close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Жанровые признаки романа воспитания в «Московской книге» Ю. Нагибина и «Записках коренного москвича» А. Дидурова.pdf

код для вставкиСкачать
М. В. Селеменева
Жанровые признаки романа воспитания в «Московской книге»
Ю. Нагибина и «Записках коренного москвича» А. Дидурова
В статье аналитически сопоставляются две разновидности жанра романа
воспитания в русской литературе второй половины ХХ – начала XXI веков – лирико-романтической, рассматриваемой на примере «Московской книги»
Ю. М. Нагибина, и памфлетно-иронической (на материале «Записок коренного
москвича» А. А. Дидурова). Ключевыми аспектами исследования являются образ героя-повествователя, автобиографическое начало, мотив пути как жанрообразующий элемент поэтики, концепция памяти, итоги становления героя на
широком историческом фоне.
Ключевые слова: роман воспитания, эпос частной жизни, лирикопсихологическая проза, автобиографизм, московский текст, мотив памяти.
В городской прозе второй половины ХХ века произошла актуализация такой жанровой разновидности, как роман воспитания. Этот
жанр, традиционно воспринимаемый как эпос частной жизни, представлен в творчестве Ю. В. Трифонова, Г. В. Семенова, А. Г. Битова,
В. С. Маканина, Р. Т. Киреева, С. Н. Есина. Особое место роман воспитания занял в творческом наследии Ю. М. Нагибина, который наполнил традиционный жанр новым содержанием в автобиографических
циклах «Чистые пруды» (1960-1962), «Переулки моего детства» (1971),
«Книга детства» (1968-1975). На рубеже XX – XXI веков произошел
ренессанс жанра в отечественной литературе: «Роман воспитания»
Н. Горлановой и В. Буркура (1996), «Далее – везде…: Записки нестрогого юноши» Н. Климонтовича (1999), «Стрекоза, увеличенная до размеров собаки» О. Славниковой (1999), «Петрович» О. Зайончковского
(2003), «Искренне ваш Шурик» Л. Улицкой (2004), «Все поправимо:
Хроники частной жизни» А. Кабакова (2004), «Каблуков» А. Наймана
(2005). В романе воспитания новой литературной эпохи в продолжение традиции внимание автора «приковано к образу становящегося
человека, развитие которого происходит в реальном историческом
времени» [1, с. 117], но при этом каждый писатель воссоздает этот
образ с присущими ему иронией, сарказмом, сентиментальностью,
романтическим флером или натуралистическими подробностями.
В ряду романов воспитания новейшей литературы следует выделить «Записки коренного москвича» А. Дидурова (2006). Геройповествователь этого романа получает уроки «воспитания чувств»,
проходя через конфликт с социумом, с политической системой, с мо91
ральным релятивизмом, ставшим нормой в «моей стране Эсэсэсэрии»
[2, с. 30]. В исследовательском аспекте будет продуктивно рассмотреть две ветви эволюции романа воспитания как жанра в русской литературе второй половины ХХ века – начала XXI века – лирикоромантическую, близкую традициям романа воспитания прозы Русского Зарубежья – Б. К. Зайцева, И. С. Шмелева, М. А. Осоргина – на
материале творчества Ю. Нагибина, и памфлетно-ироническую, продолжающую социально-критическую направленность «воспитательной» литературы западноевропейских просветителей и традиции
литературного авангарда на материале «Записок…» А.А. Дидурова.
Книги двух авторов сближают представление о Москве как локусе детства, детальное воссоздание московской топографии, рассмотрение этапов становления личности героя-повествователя через
призму смены исторических эпох, сверхзначимость категории памяти,
и, напротив, резко противопоставляют друг другу тема нравственного
максимализма и слитности с судьбой страны у Ю. Нагибина и тема
морального противостояния политической системе у А. Дидурова.
Произведения Нагибина – это, преимущественно, «лирикопсихологические рассказы» [5, с. 171], объединенные по хронологическому и тематическому принципу на основе приема циклизации.
Роман воспитания складывается как мозаика – из фрагментоврассказов. Москва – не фон действия, не пространственный образ, а
полноценный персонаж, в котором воплощен мир детства и юности.
Проза Нагибина близка по стилю и интонациям романам М. Пруста, в
ней, как правило, «сюжетом является настроение повествователя» [4,
с. 97]. Как следствие, в рассказах Нагибина большое значение приобретает лирическая экспрессия: «Чистые пруды… Для иных это просто
улица, бульвар, пруд, а для меня – средоточие самого прекрасного,
чем было исполнено мое детство, самого радостного и самого печального, ибо печаль детства тоже прекрасна. <…> Чистые пруды – это
целый мир чудесных неожиданностей. Милые, скромные чудеса моего детства!» («Чистые пруды») [3, с. 12-13]. Большая часть событий
дана в рассказах в форме перечня, тогда как вызванные этими событиями эмоции воссозданы детально, отсюда обилие вопросительных и
восклицательных конструкций, восторженные интонации, которые
задают тон в воспоминаниях о детстве и сохраняют актуальность в
рассказах о поре зрелости: «…он был чист и щедр, как наше детство,
он поил нас свежей водой, старый московский пруд, сказочное озеро
молодых, давних лет!» («Чистые пруды») [3, с. 22]; «Двадцать лет назад на нашем бульваре так же шуршали листья и цепенела изумруд92
ная трава, так же расточала свой печальный аромат осень, и никуда от
этого не денешься!» («Через двадцать лет») [3, с. 105].
В романе А. Дидурова Москва детства и юности – это уходящая
натура, воспоминания о годах взросления окрашены элегическими
интонациями и иронией над Москвой зрелости, в которой доминирует
«другой контекст»: «И надо жить. Здесь. Дальше. Среди всего этого.
Нет уже никакой другой Москвы. И другой России. Те, что были, –
кончились» [2, с. 73]. Если ключевым локусом у Ю. Нагибина выступают Чистые пруды, то для Дидурова таким сакральным местом на
карте Москвы является двор детства: «Я ведь вырос рядом, на Делегатской, у Садового кольца. Другими, другими были дворы… Другим
было детство. Оно даже пахло по-другому! Двор пахнул, как коммунальная кухня, ибо все окна всех кухонь были распахнуты в теплые
сезоны, а зимой не закрывались форточки. Чаще всего это был запах
жареной картошки, борща, смешанный с тонким, но сильным дыханием одомашнившегося дерева старой мебели – столов, стульев,
шкафов, гардеробов, буфетов и комодов. Сам двор пахнул, как дом,
как жилье. Впрочем, он и был таковым, и земля его была общим полом, а небо – общим потолком. Да все было общим» [2, с. 91]. Там,
где повествователь Нагибина протягивал нить памяти и описывал сохранившееся, пережившее все исторические перипетии вместе с героем, Дидуров реконструирует бытовые и бытийные лакуны,
восстанавливает в памяти бесследно исчезнувший мир запахов, звуков и нравов московского двора (двор детства, оставшийся только в
памяти, близок таким литературным образам, как срубленный вишневый сад А.П. Чехова, исчезнувший запах антоновских яблок И.А. Бунина, снесенный дом с сиренью Ю.В. Трифонова). Дидуров создает
художественную концепцию двора-семьи и последовательно воплощает ее, создавая галерею персонажей – соседей, каждый из которых
оказал влияние на становление личности повествователя.
Важное место в прозе Нагибина занимает мотив пути, лейтмотив
любого образца жанра романа воспитания: «Чистые пруды – столбовая дорога нашего детства. На Чистые пруды водили нас няньки, по
Чистым прудам ходили мы в школу и на Главный московский почтамт…» («Чистые пруды») [3, с. 15]; «Чистопрудная аллея, по которой мы ходили с ней [Ниной Варакиной, первой любовью герояповествователя. – М.С.] в детстве, не оборвалась двадцать лет назад,
она, неведомо для меня самого, простерлась через всю мою жизнь»
(«Через двадцать лет») [3, с. 107]. Обычная дорога вдоль Чистопрудного бульвара, которую герой-повествователь ежедневно преодоле93
вал, становится аналогом жизненного пути, т.е. понятия о чести и
долге, опыт первой любви и дружбы, уроки борьбы за свои права и
выполнения взятых на себя обязательств сформировали стержень
личности героя и определили его судьбу. В романе Дидурова этот мотив также является сквозным, но вектор движения принципиально
иной: в «Записках…» это путь в прошлое, путь не столько воспоминаний, сколько упорных попыток вернуть мир детства и юности посредством собирания вещей и повторения маршрутов: «А я не хочу
забывать. И не могу. И не умею. И – не должен. Для этого упорно, как
хлеб и женщину, ищу созданное эпохой детства и юности – книги,
вещи, одежду, плакаты, открытки, грампластинки. Для того же и хожу
ночами по кругам спиленного дерева своей и нашей поры – той, что
на вырост» [2, с. 139].
В лирико-психологической прозе Нагибина субъектом речи выступает Сергей Ракитин, alter ego автора, чьи высказывания полностью отражают авторскую позицию. В романе Дидурова геройповествователь прямо заявлен как воплощение личности автора, между ним и Дидуровым-писателем нет ни биографической, ни мировоззренческой дистанции, а лишь та дистанция, которая определяется
художественным переосмыслением реальности. Вместе с тем, позиция повествователя в текстах Нагибина и Дидурова весьма схожа: повествователь – это ребенок-подросток-взрослый, причем эти
возрастные ипостаси соединяются в нем весьма органично, а детский
опыт часто становится мерилом явлений и людей, с которыми герой
сталкивается во взрослой жизни.
Повествователь Нагибина, как правило, рассказывает о какомлибо событии и здесь же комментирует его с точки зрения момента
рассказывания. В «Чистых прудах» Сергей вспоминает, как пытался
написать стихи в честь своей возлюбленной, но смог сочинить только
фразу: «Ты самая красивая, я очень тебя люблю»: «Нинино лицо, когда она прочла это краткое послание, выразило досаду и разочарование. Потом она еще раз прочла его и долго, задумчиво улыбнулась.
“Пиши прозу, – сказала она, – у тебя получается…”. Прошли годы и
годы, я так и не придумал ничего лучшего. И вот теперь, уже немолодой, я могу сказать своей нынешней любви все то же: «Ты самая красивая, я очень тебя люблю…» [3, с. 20]. Повествователь-подросток
расценивает этот эпистолярный опыт как фиаско в любви и в сочинительстве, повествователь-взрослый, напротив, считает юношеское
признание самым емким выражением чувства, образцом любовного
94
послания-признания, превзойти который он так не смог, несмотря на
приобретенный опыт в любви и литературе.
Опыт первой любви является важным фактором становления личности как у Нагибина, так и у Дидурова, но если у первого любовь
возвышенна и свободна от телесного измерения, то у второго любовь
измеряется сексуальностью, она физиологична и иногда груба, но
именно двор детства к его простыми и безыскусными нравами стал
для героя-повествователя «Записок…» «главной школой любви» [2,
с. 18]. Несмотря на натурализм описаний подростковых и юношеских
любовных связей, в концепции любви А. Дидурова нет пошлости, нет
низменных сторон: «…каждая из соблазненных мной была целой
Вселенной со своими неповторимыми законами, разбираться в которых (и никогда – с успехом!) было всегда наслаждением» [2, с. 26]. Любовь героя-повествователя всегда возвышает, являясь единственным
подлинным противовесом лицемерной советской действительности.
В речи героя-повествователя Нагибина преобладают формы прошедшего времени, поскольку речь идет о событиях прошлого, а настоящее время появляется только в высказываниях-комментариях
повествователя-взрослого, резюмирующего детский, подростковый,
юношеский опыт и соотносящего его с днем сегодняшним. Е. Л. Соловьева точно отмечает, что «художественное время автобиографического произведения о детстве необратимо и неповторимо, оно
характеризуется акцентированной дистанцией между прошлым и настоящим повествователя, что находит отражение в оппозиции форм
прошедшего и настоящего времени» [4, с. 102]. В прозе Нагибина
«прошлое не столько вспоминается, сколько переживается заново» [4,
с. 96], в романе Дидурова прошлое вспоминается, переживается заново и переоценивается. Там, где Нагибин принимает прошлое, Дидуров
предъявляет ему счет. Автор «Записок…» с позиции взрослого человека воспринимает свое детство как «коммунальные университеты,
профилирующим предметом которых был утилитарный социологизм»
[2, с. 49]. Дидуров осознает невозможность преодоления дистанции
между прошлым и настоящим, детство вспоминается повествователю
ужасами барачного и коммунального быта, взрослая жизнь печалит
«пропажей московского духа» [2, с. 73], но вместо рассуждений о
времени и конечности человеческого бытия мы встречаем моральный
счет, который автор предъявляет политической системе и представителям власти. Власть при этом выглядит не столько устрашающей,
сколько нелепой, вследствие чего роман воспитания обогащается
95
памфлетными интонациями, местами возвышаясь до уровня политической инвективы.
Законы жанра романа воспитания определяют особую значимость категории памяти. В творчестве Нагибина память – естественная способность каждого человека, которая, позволяет ей сохранять
цельность: «…образы детства не мешают мне жить поступательно, не
уводят от жесткого света текущих дней в прозрачный, неясный сумрак былого. Время как бы воссоединяется во мне, и моя жизнь начинает казаться мне цельной, крепко сцепленной внутри себя, а не
хаосом, не чередой случайностей» [3, с. 140].
Для Дидурова память – категория оценочная, в его воспоминаниях нет поступательности и цельности: «…А жизни – та и эта – не совпадают. В устье моего переулка над семиэтажной старой
типографией, чей ровный утробный гуд встречал меня и провожал в
странствиях, забирался ко мне в сон по ночам, озвучивал мои мечты и
душевные муки, – так вот на краю типографской крыши, там, где всю
мою здешнюю жизнь до недавних пор подогревала Космос иллюминацией воодушевляющая инопланетян фраза: “Народ и партия едины!”, сейчас рассеивает вселенский мрак лозунг: “Русь святая, храни
веру православную!”» [2, с. 151]. При этом горечь памяти о бытовых
трудностях, сломанных судьбах родных и соседей, нелепых бесчеловечных законах, непоправимо меняющих жизнь простых людей,
сполна искупается нежностью воспоминаний о Москве детства и
юности, о первых ярких чувствах, об уроках дружбы и любви (в этом
ракурсе «коммунальные университеты» выглядят неизбежной и необходимой автору инициацией, позволившей получить пропуск в мир
взрослых).
Роман воспитания – жанр, который предполагает подведение итогов становления личности, подсчет суммы впечатлений и жизненного
опыта, выявление ключевых встреч и событий, поменявших вектор
движения героя. Ю. Нагибин приводит своего героя-повествователя
Сергея Ракитина и к профессиональному успеху, и к семейной обустроенности, при этом оставляя простор для освоения новых горизонтов («…пока я откликаюсь углу дома в синеве, и верю, что за ним –
дали, и слышу их зов, я еще способен к жизни, слезам, творчеству» [3,
с. 113]). Потери, которых было немало в жизни, воспринимаются нагибинским героем философски, приобретения – с благодарностью
судьбе. А. Дидуров, создавший на основе романа воспитания роман о
противостоянии героя как политическому климату эпохи, так и превратностям судьбы, в итоге «помирился со своей страшной и несчаст96
ной, волшебно красивой и великой Родиной» [2, с. 273]. Изначально
принимая частную жизнь и себя в ней цельно и неделимо и отвергая
советскую политическую и социальную среду, писатель с ходом повествования начинает понимать невозможность разделения прожитой
жизни на приемлемую и неприемлемую части, разделения родины на
любимую страну и нелюбимое государство, и завершает роман циклом «портретов соседей по городу», в каждом из которых отражается
герой-повествователь, принявший окружающий мир и всех его обитателей.
Список литературы
1. Давыдова Т. Т., Пронин В. А. Теория литературы. – М.: Логос, 2003.
2. Дидуров А. А. Записки коренного москвича: Виды столицы из андерграунда. – М.: Эксмо, 2006.
3. Нагибин Ю. М. Московская книга: Сборник. – М.: АСТ, Люкс, 2005.
4. Соловьева Е. Л. Автор и герой в прозе Ю. М. Нагибина: дис. … канд.
филол. наук. – М., 1995.
5. Шестакова Т. А. Структура персонажа и принципы психологизма в рассказах Ю. Нагибина 1960-70-х гг.: дис. … канд. филол. наук. – Орел, 2000.
Г. А. Махрова
Специфика романного жанра в творчестве Д. М. Липскерова
В статье рассматривается проблема жанровых разновидностей романа в
творчестве Д. М. Липскерова 1990-х гг.
Ключевые слова: жанр, роман, традиция.
История различных литератур свидетельствует, что изменения в
общественной и социальной жизни ведут не только к изменению содержания художественных произведений, но и их формы, а в процессе этого происходит эволюция как отдельных жанровых форм, так и
всей жанровой системы. Жанровое равновесие постоянно нарушается,
становясь нередко маркером эволюции общественного и культурного
самосознания. Жанр выступает не только инструментом литературной классификации, но и регулятором литературной преемственности. Последнее наиболее характерно для современного романа,
оказывающегося наиболее подвижной формой и в структурном (можно говорить о внутрижанровом варьировании, появлении многочисленных произведений, стоящих на стыке или пересечении романа и
97
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
7
Размер файла
432 Кб
Теги
московский, роман, москвичи, дидурова, жанровых, книга, признаки, pdf, записка, коренного, нагибина, воспитание
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа