close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Отзыв о диссертации Н. Г. Медведевой «Поэтическая метафизика И. Бродского и О. Седаковой в контексте культурной традиции» представленной на соискание ученой степени доктора филологических наук по специальности 10. 01. 01 русская литература

код для вставкиСкачать
144
ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
2009. Вып. 3
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
Из материалов научной хроники
Н.И. Ищук-Фадеева
ОТЗЫВ О ДИССЕРТАЦИИ Н.Г. МЕДВЕДЕВОЙ «ПОЭТИЧЕСКАЯ
МЕТАФИЗИКА И. БРОДСКОГО И О. СЕДАКОВОЙ В КОНТЕКСТЕ
КУЛЬТУРНОЙ ТРАДИЦИИ», ПРЕДСТАВЛЕННОЙ НА СОИСКАНИЕ
УЧЕНОЙ СТЕПЕНИ ДОКТОРА ФИЛОЛОГИЧЕСКИХ НАУК
ПО СПЕЦИАЛЬНОСТИ 10.01.01 – РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Диссертационное сочинение Наталии Геннадьевны Медведевой «Поэтическая метафизика И.Бродского и О. Седаковой в контексте культурной традиции», в полном соответствии с заявленной темой, отличает обширный литературный – и не только – фон, глубокая эрудиция исследовательницы и высокопрофессиональный анализ. Два имени, вынесенных в название темы, при разработке проблемы вызвали экскурс в историю европейской поэзии, начиная с
античности, – объем материала позволил диссертантке создать концепцию
столь же убедительную, сколь и оригинальную. Свободное владение литературой по теме обеспечило исследованию обстоятельность и корректность.
Работа Н. Медведевой хорошо выстроена, и ее структура отчетливо проявляет логику – от «физики» текста к его метафизике, от жанра к архетипам.
Основной метод работы – компаративистика, понимаемая широко: сравнительный анализ поэтики двух поэтов предполагает уже обозначенная в названии диссертационного сочинения проблема, но, кроме этого, глубок и чрезвычайно интересен сопоставительный анализ словесного и живописного текстов,
при этом выбранный ракурс предполагает глубокое знание истории живописи
и тонкое ее понимание. Без преувеличения могу сказать, что представленное
диссертационное сочинение по многим своим позициям новаторское, а это
значит, что оно «обречено» на глубокое изучение со всеми вытекающими отсюда последствиями, как то: длительный и устойчивый к ней интерес, который, видимо, будет сопровождаться и вопросами, и замечаниями, возможно,
полемикой, но это и есть, на мой взгляд, гарантия научного долгожительства.
Первая глава «“Развалины геометрии” и трансформация классических
жанров в поэзии И.Бродского» включает четыре параграфа, в которых рассматриваются категории пространства и времени как онтологические основы
поэтического мира Бродского. Особенный интерес представляет §2 – «Сходство временного с постоянным и настоящего с прошлым: “Римские элегии”
И.Бродского», где содержится глубокий и тонкий анализ словесного текста и
живописного образа. Убедительные параллели создают некий метатекст, позволяющий понять подтекстовые смыслы. Пиранези, Каналетто и Бродский
как создатели «римского текста» разрушают границы времени и места, – тем
самым творится «метафизическая поэтика», начало которой положено Наталией Геннадьевной.
Безупречен фонетический анализ «Писем римскому другу» с выводом,
собственно и являющим т.н. целостный анализ текста: «Всеразрушающая си-
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
145
2009. Вып. 3
ла времени в этих строчках проявлена уже фонетически, заменой звонкого В
его глухим коррелятом» (51). Но, анализируя ситуацию «человек в пейзаже»,
соискательница приходит к выводу о самодостаточности пейзажа, в котором
человек – лишь деталь его, не нужная «равнодушной природе». В контексте
предложенного анализа это выглядит убедительным. Но вот другие строчки:
помни: пространство, которому, кажется, ничего
не нужно, на самом деле нуждается сильно во
взгляде со стороны, в критерии пустоты.
И сослужить эту службу способен только ты.
Разумеется, это другое стихотворение («Назидание»), но ситуация «человек в
пейзаже» сохраняется, и здесь получается, что пейзаж обретает смысл только с
точки зрения человека. И, на мой взгляд, мена Рима на Азию в данном случае
непринципиальна: оба топонима – знаки вечности и тайны. Совместимы ли эти
модели или идеологема, столь важная для поэта, строго контекстуальна?
Интересна мысль о скудости собственно римских реалий в создании
т.н. римского текста, но замечу, что выделенные диссертантом холмы, пинии,
сады и виллы отсылают, на мой взгляд, к финалу гоголевского «Рима», то
есть начального «римского текста» в русской литературе, организуя тем самым метатекст «русского» Рима. Кроме того, наблюдение Н. Медведевой о
новаторском приращении в элегии смыслов, жанрово ей несвойственных,
реализуемых через жизнеутверждающие мотивы, думается, может быть мотивировано генезисом жанра, восходящим к погребальной заплачке, и в качестве вербального элемента обряда она содержит всю амбивалентность его
структуры.
§3 «И.Бродский и античная буколическая традиция» важен и анализом,
и самой постановкой проблемы. Пастораль – жанр, не свойственный русской
литературе, – тем важнее обращение поэта к исторически далекому и ментально чуждому жанру. Помещенная в общеевропейский контекст, эклога
Бродского создает трехмерное измерение – его текст сопоставляет буколический мир Феокрита-Вергилия и советскую внеэстетическую реальность, претендующую на воплощение утопии и несовместимую с буколиками. Как известно, пародия, обращенная только на сакральное, уже самим фактом обращенности создает двоемирие наличного/неличного и – в данном случае –
приватного как «пасторального». Норма человеческого общежития как утраченный золотой век - это особый трагизм советского образца.
Последний параграф первой главы – «“Отрывок” как жанровая форма в
поэзии И.Бродского» – естественно завершает мысль о деструкции пространства, отражаемого в изменениях «пространства текста» и реализуемого в «отрывке», что есть метафора лирического героя, с его мотивом ухода. Очень
четкая и логичная мысль, подготовленная вводными замечаниями, призванными очертить границы понятия и систематизировать наблюдения над природой намеренно незавершенного текста. Конечно, эта проблема не является
задачей диссертанта, поэтому сказанного вроде бы достаточно для грамотного анализа «отрывков» Бродского, но некоторая неудовлетворенность все же
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
146
2009. Вып. 3
ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
осталась. Не думаю, что в предложенном контексте стоит комментировать
отрывки как фактически незаконченные произведения – ведь речь идет о
жанровой форме. И тогда не совсем понятно, например, неупомянутое стихотворение «Ненастный день потух... », где важен финальный обрыв речи, то
есть недоговоренность, равновеликая безначалию, – будет ли концевое многоточие тоже знаком жанровой формы? Или, что, может быть, очевиднее, но
и сложнее – отточия в «Евгении Онегине»? Если отрывок – это часть
предполагаемого целого, тогда романные отточия – это опущенная часть в
явленном целом, но тогда возникает вопрос, будет ли эта инверсированная
модель инвариантом отрывка как жанровой формы.
Вторая глава – «Концепция героя и поиск жанра в системе драматических координат («Театральный текст» И.Бродского)», как и первая, интересна
постановкой проблемы, богата аналитическими находками, логичностью построения, убедительно выстроенным материалом. Пьеса И.Бродского «Мрамор» соотносится с греческой трагедией и рассматривается как современная
пародия на классическую трагедию рока. Безусловно согласна, что этот опыт
Бродского - поэтический резонанс платоновских диалогов. Они тоже, безусловно, являя драму идей, драматургично выстроены, что невольно выдает в
философе драматурга, коим он, согласно легенде, и был - до встречи с Сократом. В этом, думается, и только в этом, подтекстовом варианте, пьеса «Мрамор» и может быть соположена с греческой трагедией. Соотнесенность с
утопией очевидна, – достаточно сопоставить постоянно работающую камеру
в «1984» Оруэлла и в пьесе Бродского, и в обоих текстах это – ироническая
параллель ко всевидящему оку. Говоря о структуре трагедии, со ссылкой на
М. Гаспарова, Наталия Геннадьевна характеризует действие как свойство
эпики, хотя было бы корректнее все-таки развести понятия действо и действие, исходя из точного перевода «драма» (dromen), чтобы не сложилось впечатление о неприятии классической трагедией любого проявления воли вовне. Наконец, соискательница везде переводит ‘αμαρτία как «ошибку», между
тем в теории драмы не случайно используют кальку с древнегреческого без
перевода, так как нет адекватного слова в русском языке – в древнегреческом
это и ошибка, и вина. Усечение значения до «ошибки» сужает значение и
смещает смыслы, – особенно эта некорректность повлияла на интерпретацию
«Мрамора». Рискну напомнить, что ирония лексическая в доеврипидовской
трагедии почти не встречается, – она досталась другим литературным родам.
Ирония сюжетная, о которой пишет Наталия Геннадьевна, доступна и эпике,
и драме, начиная с Еврипида, но только структурная ирония определяет классическую трагедию, которая строится на противостоянии двух воль – героя и
богов. Туллий не гибрист, – его поступок есть только видимость поступка, а
по сути это игра. И возвращение Туллия в большей степени определяет и героя, и ситуацию, нежели бегство. Я бы сказала, что сама ситуация заключения и связанная с ней проблема свободы внешней и внутренней типологически близка не греческой трагедии, а повести Л. Андреева «Мои записки», где
ирония тоже носит сюжетный характер: добровольное заточение в им же построенной тюрьме мыслится героем как единственный способ достижения
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
147
2009. Вып. 3
свободы в несвободном мире. Греческий фон скрывает прежде всего библейские аллюзии – камера как технократический вариант всевидящего ока, «безвинность» как обыгрывание первородного греха, философская авантюра Туллия как возвращение блудного сына. Анализ Наталии Геннадьевны, конечно,
интересен, но, боюсь, грешит «вчитыванием».
Помимо пьесы «Мрамор», в «театральный текст» включены и четыре
стихотворения – «Портрет трагедии», перевод пролога и хоров еврипидовской «Медеи», «Театральное» и «Храм Мельпомены». Сразу хочется отметить безупречность анализ пролога и хоров еврипидовской «Медеи»; интерпретация стихотворения «Портрет трагедии» подводит к мысли, что это – автопортрет ее создателя. Тогда возможно прочтение стихотворения как замаскированного под диалог монолога – т.н. диалогизированный монолог, что
соответствует общей концепции этого диссертационного сочинения.
Впечатляет анализ стихотворения «Храм Мельпомены», например, когда исследователь показывает особый смысл строфики как лирического аналога сценических единств (три смежных рифмы, передающие три единства).
К сожалению, не учтены очевидные переклички с пьесой Стоппарда
«Розенкранц и Гильдерстерн мертвы», в которой размывание границ между
сценой и залом принципиальны, а персонаж оказывается то зрителем, то актером, при этом не всегда понимает, где он – на сцене или за ее пределами.
Мысль об относительности мира и человека близка Бродскому, о чем в работе неоднократно говорится.
Еще более уязвима интерпретация стихотворения «Театральное». Очень
интересен выход на Одиссея через «Никто», но сравнение с «Мухами» представляется неубедительным, так как указанное сходство в основном ограничивается ситуацией прихода, но и экспозиция у Сартра принципиально иная:
Орест приходит не один, а с педагогом, заменившим мифологического Пилада,
что разительно меняет акценты и в характере, и в судьбе героя. А вот красивая
аналогия с борхесовским «Everything and nothing» не учтена, хотя, думается,
здесь принципиально важно общее положение: Никто – это актер, во множестве ролей теряющий себя. Нельзя забывать о посвящении актеру С. Юрскому,
что, мне кажется, и дает ключ к трактовке «безликости» как смены масок.
Вторую главу завершает параграф «“Горбунов и Горчаков”
И.Бродского: между драматической лирикой и лирической драмой» – одно из
самых блистательных мест в работе. Субъектный анализ текста здесь, что
называется, «показан», так как только он дает возможность исследовательнице тонко и убедительно выразить свою мысль о двуединстве ГорбуноваГорчакова.
Глава III – «Альтернатива небытию в художественной интерпретации
И.Бродского и О.Седаковой» – включает три параграфа, раскрывающие «альтернативы небытию»: любовь («Стансы к Августе») – вера (« “Рождественский текст” И.Бродского и О.Седаковой») – приобщение к иной культуре
(Образ «Китая» в русской поэтической традиции ((Н. Гумилев, Р. Седакова,
И. Бродский»)). Не могу не отметить сильные позиции анализа: преображение возлюбленной в Музу, рождение творчества из страдания в «Стансах»;
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
148
2009. Вып. 3
ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
это исключительно красивый анализ, построенный на сопоставлении рождественской иконы и стихотворения с рождественским сюжетом у Бродского,
обратной перспективы в иконе и в лирике; прочтение живописного подтекста
в стихотворении Седаковой «Портрет художника на его картине».
В четвертой главе, названной «Семантика “самоотрицания” в позиции
лирического “я”», наблюдения над пространством, временем, героем в «поисках рода и жанра», равно как и опор в мире, сводятся к проблеме, чрезвычайно важной для теории лирики, – отказ поэта от «поэтова», автора – от «я».
Глава открывается параграфом «Куда ж нам плыть?» – о метафоре корабля, соединяющего в своем семантическом потенциале судьбу государства,
с одной стороны, а с другой – судьбу частного человека. Анализ стихотворения «Лети по воле волн, кораблик», как всегда, вдумчив и интересен, но, как
мне представляется, с небольшими потерями. Частотная для Бродского рифма горе-море вписывается диссертанткой в античную традицию, с отсылкой к
О.М. Фрейденберг, показывающей этимологию устойчивой метафоры. Но об
этой же рифме писал и А. Потебня, показывая символическую природу рифмы вообще. Данная рифма рассматривается им как исконно русская, соединяющая в единое понятие бескрайность моря и неизбывность горя. Вписанность человека в природный ландшафт определяет и устойчивость национальных метафор. В этом потебнианском контексте стихотворение представляется не просто ироническим, но провидчески-ироническим: утяжеляя устойчивую рифму море-горе третьим членом – Боря, поэт вводит исторический персонаж в национальный контекст, объясняя его появление морем, то
есть стихией, и пророчествуя горе –- как ему, так и от него. И тот факт, что
Боря созвучен с Бореем, добавляет «ветрености» колоритному персонажу
русской новейшей истории. Образ получился сложный, неоднозначный, но
очень сильный и очень русский.
Интересен анализ лирического варианта Седаковой сюжета о Тристане
и Изольде; он помогает уточнить смысл отказа поэта от субъектности, которая в данном случае соотносится с позицией древнего певца.
В последнем параграфе рассматривается «“Выход за собственные границы” как структурная особенность личности в творчестве Бродского». Здесь
показано, как двойственность преображается в диалогичность личности, которая субъект и объект одновременно. Отсюда тяготение к лирической драме
и драме абсурда, о которой в работе не было сказано ни слова. Поэтому, к
сожалению, неясно, откуда она взялась и как связана с лирической драмой.
Важнее другое: Наталия Геннадьевна подходит к важному выводу о схождениях и расхождениях двух поэтов, по-своему выразивших «конец века» в
России.
Итак, для Бродского христианство – культурологический феномен. «Что
касается О. Седаковой, то в ее творчестве «предстояние перед иконой» реализуется без всяких оговорок и во всей смысловой полноте, а поэтический идиостиль и приемы письма действительно близки самой иконописной технике».
Очень четко сформулировано христианское прочтение поэзии О. Седаковой, и предложенный анализ в основном ложится на это видение. Правда, в
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
149
2009. Вып. 3
работе оговаривается «нехристианская» картина природы, и, на мой взгляд, это
достойно не просто уступительного придаточного, но более серьезного отношения и вдумчивого анализа. Возможно, «китайское детство», возможно,
строй души, но в поэзии воплощены если не идеи каодаизма, то нечто весьма
близкое к органическому соединению (сосуществованию?) конфуцианства и
христианства. Природа, которая предстает живой и одухотворенной, о чем пишет Наталия Геннадьевна, –- это мир, равновеликий человеку, а подчас и лучше его. Равновеликость неба и земли, их взаимоотражение, то есть единство
«верха» и «низа», невозможное в христианском миропонимании, принципиально для Седаковой. Да и сама земля не «долина слез», а «милая земля». Концепция человека, которого «покидает дух», но он не «скажет: пусты чудеса», а
потому «перед ним с почтением / склоняются небеса» («Велик рисовальщик»),
чужда христианству. Позиция автора безоговорочно трактуется как христианское смирение, но я бы не рискнула безоговорочно согласиться с этим утверждением: «я» в монашеском платье, но сшитом «из тьмы». Наконец, определение позиции автора через кеносис выглядит вполне убедительно, но эту же
позицию можно мотивировать и конфуцианством, если принять во вниманию
позицию великого китайского философа, который, уже имея десятки учеников,
сам считал себя не учителем, но вечным учеником в постижении божественной
мудрости. И т.н. «темные» места седаковской поэзии, возможно, тоже восходят
к поэтике китайской лирики, направленной не на понимание, а на постижение,
что требует большой внутренней работы – отсюда стихотворный пуант, предполагающий иную точку зрения.
Думаю, что здесь произошло то, что Г.Н. Поспелов очень удачно обозначил формулой «преувеличение от увлечения». О. Седакова – религиозный
поэт, и христианство, очевидно, чрезвычайно важно для ее личности, но поэзия оказывается шире, выражая веру в добро и милосердие, взгляд на мир
как на совершенное божественное творение, то есть религиозность в широком смысле слова. Возможно, неявно выраженный образ лирической героини
связан с этим обстоятельством: поэзия предстает как эманация души, – и
грамматическая определенность ее героини связана в большинстве случаев
именно с душой, которая тоже женского рода, а не с «Ольгой», которая
встречается достаточно редко.
В заключение не могу не выразить своего восхищения проницательностью и остротой поэтического видения соискательницы, увидевшей глубинное сходство позиций двух столь разных поэтов, что на первый взгляд они
представляются поэтическими «антимирами». Бродский очень «телесен», с
явно выраженной маскулинностью. Это поэт, умевший парадоксально сопрягать «телесный низ» с «последними вопросами бытия». Седакова «бестелесена», биографически закрыта. Она максимально дистанцирует себя пишущую
от «я» лирического, – возможно, поэтому ей удалось возродить или, по сути,
создать, учитывая временную отдаленность и длительную периферийность на
жанровой карте русской лирики, жанр «духовных стихов». Но анализ коллеги
Медведевой не только убедителен, но и перспективен, – думаю, работы в
обозначенном направлении не заставят себя долго ждать.
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
150
2009. Вып. 3
ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
Представленное диссертационное сочинение Наталии Геннадьевны
Медведевой глубоко и оригинально по теоретическим положениям, блистательно по форме, богато образцами филигранного анализа поэтических текстов. Значение представленной работы трудно переоценить: по сути, «Поэтическая метафизика И. Бродского и О. Седаковой в контексте культурной традиции» – серьезная заявка на расширение границ теории литературы. Соискательницей убедительно показано, что, наряду с описательной, нормативной,
исторической и теоретической поэтиками, может и должна быть создана метафизическая поэтика, эмпирическая основа которой заложена диссертационным сочинением г-жи Медведевой. В связи с этим соображением не могу
не выразить глубокого сожаления, что диссертация на соискание степени
доктора филологических наук выдвинута только по одной специальности
10.01.01 – русская литература. Мое глубокое убеждение, что представленная
работа в равной мере может претендовать и на вторую специальность –
10.01.08 – теория литературы.
Автореферат полностью отражает основные положения диссертации
«Поэтическая метафизика И. Бродского и О. Седаковой в контексте культурной традиции». Наталия Геннадьевна Медведева, безусловно, заслуживает
искомой степени доктора филологических наук по специальности 10.01.01 –
русская литература.
PDF created with pdfFactory Pro trial version www.pdffactory.com
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа