close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Пушкин и космос (интерпретация культурной «Мистерии близнецовства» в творчестве)..pdf

код для вставкиСкачать
Пушкин в своем «Памятнике» ссылкой на Горация как бы
отвел внимание читателей от Овидия, тогда как с этими элегиями
Овидия он, возможно, познакомился раньше.
Л.Г. Александров
ПУШКИН и КОСМОС
(ишерпретация кулыурной «мис1ерии близнсцовсгва» в шорчесчве)
«...как будго жизнь качнется вправо,
качнувшись влево...».
И. Б р о д с к и й
Исследователям-пушкинистам хорошо знакомы, по крайней мере, два «масштаба» поэта. Все любят Александра Сергеевича живого, индивидуально чувствующего и мыслящего.
«Доказан» он и как явление народное, российское, общемировое,
наконец. Менее известен «космический» Пушкин, чье творчество не просто личное самовыражение в определенных исторических
условиях, а в то же время вмещение «запредельных», универсальных взаимосвязей, которые тем или иным образом проявлены и в
жизни, и в произведениях - исследуя одно, непременно выходишь
на другое. Данный аспект обладает значительной степенью условности. но при этом некоторые вроде бы знакомые мотивы,
формы и темы творчества Пушкина предстают в новом свете.
Литературный «космос» - тот самый, от которого произошло слово «косметика» и который позволяет чуткому художнику конструировать целостно-гармонические «миры» - уже стал
предметом текстовой интерпретации 1 . Он требует особого мифологического символизма, часто выходящего на «космос» в другом
(естественно-природном) значении, который задает хронологические условия жизни и является в то же время божественным
«образцом». Его «фрагментарное» воспевание считается стойкой
литературной традицией (уже в эстетическом учении Платона о
двух Эросах эти «миры» особым образом взаимно проникали
друт в друга), но расшифровка этого масштаба сопряжена с символической многозначностью и развертыванием различных подтекстов. В результате получается, что «Бесы», например, - это не
только забавная детская сказка, но и «самая серьезная космология, суровая и хаотическая, и в то же время жутко конкретная» 2 .
Задача данной работы - контекстуально интерпретировать
re архетипические начала в творчестве Пушкина (гипотетически
159
они являются внутренними, «врожденными»), которые имеют отношение и к естественному космосу. Это - некий юбилейный
«гороскоп» самого Пушкина и его эпохи с выделением одного
традиционно значимого символа - календарных «Близнецов».
Древние фольклорные сюжеты о единоутробных братьях
(Сет-Озирис, Оромазд-Ариман, Сиванму-Дунванфу, Авель-Каин,
Пелий-Нелей, Хаурватат-Амиртат, Валигора-Вырвидуб, НоммоЙуругу и др.) часто выполняли космогоническую миссию единоборства, являясь светлой и темной силами, рождающими бытие в
соперничестве друг с другом. Близнецы изначально мыслились
зооморфными, затем - антропоморфными, и лишь в анимистическую эпоху приобрели астральные черты 1 , вознесясь на пояс зодиака. благодаря стоическому мифологическому эклектизму. Сопоставление их с созвездием летнего солнцестояния было обусловлено тем, что именно в этот период проводились характерные ритуалы в большинстве культур - несколько таких ближневосточных «сновидческих мистерий неразлучных на небе сыновейблизнецов» описывает Т. Манн в романе-мифе «Иосиф и его братья»4. Две самых ярких звезды созвездия, Кастор и Поллукс, приобрели «родственные связи» в александрийской астрономии.
Пушкин интересовался классическим театральным мифологическим сюжетом о братьях, и план неосуществленной драмы
«Ромул и Рем» реализовался, по-видимому, в одной из самых
«братоубийственных» маленьких трагедий. Сюжетное развитие,
обусловленное двум'я смысловыми «точками» героев, условных
«братьев-разбойников» из древнерусского традиционного обычая
«побратимства», одновременно противопоставляемых и дополняющих друг друга, приобретает структурно-мифологический оттенок. Онегин и Ленский. Самозванец и Борис становятся обоюдной «зеркальной» тенью, цельным архетипом, составные части
которого не мыслятся друг без друга, и в сознании читателя
впослдствии становятся стереотипом, как Обломов и Штольц,
как Холмс и Уотсон. Мифологичность стереотипа угадывается по
отдельным неявным признакам, и только таким образом князь
Андрей и Пьер Безухов могут быть отождествлены с фольклорными Арлекино и Пьеро 5 . В «Капитанской дочке» сведены два
тезки, один из которых безуспешно требует от другого признать в
нем «истинного»: «идет тяжба двух Петров: они как бы на авансцене. а на сцене разыгрываются события, являющиеся продолжением преобразований и побед Петра I»6. Соперничество Швабрина и Гринева усиливает «мистериальность» близнецовства, отчасти обосновывая гипотезу о «расщеплении» в последней редакции
повести единого прежде героя-пугачевца на двух персонажей.
160
Такой метод может быть использован сознательно и бессознательно, когда герои выходят как бы «сшитыми из двух половин». Именно в этом,часто непредвиденном, но необходимом,
параллелизме признавался И. Гончаров, объясняясь тем, что ему
«никогда не является одно лицо, одно событие, одна сторона, а
всегда целая область той или другой жизни и множество лиц» 7 .
В. Кюхельбекер же размышлял о том, что подобная установка художника чревата мистической двойственностью положительного
и отрицательного действия: когда ДУХ занят чем-нибудь истинно высоким, ТЕНЬ, низшая область души, придает мыслям фривольныи оттенок. И у Пушкина это изредка проявлялось, когда,
например, «глаза онегиновой тени только читают печатные строки, а духовными глазами он читает совсем иное...»*.
Практически не исследованы «близнеческие» аспекты, сопутствующие Пушкину по жизни в форме «космических» совпадений и «именных» соответствий. Прозвище, данное ему в лицее «Обезьянка с Тигром» - не только характерологическое, но и хронологическое (в восточном календаре это противолежащие символы года). Чем объяснить последнее дуэльное противостояние на
Черной речке двух персон9, созвучных имени великого Данте,
гакже родившегося в один день с Пушкиным пятью веками ранее.
Мистика? Может быть. Но это только если понимать «космос»
как объект для наблюдения в подзорную трубу, а не безграничное
хранилище символической информации о законах мироздания.
Предоставим решать эту дилемму будущим пушкинистам.
«Космическая» формула «близнеческого» мифа во времена
«золотого века» русской литературы уже давно десакрализовалась и могла интерпретироваться в новых духовных, бытовых или
социальных формах (известный лозунг Великой французской революции «Свобода, Равенство, Братство» уже не символизировал
зодиакальный треугольник Водолея, Весов и Близнецов, хотя
имел истоки в эзотерической мысли ранних «тайных орденов»).
Однако сама идея братской преемственности в декабристских
кругах, например, была феноменальна - ни в одном из политических движений России не были так значимы родственные связи.
Дополнительный оттенок мифа вытекал из того обстоятельства, что одним из «Близнецов» иногда была женщина (ЯмаЯми, Фуси-Нюйва, Маву-Лиза и др.). Архетипическая взаимодополняемость женской потенциальной и мужской реализующей
энергий в древней «диалектике природы» позже обрела космический смысл Любви как «рождения в красоте». С. Булгаков в учении о Софии Небесной допускал, что связь, которую Платон знал
только как Эрос, «влечение», в ветхозаветной церкви Адам и Ева
гак же воплощают, как в новозаветной - Иисус Христос и Дева
161
Мария 10 , и тем самым допускал мифологический критерий пола в
более «высокое» религиозное сознание.
Пушкин не мог не знать об антиномическом принципе
«истинного человека» в эстетике немецкого романтизма. Декларируя его, В. Гумбольдт ориентировался на платоновский универсальный «эротизм» и теорию творческого «подражания»: соединение двух героев-любовников дает самый живой образ совершенствования рода, «потому что сходство между ними столь
полно, что они могут прильнуть друг к другу, а различия таковы,
что каждый получает от другого все недостающее» 11 . Поэтическая мистерия «близнецовства», в которой мужчина и женщина
«равно прекрасны», уходит от жанрово-тематической зависимости. Оно может быть натуралистичным или куртуазным, но в любом случае выражает ту внутреннюю диалектику творчества, по
которой субъект способен «сохранять возможность от всякого
определения перейти к безусловной неопределенности» 12 .
Эта
формула
русского
философа-универсалиста
Б. Чичерина признает равно закономерным поведение Онегина и
Пушкина, уходящих от одностороннего выражения мужской активной силы. Один, оставляя Татьяну, нежно признается, что
«напрасны ваши совершенства...», ведь «я вас люблю любовью
брата», а другой сакраментально добавляет в стихотворном постскриптуме: «...как дай вам Бог любимой быть другим». Пушкинская космическая любовь настолько пронизана духовным содержанием, что явно не оправдывается экспериментальный психоанализ его произведений (по тому же принципу), который превращает «близнеческую» биполярность в какой-то двуполый гермафродитизм. Сюжетный ход «Домика в Коломне», например,
иногда толкуется как сублимация состояния поэта перед женитьбой. в результате чего «у лица, от которого ведется рассказ, явно
проглядываются и черты мужчины, и черты женщины» 13 . Фрейдистская текстовая метода в ее примитивной конкретности без
общей установки юнгианского символизма превращается в род
исследовательской пародии.
Внутреннюю диалогичность можно признать неизменной
типологической основой эстетики «близнецовства». «Светоч поэта - противоречие» - это кредо Ф.Г. Лорки в пушкинском варианте обретает иронический оттенок:
Пересмотрел все это строго:
Прот иворечий очень много,
Но их исправить не хочу
Его фрагментарность, если следовать логике «культурносемиотической школы», есть метаструктурная смысловая парадигма из параллельных синкретических факторов, природа кото162
рых подразумевает возможность одинаково адекватной интерпретации и одновременно взаимоисключающи^ прочтений текста. Вариативная неоднозначность системы образов заложена
сознательно как гибкий инструмент художественного поиска, и
только внутренне противоречивый текст ценится за его адекватность мирозданию. Научной аналогией подобного метода становится компаративизм с его культом множественности, стремящейся к целостности - не случайно его апологетами в области истории
культуры стали мыслители «близнеческого» типа (Ибн-Хальдун.
Дж. Вико. В. Гумбольдт, О. Шпенглер, Я. Смэтс и др.).
Выполнение диалогической сверхзадачи представляется
космической функцией. В орфических летних празднествах
«многообразия Солнца», входящего в силу, проводились
«зеркальные» таинства Диониса, «мировой души»: он «следует за
своим отражением» и распадается на части14, в результате оказываясь «единым во многих лицах», множеством, рассредоточенным
по мировым сферам. Это архетип неустойчивости природы, не
единственный в своем роде: каждый третий месяц календаря, сопряженный с завершением каждого сезона, еще в Египте изображался особым «двойным» иероглифом - Близнецы, Рыбы, Весы,
кентавр Стрелец. Беспокойное ощущение ритма меняющегося
времени заложено и в человеке, который смотрит на мир всякий
раз с другой стороны и «другими глазами» по принципу «все преходяще в этой жизни». Он носитель этого природного начала, которое ярче всего выражается в творчестве. Почувствовать его при
желании можно в темпе музыки Р. Вагнера, Р. Штрауса или
Хачатуряна.
Естественная «зеркальность» чревата трагическим разладом. «Я противоречу себе, ибо меня - миллионы», - восклицал
V. Уитмен в «Песни о себе», и в ней присутствует момент дисгармонии субъекта и объекта. Колоссальное давление иллюстративности бытия может препятствовать поэтическому преображению
«умноженного» местоимения.
Пушкин, по-видимому, искал способ преодоления дисгармонии внутреннего и внешнего бытия. Современники вспоминают13, что в период творческой зрелости он увлекся чтением Платона и Паскаля. У первого он искал смысл в учении о «природной
истине симметрии», второй же восхитил поэта глубиной проникновения в душу человека, «мыслящей тростинки». Образ
«тростника» по ряду свойств отличается от уитменовских аморфных атомов - «листьев травы»: если с помощью пространства Вселенная охватывает и поглощает человека, условную «монаду сферы», то с помощью мысли ОН, становясь микрокосмом, охваты-
163
вает ее целиком, хотя при этом нет гарантии понимания других
«монад».
Блез Паскаль не случайно творил в жанре «максимы», который часто построен на парадоксе слова и противо-слова, на
взаимоопровержении «за» и «против». Это - «близнеческий» способ мышления, единственная истина которого - напряженное отношение противоположных полюсов: «Мы во всем ограничены, писал он, - и положение между двух крайностей определило наши
способности. Чувства не воспринимают ничего чрезмерного:
слишком громкий звук нас оглушает, слишком яркий свет ослепляет, слишком большие или малые расстояния препятствуют зрению, слишком длинные и короткие рассуждения - пониманию.
Чрезмерность неощутима и тем не менее нам враждебна: слишком
юный и слишком преклонный возраст держат ум в оковах, равно
как и слишком большие или малые познания. Плывем по безбрежности, не ведая куда, что-то гонит нас, бросает из стороны в
сторону. Стоит нам найти какую-то опору и укрепиться на ней,
как она начинает колебаться, уходит из-под ног, а если мы бросаемся ей вдогонку, ускользает, не дает приблизиться, и этой погоне
нег конца. Таков наш природный удел»16. В свете этой философии
бегство Евгения из «Медного всадника» приобретает космический характер, а мелкий чиновник и великий государь становятся
художественными полюсами в разбушевавшейся петербургской
стихии.
Дополняя свою «петриаду» работой над «Историей», Пушкин обнаруживает и в исторической действительности противоречия, достойные удивления, неявную (в его время) разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. «Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые же нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для
вечности, или по крайней мере для будущего, - вторые вырвались
у нетерпеливого самовластного помещика»".
Но парадокс, ставший в одном случае источником трагичности бытия и творчества, может стать формой иронии и остроумия. Юморист, играя чувствами, выходит за пределы «точек
зрения», совершая реактивную и многократную перекодировку
творческой системы. Знаком ли нам такой Пушкин? Говоря словами его же героини, «и да, и нет». Ситуативная персонифицируемость «близнечества». когда они каждый раз готовы изменить
свою физиогномику и «маской щегольнуть иной», превращается в
«самоотрицающийся» типологический признак «отсутствия лица». Герои являются на фоне старых романов как бы
«пародическими тенями»: Онегин воображает себя Гарольдом,
164
Татьяна - целой галереей героинь» 18 , а сам Пушкин играет все существовавшие до него литературные роли.
Удивительную способность творить во всех жанрах не раз
демонстрировал П. Корнель, иногда даже публично извиняясь в
предуведомлении за контрастность вышедших из-под его пера
пиес. Пушкин не унижал себя объяснениями, при том что почти
каждое его новое произведение становилось пощечиной устоявшимся общественным вкусам. Оно не только игнорировало постоянство жанра, но и сами жанры становились неклассической
«открытой
системой»
художественного
повествования.
В. Белинский называл эту черту поэта «протеизмом»: «свойство
Протея принимать все виды и формы и оставаться в то же время
самим собою, - это свойство, в котором заключается сущность
поэзии как искусства»10.
Подобное качество никогда не способно потакать безликим шаблонам или догмам, поскольку творчески отрицает субординацию. Однако пессимистический и оптимистический взгляд на
многообразие создает две принципиально различные философские картины мира. У Паскаля отсутствие мирового центра приобретает формы пассивного фатализма - у Бакунина, например,
реализуется в концепции активного анархизма. И в том и в другом случае это «нигилизм», философия отрицания сущности, составившая основу менталитета XIX века2", и Пушкин явился ее
ярким выразителем. У поэта перед глазами были два живых воплощения позитивного и негативного «близнецовского» начала Ф. Глинка и К. Батюшков, его старшие современники.
Поиск соединенности «двух в одном» у «самого оригинального из наших поэтов», по словам самого Пушкина, заключался в отходе как от классической, так и от романтической поэзии, «разных, как день и ночь, сестер». Глинка своим творчеством подтверждал идею Белинского о том, что в русской литературе пушкинского периода вообще не было ни того, ни другого, а
была только борьба умственного движения с умственным застоем, - и одним из первых стал использовать в публицистике принцип многожанровости. Ссыльный декабрист и «незлобивый Фига» прекрасно ощущал двойственность своей натуры:
Два Я боролися во мне.
Один рвался в мя1сж грево1И,
Другому сладко в шшипе
Сидслъ в 1ИИШ дороги
С самим собой, в ссбс самом21
Но признаваемая «маятниковость» характера не создавала проблем ни автору, ни его персонажам. Как известно, он дожил почти до 95-летнего возраста, оставшись верен Богу и друзьям.
165
Непримыкание Батюшкова ни к одному течению (не по
«недомыслию», а по существу восприятия мира) заставило его
страдать от отсутствия единого настроя, тона и стиля. Реальный и
поэтический облики «малютки Батюшкова, гиганта по дарованью» не совпадали, накапливая постепенно характерные «чернобелые» антиномии бытия. Это была первая в русской литературе
попытка конструирования мифа «двойничества». столь распространившегося впоследствии 72 . Чрезмерная взыскательность к
своему творчеству и иные обстоятельства привели к ранней духовной смерти поэта по причине того, что он «вкусил от тассовых
чар, не имея к ним дантовой прививки» 23 . Аффект радости причудливо сочетается в его последних стихах с темой смерти, античные мифообразы - с православными мотивами. Пушкин отнесся к
творчеству своего предшественника, как к «записной книжке» как к хаосу, из которого он должен был создать гармонию космоса. Он счастливо избежал крайностей переживших его друзей, совместив в себе и пафосную конгениальность Батюшкова, и народную простоту Глинки.
«Не дай мне бог сойти с ума», - эта пушкинская фраза могаа бы стать темой отдельного исследования. Трагедия
«расщепленной личности» - раздражительной и критичной,
вспыльчивой и болезненно реагирующей - составляет потенциальную угрозу для внутренне противоречивых «Близнецов» 24 , тем
более русских интеллигентов. Причину часго находят в желании
круглосуточной интеллектуальной работы, приводящей к быстрой изнуренности. Медицинская наука XIX века не всегда могла
объяснить
странные
припадки
болезней
П. Чаадаева,
В. Кюхельбекера, бросавшие их в пруд, толкавшие на уничтожение сочинений, вздувавшие самолюбие... Гончаров вспоминал,
что Белинский «не совладал с хаотическим состоянием собственных сил, в которых никогда не было равновесия», «нервозность необходимый элемент работы - сожгла этого человека» 25 .
Как бешеный, ищу развязки
Своей непостижимой сказки,
Ко юрой имя свет!
Эти строки Батюшкова, написанные уже в период
«сумасшествия» 26 , отнюдь не характеризуют ту онегинскую
«неподражаемую странность», которая была присуща большинству поэтов-романтиков, считавших позволительным и даже модным изредка «выкидывать» что-нибудь в свете. Это отход к одной из полярных крайностей, приобретающий уже физиологический оттенок.
Точка зрения, разделяющая божественное и демоническое
начала в эстетике «близнецовства» по принципу «искусство166
бытие», где Пушкин представляется «херувимом» поэзии и абсолютным «чадом праха» в жизни 27 , на наш взгляд, не совсем оправдана, поскольку в этом случае «сумасшествие» не переносилось бы на героев произведений. Судьбу Адриана Леверкюна не
разделили бы в определенной степени персонажи И. Гончарова
(«Обрыв») или В. Кюхельбекера («Последний Колонна»). Анализ
мистико-психологических последствий действия «расколотого
сознания» акцентуированной личности, в котором «две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так же как два тела не могут в физическом мире занимать
одно и то же место»2* занимает и Пушкина в «Пиковой даме».
Планеты, определители «планиды человеческой», являются
космическими монадами, они так же путешествуют по зодиаку,
как и их прототипы - по мифу. Архетипической квинтэссенцией
«Близнецов» стал считаться ГЕРМЕС-МЕРКУРИЙ с его быстротой, реактивностью, непредсказуемостью. Его египетский аналог
- справедливый Тот. писец таблиц, который устанавливает мир
между вещами и поощряет обмен, характеризовал ту обожествтенную человеческую способность к общению, тот всеобщий аспект человеческого взаимодействия, который был необходим для
становления любой культуры. В «зеркальную» натуру врождено
свойство познания мира, которое было «порождением любопытства Бога к Себе Самому» 29 , то есть к своим творениям.
«Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь...».
Этот девиз поверхностно эрудированных репортеров оправдывает Онегина, который «зато читал Адама Смита», и толкает любопытных
«Близнецов»
на скользкий
путь,
проложенный
И. Гутенбергом. Первый русский профессиональный журналист
Белинский, так и не успевший войти в редакцию пушкинского
«Современника», в XX веке нашел продолжателей в лице ярких
публицистов своего времени - М. Волошина, К. Тренева.
М. Кольцова. В. Овечкина и др. Ими часто овладевало беспокойство, «охота к перемене мест». Они обладают волшебными
«сапогами-скороходами», которые одни только и помогают успокоить мятущуюся душу. Жить по внутреннему пушкинскому закону, говорил К. Паустовский, это значит «идти дорогою свободной, куда влечет тебя свободный ум»10. Формула «каждая книга - это поездка» выражает смысл жанра путевых очерков, классически апробированного в XIX веке А. Пушкиным, Ф. Глинкой,
И. Гончаровым. У поэзии и журналистики, с «космической» точки зрения, оказывается больше общности, чем различий. Поэтические противоречия подразумевают, что в «атоме мироздания»
идет работа, характеризующая его как значимый элемент пространства. Информационный интерес к действительности побуж-
167
лается тем же космическим кодом. И это не мистика. Это особая
логика, вероятностный характер которой Б. Паскаль связывал с
«игровым» началом, а Б. Бозанкет - с возможностью гибких форм
суждений, совпадающих по содержанию с физической и метафизической целостностью природы и делающих человека «тем, благодаря чему Вселенная созерцает и осознает себя»51.
Факт достоин вдохновения? Почему бы и нет. Оспаривая
мысль Кюхельбекера о том, что «вдохновение и восторг одно и то
же», Пушкин определяет первое как «расположение души к живому принятию впечатлений, следственно к быстрому соображению понятий», значит, оно нужно даже в геометрии' 2 . Даже число
становится космически родственным слову, и этот феномен присутствовал еще в мифологическом мышлении с его синкретической целостностью, требовавшей «развернутого имени, взятого в
своем абсолютном бытии» 11 . Уже в раннем средневековье Гермес
приобрел мистическую ипостась и заговорил стихами в философском учении, названном его именем, он перестал просто любопытствовать и превратился в публициста-проповедника, всегда
возвращающегося из бытовой повседневности в бесконечность со
словами: «это не моя страна, из моей истинной страны я был изгнан, сейчас туда возвращаюсь - в небесные сферы, куда каждый
уйдет в свое время» 14 .
Посланник
богов,
разлетевшийся
пушкинскими
«крылатыми фразами» в безбрежность мира, сопряжен в космологии с натурфилософской стихией ВОЗДУХА, определяющей
легкость и «эластичность» творческих процессов. Свежий ветер
нововведений волнует «Близнецов», неблагоприятные обстоятельства - заставляют их «задыхаться», они летают - во сне и наяву. мыслью и действием - чаще других.
В типологии литературного творчества XIX века каждому
направлению можно придать «стихийное» качество: «пылкий романтизм», «сухой классицизм», «слезный сентиментализм»,
«земной реализм». Что же соответствует стихии воздуха? Не является ли она символом самой поэзии? В своей известной «Речи о
влиянии.легкой поэзии на язык» Батюшков определил в качестве
ее главных достоинств «движение, силу, ясность», и эта речь, казалось, была обращена именно к молодому Пушкину. Образы
стихий впоследствии ассоциируются у поэта и с природнокосмическими силами, и с социальными факторами, но чаще всего под пушкинской «нейтральной вселенной» понимается
«прозрачная среда, в которой события и люди словно бы идут
своим путем и существуют на собственный лад» ъ .
В очеловеченной стихии воздуха всегда есть элемент онегинской холодности, которую окружающие принимают за высо168
кие чувства («рано чувства в нем остыли, ему наскучил света
шум»), хотя говорят о них далеко не эмоционально, а обманчивая
глубина - это быстрая смена настроений («откажут - быстро утешался, изменят - рад был отдохнуть»). Парадоксальность
«близнеческой» любви («чем меньше женщину мы любим, тем
легче нравимся мы ей») приводит к закономерному результату разрыву связей (Онегина с Татьяной, Обломова с Ольгой и т.д.),
восстановить который становится «космической необходимостью» для их партнеров. Замечено, например, что «любимые героини Гончарова не столько любят, сколько спасают своих избранников» 56 .
Стихийность натуры проявляется как в жизни, так и в
смерти. Пушкин еще в «Цыганах» мистически предчувствовал характер своей гибели. Мстящий Алеко говорил возлюбленной,
убив соперника: «Теперь дыши его любовью». Последними словами смертельно раненого на дуэли поэта была фраза: «Тяжело
дышать, давит...». И в прямом и в переносном смысле «Пушкина
убила вовсе не пуля, его убило отсутствие воздуха - с ним умирала
его культура...» 47 .
Интеллектуальность - главный типологический признак
«воздушных» календарных знаков («звериность» зодиака в символах не присутствует). Будучи первым из них (если считать началом календаря весеннее равноденствие), «Близнецы» часто проявляют природную черту, по которой их часто можно распознать:
они самолюбивы и горды своим умом - прежде всего по той причине, что нашли возможность выполнить сверхзадачу, выразив
неоднозначное «Я». Проявляться это качество может весьма тонко, как, например, у В. Белинского (по гончаровской характеристике), или весьма неловко, как, например, в «Истории русского
народа» Н. Полевого (по пушкинскому комментарию). Универсальная «автобиографичность» самого пушкинского творчества
является, по мнению многих исследователей, его отличительным
признаком.
Воздвигая себе «нерукотворный памятник», поэт первым
создал себе «культ» (в том его значении, в каком он родственен
слову «культура»). Исследуя космичность Пушкина, мы вольно
или невольно решали ту же задачу, взяв за методологическую основу специфический историко-игровой параллелизм - выше в тексте . упоминаются
лишь
персоналии
врожденного
типа
«Близнецов» (с поправкой на неточность дат рождения некоторых из них). Некоторая вольность самого подхода с лихвой компенсируется пушкинским творческим космосом, который органически входит в контекст мировой культуры. Или, может быть,
пространство бытия входит в контекст Пушкина? В данном слу169
чае, это не имеет принципиального значения, а допустимая, на
наш взгляд, степень мистичности метода ликвидирует некоторую
«несправедливость» по отношению к поэту, ведь «если вспомнить
изобилие фантасмагорических интерпретаций, скопившихся около Гоголя и Достоевского, то пространство вокруг Пушкина покажется на удивление благоустроенным» 3 *.
«Памятник» насыщен пространственным мифологизмом,
он ориентирован по сторонам света, подобно древним храмовым
сооружениям: «И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий тунгус. и друг степей калмык» как бы направляют взор читателя ВОКРУГ поэта. Он становится солярным символом, ярким огнем
праздничных костров купальской ночи, несущим свет простой истины о времени и о жизни. Это своеобразный поэтический орфизм, этически насыщенный, как и сказания о «дважды рожденном» Дионисе-Дифирамбе, обретшем бессмертие души и сердца,
«звездной искры». «Пир» под этим же углом зрения становится
«соединением в братский КРУГ, одновременно несущим древний
смысл нерушимой связи жертвенного союза причастившихся к
совместному вкушению вина и хлеба и вакхические признаки разгула. энергии, льющейся через край» 39 . Сравнение солнца с разумом придает образу предельно обобщенный, законченный, а не
только астральный смысл, ведь полифоническая образность
Пушкина - это не хаос, из которого можно извлечь все, что угодно. Он пророк, который «глаголом жжет сердца людей» и которого ждали в России. В 1831 году Чаадаев писал Пушкину о своих
«смутных предчувствиях» подобного рода, предполагая на роль
политической мессии кого-то вроде Сен-Симона. Но уже спустя
несколько лет для большинства было ясно, что сам Пушкин выполнил эту функцию, создав творческую среду, в которой
«гармоническая правильность расположения предметов доведена
до совершенства» 40 . Особое толкование пушкинского пророчества выявляет антропоцентричный вертикальный код («и внял я неба содроганье, и горних ангелов полет, и гад морских подводный
ход»), который, получив огненный импульс, может привести космос в движение. За три месяца до смерти поэт пишет строки:
Вращается весь мир вкруг человека, Ужель один недвижим будет оп?
Николаевская реакция уничтожила культ разума одним махом. сослав «без права переписки» лучшие дворянские умы эпохи,
сделав изгоем Чаадаева и послав на дуэль Пушкина. Не является
ли закономерным результатом то обстоятельство, что в период с
1812 по 1866 год в России не родилось ни одного мало-мальски
значимого литератора «близнеческого» типа (за исключением
Ап. Майкова)? Или Пушкин настолько воплотил в себе этот тип,
170
что у космоса «исчерпались ресурсы»? Ответы на эти вопросы
можно найти и в пушкинской «истории болезни» эпохи - он как
истинный художник ощущал космические ритмы жизни, и если
взять за основу исследования хронологический и календарный
принципы 41 , через ряд ассоциаций исследователь наверняка найдет ответ.
«Затмения» Пушкина в 60-х годах XIX века и в 20-х годах
XX века, возможно, повторятся. Но его таинственное лицо, изменившись, появится вновь, открывая новые внутренние миры. Его
памятники будут «множиться» в творчестве других поэтов:
«Будем как солнце! Забудем о том,
Кто нас веде! по пуги золотом)
Будем лишь помнить, Ч!о вечно к иному К новому, сильному, к добром), к злому Ярко стремимся мы в сне золоюм.
...Только не медлить в недвижном покое,
Дальше, еще до заветной черш,
Дальше, нас маиш число роковое
В вечноси., где новые вспыхну! цветы
Будем как солнце, оно - молодое.
В этом заве! красоты!»42
Так рассветил «серебряный век» поэзии К. Бальмонт. И монумент
В. Ходасевича был явно навеян внутренней «близнеческой» природной противоречивостью:
«Во мне конец, во мне начало.
Мной совершенное так мало!
. .В России новой, но великой,
Пос!авя1 идол мой двуликий
На перекрестке двух доро1,
Где время, ветер и песок ,.»4!
У «космического» Пушкина были и свои объективные социально-исторические предпосылки (не слишком подробно исследованные в пушкинизме). В России существовала с XIII века,
со <времен волхвов>, относительно стойкая астрологическая
традиция («родословие» или «звездозаконие»), сопряженная с
библейской апокалиптикой. Ф. Глинка и Д. Сигов, например,
описывают в журналах массовое ожидание комет в 1811 и 1832
годах соответственно в Киеве и Москве. Ходили в народе гадательные книги - «мартолы», «зодии», «лунники», «рафли». Упоминает Пушкин и любимца Татьяны Лариной - Мартына Задеку «глава халдейских мудрецов, гадатель, толкователь снов», который. по мнению Б.Федорова, никогда не писал гадательных книг,
издающихся под его «фирмою» 44 .
Часть дворян увлекалась учениями Сведенборга, Штиллинга и других западных мистиков, а гадательный интерес прояв171
лялся игрой во французские карты. Здесь возникала особая космичность, поскольку данный вид азартного развлечения - это
универсальная модель, центр своеобразного мифообразования
эпохи, связанного с понятием «судьба»4^. Эта игра была популярна среди масонов, и сюжет «Пиковой дамы» предположительно
была задуман Пушкиным как сведение последних счетов с ложей
«Овидий», к которой он когда-то принадлежал.
Космология Возрождения, соединенная с естественной этикой, проникла в русскую культуру через Данте. Б. Мейлах предполагает
полисемантическую
аналогичность
композиции
«Медного всадника» структуре дантова «Ада». Современные же
астрономические знания были уже в XVIII веке обязательным
элементом образования. В.Ф. Одоевский, «первый русский космист» и «идеолог живого, цельного знания»46, был близким другом Пушкина, и в определенной степени поэт мог позаимствовать
у него в качестве методологического ориентира тот «поэтический
инстинкт», руководствуясь которым человек достигает божественно-космических вершин творчества.
«Фатальные даты и цифры», - вещи естественно обусловленные, и у каждого - <свои>. Период лунных узлов (точек затмений) 36-37 лет оказался «пределом» для Пушкина и Байрона,
Маяковского и Гумилева, Рафаэля и Ван-Гога 47 . Самым мистическим эпизодом в жизни Пушкина был случай, описанный
С. Соболевским: в 1819 г. ему было предсказано, что он дважды
будет в ссылке и, если на 37-м году не случится беды от <белой
лошади> или <белой головы> (космически интерпретируемая
символика), то проживет долго. Анализ пушкинской натальной
карты проясняет «задним числом» многие обстоятельства написания «Пророка» и «Памятника» и предполагает наличие у него
экстрасенсорных способностей, недоказуемых традиционными
методами исследования. «К 24 января в гороскопе «невольника
чести» сложилась конфигурация «креста», требующая принятия
кардинальных мер для разрешения общей ситуации. И они были
приняты»4*.
По оценке космических потенций, Пушкин «реализовался»
лишь на 15-20 процентов. В его лице Россия утратила еще и
большого философа, мыслителя. Нашел бы он слова, выражающие истину <космического масштаба>? Несомненно. Нам же остается только вопрошать о ней его бессмертные строки.
172
ПРИМЕЧАНИЯ
1
См Бочаров С.Г. О художественных мирах. М., 1985; a i а к же работы
Р. Якобсона, М. Бахтина, Ю. Логмана, Л. Батккна. К. Кедрова и др
:
Лосев А.Ф. По')!ИЯ, мирово прение, миф.// Литературная raie'ra, 1987, 11 февраля.
1
Золотарев A.M. Родовой строй и первобьпная мифология. М., 1964, С.295.
Дуалъио-бличнеческий
код
фольклора
исследован
А. Афанасьевым,
О. Френдепберг,
К. Левн-Стросом,
Б. Тураевым,
Дж. Фртчером,
B. Равдош-гкасом.
Дж. Ллойдом,
Дж. Нндх >мом,
А. Анисимовым,
М. Громыко, С. Токаревым, А. Ридом, Г. Першгковым, • В. Евснжовым,
И. Брагинской и многими д р м и м и авторами.
* Манн Т. Иосиф и е ю братья М„ 1987; T.l. С.406. Т.2. С.679.
4
Кедров К.А. По)Шческин космос. М., 1989. С.34.
Тхрбнн В.Н. П ч и к и н . Гоголь. Лермонтов. Об и л ч е и и и л ш е р а т л р н ы х жанров. М„ 1978. С. 126
Гончаров И.А. Необыкновенная нсюрия.// Сб. Рос. Пубт. бнбл-ки, T.II. Материалы и исследования: Вып. 1. 1Ъ ., 1924. С.101.
* Кюхе льбекер В.К. Путешествие. Дневник. Статьи. J1., 1979. С.144, 381-382.
" Имекмся в виду Дантес и Данию, секундант Пушкина.
" Б\Л1аков С. Очерки хчсния о церкви.// Путь (орган русской религиозной
мысли), Кн.1 (I-VI), репр. и;д. М., 1992. С.41-51. Подобные религиочно(jjHToco(j)cicne в !гляд1>[ Вл. Соловьева, Э. Кассирера, В. Рочанова и др. сгалп
баптсом концепции о единых «основах» ре.тш ин (См., напр., Григорьева Т.
Дао и Логос: встреча к> т ы \ р . М., 1992. и др. работы).
ГЧмбольдг В. Эстетические опыты 4.1. О «Германе и Доротее» Гете // Ячык
и философия культуры. М., 1985. С.260.
'-Чичерин Б.Н. Мнстпннчм в науке. М., 1880. С.51.
1
Ермаков И.Д. Э п о д ы по психологии творчества Пушкина. М., 1922. С.22.
u
O r p h v c o r u m Fragmenta. Ed.О. Kern. Berlin, 1922. S.14.
'"Смирнова А.О. Записки // Русский архив, 1902. Вып.1. С.175-179.
"'Ларошфхко Ф. Максимы. Паскаль Б. Мысли. Лабрюйер Ж. Характеры. М.,
1974. С 124-125.
I
Пушкин А.С. Потн. собр. соч. М„ 1950. Т.6. С.535.
4
Тынянов Ю.Н. О к о м п о ш ц н и «Евгения Онепша» // Потгика. История литера 1\ры Кино. М„ 1977. С.66.
' Бе imicKini В.Г. Поли. собр. соч. М., 1955. Т.7. С.274.
"Шпенглер О. Закат Европы. М., 1993. Т.]. С. 546.
II
Г'Шнка Ф.Н. Письма русскою офицера. М., 1985. С.313.
Котпелев В.А. Приятный сшхотвОрсц и добрый человек... // Батюшков К.Н.
Сом М , 1989. t . l . С 7-8.
4
М а н д е л ы т т ш О.Э. Ра лчжор о Данге. М., 1967. С 75.
4
Энгони Э. Характеристики т д п а к а . Лекции. Репринт, т д . , М.,1972. С.52.
^Гончаров И.А. Замсчкн о личности Белинского // На Родине. М., 1987. С. 190194.
-'6 Блхдов Д.Н. Письмо В.А. Жхковскому от 14 июля 1823 года // Русский архив,
1902, N 6. С.344.
Начало такому тотковашпо положено В.В. Вересаевым (В дв\х планах. М ,
1929).
:s
Mei'[.nax Б.С. ...Сквочь \ки ический кристалл... ПУТИ в мир Пушкина. М., 1990
C. ИЗ
173
Мани Т. Ук. соч. Т.2. С.289-290.
Паустовский К.Н. И s6p. проиш. М., 1956. Т. 1. С 12.
41
Бочанкег Б. Основания логики. М., 1914. С.23. Подобные почитивные идеи,
по крайней мере. не оминаются и некоторыми представителями традиционной науки (см., напр., Шкловский И. Вселенная, жи !нь, pasyM. М., 1976).
Пушкин А.С. Ук. ичд. Т.6. С 45
"Лосев А.Ф Диалектики мифа.// И i ранних ироичведепип. М , 1990. С.595
4
Уитмен У. Salul an Monde1 // Лошфелло Г. Песнь о Гаиавате. Уитмен У.
С ш \ о творения и по >чы. Днкинсон Э. Стихотворения. М., 1976. С.265.
Мнение, напр., В. Арминьона (Armmjon V. Pouchkine el Pieire le Grand. P.,
1971).
'й Красиощекова E. Последний роман Гончарова // Гончаров И.А. Обрыв. М.,
1977. С.15.
Блок А. Об иекуолве. М., 1980. С. 160.
^ Га'л.пена Р., Родняпская И. В по.тлуниом мире.// Пушкинист Сб. Пушкин
скоп комиссии ИМЛИ им. A.M. Горького. Вып. I. М., 1989. С.87.
Логман Ю.М. В школе логического слова. ПУШКИН. Лермонтов. Гоголь. М.,
1988. С.132-133.
'"Толегон Л.Н. Поли. собр. соч. Т.62. М., 1953. С.22.
11
Э'Ю1 подход прослеживаемся в работах С Бонди, П. Палиевского,
С Абрамович м др.
t:
Р\ с екая по ) шя XX века. Ашология М., 1991. 4.1. С.38.
4
> Ходасевич В. Стихотворения. М., 1991. С.201.
,(1
14
ПУШКИН А . С . Ук. ПИТ Т.З. С.445.
См. Лотман Ю.М. Беседы О русской культ)ре. Быт и традиции русского дворянства XVIII - начала XIX века. СПб., 1994. С.136-144.
"•Семенова С.Г., Качена А.Г. РУССКИЙ коемнш // Одноим. сб. М., 1993. С.34
Подробнее см. Глоба П.П., Г юба Т.М. О чем молчит Л\на. Л , 1991. С.52
л
И фиптель Б. Гадание ПУШКИНУ // Российская астролошя, 1993, N 2. С.18-2
1
М.Б. Селезнев
ДУЭЛИ
В БИОГРАФИИ
А.С.
ПУШКИНА
Кажется, нет более затертой и исследованной темы, чем
последняя дуэль и гибель Пушкина. Действительно, в классический работах П. Щеголева, С. Абрамович, А. Ахматовой,
Н. Эйдельмана и других авторов собран и обобщен богатейший
фактический материал, проанализированы причины, ход событий. приведшие к поединку с Ж. д'Антесом и смерти поэта. Но
вместе
с тем
предшествующие
пушкинские
дуэли
(с
В.К. Кюхельбекером, С.Н. Старовым, одним из братьев Зубовых)
и многочисленные дуэльные столкновения (формальные вызовы,
не окончившиеся поединком), само поведение Пушкина «у барьера» оказались «за бортом» пушкинистики, о них упоминают
вскользь, а темой отдельного исследования они почти никогда не
были. Между тем, дуэли были неотъемлемой частью жизни поэта.
174
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
7
Размер файла
756 Кб
Теги
творчество, pdf, мистерии, космос, культурного, близнецовства, пушкина, интерпретация
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа