close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Комическое в военной прозе А. Платонова.pdf

код для вставкиСкачать
Список литературы
1. Глушкова Н. Б. Паломнические «хожения» Б. К. Зайцева: Особенности
жанра: автореф. дис. … канд. филол. наук. – М.: МПГУ, 1999.
2. Дворкин А. Л. Афонские рассказы. – 2-е изд., испр. и доп. – М.: Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет, 2007.
3. Зайцев Б. К. Собр. соч.: в 11 т. – М.: Русская книга, 2000.
4. Маевский В. Афонские рассказы. – Париж, 1950.
5. Прокофьев Н.И. Хожение: путешествие и литературный жанр // Книга
хожений: Записки русских путешественников XI–XV вв. – М., 1984. – С. 5–20.
И. А. Спиридонова
Комическое в военной прозе А. Платонова
Материалом исследования стала проза А. Платонова периода Великой Отечественной войны. В ходе анализа была выявлена специфика функционирования
сатирических мотивов в сюжетах военных рассказов писателя, установлена связь
комического и трагического в эстетике А. Платонова 1941–1945 годов.
Ключевые слова: мотив, сюжет, поэтика, комическое, трагическое,
А. Платонова, литература Великой Отечественной войны.
Эстетика Великой Отечественной войны задана оппозицией
свое – чужое и в патриотической цельности предельно поляризована.
Героическое в литературе военных лет является художественной доминантой в освещении подвига народа, защищающего Родину. Комическое, прежде всего сатира, формирует эстетическое ядро образа
врага, разоблачая и уничтожая его смехом. А. Платонов, как и художники-современники, писал Великую Отечественную как Священную
войну, где священна любовь к Родине и священна ненависть к агрессору. При создании образа врага («живого мертвяка») писатель использовал мотивы страха, живота, зверя, вещи, ветоши, машины,
робота, глупости, пустоты, дезавуирующие бесчеловечную природу
фашизма. В Библии сходные характеристики имеют дети дьявола:
«порабощены вещественным началам мира» [Гал. 4:3]; «не делающие
правды» [1 Ин. 3:10]; «сыны проклятия» [2 Петр. 2:14]. Однако некоторые из выше перечисленных мотивов, традиционно закрепленных в
военной литературе за врагом, появляются у Платонова и при характеристике персонажей своего мира. В мотивной структуре его прозы
1941–1945 годов прослеживаются нарушения границ свое – чужое.
Мотив зверя с его трагикомическим потенциалом – центральный
в сюжетной разработке темы врага-фашиста в советской публицисти188
ке и литературе тех лет (Л. Леонов, А. Толстой, И. Эренбург,
Б. Полевой, М. Шолохов и др.). У Платонова существует очевидная
диспропорция между повествованием о преступлениях (зверствах)
фашистов и их художественным оформлением в мотив зверя даже в
тех случаях, когда для характеристики врага использовано анималистическое иносказание: «гадюка», «хищник» («Дед-солдат»), «комариная куча» («Рассказ о мертвом старике»), «волосяной червь»
(«Одухотворенные люди»), «гончие псы» («Три солдата»), «мошкара
из болота» («Никодим Максимов»), существо с «расчетливым муравьиным разумом» («Пустодушие»), «дракон» («Штурм лабиринта»,
«Челюсти дракона»).
Зооморфные характеристики врага (реальные и фантастические)
локализованы на периферии образной структуры: они разнородны,
даны, как правило, через слово персонажей, разрежены в текстовом
пространстве. К тому же, большая часть поименованных в этом списке представителей фауны в других военных рассказах Платонова
предстают истинными героями жизни и «солдатами» в борьбе с фашизмом («Железная старуха», «Дед-солдат», «Неодушевленный
враг»). В финале рассказа «Неодушевленный враг» главный герой
размышляет: «Я понимал, что и комар, и червь, и любая былинка —
это более одухотворенные, полезные и добрые существа, чем только
что существовавший живой Рудольф Вальц. Поэтому пусть эти существа пережуют, иссосут и раскрошат фашиста: они совершат работу
одушевления мира своей кроткой жизнью» [4, c. 284].
По мнению А. Кулагиной, среди нечастых и разных анималистических характеристик врага у Платонова прослеживается фольклорный образ кровожадного чудовища: от уподобления «комариной
куче» («Рассказ о мертвом старике») до «сказочного многоглавого
дракона», которому «размозжили огнем шесть голов, а к утру у него
отросло восемь» («Штурм лабиринта») [1, c. 102]. Отметим, что образ
врага-дракона, обладающего «сказочной» силой, появляется в рассказах конца войны, где речь идет о борьбе с фашистами уже на немецкой территории, где враг насмерть стоит за родной кров, свою землю.
В произведениях Платонова начала войны, несмотря на трагизм ситуации, анималистические характеристики врага комически уничижительны, близки к фигуре фикции: «Какой он (немец. - И. С.)
неприятель? – разъясняет внуку Алеше старый дед-солдат из одноименного рассказа. – Он фашист Гитлер! Неприятели раньше были,
они были в крымскую, в турецкую кампанию… А это просто так себе, одна гадюка!.. (здесь и далее курсив мой. – И. С.)» [4, c. 82].
189
Параллельно в записных книжках Платонов ставит тему «озверелости» как проблему национальной жизни на войне: об этом набросок
рассказ «Зимовка в Уфе» – «об эвакуации, озверелости и пр.» [3,
c. 220]; а также один из сюжетов возвращения: «К отцу-матери пришел сын с войны — до того изувеченный, израненный, изменившийся, что его не узнали родители», и мать в звериной алчности
«зарубила своего неузнанного сына» [3, c. 238]. Тексты этих произведений неизвестны. В ситуации героического противостояния народа
фашистской агрессии писатель не мог выйти к читателю с трагическими дилеммами общечеловеческой, а значит и внутренней национальной жизни, но и промолчать не мог. Вечная проблема поединка
человека со зверем-в-себе уходит в подтекст его военных произведений.
Объяснение диффузии и одновременно свертывания мотива зверя
в военной прозе Платонова находим также в эволюции взглядов писателя на историю и природу. Природа, по философии писателя конца
1930-х – начала 1940-х годов, мудрее и нравственнее людей: она породила и хранит гуманистическое начало жизни, в то время как человеческая история пропитана зоологической ненавистью. Эти
убеждения не позволили Платонову в военной прозе живописать врага-зверя. Враг обозначен в ряде рассказов как «зверь», но в художественном мире военной прозы писателя нет ярких, запоминающихся
образов и картин, заданных этой характеристикой, в то время как в
произведениях писателя начала 1930-х годов мотив зверя характеризовал как отечественную революционную историю («Котлован»), так
и фашизм («Мусорный ветер»).
Универсальный характер получает в структуре военных рассказов
Платонова мотив глупости. Этот комический мотив постоянно используется писателем в разработке темы врага, начиная с рассказа
«Дед-солдат» (1941), но не только. «Генерал Бабай» – так впервые
обозначен в записных книжках Платонова рассказ «Крестьянин Ягафар» [3, c. 220]. Первое «генеральское» название оформит сатирическую линию сюжета. Рассказ написан в Уфе по первым
эвакуационным, очень тяжелым впечатлениям не позднее зимы
1941/42. Приведем контекст, в котором «оказалось» первое его упоминание в записной книжке: «“Бьются <нрзб.>, а народы стоят в стороне, они лишь погибают и откупаются кровью”. “Генерал Бабай”. 1/3
людей не работает, а глядит на работающих» [3, c. 218].
Действие рассказа происходит в тылу, в далекой от фронта башкирской деревне. Главный герой старик (бабай) Ягафар наделен предчувствием войны: «Всемирной войны бабай… не испугался: он давно
190
чувствовал, что где-то посередине земли зреет смертное зло, и теперь оно вышло наружу, в войну, как и должно быть. Бабай чувствовал нарастающее всемирное зло по людям, по томлению их мысли, по
содроганию их тихих сердец, все более скупо берегущих свое счастье,
свое семейство и свою родную землю...» [4, c. 37].
Неотвратимая беда войны предчувствуется героем по людям и
жизни, которая оскудела на добро. Cр. в «Записных книжках»: «Русские мужчины и женщины накануне войны 1941 года (война явно
предчувствовалась – в смысле изменения, ими лично – жизни)» [3,
c. 267]. Однако вещее знание не дается человеку даром, как не дается
оно раз и навсегда, истину надо добывать неустанным трудом всю
жизнь. Потому и сюжет рассказа, открытый трагическими мотивами
общей беды и самости вины, далее драматически удвоен, появляется
комический план. Подводит старика Ягафара «старое знание», и в
Отечественной войне герою заново придется добывать правду.
Психологическая коллизия осознания вины идет в рассказе
вглубь — от догадки об общечеловеческой вине до открытия персонажем вины личной. Вот первая реакция Ягафара на «всемирную»
войну: «После наступления войны бабай даже обрадовался, потому
что до войны зло было далеко и скрытно, а теперь настала пора
уничтожать его вблизи, в жизни, чтобы люди больше не боялись
жить на свете... Теперь настало это время, и бабай обрел надежду,
что эта пора минует и тогда будет счастье» [4, c. 37].
Словосочетание «зло было далеко и скрытно» лишь поначалу
двусмысленно: «далеко и (а потому. – И. С.) скрытно»; «далеко и (а
также. – И. С.) скрытно». В сюжете развернута проблема «скрытного
зла», угаданного, но не осознанного и не побежденного в ближней
жизни, в себе. В том, как мыслит и проживает герой начало войны
(«бабай обрел надежду, что эта пора минует и тогда будет счастье»), затушевывается его же трагическое предчувствие. Подсознание «проговаривает» жизненную позицию старика — она
созерцательная, в стороне от происходящего («эта пора минует»), а
победа добра над злом мыслится по-детски легко, как нечто неизбежное («и тогда будет счастье»). Причинно-следственную конструкцию
такого типа М. Михеев называет «мифологией вместо причинности»
[2, c. 207]. Облегченное, инфантильное миропонимание героя задает
трагифарсовое развитие сюжета: Ягафар – ‘гость’ (‘свадебный генерал’) на еще не свершенном празднике победы («Он пошел в гости по
дворам, желая быть вместе с народом в такое время») и одновременно
‘старое дитя’, ‘глупарь’, серьезно и радостно играющий в войну:
191
«– А на войну я не гожусь? – спросил у жены бабай. – Пойду
убью одного врага и потом доволен буду.
Старуха поглядела на своего старика как на малознакомого человека.
– На войну ты не годишься, – сказала жена. – У тебя кость от старости жесткая, ты сразу, как побежишь на врага твоего, споткнешься
и сломаешься» [4, c. 38].
Патриотическое чувство Ягафара искренне, но легкомысленно до
глупости. Именно так определит его поведение слесарь Беспалов, у
которого есть горький опыт войны настоящей, а не воображаемой:
«Ты старый человек, а глупарь!». «Возвращение» в разум старика
Ягафара начнется в тот момент, когда они с Беспаловым пойдут
смотреть заброшенное колхозное хозяйство: гибнущих на развалившейся ферме коров, сломанную мельницу, мертвый хлеб в поле. Боль,
страдание, гибель разнообразного «вещества существования» прописаны Платоновым трагически пронзительно и без пощады для человека. В рассказе вина персонально возлагается на Ягафара:
«– Это ты виноват, – произнес Беспалов. – Ты – старик, ты знаешь
порядок — чего глядел?
– Правда твоя, – сказал бабай, – я старик, я виноват, чего глядел.
Людей люблю, в гости ходил – я виноват.
И бабай зажмурился от крестьянского стыда, чтобы не видеть
перед собой мертвый хлеб, павший в холодную землю» [4, c. 43].
Трагические смыслы сфокусированы в натурфилософской коллизии. Опамятовший в стыде Ягафар учится жить и работать заново, не
пренебрегая никаким, самым малым опытом: «У коров учился, теперь
у воробьев буду учиться, – сообразил старый Ягафар. – У всех надо!»
[4, c. 44].
Открытие своей вины перед миром — высший момент жизни
платоновского героя, с его инстинктивной потребностью жить по
правде. Вторая половина сюжета, когда из ‘гостевой жизни’ старый
крестьянин Ягафар совестливо и мужественно идет в ‘солдатскую’,
также имеет комическое решение. Когда все сколь-нибудь годные
мужчины ушли на фронт и старый Ягафар стал председателем колхоза, «он полагал, что по военному времени это звание равнялось генералу, который командует всей рожающей силой земли, кормящей
армию и согревающей ее» [4, c. 45]. «Генерал Бабай» в финале сюжета – это комическая форма полноты ответственности героя за жизнь.
Иные чувства вызывает у писателя человек, равнодушно обособленный на войне от народных бед и горя личным благополучием,
192
карьерным интересом. В рассказе «Молодой майор (Офицер Зайцев)»
во второй главе появляется командир артиллерийского дивизиона, который не находит нужным вникать в «разную погрешность» вверенных ему «свежих» орудий. Не позаботился он и о подвозе питьевой
воды, хотя знал, что вода в ближайшем колодце солончаковая, а погода стояла жаркая:
«– Соленая вода! – сказал командир дивизиона и улыбнулся. –
Пить нельзя!
– А что у вас можно? – рассерчал Зайцев. – Пушки у вас с погрешностью, вода с солью.
– Точно! – улыбаясь, согласился артиллерист.
“Вот черт, – подумал Зайцев, – он и умирая улыбнется…”»[4,
c. 374].
По мнению главного героя, с которым совпадает авторская точка
зрения (на что указывают подзаголовок, композиция и сюжет рассказа), от улыбчивого молодого офицера не будет толка. И дело не в его
молодости и отсутствии опыта (Зайцев тоже молодой офицер), а в
равнодушном отношении к делу, к людям (к себе в том числе), в безответственности, спрятанной за расхожее мнение, что войны без потерь и трудностей не бывает.
В третьей главе показан бравый лейтенант тыловой службы, который организовал перепись воинских подразделений на открытом
артиллерии врага пространстве степи: «Около стола была щель на одного-двух людей; туда, должно быть, укрывался тыловой офицер во
время огня противника» [4, c. 378]. Так, безопасно для себя, служил и
геройствовал молодой столоначальник, рискуя сотнями солдатских
жизней: «Лицо у лейтенанта было сейчас довольно и умильно от счастья исполнительности, на нем не было никаких следов чувства от
только что пережитого огня; он был даже немного весел, словно постоянно был согласен бессмысленно переживать огонь, сидя в щели
возле письменного стол» [4, c. 379].
Майор Зайцев испытывает «злобу от этой глупости и небрежности», однако лейтенант оказывается непроницаем его гневу и критике.
Когда Зайцев посылает тыловика с его канцелярией к черту, тот с
прежним выражением «счастья и довольства» принимается за очередную бумагу — рапорт-обоснование причин передислокации вверенного ему ведомства. Ни «улыбчивый» командир-артиллерист, ни
«умильный от счастья исполнительности» лейтенант тыловой службы
не названы по имени. Безымянность персонажей указывает, с одной
стороны, на отсутствие в них личностного начала, с другой — на мас193
совость, распространенность таких типажей. Очевидна сатирическая
дистанция автора по отношению к этим героям. Их портретные характеристики сугубо внешние и указывают на отсутствие «сокровенного» содержания, они — пустые. Напрямую такой характеристики
персонажам в рассказе не дано, ведь «пустодушие» — опорная характеристика врага в военной прозе Платонова, но ряд мотивов подводит
к ней: мотивы глупости, безответственности, механичности, бездумной исполнительности, самодовольства, идиотической радости. «Дурак ты, идиот и холуй» – так оценивает неприятеля, немецкого
солдата Рудольфа Вальца, сойдясь с ним в смертельном поединке,
русский солдат из рассказа «Неодушевленный враг» [4, c. 283]. Но
ровно то же можно сказать и о «безымянных» советских офицерах,
командире-артиллеристе и лейтенанте-тыловике из рассказа «Молодой майор». Такие вояки – неискоренимое бедствие и зло «внутри»
сражающегося народа.
Другой рассказ, в котором «пустодушный» отечественный энтузиаст войны выступит в качестве именного героя, получит у Платонова название «Счастливый корнеплод» (1943). Портрет младшего
лейтенанта интендантской службы Петра Феофановича Харчеватых,
«известного своей инициативностью», прописан с сатирической основательностью: «…упитанное тело его постоянно сохраняло деятельную подвижность, а большое, просторное лицо его, на котором
малозаметны были маленький нос, пухлый младенческий рот и еле
видные глаза, — это лицо его постоянно улыбалось всею почти пустой площадью, словно человек непрерывно находился в блаженстве.
Может быть, по этим очевидным признакам тыловики прозвали Петра
Феофановича счастливым корнеплодом; его наружность, действительно, имела родство с полной картофелиной-перестарком или,
еще точнее, с весовой гирей, если последней сообщить мечтательное
выражение» [5, c. 755].
Сюжет развивается соответственно гротескному наращению и
метаморфозам портретного описания: человек с пустым лицом —
картофелина-перестарок — мечтательная весовая гиря. Если в начале
рассказа пожилой младший лейтенант Харчеватых предстает в чрезмерном интендантском усердии глупым, но безвредным существом,
то к финалу герой своей кипучей деятельностью причиняет боль и
вред Родине. Кульминация его служебного рвения — вырубка едва
оживающих после пожара войны лесопосадок, которыми люди когдато остановили движение песков. Его топор не щадит ни «горелые деревья», ни «молодую поросль», ни скорбную память живших тут лю194
дей. Идея, которая вдохновляет Харчеватых, — стереть горькую память войны и организовать на погорельщине новую, веселую и праздничную, жизнь: «…мы парк устроим: карусели, фруктовая вода, бой
конфетти, ребята на баянах заиграют, кормленные девки придут и лодыри с ними — на отдых, на развлечение ума и развитие мускулов…»
Когда потрясенный вандализмом красноармеец вступился за пепелище родного дома, он услышал в ответ: «… ну был дом с отцом, и нету
его, — эка штука — дом с отцом! — другой со временем организуешь, без отца проживешь! — а сейчас ступай отсюда прочь, дай мне
сообразить!» [5, c. 759].
Солдат не может остановить безумную деятельность старшего по
званию. На время приостанавливает зарвавшегося интенданта «начальник тыла армии генерал-майор». Это редкий случай, когда у
А. Платонова появляется высший армейский чин: генералы — не его
герои. Однако «начальник тыла армии генерал-майор» (персонаж
именуется по должности) в рассказе «Счастливый корнеплод» предстает персонажем чисто платоновским. Писатель делает его объектом
читательского внимания в тот момент, когда генерал «тоже плачет».
Генеральская линия сюжета плачем открывается («Генерал тихо плакал печальными слезами») и завершается («Генерал… опять заплакал»). Старый генерал явлен в своей человеческой беспомощности
перед идиотической глупостью подчиненного, которого он случайно
остановил в этот раз, что будет в следующий — неизвестно.
Комический рассказ «Счастливый корнеплод» отбрасывает, однако, зловещую тень. Геройство Петра Феофановича Харчеватых сродни преступлению. Изоморфность сюжетов военной прозы Платонова
заставляет вспомнить в связи с центральным эпизодом рассказа два
других произведения 1943 года на тему возвращения — «Сампо»
(солдат на родном пепелище) и «Домашний очаг» (возвращение крестьянской семьи к «печному очагу»). При наложении сюжетов главный персонаж рассказа «Счастливый корнеплод» предстает
невольным пособником врага, мучителем и разорителем русского мира, ведь ретивый тыловик Харчеватых в ходе своих инициатив уничтожает то, что уцелело после фашистов. Герой с его идеей
«танцплощадки» и забвения горя войны предвосхищает тревожную
запись в дневнике писателя около 1944 года: «Затанцуют, затопчут
память о войне» [3, c. 275].
Тесная связь комического и трагического в эстетике Платонова
периода Великой Отечественной войны, «символическая избыточность» [6, c. 55] сатирических образов и мотивов, работающих по ту и
195
эту стороны социально-исторического противоборства, актуализируют в прозе писателя 1941–1945 годов онтологическую проблематику
«вечной войны» и поиск нравственного выхода из нее: «Зло въяве,
наружи – это только то, что у нас есть внутри. Это наши же извержения, чтобы мы исцелились» [3, c. 219].
Список литературы
1. Кулагина А. Образ русского ратника в фольклоре и в военной прозе
А. Платонова // «Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества. – Вып. 5. – М.: Наследие, 2003. – С. 98–107.
2. Михеев М. В мир Платонова через его язык. – М.: Изд-во МГУ, 2003.
3. Платонов А. Записные книжки. Материалы к биографии. – М.: Наследие,
2000.
4. Платонов А. Одухотворенные люди. Рассказы о войне. – М.: Правда,
1986..
5. Платонов А. Избранное. – М.: Худож. литература, 1988.
6. Яблоков Е. А. Мотивная структура рассказа Андрея Платонова «Неодушевленный враг» // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. –
1999. – № 5. – С. 55–65.
Л. В. Жаравина
Сказочные и антисказочные мотивы в прозе Варлама Шаламова
Рассматривается роль сказочной традиции в рассказах В. Шаламова в
процессе создания оригинального типа художественной наррации. Анализируются образы и сюжетно-мотивные конструкции, актуализирующие как основные, так и периферийные семантические связи.
Ключевые слова: архетип сказки, мимезис, повествовательные стратегии,
сказочная матрица, числовая символика.
Среди немногих утешающих слов, в целом не характерных для
В. Шаламова, есть такие: «Не веришь – прими за сказку» [7, II, с. 292].
Эта фраза звучит неоднократно и в разных тональностях: иронически,
когда фактам невозможно дать разумное обоснование [7, I, с. 381];
понимающе, если речь идет о чьей-то биографии-исповеди как способе самоочищения от темных пятен прошлого [7, I, с. 500]. С одной
стороны, это «великолепное лагерное присловье» [7, I, с. 593] позволяло собеседнику придумать красивую легенду, помогающую выжить, ибо, по наблюдениям Шаламова, «человек верит тому, чему
хочет верить» [7, I, с. 534], с другой – рожденное в уголовном мире,
196
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
5
Размер файла
442 Кб
Теги
платонова, военно, pdf, проза, комического
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа