close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Поэтика северного текста русской литературы в рассказах А. С. Серафимовича 1889-1890 годов.pdf

код для вставкиСкачать
Поэтика северного текста русской литературы в рассказах А.С. Серафимовича 1889–1890 годов
УДК 821.161.1.09’’18’’
Копцов Алексей Николаевич
Московский педагогический государственный университет
alexeykoptsov1991@mail.ru
ПОЭТИКА СЕВЕРНОГО ТЕКСТА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
В РАССКАЗАХ А.С. СЕРАФИМОВИЧА 1889–1890 ГОДОВ
В статье рассматриваются рассказы А.С. Серафимовича (1863–1949) «На льдине», «Снежная пустыня»
и «На плотах» в аспектах мотивной структуры и мифопоэтики. «Северные» рассказы сопоставляются с очерком В.Г. Короленко «Сон Макара». Автором выдвигается гипотеза о том, что рассказы 1889–1890 гг. есть художественный эксперимент, заключающийся в проверке университетского знания о взаимном подобии природы и человека: молодой писатель сравнивает катаклизмы природные и социальные, доказывая противоестественность
последних, их разрушительный характер. В целом реалистические рассказы, полные мотивов преодоления, приключения, опасности, обнаруживают элементы неоромантической эстетики, генетически сближающие эти произведения с ранними очерками Короленко. В первых своих творениях, ещё лишённых какой-либо тенденциозности и изобилующих роскошными пейзажами, Серафимович продемонстрировал богатство и чистоту Слова, не оставшиеся
не замеченными для всех, кто высоко оценил творчество одного из лидеров социалистического реализма.
Ключевые слова: А.С. Серафимович, рассказ, поэтика жанра, мотив, Русский Север, сверхтекст, северный
текст русской литературы, антропоморфизм, зооморфизм, природа, цивилизация, человек, социум.
С
еверный текст русской литературы (СТ)
есть пример культурно и исторически
закрепившегося регионального метатекста, который представлен рядом автономных текстов и предстаёт как связное концептуальное поле.
Основа СТ была заложена ещё М.В. Ломоносовым
и А.А. Бестужевым-Марлинским, а его географическим ядром является территория Архангельской и Вологодской областей. Интерес к культуре
и быту Русского Севера был вызван его активным
научным освоением в конце ХIХ – нач. ХХ вв.
Для А.С. Серафимовича (1863–1949) непосредственным поводом к созданию рассказов о Севере
была ссылка в Архангельскую губернию с 1887 по
1890 гг. Жесточайшие природные условия, трудная
жизнь поморов и психологический кризис южанина, оказавшегося в чуждых ему климатических
и социальных условиях, – вот что, на наш взгляд,
определило творческий интерес начинающего писателя. Не случайно в советском серафимовичеведении закрепилась формулировка – «северные»
рассказы, к которым относят «На льдине» (1889),
«Снежную пустыню» (1889) и «На плотах» (1890)
(курсив мой. – А.К.).
Репутация Серафимовича сложилась быстро
и успешно благодаря его сотрудничеству с уже состоявшимися литераторами и в дореволюционной
критике. Впоследствии репутацию упрочила взаимная лояльность писателя и Советской власти.
Советские исследователи, формировавшие образ
классика в 1950-е гг., прослеживали лейтмотивы
«северных» рассказов – борьбу и смерть – в социальном аспекте, игнорируя их философскую
проблематику. Так, по мнению Г.Н. Гая, в первых
произведениях Серафимовича проявились «лучшие, революционные традиции русской демократической литературы» [3, с. 3]. Идеологическое понимание конфликтов рассказов «На льдине» и «На
плотах» видим и у С.В. Филькина. По его мнению,
основная мысль писателя заключается в том, что
© Копцов А.Н., 2015
«система общественного устройства, которая приводит человека к преждевременной смерти, должна быть отвергнута» [12, с. 2].
В конце 1880-х гг. писатель обрёл друга по ссылке – организатора Морозовской стачки П.А. Мои­
сеенко (1852–1923). Ранняя проза писателя едва ли
могла иметь исключительно социальную направленность, поскольку он, ознакомившийся с учением К. Маркса и испытавший определённое влияние
ссыльного ткача, только начинает постигать сущность подпольной работы и приобщаться к пролетариату. Елена Лепешинская, автор диссертации
и очерка о творчестве Серафимовича, поставила
смелый акцент на неоднозначности героев: «Серафимович наблюдает картины жизни “могучих
и бессильных” богатырей-поморов» [8, с. 6]. Исследовательница чуть шире понимает проблематику первого рассказа: «О суровой, страшной человеческой судьбе там говорится. Ледяной стужей,
скорбью веет со страниц этого рассказа» [9, с. 12].
Но никто из учёных не отметил важности «природной» темы – ключевой для Серафимовича, признавшегося за год до смерти: «…меня больше всего
интересовала северная природа, которая произвела
на меня неотразимое впечатление и послужила материалом для моего первого рассказа…» [11, т. 10,
с. 446]. Как видим, даже сам писатель спустя полвека ничего о социальных доминатах не говорит.
Наш подход к раннему творчеству Серафимовича исключает наложение более поздних этапов
творчества на «северные» рассказы. В СТ Серафимовича нам интересны сквозные мифопоэтические
образы (море, берег, дом), разветвлённая система
лейтмотивов (путь, поиск, испытание, преображение, борьба, смерть), композиция повествования и
факторы, оказавшие влияние на сознание писателя.
«На льдине», первый рассказ писателя, стал своего
рода художественно-творческим экспериментом,
проверкой университетского знания о феноменальной сближенности человека и природы. В воззреВестник КГУ им. Н.А. Некрасова
№ 6, 2015
77
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
ниях студентов той поры теория классовой борьбы
К. Маркса и теория эволюции и борьбы видов за
выживание Ч. Дарвина могли продуктивно сочетаться. Именно недостаток человеческого начала
в человеке составляет конфликт первого рассказа.
Серафимович представляет природные процессы и
лишь внешне схожие с ними явления социальные:
катаклизмы природные – нормальны, социальные
же – есть отступление от нормы (см. об этом [5]).
Композиция рассказа «На льдине» держится
на системе архетипических образов (море, лес)
и мотивов (мороз, путь), трансформировавшихся
в характерный для СТ лейтмотив «человек в относе морском». Образ моря сохраняет у Серафимовича свой древнейший, сакральный смысл. Оно,
ассоциированное с животворящим началом, становится зачастую последним пристанищем человека.
Автор в части I рассказа многократно подчёркивает парадоксальную безжизненность природы: топос обозначается не иначе как «мёртвая тоска»,
«мёртвая мгла», «мёртвая тишина», «безжизненная тундра», «мёртвый простор». Но море
и лес, в отличие от других составляющих природы,
предстают исключительно в качестве субъектов
повествования. В образе моря поморы видят божественную силу, что и обуславливает его антропоморфность: в начале рассказа оно при виде охотников «глухо шумело» [11, т. 1, с. 6], а в конце – «злую
шутку сыграло» [11, т. 1, с. 11] с Сорокой.
Современный исследователь Е.Ш. Галимова
справедливо отмечает, что «чаще о гибели в море
говорится не как о смерти, а как об “уходе”; море
“берёт”, “забирает”, “отнимает”…» [4, с. 9]. Действительно, ни сам Сорока, замерзающий на льдине, ни его товарищи не обозначают гибель в море
словом смерть; напротив – охотники рассматривают конец земной жизни как начало нового, вечного
существования. В сознании поморов море равновелико жизни, смерти, бессмертию, вечности. Для
поморов море – тот же храм, жилище Бога: «Море
чистоту любит, молитву, – говорят промышленники, – а то ежели с табаком, да с песней, да с сквернословием, так и не вынешь ничего: вдруг ветер
падёт с берегу и всю кожу отобьёт, да и тебя вглубь
вынесет» [11, т. 1, с. 11]. Берег – ещё один ключевой образ, связанный с границей между домом
и морем, то есть, по сути, между жизнью земной
и потусторонней. Именно поэтому мысли о береге будоражат Сороку: «… а всё-таки радостно тащил он тяжелый юрок <…> “Чтой-то берегу все
нету?” – мелькнуло у него. <…> Острое предчувствие кольнуло его. “Ох, не запоздать бы, давно
уже с берегу, – время!”» [11, т. 1, с. 10].
Образы моря, воды – ещё и апокалиптические, они связаны с мотивом конца света. Первоначальный текст «На льдине» [10] обнаруживает
фрагмент, изъятый Серафимовичем после 1917 г.
Старый промышленник перед известием о беде,
78
Вестник КГУ им. Н.А. Некрасова
№ 6, 2015
случившейся с Сорокой, рассказывает «бывальщину»: в былые времена в скит на Кулае завезли
священную книгу «Мiротворный Кругъ» (здесь
упоминается, вероятно, один из списков «Великого миротворного круга», литературного памятника
ХVI в. – А.К.), которую никто не мог «разобрать».
Тогда сыскался хромой писарь Игнат из Щельи
(Большая Щелья – посёлок в Архангельской области. – А.К.) и вызвался истолковать книгу: «…“Сказано (Там. – А.К.) <…> гдѣ будутъ послѣднiя
кровопролитiя и войны передъ самымъ концомъ
свѣта” <…> “…будутъ эти кровопролитiя <…>
въ эфтихъ самыхъ мѣстахъ у Бѣлаго моря, и когда придетъ послѣднiй часъ, и изъ Окiана придутъ
льды, и возстанетъ сила…”» [10, с. 14–15].
В аспекте СТ данный эпизод иллюстративен:
поморы убеждены в сверхъестественной способности воды давать человеку жизнь и забирать её.
Неспокойное море, вздымающееся при приливах и
опускающееся при отливах, напоминает грудную
клетку человека, поэтому в СТ оно всегда «дышит»:
«…ожило мертвое море и тихо дышало бесконечным простором, и тонкий пар его дыхания подымался к далёким звездам…» [11, т. 1, с. 15]. Автор
не сообщает прямо, что его герой погибает, а дважды вкрапляет в сюжет мотив сна: в первой дрёме
Сороке является самоед, когда-то им опоённый
и обокраденный, а во втором случае онейрический
мотив использован при изображении смерти героя.
Во сне герой переживает пограничное состояние –
он еще не «там», но уже и не «здесь». Сорока обретает после долгих мучений долгожданные покой
и блаженство, до конца ему самому непонятные, но
не теряет надежды на спасение и будто бы видит
лодку, символизирующую связь с большой землёй,
связь, которая вот-вот должна порваться: «И сквозь
морозный туман чудится Сороке: <…> плывёт на
него, не касаясь воды, полупрозрачная, смутно-неясная лодка» [11, т. 1, с. 15–16].
Мотивы сна и чуда включают раннего Серафимовича в канву СТ. Учитывая тот факт, что сам
писатель признавался в сильном эстетическом
влиянии на него раннего творчества В.Г. Короленко, можно соотносить рассказ «На льдине» не
только с легендой «Лес шумит» (1886), близкой
ему в плане пантеистического мировосприятия, но
и со святочным рассказом «Сон Макара» (1883),
где проблема справедливости также является центральной. Близки рассказы и сюжетно (объякутившийся крестьянин Макар, как и Сорока, гибнет во
время промысла), и в художественном отношении.
В северных текстах Короленко и Серафимовича
показан поединок человека и природы. Природа
предстаёт суровой, враждебной человеку, но именно она формирует особенный тип человеческой
личности – волевой, закалённой, самостоятельной,
способной к борьбе. Макар и Алёшка, герои Короленко, и Сорока у Серафимовича – представляют
Поэтика северного текста русской литературы в рассказах А.С. Серафимовича 1889–1890 годов
один тип: северные охотники звероподобны, выступают как зооморфные ввиду своей жестокости.
Здесь нет нарочитой гиперболизации, а дана
вполне реалистическая зарисовка. Вот как охотники у Короленко делят пойманную (но потом
сбежавшую от них) лису (часть IV): «Он бросился наперерез к упавшей плахе. Там была лисица.
Алёшка своею развалистою, медвежьей походкой
направлялся туда же. Надо было поспевать ранее
<…> – Тытымá (не тронь)!.. Это моё! – крикнул
Макар Алёшке. – Тытымá! – отдался, точно эхо, голос Алёшки. – Моё!» [6, т. 1, с. 49]. Точно так же,
как природа казнит Сороку, она наказывает и Макара, оставшегося наедине с тайгой: «Он совсем
ослаб. Теперь молодые деревья прямо, без всяких
стеснений, били его по лицу, издеваясь над его беспомощным положением <…> Теперь даже дальние
деревья <…> хватали его за волосы, били по глазам, по лицу» [6, т. 1, с. 51].
Общий для писателей мотив сна выполняет
разные функции. У Серафимовича он посредник,
примиряющий человека и природу, Короленко же
посредством его выходит к христианской идее –
к проблеме справедливости – и вуалирует социальную направленность рассказа. Именно сон открывает Истину и Сороке, обретшему гармонию,
и Макару, сон-смерть которого развязывает герою
язык и восстанавливает долгожданную справедливость. Таким образом, рассказы Серафимовича
обогащают СТ романтической эстетикой за счёт
своей образной, мотивной структуры, в частности – и онейропоэтической.
Применительно к СТ Серафимовича речь может идти скорее о неоромантической эстетике.
Атмосфера Севера, пугающая и в то же время
завораживающая, смогла создать у писателя неоромантическое настроение и скорректировать
соответствующим образом его рецепцию. Романтическое начало СТ уже коренится в антагонистической эклектике страшного и прекрасного.
Именно внутренний рецептивный разлад обусловил своеобразие СТ Серафимовича: переживание,
тревога и, более того, кризис личности составляют
основу трагического пафоса рассказа «На льдине», который и для самого автора – настоящая
квинтэссенция эмоций: «Читаю да читаю до сумерек, больно глазам, а я читаю. <…> Что влекло
и поражало – это ощущение, что по белому листу
чёрными значками изображены мои собственные
переживания» («Рассказ о первом рассказе») [11,
т. 10, с. 405]. Ещё одна неоромантическая зарисовка в СТ писателя – рассказ «На плотах».
Рассказ «На плотах», замыкающий «северный» цикл, впервые был опубликован в «Русских
ведомостях» в июне 1890 г. Здесь классик вывел целую триаду: человек – природа – цивилизация. С Сорокой Кузьму роднит нужда. Как и Сорока, Толоконников оказывается между жизнью
и смертью.­ Но, в отличие от большинства героев
раннего Серафимовича, Кузьме оставлена жизнь, а
значит, образ лесоруба – иной, обогащён новыми
смыслами. В рассказах «На льдине» и «На плотах»
писатель демонстрирует «северное» преломление
популярного в ХIХ в. руссоизма, обратившего на
себя внимание ещё Н.М. Карамзина и продолженного Л.Н. Толстым. Серафимович доказывает, что
в условиях Русского Севера закон вечной гармонии
человека и природы «не работает». При этом писатель последовательно изображает природу в рассказе «На плотах» живой, антропоморфной.
В явлениях природы Серафимович видел человеческое, что не мешало ему оставаться эмпириком
и убеждённым позитивистом. Монография проф.
К.А. Тимирязева «Жизнь растений» (1878) оказала на писателя серьёзное влияние, о чём Серафимович написал в очерке «К.А. Тимирязев»: «В отрочестве <…> я был страшно религиозен. Часами
стоял и мотал рукой перед иконой <…> Попалась
мне книга “Жизнь растений”. Прочитал её, не отрываясь, и <…> вывалился из души каменный истукан божества. Но ведь в книге ни слова о боге.
Там гениально рассказана <…> жизнь растения.
Но позвольте, тогда есть конструкция и моей жизни
<…> Да ведь я сам из таких клеточек. И каменный
бог рухнул» [11, т. 8, с. 106]. Труды по ботанике Тимирязева развили в молодом человеке чувство природы, способность на глубинном уровне понимать
происходящие в ней процессы. Деревья-великаны
в рассказе «На плотах» сражаются за жизнь, словно живые люди, а «полудикий» [7, с. 314] лесоруб
органично вписывается в природу, неразличим
с ней: «Пар идёт от Кузьмова полушубка, и упорный топор всё глубже входит в рану векового дерева; вырубленное у корня место темно зияет, как
открытый рот <…> Дерево вздрагивает, с секунду
с страшным усилием сопротивляется, и вдруг <…>
проносится треск…» [11, т. 1, с. 43–44].
Основу сюжета рассказа «На плотах» составляет борьба главного героя сначала с силами
природными (часть I), а затем – и с социальными (часть II). Толоконников, подобно былинному
богатырю, переживает целую череду несчастий
и преодолевает одно препятствие за другим: сначала его придавливает деревом, после – герой разбивает плитку своих товарищей, чтобы сплавиться по
реке в месте­ затора, в конце – Кузьма одерживает
победу в противостоянии с пароходом. Авторская
позиция в рассказе «На плотах» очевидна: Серафимовичу импонирует его герой, выдержавший
тройную проверку на прочность. Придавленного
деревом Кузьму Серафимович сравнивает с лисицей: «Как-то случилось – повалилось подрубленное дерево; не успел Кузьма отскочить <…> Он
лежал притиснутый как лисица в капкане» [11,
т. 1, с. 45]. Этот эпизод наталкивает нас на мысли
о возможной переработке автором сюжета расскаВестник КГУ им. Н.А. Некрасова
№ 6, 2015
79
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
за «Сон Макара»: герои Короленко сделали капкан
из брёвен для лисы, Кузьме такой «капкан» заготовила сама природа. Натуралистическое описание дальнейших действий лесоруба выдаёт в нём
звериное начало: «…как-то ухитрился подтянуться к дереву и стал ногтями разрывать смёрзшийся
снег и землю. Кожа стала сдираться с рук клочьями, и всё кругом окровавилось. Мороз жёг свежие
раны» [11, т. 1, с. 45]. Награждая героя за терпение, «живая» природа человеческим словом будит
заснувшего на плоту лесоруба: «Не заметил, как
задремал Кузьма. Да кто-то как толкнёт, и ахнул
над самым ухом: – Ай спишь!.. Вскочил Кузьма,
всё задрожало в нём, а это плот стукнуло об дерево» [11, т. 1, с. 47]. Подчёркивает человеческое
начало в окружающей героя природе и сам автор,
обозначая дерево, об которое ударился плот Кузьмы, местоимением кто-то.
Противостояние человека и природы в рассказе «На плотах» переходит в конфликт Кузьмы
с товарищами, то есть в социальный конфликт.
Увидев застрявших на реке плотовщиков, герой,
испугавшийся сесть на мель, инстинктивно рушит
один из плотов, чтобы продолжить спуск по Двине: «С треском раздался шов, брёвна разошлись
и всплыли, и <…> быстро прошла, подгоняемая
шестом, плитка. Град ругательств посыпался на
голову Кузьмы» [11, т. 1, с. 47–48]. Ужаса творимого лесоруб до конца не понимает: «– Ничаво…
пущай себе… Под берегом-то мне неспособно…
ничаво…» – говорил Кузьма, гоня шестом плитку <…> – Ничаво… пущай… Главное, неспособно под берегом-то…» [11, т. 1, с. 48]. Так победил
Кузьма и в социальной схватке.
Кузьма установил с природой прочную внутреннюю связь, он слышит и понимает её, поэтому читателя и не смущает очевидная гиперболичность
образа лесоруба, в особенности в той сцене, где он,
подобно былинному богатырю, противостоит пароходу, порождению цивилизации: «У него не было
никакой <…> осознанной цели, он делал это <…>
инстинктивно <…> Крепко нажал бревно одним концом к груди, а другой выпятил вперед» [11, т. 1, с. 49].
Придя в себя, Кузьма понял: «Пароход задел плот боком, а он со своим бревном смягчил удар» [11, т. 1,
с. 52]. Заметим, Серафимович машинально пишет не
«своим», а – «со своим»: и этот сугубо лингвистический штрих ещё раз высвечивает подлинный смысл
рассказа «На плотах» и эстетическую позицию
писателя, последовательно занимающего сторону
природы, мира совершенного и идеального. Нельзя
провозглашать Серафимовича первооткрывателем
подобных идей и образов, но важно понимать, что
писатель продолжает традицию своего старшего современника – В.Г. Короленко.
Особняком в СТ Серафимовича стоит рассказ
«Снежная пустыня» (1890), впервые появившийся
в «Русских ведомостях» под заголовком «В тун80
Вестник КГУ им. Н.А. Некрасова
№ 6, 2015
дре». Здесь писатель обратился к миру души отдельно взятого человека. Его герой – молодой
следователь, которого самоед везёт многими километрами тундры к Ламбею – зажиточному крестьянину-самоеду, зверски убившему свою старую
жену. В рассказе писатель сталкивает два полярных
в культурном отношении мира – интеллигентскую
среду (в лице следователя) и среду дикарей-самоедов (в лице Ламбея). Однако ¾ текста путевого
очерка отводится описанию дороги по «снежной
пустыне», что показательно для нас. В СТ мотив
пути является одним из ключевых. И в «Снежной
пустыне» грозящее гибелью пространство тундры
описывается и воспринимается героем как прекрасное, очищающее: «Я весь отдавался движению, отдавался пространству, которое, чудилось,
поглощало меня <…> Молодость, жажда жизни,
жажда счастья, накипавшие силы и какие-то смутные желания приливали в виду этого бесконечного
простора…» [11, т. 1, с. 19]. Дорога по тундре ассоциируется у героя с жизненным путём. Сознание
следователя настолько устремлено в будущее, что
для воспоминаний в нём не остаётся места: «Порой только, по странной ассоциации, в мозгу вспыхивало то или иное воспоминание, тот или другой
образ, которые, казалось, совсем не вязались с теперешним состоянием…» [11, т. 1, с. 19–20]. Но
тут же состояние эмоционального подъёма героя
сменяется по мере приближения ночи чувством
страха: «По мере того как сгущалась мгла, в сердце незаметно прокрадывалось острое чувство одиночества и полной отрезанности от всего живого,
дорогого, близкого» [11, т. 1, с. 22]. Эта подмеченная Серафимовичем особенность восприятия «несеверным» человеком пространства Севера также
позволяет включить «Снежную пустыню» в корпус СТ: «Северная ночь осмысляется как одиночество, тьма, грусть и холод <…> как ситуация
разлуки, состояние депрессии, тоски», – замечает
Я.Э. Ахапкина [1, с. 220]. Но, несмотря на то что
сознание героя раздвоено, он полон оптимизма
и дословно цитирует ставшую афористической
цитату из романа Вольтера «Кандид, или Оптимизм»: «“Всё к лучшему в этом лучшем из миров”
(В первоисточнике: Tout est pour le mieux dans le
meilleur des mondes possibles. – А.К.), – подумал
я и совсем спрятал голову в капюшон» [11, т. 1,
с. 25]. Продолжающееся опасное путешествие по
равнине выбивает героя за рамки времени, приобретает вневременной характер: «Казалось, время
остановилось в своём непрерывном беге и застыло
в неподвижных формах. Это было странное приближение к небытию» [11, т. 1, с. 28].
Хронотоп рассказа «Снежная пустыня» сужается по мере развития сюжета, образуя конусообразную модель: бескрайнее пространство тундры →
чум самоеда Ламбея → «пятнышко» на горизонте.
Герою довелось столкнуться с двумя колоссаль-
Поэтика северного текста русской литературы в рассказах А.С. Серафимовича 1889–1890 годов
ными силами – беспощадной природной стихией
и поражающей своей жестокостью социальной средой, но если природа, не щадившая героя, удивила
его своей красотой, то семья самоеда не вызвала
у следователя ничего, кроме отвращения. История
с Ламбеем реалистична, ведь самоеды действительно отличаются бесчеловечным отношением
к женщинам: «Свою жену самоед бьет нещадно за
вину и без вины, трезвый и пьяный <…> Самоед
считает женщину низшим, нечистым существом
<…> Он не задумается прогнать свою старую больную жену и взять другую» [2, с. 233]. Важно понимать, что снова Серафимович соотносит природное
и социальное, представляя в качестве прекрасного
стихию (при всей её внешней дисгармоничности)
и осуждая социум, поправший все существующие
законы мироздания. Подчеркнём, что мир природы
и мир людей и в «Снежной пустыне» противопоставлены, потому герой и стремится скорее покинуть ещё недавно столь желанное и призрачное
жилище, превозмогая звучащие за спиной стоны
родственников убийцы: «– …И посмотрит он через каменную стену… оххо, – донеслось до меня
и смолкло вдали. Тёмный конус чума <…> быстро
пробежал от нас к самому краю равнины. Сначала
он превратился в маленький, игрушечный чум, потом в пятнышко, потом в точку – и исчез на горизонте» [11, т. 1, с. 42].
В настоящем исследовании мы коснулись далеко не всех проблем, связанных со спецификой СТ
русской литературы в творчестве Серафимовича
1889–1890 гг., но, как нам видится, смогли доказать, что «северные» рассказы имеют не столько
социальную, сколько философскую проблематику.
СТ Серафимовича не ограничивается тремя рассмотренными нами произведениями: к теме Севера писатель возвращался позднее в своих воспоминаниях, а также рассказах – «У холодного моря»,
«Лесная жизнь», «Гуси» и др. Рассказы периода
ссылки есть итог эмпирического наблюдения писателя, результат осмысления сущности феноменов
общества и природы в условиях суровой действительности. Соотнёсший природное и социальное
и избравший первое в качестве предмета любования и подражания, меры всех вещей, Серафимович выступает прямым продолжателем толстовской традиции постижения сложной диалектики
природы и человека; чётко прослеживающаяся
антропоморфизация объектов природы выражает
телеологическую устремлённость первых сюжетов
русского классика.
Библиографический список
1. Ахапкина Я.Э. Атрибуты «северного времени»
в художественном тексте и языковом сознании //
Северный текст в русской культуре: Материалы
международной конференции, Северодвинск, 25–
27 июня 2003 г. / отв. ред. Н.И. Николаев. – Архангельск: Поморский университет, 2003. – С. 216–222.
2. Барсов К. Самоеды // Русская земля. Область
крайнего севера. Т I. – СПб.: Типолитография
М.П. Фроловой, 1899. – С. 231–238. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://kolamap.
ru/library/1899_barsov.htm
(дата
обращения:
10.11.2015).
3. Гай Г.Н. Творческий путь А. С. Серафимовича: автореф. дис. … док. филол. наук. – М.: Ин-т мировой лит. им. А.М. Горького АН СССР, 1951. – 22 с.
4. Галимова Е.Ш. Поэзия пространства: образы моря, реки, леса, болота, тундры и мотив пути
в Северном тексте русской литературы: Научная
монография. – Архангельск: КИРА, 2013. – 128 с.
5. Копцов А.Н. Диалектика взаимодействия
природы и человека в рассказе А.С. Серафимовича «На льдине» // Вестник Костромского государственного университета им. Н.А. Некрасова. –
2015. – № 3. – С. 98–102.
6. Короленко В.Г. Собр. соч.: в 6 т. – М.: Правда,
1971.
7. Короленко В.Г. А. Серафимович. Очерки
и рассказы // Короленко В.Г. Собр. соч.: в 10 т. –
Т. 8. – М.: ГИХЛ, 1955. – С. 313–315.
8. Лепешинская Е.Л. Творческий путь А.С. Серафимовича (до Октября): автореф. дис. … канд.
филол. наук. – М.: МГУ им. М.В. Ломоносова,
1952. – 16 с.
9. Лепешинская Е.Л. Наш Серафимович. Литературно-критический очерк. – Воронеж: Воронежское кн. изд-во, 1963. – 93 с.
10. Серафимович А.С. На льдине. – М.: Книгоиздательство писателей в Москве, 1916. – 24 с.
11. Серафимович А.С. Собр. соч.: в 10 т. – М.:
ГИХЛ, 1940–1948 гг.
12. Филькин С.В. Серафимович – художник революции: автореф. дис. … канд. филол. наук. – М.:
МГПИ им. В.И. Ленина, 1954. – 12 с.
Вестник КГУ им. Н.А. Некрасова
№ 6, 2015
81
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
36
Размер файла
727 Кб
Теги
северного, серафимович, годом, поэтика, литература, 1889, pdf, рассказа, русской, текст, 1890
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа