close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Катастрофа..pdf

код для вставкиСкачать
КАТАСТРОФА (от греч. кαταστροφή – развязка) в аристотелевском понимании – буквально «поворот вниз, гибель». Базовое
значение корня στροφή связано с двумя семантическими рядами:
1) «повязка», «путы»; 2) «ловкач», «хитрец». Исходное толкование,
вероятно, означает «тенета судьбы», в которые попадает человек, не
желающий или не умеющий «видеть» сразу в нескольких регистрах,
прочитывать «трагическую коллизию». Эта «слепота» с неизбежностью ведет протагониста к гибели (собственно, «запутавшийся» – в
архаическом понимании – и есть мертвый). В последний момент
путы «развязываются», становятся прозрачны – и для персонажа это
момент осознания / гибели, а для зрителя – момент катарсиса.
В толковании А. Лосева значение К. как части трагического
мифа соотносится с понятием пафоса: «Всякое сильное душевное
волнение, приводящее к катастрофе <…> есть пафос, патетический
момент мифа» (который понимается не как страсть, не как страдание,
не как эмоция в чистом виде, но как «узрение трагической тайны»:
«максимальную возбужденность, граничащую с самозабвением, так и
серьезность того предмета, который эту возбужденность вызывает»).
Таким образом, К. оказывается в контексте эстетико-философской
трактовки не только характерным сюжетным элементом трагедии, но
и неожиданно – неким возможным «ключом» к понятию экстатического – едва ли не основной для искусства ХХ–ХХI вв. художественной категории, чрезвычайно важной для понимания очень широкого
спектра явлений: от лирических и смеховых жанров до философских,
иррациональных исканий, выражений «внутреннего опыта», по Ж. Батаю. «Экстатическое переживание должно обладать некоей потрясающей человека силой, выводящей его за пределы всякой устойчивости
и определенности, повергающей его душу в хаос» (Рымарь, с. 3–4).
Это – выражение дистанции по отношению к фундаментальным
смысловым моделям и ценностям культуры. Герой литературы ХХ в.,
живущий в экстатической ситуации, переживает «чувство абсурда»,
которое обозначает постоянный выход за привычные границы.
«Экстатичность», «катастрофичность» сюжета, в том числе
драматического, может быть рассмотрена и в историко-литературной
перспективе. Сам по себе драматический род литературы изначально исторически предрасположен к обостренному вниманию к напряженным, переломным ситуациям: «драматургия становится главным
действующим лицом в литературе именно тогда, когда после бурных
передряг, революций, потрясений и сдвигов происходит стабилизация (застой, депрессия)», поэтому «именно драма начинает биться
головой о стену новой социальности» (Липовецкий, с. 245). «Новая
драма» не противоречит этой главной установке драматического рода.
Однако современные драматурги в своем интересе к пограничным
человеческим состояниям явно и в большей степени следуют (через
111
Новый филологический вестник. 2011. №2(17).
зарубежную практику new writing и опыт отечественных предшественников) драме абсурда, где принципиально ожидание потрясения, а действие
разворачивается в метафизической пустоте.
Первооткрывательницей этой темы – не на уровне личной судьбы героя, а почти в архаико-космогоническом смысле – в отечественной драматургической практике не без оснований считают Н. Садур: в
ее творчестве изображается сознание, пережившее катастрофу/травму,
драматический сюжет может выстраиваться вокруг предчувствия не
просто К., а катаклизма, «конца света» (пьеса «Морокоб»: рыбаки Агрим
и Имант вылавливают огромную рыбу, которая проглатывает весь мир –
герои оказываются поглощены древним мраком, без всякой надежды на
освобождение. Борис – персонаж, претендующий на роль демиурга и
трикстера одновременно – не реализует никакой миромоделирующей
функции). Немаловажную роль в выстраивании такой специфической
эсхатологии у Н. Садур играют парафразы гоголевских сюжетов.
К. в «аристотелевском» понимании, как и античный Рок, – это
проявление космической закономерности, циклическое действие
«перво-энергии всеобщей умной Сущности» (А. Лосев). Во французской драме абсурда рок – это слепая сила, которая запускает механизм
семантической анархии и повторения (именно поэтому у А. Арто,
Э. Ионеско и С. Беккета так важны фигуры повтора, возврата к началу
сюжета, дурной бесконечности), драматический сюжет – это нагромождение персонажей, жестов, слов, эксплицирующих опустошение
языка. «Циклическая структура в “Лысой певице” и в “Ожидании
Годо” остается безнадежно закрытой» (Brunel).
И у «новодрамовцев», и у представителей предшествующего поколения отечественных драматургов (Н. Садур, А. Строганов) К. представлена как центральная категория, сюжетно-образная «ось» – если не
на уровне фабулы, то на уровне темы. Проблематизация языка, дискурсивная катастрофа хотя и не в радикальном варианте Ионеско, так или
иначе актуализируются на разных уровнях художественной структуры.
Основное качество нового катастрофизма – неопознаваемая, пугающая
метаморфоза: «Времени у нас мало, но в любую минуту кто-нибудь,
кого мы не знаем, может опередить нас и объявить мат. Не что иное, как
предполагаемый конец света» («Шахматы шута» А. Строганова).
Так, у А. Строганова в пьесе «Четверо на самом верху Вавилонской башни» изображены персонажи, которые развлекаются клоунскими репризами и эскападами, а тема вселенского катаклизма остается лишь на уровне высказывания: «метафизическое» потрясение
оказывается слишком неуловимым. В сюжете «Лисиц в развалинах»
герои оказываются в ситуации отложенного конца света: они находятся в странном поезде, который врос в землю и никуда не движется,
хотя все персонажи напряженно ждут его отправления, образ мира
складывается из фантастических осколков в сознании персонажей.
112
Творческие, магические потенции слова могут вырваться на свободу, но героям по-прежнему угрожают марионеточность и условность речи.
Языковые клише вступают в открытую игру (пьесы бр. Пресняковых),
приобретают не узнанное персонажами метафизическое значение («Шахматы шута» А. Строганова, «Красная чашка» М. Дурненкова), включаются в жонглирование цитатами («Прогулка в Лю-Бле» Е. Рубина). Тема
ожидания К. реализуется через актуализацию культурных мифологем
эсхатологии («Замерзли», «Морокоб» Н. Садур, «Нелюдимо наше море,
или Корабль дураков» Н. Коляды) или через включение «текста-в-тексте»
с мистическим сюжетом, специфической организации «рамки» (ремарка
с описанием тибетских монахов у Вяч. Дурненкова в «Трех действиях по
четырем картинам»). Даже внешне социальный конфликт оборачивается «карнавально-экзистенциальным действом», быт грозит провалами в
иррациональное, но Апокалипсис становится вариативным, подчеркнуто
условным (финал пьесы «Кислород» И. Вырыпаева).
Исследование феномена смерти, в том числе и «мнимой», пограничных состояний, которые подводят героя к черте небытия, но не дают
возможности творческого высказывания, изменения и самоосуществления, реализуются в особой организации хронотопа: у А. Строганова в
пьесе «Черный, белый, акценты красного, оранжевый» переключение
Хаоса и Космоса воплощено в визуальных переходах театрального освещения, весь сюжет – это картины «состояний», а свет (в театре!) понят
как медиатор между разными бытийными уровнями; у Е. Гришковца в
пьесе «Зима» образ рассыпающегося прошлого фиксируется на уровне
«лирического» речевого сюжета замерзающих персонажей, время рождественской сказки – прощания с прежним и рождения нового – обозначает
мгновенные, пугающие трансформации мира. Но «К.» – включение таинственного опасного рубильника – оказывается игрушечной: зажигается
елка, взрываются хлопушки, а герои «упрыгивают» в темноту.
В новейшей драме К. – это нередко случайное, которое «выстраивается в современном произведении как основная опора реальности», динамика, которая может обернуться статикой. «К. вторгается в
жизненное пространство и время отдельного человека. Принося ужас
и страдание, она, между тем, не окрашена светом роковой необходимости. К. могла быть, но могла и не быть» (Рымарь, с. 18). Поэтому
мифологические мотивы в современной драме не свидетельствует о
целостности мира, бытие здесь предстает фрагментарным, а поиски
сакрального начала вырождаются в серию бытовых, бессмысленных
ритуалов (Н. Коляда, А. Строганов, бр. Пресняковы). Так фиксируются мгновения экстатического, которое «не возвращает в мир, не сменяется благополучным разрешением противоречия между мирами» и
оставляет некий «след зияния» (там же).
Лит-ра: Липовецкий М. Театр насилия в обществе спектакля // Новое литературное обозрение. 2005. № 3; Лосев А.Ф. Внутренние особенности трагического мифа.
113
Новый филологический вестник. 2011. №2(17).
М., 2010. URL: http://psylib.org.ua/books/lose000/index.htm (дата обращения 19.12.2010);
Рымарь Н.Т. Смех и поэтика экстатического // Смех в литературе: семантика, аксиология, полифункциональность. Самара, 2004; Суворов Н.Н. Катастрофа как эстетическая
категория // Эстетика в интерпарадигмальном пространстве: перспективы нового века:
материалы научной конференции 10 октября 2001 г. Вып. 16. СПб, 2001. (Symposium);
Brunel P. Où va la littérature française aujourd’hui? Paris, 2002.
Lit-ra: Lipoveckij M. Teatr nasilija v obschestve spektaklja // Novoe literaturnoe
obozrenie. 2005. № 3; Losev A.F. Vnutrennie osobennosti tragicheskogo mifa. M., 2010.
URL: http://psylib.org.ua/books/lose000/index.htm (data obraschenija 19.12.2010);
Rymar’ N.T. Smeh i pojetika jekstaticheskogo // Smeh v literature: semantika, aksiologija,
polifunkcional’nost’. Samara, 2004; Suvorov N.N. Katastrofa kak jesteticheskaja kategorija //
Jestetika v interparadigmal’nom prostranstve: perspektivy novogo veka: materialy nauchnoj
konferencii 10 oktjabrja 2001 g. Vyp. 16. SPb, 2001. (Symposium); Brunel P. Où va la
littérature française aujourd’hui? Paris, 2002.
О.В. Семеницкая, А.В. Синицкая
КОНФЛИКТ ДРАМАТИЧЕСКИЙ – противостояние антагонистических сил и норм, столкновение, основанное на «противоречии
между жизненными (как правило, нравственными) позициями персонажей, служащее источником развития сюжета в драме и обеспечивающее его специфическую структуру» (Тамарченко, с. 104).
К. д. определяется многообразными ситуациями «кризиса частной жизни», традиционно носящими в драме подчеркнуто публичный
характер. Культурно-исторической модификацией «кризиса частной
жизни» рубежа последних двух столетий является «кризис идентичности». Именно он определяет содержание целой эпохи, когда одни
иерархическая социокультурная и ментальная системы были перекрыты множеством новых и к тому же конкурирующих друг с другом
социальных иерархий (см.: М. Липовецкий, 2005). «Всякий, кто хочет
понять современный мир, едва ли достигнет своей цели, не постигнув
логики кризиса идентичности» (Хесле, с. 112–113). Для определения
специфики К. д. в новейшей драматургии также важно понять, что
рефлексия «кризиса идентичности», художественные репрезентации
которого представлены в новейшей драматургии, проясняет характер
антропного драматизма не только в современной русской культуре, но
и в культуре постмодерна в целом. В философском исследовании этого феномена отмечается: «социально-культурный смысл понятия кризиса идентичности <…> видится именно в отсутствии очевидного и
естественного образа самого себя», однако «современный человек не
может воспринимать в качестве е с т е с т в е н н о г о ни одно из тех
мест, которые он занимает в мире и обществе» (Шеманов, с. 26, 25).
114
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
6
Размер файла
706 Кб
Теги
катастрофы, pdf
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа