close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Панорама русской критики..pdf

код для вставкиСкачать
ВЕСТНИК САНКТ -ПЕТЕРБУРГСКОГО унИВЕРСИТЕТ А
2004
Сер.
9, 2004, вьш. 3-4
РЕЦЕНЗИЯ
Е. 3. ТарланоВ
ПАНОР АМА РУССКОЙ КРИТИКИ
Среди многообразия вопросов, поставленных завершившимся ХХ столетием
как перед нашим современным обществом в целом, так и высшим филологическим
образованием в частности, осмыслению истории русской критики принадлежит
далеко не последнее место. Несмотря на уже давнее (с конца 1970-х годов) вхожде­
ние этого курса в программы специальных и журналистских факультетов, перево­
рот общественного сознания 90-х выявил настоятельную необходимость создания
не столько нового учебника, интерпретирующего реалии литературной жизни с
позиций нового политического момента, сколько новой, подчас принципиально
иной системы оценок литературного процесса. Такая задача, естественно, сама по
себе предполагает серьезную экспериментальную природу, постижение которой
доступно ЛИIIIЬ коллективу глубоко знающих дело профессионалов, более того, эн­
тузиастов-единомьштенников. Этот коллектив и формировался в течение многих
лет на кафедре общего литературоведения и журналистики Саратовского универ­
ситета в лице В. В. Прозорова, О. О. Миловановой, Е. Г. Елиной, Е. Е. Захарова и
И. А. Книгина
авторов нового учебника по истории русской критики, охваты­
-
вающего предмет со времен М. В. Ломоносова до 90-х годов ХХ в. 1
Появление
подобной
книги
отнюдь
не
объясняется
ЛИI11Ь
естественно­
хронологическими итогами, но желанием представить заинтересованному читате­
лю главное
-
уникальность места критики в истории русской литературы, состоя­
щей, по словам В. В. Прозорова, в том, что «литературно-критические высказыва­
ния в своем несомненном большинстве обращены к широчайшему спектру злобо­
дневных социально-нравственных вопросов» 2 . Фактически история русской крити­
ки, отражая напрямую историю литературы как социального феномена, создает в
реальности и историю русского общества во всех возможных его оттенках, усколь­
зающих от внимания записных политологов. В силу этого, заметим, литературная
критика в русском гуманитарном знании закономерно стала социальной филологией.
Следует иметь в виду и то, что ко времени выхода учебника в свет безвозвратно
упmа в пропmое оценочная шкала не только 30-летней, но и 10-летней давности.
Специфика современной эпохи, на наш взгляд, дает основание считать, что на мно­
гое в русской литературе советского периода можно сейчас смотреть иначе, чем
даже в начале 90-х годов (возможность такого заключения предоставляет читателю,
в первую очередь, открытая концепция книги, вообще сложной по замыслу).
©Е. 3. Тарланов,
154
2004
Эта трудность обусловливается не столько утратой хорошо известной ленин­
ской партийной монополии в
освещении истории умственной жизни России,
сколько фундаментальной переориентацией исканий русской литературы, связан­
ной с ее явственным движением в асоциальном, модернистском направлении и
предсказуемой реакцией на всякого рода плоско-оптимистический штамп.
Отвлекаясь от социологических упрощений, авторы учебника представляют
свой предмет по сути дела в новой, универсальной системе координат, основные
компонентьi которой могут быть определены как социальное просветительство
русского реализма, уже упомянуть1е модернистеки-асоциальные тенденции и поз­
же начетнический догматизм 1930-1950-х годов.
Сказавшееся
в
этой
перемене
значительное
обновление
эстетической парадигмы русской словесной культуры с конца
XIX
художественно­
по начало
XXI
в.
делает возможным, наряду с реабилитацией христианских трактовок русской ли­
тературы Н. В. Гоголем, и осознание ценности иных, удаленных от общественной
жизни и выходящих за пределы реализма интерпретаций миссии искусства. По
этой причине учебник ощутимо, доказательно и корректно отходит от абсолюти­
зации сочувственно представлявшейся в большинстве исследований советской эпо­
хи утилитарно-публицистической позиции Н. Г. Чернышевского и Д . И. Писарева.
Избранный угол зрения позволил уделить пристальное внимание литературным
взглядам А. В. Дружинина, составившим на преимущественно английских приме­
рах его «артистическую» теорию искусства, новую для русской публики, прежде
всего вследствие принципиальной декларации чуждости художественного творче­
ства общественным вопросам.
Обзорный и вместе с тем справочно-библиографический характер структуры
учебника, однако, не дал возможности проспективно проследить глубинную связь
построений Дружинина со спецификой так называемой позиции дилетанта- зна­
ка присутствия в русском литературном процессе последнего двадцатилетия
XIX в.
модернистских интенций. Наряду с первыми приверженцами символизма их от­
стаивала и критическая платформа «борьбы за идеализм» А. Л. Волынского. За дея­
тельностью непосредственных
денций
ное
-
-
народников
-
и непримиримых
оппонентов модернистских тен­
авторам книги вместе со всем тем удается показать глав­
сохранение в новой обстановке веры в общественную миссию искусства сло­
ва. Властители дум провинциальной интеллигентской России 1870-1890-х годов
П. Лавров и Н. Михайловский стремились придать почерпнутому из Конта и Спен­
сера экономическому, технократическому представлению о социальном прогрессе
нравственное, т. е. демократически-крестьянское, содержание. Этим самым они
впервые ставили современным, предваряющим ХХ в. образам вопрос о моральном,
субъективно-иравегвенном компоненте гуманитарного знания. Как указывает ав­
тор соответствующего раздела «Истории критики» И. А. Книгин, отсутствие такого
компонента в марксизме и стало в дальнейшем непосредственной причиной ощу­
тимого отторжения экономического материализма тем же Н. Михайловским.
Только сейчас, спустя
150 лет,
с позиций исторической проспекции становится
очевидным тот факт, что этическое начало в народничестве и его потенция неза­
метно, объективно и органично сделались одной из основ платформы позднего
(1970-1980-х годов) пер.иода сш~етской литературной идеологии. В значительной
степен~ ней:Iрализуя · действие передовиц официальной партийной печати, оно
155
хранило связь времен и эпох, однако в последние десятилетия
XIX в.
оно готовило и
почву для социологической литературной практики русского марксизма и близких
к нему авторов «Современного мира» и «Жизни».
В учебнике начала
XXI
в. истории русской критики советского периода не мо­
жет не отводиться значительной части хотя бы даже формального его объема, и это
не случайно . Собыгия советской эпохи еще активно присутствуют в памяти нaiiiИx
современников, и в то же время уже сложившаяся историческая дистанция позво­
ляет именно сейчас, как нельзя лучше видеть в ней преломление всех обществен­
ных традиций нашего
XIX в.,
вплоть до преувеличений и тупиков. В этом контексте
можно, например, говорить о родственности тенденций отождествления искусства
и жизни в практике критиков народнической эпохи и первых десятилетий после­
октябрьской
поры:
«конкретно-прагматическая»
и
«социально-результативная»
точки зрения на словесное творчество, как известно, монопольно владели настрое­
ниями массовой читательской аудитории во времена Л. Авербаха и В. Ермилова
абсолютно с той же непререкаемостью, как и в годы триумфов Варфоломея Зайце­
ва. При всем этом чрезвычайно важной и уместной здесь предстает мысль о карди­
нальных различиях в статусе марксистской критики дореволюционного и первона­
чального советского периодов, объединяющихся комплексом социально-культур­
ных причин. Безоглядному революционному азарту первых десятилетий советской
эпохи сопутствовала мгновенная трансформация прежних полулегальных мнений
в присяжный официоз, в котором уже не находилось места ни культурно-истори­
ческим сопряжениям в стиле Г. В. Плеханова, ни простого уважения к традициям.
Нельзя не сказать здесь и о глубоко оригинальном замечании автора раздела о
советской критике Е. Г. Елиной, касающемся влияния на советскую критику перво­
го пореволюционного десятилетия Ф. Ницше и связывающем это влияние с катего­
рией «положительного» героя, совершившего или готового совершить жертвенный
подвиг. Но суждения о важности Ницше для эстетики первых советских лет, на наш
взгляд, все же нуждаются в небольшой коррекции.
Мотив героя, готового ощать жизнь за идею в рассматриваемое время, напро­
тив, не мог бьnъ однозначно прикреплен к этому источнику, так как вызывал в па­
мяти читателей и пишущего сообщества тех лет персонажи романов Чернышевско­
го. Фигура же и концепция Ницше входили в общественно-литературную обста­
новку Советской России 1920-х годов с несколько другой стороны, обосновывая
иной компонент образа героя времени
-
«нового человека», стремящегося создать
новый мир, в котором не бьmо бы нужды в нормах традиционной нравственности.
Именно футуризм, и- конкретнее- эта его имморалистическая составляющая
выступали прямым средством внедрения Ницше в литературный процесс первых
десятилетий советского времени. В итоге футуристические декларации, начиная с
Маринетти, дали жизнь и основным признакам культурной ситуации первых лет
советской эры
-
пафосу индустриальной эстетики и вере в обязательность абсо­
лютного контакта искусства с жизнью без участия художественного вымысла, от­
лившемуся затем в призывы РАПП продвигать ударников в литературу и воспевать
безличную деятельность априорно передового класса, занятого в сфере материаль­
ного производства- пролетариата.
Подобные догмы, без сомнения, не могли не быть и результатом примитивно
понять1х марксистских сентенций, а потому и метод русской критики первых со-
156
ветских лет с сегодняiiШих позиций может быгь назван своеобразным гибридом
марксизма и футуризма. Как и футуристические действа за двадцать лет до того,
общественная ситуация времени, замешанная на жестком отказе от всей культуры
прошлого на сей раз во имя чистоты классовой природы нового искусства, предос­
тавляла бывшим футуристам, адептам ЛЕФа, деятелям Пролеткульта и их последо­
вателям в РАПП возможность несграниченнога жонглирования «революционны­
МИ», особенно марксистскими, терминами. Все это создавало как бы вторую дейст­
вительность, проникнутую непримиримым духом самовлюбленной ортодоксаль­
ности, но не имевшую ничего общего с живой прирадой словесного творчества.
Приснопамятная теория «стакана воды», выдвинутая А. Коллонтай, и написанные
в ее подтверждение скандальные повести Романова, Малашкина и Гумилевекого не
могли явиться только вьщумкой сектантствующих идеологов пролетарс;:кой культу­
ры,
провинциально
свидетельствуя
о
присутствии
имморалистически-ницшеан­
ских черт в умственной атмосфере того времени вообще. Об этом, как нам думает­
ся, говорит некоторое пеказательное хронологическое соседство всего названного с
творчеством Д. Г. Лоуренса и судебным запретом в
1928
г. его романа «Любовник
леди Чаттерлей» и известными особенностями поздних рассказов И. А. Бунина.
Мы склонны придерживаться убеждения, что осуществленная в результате
возникновения
в
1934
г.
Союза
советских
писателей
унификация
идейно­
эстетических платформ в коренных своих свойствах являлась не чем иным, как
предсказуемом реакцией на бесконтрольность то и дело облекавшихся в марксист­
скую фразу экспериментов, пролетареки-ортодоксальный угар которых чудовищ­
но искажал все сферы литературной жизни страны. Не столько циркуляры пар­
тийных органов, сколько уважение к прошлему и просто здравый смысл требовали
прихода на литературную сцену фигуры, ориентированной на традиционный со­
циальный реализм,
-
и ею в ситуации Советской России рубежа 1920-1930-х годов
стал М. Горький. Его напряженная критическая деятельность и интенсивные кон­
такты с молодыми писателями практически, действенно и окончательно сделали
непререкаемым авторитет художественных завоеваний русской классики в общест­
венном мнении первых десятилетий советской эры. Выступления писателя в кон­
кретно-исторических условиях своего времени говорили новому поколению лите­
раторов и читателей более о реализме вообще, чем о частностях его вхождения в
конструкцию новой культуры.
Не претерпев существенных изменений с дореволюционного времени, художе­
ственная концепция Горького вьщвигала на первый план популярную идею рус­
ского демократического реализма начала ХХ в.
-
противостояние личности гнету
потребительской среды, обернувшуюся действительно важной чертой русской ли­
тературы советского периода. Новая фаза отличалась от предшествующей только
оценками, а характеристика нового метода как «социалистического реализма» по
своей поверхностности могла возникнуть только в репортерском блокноте.
Из всех десятилетий советской истории русской литературы ядовито-розовый,
идеологически непорочный: колорит нового термина по стилистике как нельзя
лучше сходился уже с несколько поздним временем- серым оптимизмом догма­
тических банальностей: второй половины 1940-1950-х годов, в которые теория бес­
конфликтности, созданная усердием партийных функционеров, превращала про­
пагандируемые Горьким просветительские потенции реализма ХХ в.
157
Отрезок советской истории, заключавший в себе 1960-1970-е годы, в принципе
и прошел под знаком борьбы против такого рода правоверных штампов, и потому
посвященные этому двадцатилетию страницы учебника как бы обрекаются на чи­
тательский интерес.
Повествование о 70-х, как думается, отличает, однако, некоторая неточиость
выражений, аттестующих десятилетие временем «бесперспективности» и «власт­
ной жестокости по отношению к инакомыслящим». Бесспорно и справедливо то,
что объяснение такой оценки может выводиться из броского и яркого контраста
разнообразия манифестов, фигур, биографий и сюжетов, сделавших буквально
революцию в практике всей советской идеологии вообще со стабильностью новых
времен, лишенных внешней динамики. «Новый мир» Твардовского навсегда и без­
возвратно отправил в прошлое слишком многое из привычного во вкусах читате­
лей и жизни советского общества. Результаты этого сказывались в общем духе тер­
пимости 70-х . Их кардинальным отличием от всего предшествовавшего стало пре­
доставление Писателю, критику и читателю свободы выбора приоритетов творче­
ского поведения. Явная эмансипация сферы искусства от официозного контроля,
совмещаясь с обильными общефилософскими контекстами и акцентами, впервые в
истории советского периода формировала возможности применения общегумани­
стического ракурса в истолковании даже общих мест партийной пропаганды. Сей­
час, с позиции прошедших тридцати лет, нам представляется, что именно тогда в
интеллектуальной жизни Советского Союза возник устойчивый и в то же время ли­
беральный литературно-общественный компромисс, сказавшийся, в частности, и в
феномене беспрецедентно широкой популярности идей и книг Д . С. Лихачева.
Сам этот компромисс не мог не быть математически выверенным, а следовательно,
и хрупким, поскольку отражал сложность и разнообразие реальной духовной жиз­
ни советского общества 70-х годов.
Как мы полагаем, в последние советские десятилетия он обеспечивал уважение
к истории в целом и не бьm в должной мере оценен, легко сломавшись в полемиче­
ском ожесточении «перестройки» под ударами вульгарного национализма, кото­
рыми обернулись в конце концов всем памятные споры «Огонька» и «Нашего со­
временника» (им оказалась неподвластна лишь взвешенная позиция, например,
журнала «Север»). Таким образом, обозначился фактический конец традиционной
идеологической доминанты русской литературы и литературной критики, совпав с
концом советской эпохи .
Значение и смысл эстетического перелома рубежа
XX-XXI
вв. невозможно в
наши дни понять и оценить без осознания сути, определившей всю советскую эру
теории социалистического реализма как стремления при помощи соответствующей
стилистики сохранить идущие из
XIX века
принципы и постулаты реализма тради­
ционного. В условиях ХХ века русская советская литература стала в каком-то смыс­
ле островом такого реализма, как бы охраняемого от модернистских влияний не­
смотря на то, что даже деятельность наиболее крупных фигур русской эмиграции
Бунина и Набокова не только испытывала подобные влияния, но также их и фор­
мировала . В ситуации современной России стрелы постмодернизма направляются
на помещенный в сацреалистический камуфляж русский реализм вообще, что по­
зволило Льву Аннинекому прогнозировать в будущем «победу, равную пораже­
нию».
158
То, что написанный коJUiективом саратовских авторов учебник не скрывает во­
просов о будущем русской критики и культуры от читателя, приглашая его к раз­
говору, говорит о дискуссионности, т. е. яркости, глубине и полезности этой книги,
очень необходимой и созвучной трудному началу нового веказ.
1 История русской литературной критики
/
Под ред . В. В . Прозорова (допущено Министерством
образования Российской Федерации в качестве учебника для студентов высших учебных заведений,
обучающихся по специальности << Филология >> направления <<Филология >> ) .
2 Там же . С.
9.
3 Работа финансировалась Советом по грангам Президента РФ для поддержки молодых россий­
ских ученых и ведущих научных школ .
Статья поступила в редакцию
NQ гранта МД-233.2003.06.
20 сентября 2004 г.
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
5
Размер файла
822 Кб
Теги
pdf, русской, критика, панорама
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа