
Метафоричная оппозиция «живой и мертвой»
воды может откликаться и на разность научных
стилей. В трудах Р. Г. Назирова мне видится
наклонность к концептологии, упорядоченности
1310
ФИЛОЛОГИЯ и ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
мысли. И для науки это – несомненно позитивное
качество (в отличие от научной эссеистики, вольности интерпретаций). В то же время и концептуальность имеет свою оборотную сторону. В угоду
концепции ученый может поддаваться разным соблазнам. Р. Г. Назиров на эту опасность указывал,
однако, кажется, и сам ее не всегда мог избежать.
Для примера позволю вступить в наш своеобразный заочный диалог еще одному участнику.
В 2002 г. моему соискателю Ф. В. Макаричеву
его оппонент Р. Г. Назиров указал: «…диссертант
определяет известный ответ Алеши “Расстрелять!”,
который в тексте романа тут же опровергается и
отвергается самим Алешей, но этого Макаричев
уже не цитирует. Перед нами яркий пример цитаты,
вырванной из контекста и субъективно истолкованной» (цитирую по машинописной копии). И вот
теперь Ф. В. Макаричев (вновь диссертант, но уже
докторантского уровня) как бы отвечает: «Однажды, перечитывая статью Р. Назирова “Петр Верховенский как эстет”, я наткнулся на странный, как
мне тогда показалось, комментарий “признания в
любви” Петра Верховенского Ставрогину: “Петр
Верховенский нашел воплощение своего идеала в
Ставрогине, ибо угадал в нем колоссальное презрение к жизни, своей и чужой: в глазах Верховенского это и есть высшая красота. Петр Степанович не
понимает красоты ребенка, женщины, цветка. Прекрасны только бездушная сила, презрение к людям,
отвращение к жизни” <…>. Я засомневался в правомерности подобной трактовки образа Петра Степановича и даже самой сцены “признания в любви”
и обратился к первоисточнику. Вот это место:
– Ставрогин, вы красавец! – вскричал Петр
Степанович почти в упоении, – знаете ли, что вы
красавец! В вас всего дороже то, что вы иногда про
это не знаете. О, я вас изучил! Я на вас часто сбоку,
из угла гляжу! В вас даже есть простодушие и
наивность, знаете ли вы это? Еще есть, есть! Вы
должно быть страдаете, и страдаете искренно, от
того простодушия. Я люблю красоту. Я нигилист,
но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не
любят? Они только идолов не любят, ну, а я люблю
идола! Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и
вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас
все боятся, это хорошо. <…> Вам ничего не значит
пожертвовать жизнью и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо...
Примечательно, что, приводя цитату из «Бесов», Р. Назиров начинает со слов: “Я люблю красоту...”, вынося, таким образом, за скобки всю
первую часть высказывания героя, то есть ту именно часть, которая не укладывается в прокрустово
ложе его концепции образа. Признаюсь, что подобное обращение исследователя с текстом меня поначалу даже как-то возмутило: не мог же Ромэен
Гафанович в самом деле заниматься сознательной
редукцией образа в угоду своей концепции! <…>
Это “признание в любви” намного сложнее, тоньше
и глубже приведенного толкования исследователя.
Но в то же время нельзя не признать, что подобное
“расширение”, “разуплощение” Достоевским образа Петра Степановича Верховенского действительно вступает в определенные и очень серьезные
противоречия с сюжетной логикой характера героя!» [8].
Позволю себе еще более расширить рамки
нашего заочного диалога, и вновь за счет устных
свидетельств. Со слов все того же Ф. В. Макаричева мне известно, что они обсуждали фильм А. Балабанова «Брат-2». Р. Г. Назирову фильм в целом
понравился (как известно, он вообще очень интересовался киноискусством и квалифицированно писал рецензии). Но отношение героя картины, Данилы Багрова, к «хохлам» Р. Г. Назирова фраппировало… Ведь герой по сюжету фильма убивает их с
обескураживающим равнодушием. В этом можно
видеть прямое участие Назирова в злободневнейшей полемике по поводу отношения к Украине. Его
мнение как бы поддерживает сегодня Алексей Широпаев, небезызвестный публицист националистического толка, критик российской политики по отношению к украинским событиям. Он также дает в
специальной статье «Страшные люди» развернутую интерпретацию фильма «Брат-2», акцентируя
внимание именно на отношении героя к «хохлам»
(даже вспоминает реплику Данилы «Мы вам еще и
Севастополь припомним…») [9].
И вот наша заочная полемика на эту тему
вдруг ретроспективно расширяется за счет –
Ф. М. Достоевского! В Дневнике писателя за
1877 г. он высказывался так: «По внутреннему
убеждению моему, самому полному и непреодолимому – не будет у России, и никогда еще не было
таких ненавистников, завистников, клеветников и
даже явных врагов, как все эти славянские племена,
чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными! Может быть,
целое столетие или еще более они будут беспрерывно заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на
нее и интриговать против нее. Особенно приятно
будет для освобожденных славян высказывать и
трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия – страна варварская, мрачный северный колосс, гонитель и ненавистник европейской цивилизации.
Между собой эти землицы будут вечно ссориться, вечно друг другу завидовать и друг против
друга интриговать. Разумеется, в минуту какойнибудь серьезной беды они все непременно обратятся к России за помощью. Как ни будут они
ненавистничать, сплетничать и клеветать на нас
Европе, заигрывая с нею и уверяя ее в любви, но
чувствовать-то они всегда будут инстинктивно (конечно, в минуту беды, а не раньше), что Европа
естественный враг их единству, была им и всегда
ISSN 1998-4812
Вестник Башкирского университета. 2014. Т. 19. №4
останется, а что если они существуют на свете, то,
конечно, потому, что стоит огромный магнит – Россия, которая, неодолимо притягивая их всех к себе,
тем сдерживает их целость и единство» [3, т. 26, с.
80].
В полемике по этому вопросу мне хочется
оставаться все-таки на стороне Р. Г. Назирова. Но
профетизм Достоевского (о котором не раз высказывался и замечательный наш ученый) поразителен, коль скоро он позволяет ему до сих пор оставаться участником злободневнейших споров.
Памятна регулярная финальная реплика ведущего телепередачи «Игра в бисер» И. Л. Волгина:
«Читайте классику!». Хочется перефразировать, а
вернее, – конкретизировать: читайте Назирова! Потому что он сегодня – классик нашей науки.
1311
ЛИТЕРАТУРА
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
Достоевский и современность: Мат-лы XVII Международных
Старорусских чтений 2002 года. Великий Новгород, 2003.
Назиров Р. Г. О мифологии и литературе, или Преодоление смерти: Статьи и исследования разных лет. Уфа:
Уфимский полиграфкомбинат, 2010.
Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30 т. Л.: Наука,
Т. 8. 1973.
Вопросы литературы. 2012. №4.
Ф. М. Достоевский: Эстетика и поэтика: Энциклопедический словарь-справочник / Cост. Г. К. Щенников,
А. А. Алексеев. Екатеринбург: Металл, 1997.
Кирпотин В. Я. Рассказ «Вечный муж» и поэтика Достоевского // Мир Достоевского. Этюды и исследования. М.:
Советский писатель, 1980.
Власкин А. П. Закон и благодать художественного мира
Достоевского // Достоевский и мировая культура. №30.
Ч. 2. СПб.: Серебряный век, 2013.
Макаричев Ф. В. Беззаконные кометы в кругу расчисленных светил // Вопросы литературы. 2014. №1.
Широпаев А. Страшные люди. URL: http://rufabula.com/
articles/2014/04/04/scary-people
Поступила в редакцию 10.07.2014 г.
1312
ФИЛОЛОГИЯ и ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
“LIVING AND DEAD WATER” OF THE DOSTOEVSKY’S ARTISTIC
WORLD: ABSENTEE DIALOGUE WITH R. G. NAZIROV
© A. P. Vlaskin
Institute of History and Philology, Magnitogorsk State Technical University
114 Lenin St., 455038 Magnitogorsk, Russia.
Phone: +7 (3519) 38 06 46.
Email: vlaskin@mgn.ru
Oral and written statements of R. G. Nazirov about creative methods, romanticism and realism are compared in the article. The
discrepancies that find a logical explanation for the intentions of the scientist subjected to additional testing as their own ideas and
other people’s views on the subject of scientific debate are revealed. Statements considered by R. G. Nazirov in the works of different
years about the features of the artistic world of Fyodor Dostoevsky were analyzed. Correction of individual formulations of the scientist related to creative tactics of Dostoevsky were proposed. It was suggested that author’s variability in plotting and character development was in the most part not a result of conscious intention to intrigue readers of his novels, but of original property of creative
personality, which metaphorically was described as “living water” of excessive imagination. Some quotes from the early works of
R. G. Nazirov testify that he has come close to such understanding. Metaphorical opposition of “living and dead water” is applicable
not only to the laws of the art world, but also of scientific creativity. The article shows that he R. G. Nazirovs been inclined to disrupt
the balance in favor of “dead water”, in conceptualization.
Keywords: romanticism, Realism, imagination, image, story, unpredictability.
Published in Russian. Do not hesitate to contact us at bulletin_bsu@mail.ru if you need translation of the article.
REFERENCES
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
Dostoevskii i sovremennost': Mat-ly XVII Mezhdunarodnykh Starorusskikh chtenii 2002 goda. Velikii Novgorod, 2003.
Nazirov R. G. O mifologii i literature, ili Preodolenie smerti: Stat'i i issledovaniya raznykh let [On Mythology and Literature, or the
Overcoming of Death: Articles and Studies of Different Years]. Ufa: Ufimskii poligrafkombinat, 2010.
Dostoevskii F. M. Poln. sobr. soch. v 30 t. Leningrad: Nauka, T. 8. 1973.
Voprosy literatury. 2012. No. 4.
F. M. Dostoevskii: Estetika i poetika: Entsiklopedicheskii slovar'-spravochnik [F. M. Dostoevsky: the Aesthetics and Poetics: an Encyclopedic Handbook-dictionary]. Comp. G. K. Shchennikov, A. A. Alekseev. Ekaterinburg: Metall, 1997.
Kirpotin V. Ya. Mir Dostoevskogo. Etyudy i issledovaniya. Moscow: Sovet-skii pisatel', 1980.
Vlaskin A. P. Dostoevskii i mirovaya kul'tura. No. 30. Ch. 2. Saint Petersburg: Serebryanyi vek, 2013.
Makarichev F. V. Voprosy literatury. 2014. No. 1.
Shiropaev A. Strashnye lyudi. URL: http://rufabula.com/articles/2014/04/04/scary-people
Received 10.07.2014.
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
9
Размер файла
408 Кб
Теги
заочный, мертвая, художественной, достоевского, назировым, pdf, диалог, вода, живая, мира
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа