close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Бунинские традиции в творчествек. Д. Воробьёва (на материалах раннейавтобиографической прозы).pdf

код для вставкиСкачать
филология, Информатика, техника и биология
А. Д. Балашов
Бунинские традиции в творчестве
К. Д. Воробьёва (на материалах ранней
автобиографической прозы)
Аннотация: статья посвящена осмыслению влияния И. А. Бунина на
творчество К. Д. Воробьёва. Изучены особенности системы образов, художественного зрения, полифонии запахов и пейзажных фонов в ранних
автобиографических рассказах К. Д. Воробёва «Синель» и «Седой тополь»,
позволяющие утверждать о благотворном влиянии бунинских традиций
на творчество писателя.
Ключевые слова: И. А. Бунин, К. Д. Воробьёв, автобиографическая
проза, память, художественный образ, запах, цвет, картина мира.
Балашов Александр Дмитриевич,
статистик учебно-воспитательного управления Курского института социального
образования (филиала) РГСУ , член Союза писателей России, лауреат премии им. писателя
Константина Воробьёва.
Базовое образование: филологический факультет Калининского (Тверского) государственного педагогического института.
Тема кандидатской диссертации: «Автобиографичность как основа достоверности и
эстетической концепции прозы К. Д. Воробьёва».
Основные
публикации:
«Четвёртая
власть» (2007), «Курская антоновка: очерки
о лауреатах премии общественного признания» (2010), «Рамзес-ХХI» (2011).
Сфера научных интересов: теория литературы, история русской литературы, литература курских писателей ХХ века, документальная проза и её взаимодействие с художественной литературой.
e-mail: peryn46@ mail.ru
В историческом процессе развития мировой литературы, как и
в жизни, всё взаимосвязано. В литературном творчестве, особенно
на первых его этапах, у писателя всегда есть предтеча — лицо, подготовившее условия для его литературной деятельности. Это лицо
и есть гласный (или негласный) учитель, авторитетная литературная фигура, оказавшая на писателя наибольшее влияние, причём
не только на его мировоззрение, мировидение, но и, как это формулировал Е. И. Носов, на «образную систему, сопутствующую действию полифонию звуков, запахов, пейзажных фонов и фенологические приметы» [8. С. 7].
Исследуя систему образов, угол художественного зрения, полифонию запахов и пейзажных фонов в ранних рассказах К. Д. Воробьёва «Синель» (1955) и «Седой тополь» (1948) можно с уверенностью говорить о плодотворном влиянии И. А. Бунина на его
творчество.
О влиянии творчества И. А. Бунина (его социально острую, написанную почти с документальной достоверностью повесть «Деревня» не приняла официальная критика его времени) не раз упоминает в своих
воспоминаниях жена К. Д. Воробьёва Вера Викторовна: «В критических статьях, как правило, подчёркивается момент автобиографичности в творчестве Константина Воробьёва. Конечно, многое писателем передумано, переосмыслено, многое лично пережито, выстрадано, но не всегда описанные обстоятельства, в
которых оказывается герой повести, полностью соответствовали действительности. Константин Дмитриевич был писателем ярким, самостоятельным, обладавшим природной способностью творить чувственно,
почти язычески, создавая образы, сюжетные коллизии силой воображения. И в этом ему близок И. Бунин.
Копирование действительности, чужой судьбы было не свойственно его творческой манере. Только полная свобода в следовании замыслу определяла отбор материала для того или иного произведения. Сложный начальный посыл-импульс-замысел долго вынашивался им, обретая постепенно чёткую структуру в
социальном и психологическом смысле» [3. С. 375]. Рассказывая о последних годах жизни Воробьёва,
Вера Викторовна писала: «Много читал, и после каждой прочитанной книги возвращался к И. Бунину» [3,
С. 396].
И. А. Бунин родился почти на полвека раньше К. Д. Воробьёва, тоже на юге России, в Воронеже. Детство
писателя прошло в деревне, на хуторе Бутырки Елецкого уезда Орловской области — не так уж и далеко
от Нижнего Реутца Медвенского района, где родился и провёл своё детство К. Д. Воробьёв. И. А. Бунин так
писал о своей малой родине: «Тут, в глубочайшей полевой тишине, летом среди хлебов, подступавших к
317
Ученые записки
№ 2, 2012
самим нашим порогам, а зимой среди сугробов, и прошло моё детство, полное поэзии печальной и своеобразной» [1. С. 626].
Исследователь творчества И. А. Бунина Л. И. Емельянов пишет: «Во всех своих автобиографиях, как и
во многих произведениях, этим годам Бунин уделяет особое внимание. И это не случайно. Ибо и сам он
всегда был убеждён, и всё его творчество убедительно свидетельствует, что именно оттуда, из далёкого и
полного бесчисленных тайн мира детства, идёт многое из того, что потом составило основу мироощущения
Бунина-писателя, стало чеканом его самобытнейшего таланта» [5. С. 627]. И. А. Бунин считал, что «для
творчества потребно только отжившее, прошлое»; прошлое как эстетически значимое, поэтичное и достойное пера писателя воспоминание.
К. Д. Воробьёв, как и И. А. Бунин, рассматривает детство как своеобразную предысторию человеческой
души, как особый вид духовной памяти. А такая память — всегда социальна. Только пережитое автором
в своей социально-культурной среде у Воробьёва, как и у Бунина, становится объектом писательского и
социально-художественного исследования, воплощённого в рассказ или повесть. «Жажда правды о прошлом», — утверждает И. Золотусский, — выводит правду и ложь «на очную ставку с памятью. <…> На
этом пересечении детства и позднего взросления и закрепляется наша связь» [6. С. 378]. Добавим —
связь временная, духовная и связь социальная. Вот как сам К. Д. Воробьёв определяет мир детства, того
самого фундамента, на котором строится всё будущее здание жизни человека, в рассказе «Синель»: «Есть
в детстве видения, которые сохраняешь в памяти на всю жизнь. Незначительное, какое-нибудь обыденное
событие, но ты носишь в сердце этот крохотный кусочек своего бессонного начала, и бережёшь, и никому
не рассказываешь о нём из боязни, что над тобой посмеются» [2. Т. 1. С. 148].
Наглядное родство прозы К. Д. Воробьёва и прозы И. А. Бунина не только в схожести мыслей о мире
детства и мире природы, но в том, что только пережитое, ставшее воспоминанием, по их мнению, достойно
писательского исследования. Бунин, как утверждал П.А. Николаев, «присутствует во многих рассказах как
очевидец и участник происходящего» [7. С. 11]. Именно авторская сопричастность описываемому событию придаёт прозе Бунина почти исповедальную достоверность. Именно это прежде всего и берёт в свой
писательский арсенал К. Д. Воробьёв. В. В. Воробьёва отмечала в своих воспоминаниях о писателе: «При
чтении многих его произведений создаётся иллюзия сокровенной исповеди, биографической достоверности. Сам он подшучивал над читательской доверчивостью, говоря, что если писатель способен убедить в
том, что это всё происходило с ним, значит, он талантлив» [3. С. 376].
Содержание произведений И. А. Бунина (даже таких небольших рассказов, как «Антоновские яблоки»,
«Новая дорога», «Эпитафия», «Сосны») и рассказов и повестей К. Д. Воробьёва всегда социально и всегда
многослойно: природа, лирическое «я», быт, психология действующих лиц, глубокая авторская философия.
И всегда это — конкретная социокультурная среда. Всякий художественно одарённый писатель постигает
окружающий его мир с помощью своей системы образов. И. А. Бунин говорит о природе как средоточии
желанной гармонии. В идеале мир, по Бунину, должен быть устроен «по Моцарту, а не по Сальери». «Так,
очевидно, ощущал жизнь и юный Бунин, — писал исследователь творчества писателя П. А. Николаев. —
Пушкинская антитеза — светлая искренность и погибельная фальшь — получает у него конкретную социальную характеристику» [7. С. 13].
Это хорошо заметно и в рассказе «Антоновские яблоки», построенном, казалось бы, на чувствах подростка из уходящей в небытие среды степных помещиков. Самое любимое Буниным слово, можно сказать,
опорное в стилистике его рассказа «Антоновские яблоки» — «свежесть»: «свежее утро», «свежие озимые», «свежий лес», «осеняя свежесть». Эта свежесть, как ни у какого другого русского писателя конца
серебряного века, пронизана запахами: «Помню ранее, свежее, тихое утро... Помню большой, весь золотой, подсохший и поредевший сад, помню кленовые аллеи, тонкий аромат опавшей листвы и — запах
антоновских яблок, запах мёда и осенней свежести» [1. С. 48].
Полноправным художественным приёмом вводит запахи в свою систему образов И. А. Бунин. «Литературное осязание», запахи в художественной картине мира были характерны и для творчества К. Д. Воробьёва. Вот как о запахах и их значении в прозе отца пишет дочь писателя Н. К. Воробьёва: «Особенно
это касается запахов. Странное дело, но когда наплывают воспоминания, именно запахи вдруг возникают
в тебе каким-то непостижимым образом» [4. С. 308].
Подтвердим это самой прозой Воробьёва. Вот «пресновато-свежий дух» в «Синели»: «Под ярким утренним солнцем луг источал пресновато-свежий дух, а прямо надо мной и Синелью в стремительном лёте со звоном рвал шелковистую голубень воздуха бекас» [2. Т. 1. С. 148]. Или: «Каждый раз я приносил синюю охапку, и в нашей хате всё время стоял грустновато-пряный запах» [2. Т. 1. С. 147]. Ещё одна цитата из рассказа
«Синель»: «Вот и все события моего ясного дня. Но я помню цвет и ощущаю запах его...» [2. Т. 1. С. 149].
У И. А. Бунина в «Антоновских яблоках» читаем: «И вот ещё запахи: в саду — костёр, и крепко тянет
душистым дымом вишнёвых сучьев»; «Войдёшь в дом и прежде всего услышишь запах яблок, а потом уже
другие: старой мебели красного дерева, сушеного липового цвета...»; «Славно пахнут эти, похожие на
церковные требники книги своей пожелтевшей, толстой шершавой бумагой!» [1. С. 53].
318
филология, Информатика, техника и биология
Как и Бунин, наполняет Воробьёв запахами и свой рассказ «Седой тополь». Но это запахи, если так
можно сказать, остро социальные — это запахи фашистского плена, человеческого страдания, горя, унижения, болезней и голода. «Прямо на Климова в разбитое окно текла утренняя прохлада, и от этого ощутимей был запах кислой прели шинелей, прогорклой крысоедины, и противно-сладковатая вонь чьих-то
незаживающих ран» [2. Т. 3. С. 271]. Даже запахи природы в том мире зла и несвободы горьковаты; свежи для Воробьёва только запахи с воли: «кора пахла горьковато-остро и чисто, — весной и лугом» [2. Т. 3.
С. 276]. Так описание природы в мире вселенского зла (концлагеря «Долина смерти») приобретает у Воробьёва социальный характер.
Знаток творчества И. А. Бунина П. А. Николаев на примере словосочетания «осенняя свежеть» так писал о многозначности бунинских определений: «Осеняя свежесть. Обычное словосочетание, но для Бунина оно многозначно: осень — время полного созревания, свежесть — физическое здоровье. Плодоносящая, здоровая жизнь — вот высшее земное благо, — такова эстетическая и, по сути, философская
программа писателя» [7. С. 11].
У К. Д. Воробьёва в «Синели» цвета времени детства — это гармоничные цвета жизни: зелёный, синий,
жёлтый (солнечный) и даже красный («красивый»): «глаза цвели синелью» (синими васильками), «огненный сноп одуванчиков» (сочетание красного и желтого), «полыхает красный платок Синели», «красные
ленты в её косах», «жёлтое крыльцо» (залитое солнечным светом), «голубой мохор её шапки», «огневые
головки одуванчиков», «нестерпимо сине сияли её глаза», «шелковистая голубень воздуха», «зелёный»
город и «голубые» фонтаны (таким лирический герой представлял себе далёкий и неведомый ему город,
залитый солнцем).
Природа в любом своём состоянии, как и у Бунина, у Воробьёва в мире детства всегда созвучна чувствам лирического героя: «Каждое утро я просыпался с какой-то пламенной радостью. Сверкал ли мир
светом, было ли пасмурно, — я знал, что на лугу, у ручья, полыхает красный платок Синели...» [2. Т. 1.
С. 148]. Есть в тексте рассказа и прилагательное «серый», но этот цвет относится к городу в Донбассе, образ которого не совпал с представлениями деревенского паренька: «Город был действительно большой,
но не зелёный, а серый и душный» [2. Т. 1. С. 158]. Здесь серый — скорее по цвету цемента, унылых стен
городских зданий. И ни одного прилагательного «чёрный»! Лишь в конце рассказа, как и у Бунина, мир
природы темнеет, вторя безрадостным переживаниям лирического героя: «Река была тусклой и казалась
тяжёлой, как пласт антрацита» [2. Т. 1. С. 161].
Рассказ К. Д. Воробьева «Седой тополь» — это документальная быль. Всё предельно конкретно: и
время, и место действия. Вот самое начало рассказа-были: «1942 год. Весна. Латвийская станция Саласпилс...» [2. Т. 3. С. 266]. Казалось бы, в этом рассказе те же цвета, что и в «Синели», но они наполняются
новым, зачастую социальным значением, создавая не только полифонию звучания образа, но и мрачный
социальный фон, на котором происходят все события в рассказе. И тут Воробьёв только развивает традицию Бунина — не только одушевлять природу, но и энергичным мазком придавать ей созвучную с общей
интонацией повествования социальную направленность. Вот как описывается старый тополь, «попавший»
вместе с пленными советскими солдатами и офицерами за колючую проволоку: «...Его раскидистая крона
зеленеет светло и прозрачно, а под ветром с моря тополь напрягается, гудит и листва его становится седой,
почти белой» [2. Т. 3. С. 266]. В «Долине смерти» даже зелёная листва тополя седеет, как у человека волосы, — от горя, утрат и болезней.
В «Седом тополе» встречаются прилагательные «белесый» (пух седого тополя), «чёрный» (эсэсовцы,
квадрат в центре лагеря, мёртвая земля), «красный» (но теперь это обрывок телефонного кабеля, которым
подвязана каска, служившая котелком для лагерной баланды; вместе с мешком «с жирным чёрным орлом»
«красный телефонный кабель» создаёт «унизительное зрелище нелепой наружности» лейтенанта Сергея
Климова, «коротавшего свою двадцать первую весну» [2. Т. 3. С. 267–268]). Прилагательное «серый» (в
отличие от описания города в «Синели») здесь символизирует цвет несвободы шести «тяжких бараков», цвет
массы пленных, где боятся выделиться, а хотят только затеряться, слиться с серой массой толпы, чтобы спасти
свою жизнь. Жизнь для Воробьёва — это, в основном, цвета мира детства, а чёрный цвет — цвет смерти:
чёрная кобура эсэсовских «вальтеров», «чёрные вышки с чёрными эсэсовцами» и «чёрная земля».
Даже яркие «цвета жизни» в «Долине смерти» преломляются и наполняются новым, чуждым для мира
детства социальным смыслом. Прилагательное «красный» в контексте «Седого тополя» становится зловещим символом войны: «Он задержался, визгливо закричал “Шнель!” и выстрелил мимо, вверх, в горевший
красным огнём Марс...» [2. Т. 3. С. 281]. Определение «жёлтый» тоже трансформируется: «жёлтая спина»
пленного полковника — это неестественный цвет человеческого тела, страдающего в лагере от голода,
холода и болезней. Мир по ту сторону колючей проволоки описан совсем по-другому: «За проволокой
иные были запахи, иной трепет звёзд, иные шумы недалёкой станции» [2. Т. 3. С. 280]. На лугу, что перед
лагерем смерти — «жёлтые гусенята»; жёлтые как символ недавно родившейся, молодой жизни.
Таким образом, оба выдающихся русских писателя — И. А. Бунин и К. Д. Воробьёв — остро социальны.
Они явно «писатели с историей», для которых, по меткому выражению М. Цветаевой об истинных поэтах,
319
Ученые записки
№ 2, 2012
«нет посторонних тем, так как их “���������������������������������������������������������������������
����������������������������������������������������������������������
я��������������������������������������������������������������������
”�������������������������������������������������������������������
равно миру». Сближает И. А. Бунина и К. Д. Воробьёва и видение литературного творчества, в основе которого лежат прежде всего их прошлые (собственные!) переживания,
и понимание мира детства как нравственного фундамента всей дальнейшей жизни индивида в социуме.
К. Д. Воробьёв принимает и во многом развивает образную систему И. А. Бунина, расставляя в описаниях
среды и фоновых картин природы свои социохудожественные акценты.
Литература:
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
320
Бунин И. А. Повести и рассказы. — Л.: Лениздат, 1985. — 639 с.
Воробьёв К. Д. Собрание сочинений: в 5-ти т. — Курск: ИД «Славянка», 2008.
Воробьёва В. В. Розовый конь // Воробьёв К. Д. Собрание сочинений: в 5-ти т. Т. 1. — Курск: ИД
«Славянка», 2008. — С. 339–398.
Воробьёва Н. К. Мы с тобой живём сердцем // Воробьёв К. Д. Собрание сочинений: в 5-ти т. Т. 1. — Курск:
ИД «Славянка», 2008. — С. 302–310.
Емельянов Л. И. И. А. Бунин // Бунин И. А. Повести и рассказы. — Л.: Лениздат, 1985. — С. 625–637.
Золотусский И. Очная ставка с памятью // Воробьёв К.Д. Собрание сочинений: в 5-ти т. Т. 3. — Курск: ИД
«Славянка», 2008. — С. 378–386.
Николаев П. А. Ликующее и скорбное слово // Бунин И. А. Поэзия и проза. — М.: Просвещение, 1986. —
С. 5–20.
Носов Е. И. Он любил эту землю // Воробьёв К. Д. Собрание сочинений: в 5-ти т. Т. 1. — Курск: ИД
«Славянка», 2008. — С. 6–9.
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
17
Размер файла
633 Кб
Теги
бунинские, традиции, творчество, pdf, материалы, воробьёвой, раннейавтобиографической, проза
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа