close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Региональные конфликты в контексте глобализации и становления культуры мира. - М. Ставрополь 2006

код для вставкиСкачать
Ставропольский
Институт социологии
государственный
РАН
университет
Отдел социальнополитических проблем
Кавказа Южного
научного центра РАН
Центр
конфликтологии
Международная ассоциация конфликтологов
РЕГИОНАЛЬНЫЕ
КОНФЛИКТЫ
В КОНТЕКСТЕ ГЛОБАЛИЗАЦИИ
И СТАНОВЛЕНИЯ КУЛЬТУРЫ МИРА
Москва- Ставрополь, 2006
УДК 316.48ББК 60.54
Р 32 Е
Р
32 Региональные конфликты в контексте глобализации
и становления культуры мира: Сборник научных мате­
риалов / Вст. ст. доктора социологических наук, профессора
В. А. Шаповалова. - М. - Ставрополь: Изд-во СГУ, 2006. - 433 с.
ISBN 5-88648-508-2
Научные редакторы:
Г.М. Гогиберидзе, Э.Т. Майборода, Е.И. Степанов
Публикация подготовлена в рамках исследовательского проекта
«Мониторинг и менеджмент региональных конфликтов: концептуальное и инструментальное обеспечение» (грант РГНФ № 04-0300224а), проекта «Разработка теоретико-методологических основ ре­
гиональной конфликтологии» Программы фундаментальных иссле­
дований Президиума РАН «Анализ и моделирование геополитичес­
ких, социальных и экономических процессов в полиэтничном мак­
рорегионе» и межакадемического российско-болгарского проекта
«Социальные конфликты в посткоммунистических странах. Регио­
нальные и глобальные аспекты в контексте культуры мира и нена­
сильственной трансформации конфликтов».
Издается при финансовой поддержке РГНФ (грант № 04-03-00224а) и
Ставропольского государственного университета
ISBN 5-88648-508-2
© Авторский коллектив,2006
© Издательство Ставропольского
государственного университета, 2006,
оформление
В.А. Шаповалов
ректор Ставропольского государственного университета,
научный руководитель отдела
социально-политических проблем Кавказа
Южного научного центра РАН
КОНФЛИКТОЛОГИЯ В КОНТЕКСТЕ СОВРЕМЕННЫХ
ТЕНДЕНЦИЙ ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ
Развитие современного обществознания в настоящее время неразрывно
связано с процессами глобализации и регионализации, определившими но­
вые векторы социальных противоречий, общемировых разломов и конфлик­
тов. Новые глобальные разделы, противостояния и возможные конфликты
обозначили новые вызовы, стоящие перед современным человечеством.
Конфликтология столкнулась с новыми реалиями, мало известными в ту эпо­
ху, когда шло становление этой отрасли и разрабатывались теоретические
концепции, послужившие фундаментом этой научной отрасли.
Для отечественного обществознания важнейшей задачей становится
изучение проблемы взаимосвязи и взаимообусловленности происходящих
в реальной социальной практике процессов глобализации, федерализма и
регионализма. Глобализация, выступая в роли нового мирового порядка,
приобретает определенную специфику в зависимости от того региона,
страны, где она осуществляется, т.е. общемировые процессы регионали­
зируются и социальные последствия глобализации для разных стран и на­
родов имеют неодномерный и неоднозначный характер. Прямо или кос­
венно глобализация оказывает влияние на внутреннюю политику и эконо­
мику, а также на внешнеполитический курс всех стран. Регионализация как
естественный, эффективный принцип территориальной организации всех
аспектов жизнедеятельности человеческих сообществ неизменно присут­
ствует во внутреннем обустройстве общественных отношений. Региона­
лизм как отражение возможностей и потребностей конкретного социума,
вытекающих из принципа пространственно-территориального распределе­
ния людских и материальных ресурсов, особенно важен для тех стран, ко­
торые пытаются создать сбалансированные федеративные отношения и
обеспечить демократизм в условиях децентрализации властных полномо­
чий. Федерализм в настоящее время рассматривается не только как пра­
вовая форма организации государства, но и как определенный тип обще­
ственных отношений, «особая территориальная форма демократии».
3
Модель управления конфликтным процессом на региональном уровне
должна быть системной и включать в себя как минимум следующие базо­
вые компоненты: научные принципы прогнозирования и ранней диагнос­
тики социально-политических, производственных, правовых, межнациональ­
ных и других социальных конфликтов; методы профилактики конфликтов
путем упреждающего решения проблем; механизмы предотвращения эс­
калации конфликтов, блокирования деструктивного потенциала конфликта;
технологии конструктивной деэскалации конфликтов и развития конструк­
тивного потенциала конфликтов; способы урегулирования и разрешения кон­
фликтов, мероприятия по общему снижению конфликтной напряжённости
в регионе, стабилизации и гармонизации общественных процессов; форми­
рование адекватной современным задачам культуры конфликта, направлен­
ной на конструктивное урегулирование и разрешение конфликтов.
Отечественная конфликтология как важнейшая отрасль социального зна­
ния ориентируется на современном этапе на перевод конфликтологичес­
ких исследований с общесоциального на региональный уровень. Специ­
фика региона определяет специфику региональной конфликтности, ее ка­
чественную определенность.
В ряду разнообразных общественных коллизий, развертывающихся в на­
стоящее время на территории Северного Кавказа как части Российской Фе­
дерации, наибольшую остроту и размах приобрели этнические конфликты,
далеко вышедшие за отведенные им в мировой научной литершуре рамки
«межкоммунальных», «межобщинных» конфликтов. Не случайно в совре­
менной научной литершуре вместо понятия «этнический конфликт» всё
чаще используется понятие «конфликт идентичностей». Другие исследова­
тели рассматривают этнические конфликт в контексте международных кри­
зисов, что также представляет собой новый подход в исследовании пробле­
мы. В единый клубок завязываются экономические, политические, террито­
риальные, конфессиональные, экологические, нравственные и другие про­
блемы и конфликты, при этом противостоящие стороны идентифицируют
себя в этнических категориях. Некоторые из этих конфликтов переросли в
региональные кризисы с очевидным геополитическим компонентом. Так, в
настоящее время специалисты насчитывают свыше двухсот возможных
форм межнациональных претензий и противоречий, и основная их часть
имее т место на Северном Кавказе. Особую тревогу вызывает факты межэт­
нической напряжённости в молодёжной, в том числе студенческой среде.
Учитывая сложность и актуальность этнической проблематики на Се­
верном Кавказе, Ставропольский государственный университет определил
в качестве одного из важнейших научных направлений в области социально­
4
политических наук изучение, прогнозирование и разработку мер по уре­
гулированию региональных этнических конфликтов. Мы рассматриваем
развитие региональной конфликтологии в качестве одного из наиболее зна­
чимых рычагов конструктивного участия отечественного обществознания
в формировании условий устойчивого демократического развития в по­
тенциально и актуально конфликтном регионе. Сосредоточение внимания
на проблемах северокавказского региона как наиболее конфликтного в сфе­
ре межэтнических отношений позволяет нам сконцентрировать усилия и
ресурсы на разработке актуальных проблем этнической конфликтологии.
На этапе формирования исследовательских приоритетов мы сразу же
уделили внимание институционализации наших исследований: в 1997 году
в университете была создана кафедра социальной философии и этноло­
гии, на которой были сконцентрированы научные силы по новому направ­
лению, а в 1999 году на основе договора между Институтом социологии
РАН и СГУ была создана лаборатория этноконфликтологии Центра конф­
ликтологии ИС РАН, которая постепенно обретала своё место в научном
мире. Работа в содружестве с Центром конфликтологии ИС РАН оказалась
исключительно продуктивной: осуществлён ряд совместных проектов, в
том числе издано два выпуска научных сборников «Социальные конфлик­
ты: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения». Один из них
впервые в российской практике посвящён ко 11 фл и ктол о г и ч с с ком у анали­
зу ситуации в одном конкретном субъекте Российской Федерации - на Став­
рополье. Таким образом, совместными усилиями были заложены основы
активно развивающегося в последние годы научного направления в рам­
ках конфликтологических исследований -- рег иональной конфликтологии.
Эта дея тельность имеет заметный успех благодаря её широкой поддержке
со стороны основателей отечественной конфликтологии и лидеров этой
научной отрасли члена-корреспондента РАН А.В. Дмитриева и директора
Центра конфликтологии Института социологии РАН Е.И. Степанова, явля­
ющихся почётными профессорами Ставропольского госуниверситета.
Формирование научного актива, расширение объёма исследований, их
востребованность обусловили создание в конце 2004 года отдела социаль­
но-политических проблем Кавказа Южного научного центра РАН, который
в соответствие с заключённым между Ставропольским госуниверситетом
и ЮНЦ РАН договором функционирует на базе СГУ.
По нашей инициативе и при нашем активном участии были созданы
лаборатории на базе вузов региона (Краснодарский край, Волгоградская
область) прежде всего по той проблематике, которая получила наиболь­
шее развит ие в этих университетах и во многом определяет их имидж в
5
области социально-гуманитарных наук. В созданном на базе СГУ отделе
социально-политических проблем Кавказа первоначально были организо­
ваны три лаборатории: лаборатория региональной конфликтологии (заве­
дующий-доктор философских наук В.А, Авксентьев, он же является за­
ведующим отделом), лаборатория демографии и миграционных процес­
сов (заведующий - доктор географических наук B.C. Белозёров), лабора­
тория политико-идеологических исследований (заведующая - доктор фи­
лософских наук С.Ю. Иванова). Позднее в состав отдела вошли лаборато­
рии, работающие в Краснодаре и Элисте.
На ближайший период времени нами определены следующие важней­
шие направления исследовательской деятельности:
• дальнейшая разработка теоретико-методологических основ региональ­
ной и этнической конфликтологии;
• моделирование этноконфликтного процесса в северокавказском регионе;
• создание региональной системы этноконфликтологической экспертизы;
■ сбор, анализ и распространение информации об опыте конструктивного
разрешения локальных этнических конфликтов, создания климата доверия в
отношениях между людьми разной национальности в конфликтных регионах;
• исследование проблемы трансформации затяжных этнических конф­
ликтов и восстановления управляемости неуправляемых конфликтов;
• разработка принципов и механизмов постконфликтной реабилитации
участников локальных этнических конфликтов;
• разработка и апробация системы формирования этнической толерант­
ности и навыков межкультурной коммуникации в средней общеобразова­
тельной школе (создание эксперименшшных площадок в школах региона);
• разработка принципов межкультурной коммуникации в полиэтничном
регионе с высоким потенциалом конфликтности; разработка проблем пе­
дагогической конфликтологии;
• учебная и просветительская работа (разработка учебных программ и
учебных пособий по этнической конфликтологии, создание цикла передач
и публикаций в средствах массовой информации по проблемам этничес­
кой конфликтологии).
Переход вузовской науки на академический уровень, конечно же, не од­
номоментный акт и не завершается созданием отделов и лабораторий и пе­
реходом в них вузовских специалистов. Мы отдаём себе отчёт в том, что это
достаточно длительный период, результатом которого должен быть систем­
ный эффект - повышение качества и количества научных исследований за
счёт ин теграции двух типов организации научных исследований, свойственных
нашей стране, и одновременно повышение качества образования, прежде
6
всего на его высших ступенях - магистратуры, аспиран туры, докторантуры.
По уже сейчас важно отметить, что наша работа востребована. Это показала
серия встреч сотрудников ЮНЦ РАН с полномочным представителем Прези­
дента РФ в ЮФО Д.Н. Козаком. Власть проявляет заинтересованность в со­
трудничестве, она испытывает потребность в новых идеях.
Не менее важным этапом дальнейшего развития в Ставропольском го­
сударственном университете конфликтологических школ и направлений
является сотрудничество с исследовательскими, учебными и профессио­
нальными объединениями Российской и Болгарской академии наук. В ра­
боте Международного «круглого стола» экспертов «Региональные конф­
ликты в контексте глобализации и становления культуры мира», состояв­
шегося 7-8 октября 2005 г. на базе отдела социально-политических проблем
Кавказа и ЮНЦ РАН и Ставропольского госуниверситета, приняли учас­
тие директор Института философских исследований Болгарской академии
наук В. Проданов и старший научный сотрудник, координатор болгаро-российского проекта «Социальные конфликты в посткоммунистических стра­
нах. Региональные и глобальные аспекты в контексте культуры мира и не­
насильственной трансформации конфликтов» А. Владова. Этот научный
семинар явился важным звеном в той работе, который наш университет
уже многие годы осуществляет в области социально-гуманитарных иссле­
дований. Мы считаем, что российско-болгарское сотрудничество в целом
и в научной сфере в том числе имеет большую перспективу.
Наши регионы имеют немало общего в конфликтологическом аспекте. Осо­
бая острота этноконфликтного процесса в посткоммунистический период на
Балканах и Северном Кавказе, затяжной характер конфликтов с выраженным
этническим компонентом, системный этнополитический кризис в обоих ре­
гионах ставят вопрос о сравнительном анализе конфликтного процесса и вы­
явлении общих черт, которые позволят дополнить теорию политического кон­
фликта, уточнить методологию и методику прогностической деятельности,
выявить эффективность используемых мер по урегулированию этнополитических конфликтов. Термин «балканизация» широко применялся для опреде­
ления ситуации как в целом на Кавказе, так и в отдельных его частях, аналогии
с ситуацией в Косово использовались для описания динамики этнодемографических процессов в Краснодарском и Ставропольском краях. Для обоих ре­
гионов характерно становление политического ислама, который становится
одним из приоритетных обьектов исследования европейской политологии и
фактором возрождения её ин тереса к Северному Кавказу.
Балканы во все исторические времена были особым местом Европы.
Эта зона европейско-азиатских коммуникаций и крайне важных торговых
7
путей уже в силу своего географического положения оказывалась транзи­
том и, соответственно, местом «выяснения отношений» между возникав­
шими и уходившими в небытие историческими империями. Древняя Гре­
ция, Рим, Византия, империя Османов, империя Габсбургов - лишь часть
тех исторических субъектов, которые в своей экспансии прокатывались во­
енными, миграционными, этнокультурными, конфессиональными и дру­
гими волнами по региону, оставляя за собой неизгладимые следы в виде
крайне сложного чересполосного этно-общинного и конфессионально­
общинного расселения и наслаивающихся друг на друга пластов взаим­
ных исторических обид.
Кроме того, в результате указанных процессов Балканы оказались уни­
кальным историческим стыком сразу трех цивилизаций - католической,
православной, исламской, что даже в нынешнюю сравнительно секуляри­
зованную эпоху имеет огромное значение и также является неотменяемым
историческим «следом» в судьбах Балкан.
Те, кто в сегодняшнем глобализующемся и модернизированном мире
склонны рассматривать подобные следы как книжную архаику, глубоко
ошибаются. Историческая память народов, живущих в подобных местах,
неизбежно хранит и воспроизводит огромный и сложно выстроенный ком­
плекс исторических и мифоидеологических конструкций, которые обеспе­
чивают самоидентификацию и самосохранение в бысгроменяющемся
мире. Все это историческое и мифоисторическое наследство живет в па­
мяти людей, дышит из прошлого в современность и оказывает огромное,
иногда решающее влияние на полит ику.
Ситуация па Балканах имеет немало общего с положением дел на Кав­
казе, также являющимся перекрёстком культур и цивилизацией, а в после­
днее время - ареной серьёзного геополитического противоборства. По­
этому сравнительный анализ, определенные аналогии в развитии двух ре­
гионов не просто теоретически допустимы, но и эвристически ценны.
Системный баланс культур, сложившийся на Северном Кавказе, после
распада СССР оказался разрушен, что привело к всеобщему кризису не
только советской идентичности, но и российской. Магнетизм, притягатель­
ность русской культуры, ее доминантная, интегрирующая роль на Север­
ном Кавказе стала утрачиваться, происходит её замещение, с одной сторо­
ны, западной массовой культурой, с другой - различными направления­
ми восточной культуры. Северный Кавказ постепенно меняет цивилиза­
ционно-культурную сущность, сложившуюся в последние два столетия.
Отношения между двумя ведущими конфессиями - православием и тра­
диционным исламом - сохраняют толерантный характер, их приверженцы
8
давно отказались от прозелитизма. Однако в условиях глубокого систем­
ного кризиса на Северном Кавказе получили распространение нетради­
ционные политизированные течения в исламе (т.н. неоваххабизм). Прессу всех
субьектов РФ на Северном Кавказе захлестнул поток псевдонаучных и науко­
образных публикаций по проблемам истории отдельных народов, которые, в
принципе, проявляют между собой очевидное сходство в одном - в стремле­
нии к удревнению истории своего народа, к преувеличению его роли в исто­
рии региона, что, независимо от устремлений их авторов, способствует рос­
ту этницизма, этноцентризма и, в конечном итоге, интолерантности.
В настоящее время перед российским обществом, перед российскими
интеллектуалами стоит задача формирования нового позитивного образа
России как страны-цивилизации. Российское общество изначально полиэтнично и поликультурно. Механизмы возникновения цивилизационного
единства - не в сращивании и ассимиляции. Они гораздо сложней. В част­
ности, не уничтожая особенностей отдельно входящих в ее состав этно­
сов, цивилизация способна создать уровень единства, уровень общности,
располагающийся над уровнем различий.
Особую роль в процессе укрепления цивилизационного единства Рос­
сии занимают классические университеты. Оставаясь основой единого об­
разовательного пространства страны, классические университеты заклады­
вают фундамент для нового технологического и цивилизационного про­
рыва нации. У классических университетов имеется и другая особенность:
с момента своего возникновения они представляли собой космополити­
ческие сообщества, здесь закладывались основы диалога культур по раз­
ным направлениям - диалога естественнонаучной и гуманитарной куль­
тур, различных этнических культур, научных и теоретических концепций.
Оставаясь основой единого образовательного пространства страны, уни­
верситеты играли важнейшую роль в формировании подлинной толеран­
тности представителей различных этнических групп, формировании куль­
туры межнациональных отношений. Классический университет находил­
ся над планкой этнизации, он оставался и остаётся инструментом универ­
сализации образования. Это не значит, что классические университеты мо­
гут существовать вне этнокультурного пространства, но это предполагает
определенную расстановку акцентов в формировании образовательного
пространства страны. Именно классические университеты должны стать
центрами выработки единой объединительной общероссийской идеи.
Гражданская, патриотическая идея должна стать стержнем всего образо­
вательного процесса в высшем учебном заведении классического типа.
9
Главные составляющие идеи университета: образование, наука и культу­
ра - дополняются сегодня необходимым взаимодействием с социальными
подсистемами. И здесь возникает проблема совмещения традиционных це­
лей университета с задачами удовлетворения конкретных потребностей об­
щества. Университету необходимо ориентироваться на запросы социально­
го окружения, проявлять гибкость и оперативность, при этом сохраняя свою
уникальность. Университеты должны научную и интеллектуальную рефлек­
сию как свой первоначальный принцип связать с мобильным образовани­
ем, приспособляющимся к быстро изменяющейся среде. Только таким об­
разом университет может способствовать взаимному проникновению куль­
туры и повседневной общественной практики. Практическая работа универ­
ситетов должна ориентироваться на культурные идеи, которые становятся
составной частью убеждений различных групп и индивидов.
В настоящих условиях важно определить новые функции образования
в обществе, ставящем перед собой задачу модернизации. По нашему мне­
нию, в ходе модернизации необходимо: во-первых, осуществить меры, по­
зволяющие реализовать новое наполнение содержания образования, в том
числе обеспечить профилизацию школы; во-вторых, разработать и осво­
ить новые способы получения знаний, умений, убеждений, идеалов; в-тре­
тьих, отработать новые механизмы взаимодействия образования как одной
из подсистем общества с другими структурными уровнями общества; и
наконец, в-четвертых, важно выявить новые функции образования, в том
числе высшего.'Только в таком случае мы получим не насильственную,
сопровождаемую многочисленными социальными конфликтами модер­
низацию, а органичную, в которой экономическое развитие гармонично
сочетается с развитием других сторон жизни общества и человека, а уни­
верситеты становятся ядром социума.
10
РАЗДЕЛ 1.
ГЛОБАЛЬНЫЕ, РЕГИОНАЛЬНЫЕ И ЛОКАЛЬНЫЕ
ФАКТОРЫ СОЦИАЛЬНЫХ КОНФЛИКТОВ
В ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКИХ СТРАНАХ
В.
Проданов (г. С
ЕВРОПА И СТОЛКНОВЕНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
Серия терактов исламских фундаменталистов в июле 2005 г. в Лондоне,
до этого в Мадриде, вызвала ряд вопросов о том, что происходит в Европе,
где предшествущая этническая и религиозная однородность европейских
обществ ослабевает в результате движения людей и глобализации, которые
привели к нарастающему плюрализму. Именно в этих условиях Европа бо­
лее ускоренно, чем когда-либо в истории, увеличивает свою мультирелигиозность и мультиэтничность. При этом в результате иммиграции и расши­
рения ЕС ислам превращается в самую динамичную и нарастающую по
силе религию в Европе. В то же время немало голосов, включая голоса папы
римского Бенедикта XVI, призывают Европу и ЕС сохранить свою куль­
турную идентичность, чьим центром является християнство. В контексте
процессов глобализации и миграции больших масс людей возможна и об­
ратная альтернатива культурных противопоставлений и конфликтов, харак­
терных тем, что Самюель Хантингтон называет “территориями разлома”.
1.Демографические трансформации и исламизация Европы
По разным оценкам мусульмане являются самой быстро нарастающей
общностью в современном мире. В наши дни мусульмане составляют боль­
шинство населения приблизительно в 60 государствах в мире [1]. Увеличе­
ние это происходит в условиях возрождения исламских идентичностей и по­
явления новых исламских движений, включая радикальные и фундамента­
листские сети. Речь идет о государствах, находящихся в полупериферии или
периферии мирового сообщества, где число людей в них, устремляющихся
в условиях глобализации к государствам в центре мирового сообщества и
особенно к Европе, за последние годы быстро увеличивается.
Сбор данных о численности мусульман в Европе - дело исключитель­
ной сложности, так как в ряде стран, таких как Бельгия, Дания, Франция,
Греция, Италия, Люксембург, Испания, не задают вопросы о религиозной
принадлежности при переписи населения. По этой, причине данные о
11
мусульманах в Европе варьируют в разных источниках как в целом, так и
для любого отдельного государства.
По опубликованным данным число мусульман в Европе в 2003 г. в целом
было 53 миллиона людей, распределяющихся по официальным данным в
отдельных заподноевропейских государствах следующим: в Австрии180 ООО, в Бельгии - 370 ООО, в Великобритании 1,48 миллионов, в Греции 170 000, в Дании- 160 000, во Франции - 5,98 миллионов, в Люксембурге 10 000, в Польше - 40 000, в Португалии - 50 000, в Словении - 30 000, в
Голландии - 870 000, в Чешской республике - 20 000, в Норвегии - 50 000, в
Латвии, Финляндии и Эстонии - по 10 тысяч в каждой из них [2].
Численность мусульман в Европе выросла только за десятилетие 1989 1998 па 142,35% [3]. За период после падения Берлинской стены этот рост на
шесть раз выше в Западной Европе, чем в Северной Америке. Особенно рез­
ко это увеличение в таких странах как Австрия, Дания, Голландия, Норвегия,
Швеция, характеризующихся самой большой терпимостью, развитыми соци ­
альными структурами и либеральным отношением к меньшинствам [4].
Близость с регионами с высокой рождаемостью, таких как Северная
Африка, Турция и Ближний Восток, означает, что Европа будет все более
становиться мусульманской [5]. Но рождаемость мусульман в три раза
выше, чем немусульман, и уже 20% детей и молодых людей в Европе из
мусульманских семьей [6]. В результате этого мусульманские общности в
Европе в целом намного моложе по сравнению с немусульманскими. Одна
треть мусульман во Франции в возрасте ниже 20 лет, в то время как из
французского населения в целом в этом возрасте только 21%; одна треть
мусульман в Германии ниже 18 лет, тогда как для немецкого населения в
целом только 18% людей ниже этого возраста; одна треть мусульман в Ве­
ликобритании ниже 15 лет, тогда как только 20% британского населения в
целом ниже этого возраста; одна треть мусульман в Бельгии ниже 15 лет, а
из бельгийцев в целом только 18% ниже этого возраста [7].
Таким образом, традиционно христианская Европа стоит перед вызовом
исламизации, более быстрой, чем в любом другом регионе в мире. Ислам
и сегодня составляет третью по величине религию в Западной Европе после
католицизма и протестанства, а в Париже был создан и первый исламский
университет в Европе. Это приводит к нарастающей исламофобии, к кон­
сервативным и националистическим реакциям во многих регионах. Это, со
своей стороны, усиливает идентичность многих мусульман, живущих в от­
дельных, паралельных .общностах, где бедность и безработица очень высо­
ки. Это соответственно порождает дополнительный негативный настрой у
остального населения и продолжительные противостояния.
12
2. Ислам как общая идентичность разнородных общностей в Европе
В Европе мусульмане не являются однородной группой. Их доминиру­
ющая часть в Великобритании из бывших британских колоний, в т.ч. из Па­
кистана, Бангладеша и из африканских стран. В Германии их основная часть гурки, приезжающие из государства с десятилетним светским управлени­
ем, которые в основной своей части относительно лучше интегрированы.
Во Франции и остальной части Европы они из разных арабских стран, как,
например, из государств средиземноморского региона, а Испания, Фран­
ция, Италия являются объектом мощной инвазии с Северной Африки и
Ближнего Востока. Некоторые иммигранты из исламских стран набожны,
но аполитичны, другие - политизированы, но не считают, что политика
должна подчиняться идеям ислама. Для некоторых, что особенно типично
для турок, важна идентификация с национальной общностью. Другие сопричастны с государством, где они устроились. Одни из них борятся за со­
брание средств для стройки и поддержки мечетей, другие борятся против
дискриминации и безработицы. Есть и такие, вдохновляющиеся идеями
Ататюрка, другие - Осама бин Ладена, третьи - Аятоллы Хомейни.
Вне зависимости от вышесказанного, нельзя не отметить два момента.
Первый, что существуют тенденции, чтобы исламская идентичность уси­
ливала свое значение как обьединяющаи сила. Второй, что в исламе об­
щая идентичность чувствуется сильнее из-за идеи “ума-аль-Исламия” “мусульманская нация”, представляющая собой особую его характерис­
тику и полагающую, что каждый мусульманин является частью одного це­
лого - Умы. Таким образом конфессиональная идентификация в условиях
кризиса национальных государств и национальных идентичностей оказы­
вается в большинстве случаев намного сильнее остальных идентичностей
и дает возможност ь для сильной глобальной солидарности. Так, например,
вне зависимости от регионов, откуда они приезжают, французские исла­
мисты говорят об исламе как о нации, а о своих традициях, как о цивили­
зации, которую они хотят навязать и Европе, а французскому обществу
все труднее становится их интегрировать [8]. Вопреки тому, что мусульма­
не в Европе не являются единой политической общностью или классом,
множество лояльностей, враждебностей, сетей, норм, форм власти и ре­
акции на социальные обстоятельства в этих общностях, можно объяснить
их общей принадлежностью к исламу. Они обладают латентным ощуще­
нием принадлежности к единой общности, усиливаемой и принимающей
эксплицитные формы из их общего восприятия извне именно как мусуль­
ман, и от кризисных процессов в западно-европейских обществах, ставя­
щих их в общих чертах как целое в маргинальной позиции. ■
13
Ситуация после 11-го сентября 2001 года, когда во многих местах мусуль­
мане вообще стили под прицелом усиливающейся дистанцированное™ и даже
агрессивности со стороны различных групп местных национальностей в Ев­
ропе, превратилась в предпосылку для усиливания ощущения общего “мы”
среди них. Взаимодействие между европейскими обществами и мусульманс­
кими мигрантами, приезжающими из разных стран с различными идеология­
ми и культурой, облегчило солидарность между ними и общее чувство среди
мног их из них об угрозе для ислама и мусульман. Именно это и облегчило и
облегчает создание мультинациональных и мультиорганизационных террори­
стических ячеек между мусульманскими иммигрантами.
Именно поэтому такие организации, как “Аль-Кайда,” по своей сущности
обладают ярко выраженным интернациональным составом, включая в раз­
личных операциях саудовцев, марокканцев, пакистанцев, алжирцев, тунизийцев, палестинцев, сирийцев и пр., по подобию членов Коминтерна, когда-то
имеющих разнообразное этническое происхождение. По этой причине и по­
ст модерная тенденция мультикультурализации, направленная на распад пере­
ходных единых идентичностей, и культурная плюрализация в развитых стра­
нах по отношению к исламу выявляется в точно противоположном направле­
нии - в усиливании общей исламской идентичности за счет принижения на­
циональных и локальных идентичност ей. Речь идет о тенденции, являющейся
вполне различной в православии, например, где общая идентичность продол­
жает ослабевать и православные государства идут разными путями, в то вре­
мя как православие играет небольшую роль в формировании идентичности
их населения, которое все больше мультикулыурализуется.
3. Ослабевающие интегративные способности Европы
Глобализация в принципе везде приводит не к исчезновению, а к ново­
му восходу локальных идентичностей, кулыур, общностей, к нарастающей
фрагментации и плюрализации общества. Поэтому и в Европе общности,
ранее интегрированные в национальные государства, сегодня вся больше
борются за свою идентичность, обособленность, автономию и даже отде­
лению от них. По этой причине число европейских государств за после­
дние сто лет беспрерывно увеличивалось, и сегодня за автономию борятся общности в каждом европейском государстве. В этих именно условиях
ослабевают способности европейских обществ интегрировать и новые по­
коления мусульман. Основных причин для этого несколько.
Первая связана с ослабевающими способностями национального госу­
дарства вообще в условиях третьей индустриальной революции и глобали­
зации интегрировать разнородные общности вокруг общей идентичности.
На переходном этапе национальное государство с успехом ассимилирует
14
различные общности и стремится к созданию единых наций даже из эмиг­
рантских обществ, как США, действующие как “плавильный котел”, где раз­
ные расы, этносы, языковые группы исчезают и появляется американская
идентичность. В массовом индустриальном обществе различия между от­
дельными этническими и религиозными группами преодолеваются путем
ассимиляции, унификации, стандартизации. За последние два десятка лет
по становится все более маловероятным, так как третья индустриальная
революция подкармливает разнообразие, утверждает любые возможные
различия, возрождая старые и создавая новые. В США на мести единого
понят ия об американцах появляются итало-американцы, испано-американцы и пр. Бывшие составляющие “плавильного котла” отделяются друг от
друга. Даже в Израиле, куда приходят евреи со всего мира, они с трудом
инт егрируются в единое целое и, например, русские евреи имеют свою
партию; отдельные группы эмигрантов говорят на своих языках и обосаб­
ливаются по-разному. В Европе даже местные общности, полузабывшие
свое прошлое, начинают бороться за отдельную идентичност ь, как это де­
лают баски, уэльсцы, корсиканцы и т.д. В еще большей степени это имеет
значение для эмигрантов. Первые поколения эмигрантов, с предыдущих
нескольких десятилетий, как бы более интегрированы, чем их наследники
или чем новоприбывшие.
Вторая причина для ослабевающих интегративных возможностей евро­
пейских обществ-это восхождение либеральной идеологии мультикультурализма, акцентирующая внимание на сохранении и утверждении культур­
ных и религиозных различий, а не на их стирании за счет идентичностей еди­
ных наций. В результате люди начинают возвращаться к более первичным
идентичностям и их связь с общими ценностями государства ослабевает.
Третья причина - это увеличенная масса эмигрантов и, в частности,
мусульман. Снижение рождаемости в сочетании с нарастающей иммиг­
рацией означает конец созданной в эпоху восхода национального государ­
ства и ассимиляции местных общностей однородности европейских тра­
диционно национальных государств. Как увеличенная масса мусульман,
создающих свои общности, так и облегченная глобальная коммуникация с
мусульманами и мусульманскими общностями через глобальную сеть и
мобильные коммуникации ставят конец предыдущим возможностям ев­
ропейских государств ассимилировать иностранцев. Существующий до
настоящего момента опыт показывает, что если одна эмигрантская общ­
ность ниже 10% населения на определенной территории, то в принципе
возможна ее интеграция и частично даже ассимиляция. Если процентов
больше, это оказывается невозможным, И вполне можно ожидать, что, когда
15
дойдут до критической массы, мусульмане могут требовать существенных
перемен в обществе и, в этом отношении знаменателен случай с Лива­
ном. Когда в 1943 г. Ливан получил независимость, большинство населе­
ния составляли християне; далее общность мусульман расширилась и они
стали требовать укрепления своих позиций в конституции; после отказа
правительства в 1975 г. вспыхнула гражданская война.
Четвертая причина для ослабевающих интегративных способностей ев­
ропейских гесударств связана с фактом, что глобальные коммуникации
дают мусульманам возможность к прямому и быстрому доступу к инфор­
мации о том, что происходит в других частях мира и особенно там, где в
конфликтах замешаны мусульмане. Некоторое время тому назад Бенедикт
Андерсен сформулировал идею о “дистанционном национализме” (long­
distance nationalism), чтобы определить поведение индивидуумов и групп,
живущих далеко от своего национального государства [9]. Не в меньшей
степени, однако, можно говорить и о “дистанционном исламизме” ислам­
ской диаспоры везде в мире, который превращается в реальный фактор
поведения соответствующих общностей.
То, что происходит в Ираке, Боснии, Сомали, Чечне, Палестине, превращает­
ся в фактор формирования интернациональной солидарности и общей иден­
тичности, огличающейся от той для граждан европейской страны, где и живут
эти мусульмане. Развивается сильное сопричастие с мусульманами всего мира
и их отвергание Запада. Способствуют тому дополнительно и кризис социаль­
ного государства, увеличивающееся социально экономическое неравенство и
ослабевающие возможности государства компенсировать бедность. Из-за это­
го и поэтому, что лишь небольшая часть мусульман связана с экстремистски­
ми действиями, большинство из них, например, считают, что Осама Бин Ладен
не совершал действия 11-го сентября 2001 г. и уважают лидера Аль-Кайды.
Интеграция новых поколений и новоприезжающих мусульман из раз­
ных стран становится все труднее. В Германии до недавнего времени граж­
данство определялось “по крови”, т.е. по национальности, а не по место­
рождению, из-за чего рожденные в этой стране турки не ощущали себя
всецело причастными к этой стране. Во Франции применяется политичес­
кое понятие о гражданстве, но в то же время настрой против иностранцев,
особенно против тех, кто из Африки, очень силен и, как и в других стра­
нах, есть тенденция к этнической сегрегации.
Обычно говорят о трех поколениях мусульман в Европе. Первое при­
шло в 60-ые гг XX в. главным образом как экономические эмигранты, сей­
час ему лет 60, и оказывается, что меньше всего проблем существует с
этим населением, так как оно интегрированнее последующих. Второе по­
16
коление - их дети, прибывшие с малых дет или рожденные в Европе, кото­
рым сейчас лет 30 -50. Третье поколение - их дети, рожденные и вырос­
шие в Европе. Оказывается, при этом, что интеграция второго и третьего
поколения мусульман намного труднее. Третье поколение, проявляется как
особенно поддающееся фундаменталистским идеям, оно входит в конф­
ликт с местным населением, является носителем насилия в школе и отвер­
гает европейские ценности [10]. Безработица среди него самая большая, а
путем глобальных коммуникаций оно сильнее развивает глобальную со­
причастность с остальными мусульманами в мире. Этнические барьеры
у него с остальными мусульманами в наивысшей степени потеряли свое
значение. Оно воспринимает определенные атрибуты стран, где оно жи­
вет, на первом месте язык и социализация, но в целом оно в меньшей сте­
пени ощущает себя частью более большого общества. Получается пара­
докс: с любым шагом к национальной и европейской интеграции и асси­
миляции эмигрантов увеличиваются требования о религиозных школах,
требования о культурной и религиозной автономиях усиливаются вместе
с регулярными поездками эмигрантов к “отечеству”, откуда они пришли,
с рассказами о “доме” и воссозданием истории семьи и диаспоры [11].
Разные исследования во Франции и Германии показывают, что второе и
особенно третье поколения мусульман менее интегрированы в существу­
ющих обществах, чем свои родители [12].
Подобная ситуация наблюдается и в Великобритании, где исследовате­
ли еще в 80~е гг. XX века устанавливают изменения среди мусульман. Если
предыдущее поколение мусульман следовало идеалов интеграции, то мо­
лодые мсульмане вдруг начинают демонстриовагь желание утверждать свои
отличительные особенности. Исследования показывают, что среди них на­
блюдается поляризация в двух основных группах и в то же время ни одна
из них не чувствует Европу в целом как территорию, где им идентифици­
роваться и к которой испытывать привязанность [13]. Первая группа - из
тех, кто видит “себя как часть более широкого движения обесправленных
групп, ищущих места для себя в обществе”. То, что они хотят, это больше
простого признания потребностей меньшинств. Они претендуют на куль­
турное равноправие в публичной сфере. Речь идет об улицах, парках, па­
мятниках, носящих пока символьную нагрузку и историю западно-евро­
пейских государств, за право изменять символы локальной национальной
принадлежности, (например, если надо, чтобы королева носила чадру) [14].
Вторая - это группа тех, для которых мусульманская идентичность пре­
вращается в основной фактор и “интеграция - это последнее,, что может
прийти им в голову”. Они идентифицируют себя с глобальной “умы”
17
(общностью) ислама. Таким образом у них появляется ощущение о полу­
чении более значимой, более высшей идентичности, чем британская. Изза этого число исламских школ и их учеников оказывается самым быстро
растущим сектором в образовании в Великобритании в начале XXI века, а
в большинстве случаев основное, чему учат в них, это ислам, при том его
учат наизусть так, как в любом медресе в Пакистане, Иране или Саудовс­
кой Аравии. Это сочетается с настроем отвержения британского образа
жизни и его специфической культуры молодежью - особенно оскорби­
тельными для все более набожного молодого поколения выглядят употреб­
ление алкоголя и внешние проявления сексуальности и разнузданности.
Немало из них не отвергают вульгарный секуляризм, воспринимаемый как
выражение больного общества [15]. Они идентифицируют себя с мусуль­
манами всего мира, и любую атаку против мусульман они воспринима­
ют как атаку и оскорбление самих себя. Для них атаки США и Великобри­
тании против Афганистана и Ирака, поддержка Израиля против палестин­
цев являются неприемлемыми. Неслучаен факт, что рожденные в стране
и не знающие другого языка, кроме английского, мусульмане совершили
самоубийственные покушения в Лондоне 7-го июля 2005 г. Там растет но­
вое поколение британских мусульман, происходящих главным образом из
Южной Азии, колеблющихся на грани двух культур. Они могут даже иг­
рать в крикет, слушать западную поп-музыку, английский у них может быть
с типичным британским локальным произношением и в то же время они
могут ощущать себя связанными с исламом, ведущим битву с Западом.
В Германии первое поколение мусульман, главным образом из Турции,
прибывших после 50-х, 60-х гг XX века; огромная часть из них образует паралельное общество, в котором не говорят на немецком языке, смотрят телеви­
дение и новости из бывшей родины, а законы знают сравнительно слабо. Вто­
рое и третье поколение знают немецкий, обладают немецкими паспортами,
но немало из них тоже недостаточно инегрированы или обладают сильным
ощущением маргинализованности, пребывания на рубеже двух культур, что
является фактором более высокой преступности и религиозных веяний.
Во многих отношениях даже немало из третьего поколения турецких пе­
реселенцев бывают более консервативными, чем их бабушки и дедушки,
и обосабливаются в своеобразные гетто, а их социальная жизнь организо­
вывается служителями мечетей, большая часть которых финансируются
из Саудовской Аравии и подвергается вахабистскому влиянию. При этом
большинство представителей второго и почти все представители третьего
поколения обладают европейскими паспортами и могут ездить повсюду,
но сталкиваются с препятствиями в интеграции и не принимают никакого
18
рода ограничений на их идентичность и практикование ислама, восприни­
мая свою исламскую идентичность и убеждения как нечто, что разграни­
чивает их от европейских сообществ. В анкетном исследовании три чет­
верги французских мусульман отвечают, что ценности ислама совмести­
мы с ценностями французской республики, но среди молодых мусульман
ниже 25 лет так отвечают лишь 25% [16].
4. Западная Европа как пищевая среда исламского фундаментализма
и радикализма
В результате эмиграции одна треть мусульман в мире сегодня живет в
виде меньшинств, большая часть которых - в западных государствах. Это
создает оторванный от конкретных территорий глобализованный ислам, в
котором живущие со статусом меньшинства мусульмане относительно в
большей степени поставлены перед потребностью в защите своей иден­
тичности в ситуации противопоставления между “мы” и “они”.
Большинство мусульман, замешанных в терракте 11-го сентября, посе­
щали светские школы и университеты Запада. В условиях неуверенности и
маргинализоваиности в больших западных странах они ощущают все боль­
шую потребность в сильной идентичности и смысле существования, чем
исповедующие ислам в мусульманских странах. Главные ответственные за
терракт 11-го сентября 2001 года в Ныо-Йорке - это эмигранты или иност­
ранные граждане. Это арабы, чье мировоззрение радикально трансформи­
ровалось в результате их опыта на европейском конт иненте, где, по всякой
видимости, существует больше предпосылок для развития радикальной по­
зиции отрицания западных обществ. 'Герракты в Лондоне 7-го июле 2005 года
выполнены рожденными в самой стране мусульманами, которые являются
британскими гражданами. Свыше 20 человек из задержанных американца­
ми мусульман-террористов это мусульмане, граждане европейских госу­
дарств, а американские граждане из них только двое, т.е. Европа оказалась
территорией, где встреча ислама с западной либеральной традицией лучше
всего подкармливает противостояние одного против другого. По эт ой при­
чине в Испании большинство обвиняемых в покушении в Мадриде 11-го
марта 2004-го года молодые марокканцы, являющиеся не первым поколе­
нием иммигрантов. После 11-го сентября 2001-га года до начала 2003-го года
в европейских странах арестованы в двадцать раз больше заподозренных в
терроризме, чем в США. При этом большинство из них люди молодые, из
среднего класса, пережившие культурный шок в Европе, неинтегрирован­
ные в европейских обществах, отвергнутые их секуляризмом и материализ­
мом, пережившие личностный кризис и нашедшие солидарность, смысл и
цель жизни среди радикальных исламских группировок [17].
19
Таким образом, радикализованные и агрессивные интерпретации исла­
ма оказываются в определенном смысле плодом специфических условий
Запада, и особенно Западной Европы. Для европейцев же, находящихся в
условиях кризиса национального государства, особенно для маргинализо­
ванных слоев населения там, мусульмане становятся “другим”, использо­
ванным как исходный пункт для стабилизации собственной идентичности.
Таким образом, уже налицо стимулирующие и усиливающие друг друга
идентичности. Больше оснований для формирования исламского фундамен­
тализма есть в предместьях Парижа, Мюнхена, Лондона или Амстердама, а
не в Карачи, Каир, Джакарте или Джеде. Он рождается в пунктах соприкос­
новения традиционного ислама и современности, традиционного ислама и
Запада, что порождает новые прочтения и дискурсы Корана. В этом смыс­
ле Европа создает более благоприятную психологическую среду для ислам­
ского радикализма, чем исламские общества на Ближнем Востоке или в Се­
верной Африке. Там он распространяется обратно в соответствующих ис­
ламских странах. По подобию теоретиков и организаторов большевизма,
марксизма, коммунизма в России и других странах Восточной Европы, учив­
шимся или пребывавшим немало времени в развитых странах Западной Ев­
ропы, сегодня наблюдается распространение исламского фундаментализма
и радикализма. Оторванная от своих корней и космополитичная исламская
интеллигенция, чей общий явык скорее английский, чем арабский, чаще все­
го оказывается носителем ряда радикальных идей. Не исламские догмы, а
исламская вера становится фактором быстро меняющихся идентичностей и
нестабильных общностей. Эта вера дает возможность для солидарности, уве­
ренности, стабильности больших масс людей, стрессированных и дестабилизованных в одном подвижном глобализующемся мире.
Именно поэтому немало из радикальных интерпретаций ислама рож­
дается в эмигрантских общностях на Западе, а не в исламских странах, от­
куда они прибыли. Большинство вебсайтов в глобальной сети, пропаган­
дирующих джихад, базировались на Западе. Фундаменталистские атаки в
Пакистане и Иордании были организованы соответственно Омар Саид
Шейхом, живущим в Лондоне, и Райдом Хиязи, студентом из Калифор­
нии. Исламистская фундаменталистская организация Хизб-ут-Тахир рас­
пространила свое влияние в Центральной Азии, Пакистане и на Ближнем
Востоке из своего центра в Лондоне [18].
Тенденция к усиливанию исламской идентичности среди этого населе­
ния благоприятствует появлению гнезд терроризма. Еще в 80-е годы ХХ-го
века в Западной Европе были созданы сети сбора “федаинов” для сопро­
тивления советским войскам в Афганистане. Сегодня существует тенденция
20
к “пробуждению” так называемых “спящих ячеек” исламских террористов,
глубоко законспирированных до этого и входящих в строй только в кризис­
ной си туации. Считается, что с 2003-ш года сотни молодых людей среди му­
сульман в Европе были рекрутированы для сопротивления в Ираке.
Кроме того, глобализация дает возможность происходить как рекрути­
рованию, так и обучению при помощи глобальной сети без непосредствен­
ных личностных контактов, которые могут быть контролированы служба­
ми безопасности. Видеообращения лидеров “Аль-Кайды” играют вдохнов­
ляющую роль для участников террактов, без необходимости осуществле­
ния прямой связи между ними. Известно, что на протяжении месяцев до
террактов в Лондоне 7-го июля 2005-го года на разных исламских сайтах в
Интернете распространялся 26 минутный фильм, под заглавием “Взрыв­
ной пояс для мученических операций”, где в деталях объясняется, как из
подручных материалов сделать трудно открываемый окружающими пояс
с бомбами вокруг талии, с которым, путем самоубийственной операции
вызвать максимум жертв и разрушений. Такие руководства, где объясня­
ется, как сделать все — от обычной бомбы до химического оружия, нахо­
дящиеся в неограниченном количестве в глобальной сети, в сочетании с
навязыванием глобальной исламской идентичности превращаются в гло­
бальную школу для подготовки самоубийственных покушений [19].
С 11 -го сентября 2001 г. по конец 2004 г. в Европе были предотвращены около
двадцати больших террактов. С тратегия выражается в атаках на столицы боль­
ших европейских государств массированными и координированными удара­
ми в больших транспортных системах в часы пик, что приводит к массовому
ужасу и шоку. Таким образом, невзирая на меры противодействия, 11-го марта
2004 г. был произведен координированный бомбенный терракт в Мадриде на
вокзалах “Алоча”, “Ель Пассо” и “Санта Еухения”, в котором погиб 191 чело­
век. А 7-го июля 2005 г. была выполнена серия бомбенных покушений в Лон­
доне, где погибли 55 и были ранены свыше 700 человек.
Стирание территориальных ограничений и глобализация ислама усилива­
ют' предпосылки к насилию. По данным, опубликованным в печати, в 2005 г в
Западной Европе действовала 21 террористическая группировка, имеющая
связи с около 60 радикальных группировок в Северной Африке. Только в Гол­
ландии службы безопосности раскрыли до начала 2005 г. свыше 15 различных
террористских опытов наказать страну за ее военный корпус численностью в
1300 человек, посланным в помощь США в Ираке. В Западной Европе откры­
то функционируют свыше 700 разных “центров”, партий и организаций ваха­
битского типа. С их помощью создается, вооружается и снабжается албан­
ская экстремистская организация АОК, действия которой привели к войне
21
против Сербии [20]. Аль-Кайда обладает множеством ячеек мусульман с Се­
верной Африки в Европе, которых активизирует дня покушений в Европе, при­
том не нужно “импортировать” индивидуумов саудовского и египетского про­
исхождения, как в случае 11-го сентября в США [2 Г].
По данным британских служб безопасности, приблизительно один про­
цент британских мусульман активно ангажированы террористической дея­
тельностью, что означает в общем приблизительно 16 тыс. человек. Около
10 гыс. посещали различные экстремистские конференции. Специальным
вниманием при рекрутировании радикальными исламистскими организа­
циями пользуются две группы молодых людей. Одна из них - это хорошо
образованные специалисты или студенты технических вузов и кампусов, дру­
гая - нереализовавшиеся молодые люди с чувством изоляции, безработные,
из проблемных семьей, привлекаемые в мечетях, где попадают под влияние
радикальных проповедников. Немало тех, кто из либеральных и нерелигиоз­
ных семьей, кого исламизовали из взрослых христиан. Оценка такова: клю­
чевым фактором для ориентации молодых мусульман в Великобритании к
террористическим действиям является война в Ираке и разочарование от
того, что они воспринимают как “ двойные стандарты” западные правитель­
ства, главным образом США и Великобритании [22].
На основании детального анализа ситуации с мусульманами во Франции
французские службы безопасности создали формулу для вычисления числен­
ности фундаменталистов в определенной группе населения, согласно которой
в одной мусульманской общности число фундаменталистов приблизительно
5%, а из них около 3% опасные. Это означает, что во Франции есть в общем
около 300 тысяч фундаменталистов, а из них около 9 тыс. потенциально опас­
ные [23]. Правда, что простые вычисления показывают, что 300 тыс. человек
из 6 миллионов - это меньшинство. Остальные в той или другой степени в
относительно неконфликтных отношениях с французским обществом.
Под угрозой, однако, в неменьшей степени находятся другие основ­
ные страны в ЕС, хотя их оценки об опасных радикальных исламистс­
ких элементах в их обществах варьируют. Так, например, по оценкам в
Германии, где живет доминирующая и намного более секуляризован­
ная турецкая общность, число готовых к насилию исламских активис­
тов только 3 тыс. Человек [24].
Наличие нарастающих мусульманских общностей облегчает пропаган­
дирование исламистских идей, финансирование и возможности укрытия
террористических групп среди них. Проблема в том, что исламский фун­
даментализм и агрессия меньшинства не сталкиваются с сопротивлением
тех миллионов, а во многих случаях на это смотрят с симпатией и готов­
22
ностью к оправданию. Это, со своей стороны, создает территорию для его
дополнительного распространения.
Примечания
1. См: Organization of Islamic Conference Website // http://www.oic-oci.org
(2 May 2002).
2. Cm: European Muslim Population http: // www.islamiepopulation.com/
europe_islam.html (05.03.2005).
3. Cm: Islam is the fastest growing religion and the second largest religion
in the world // http://www.islamicweb.com/begin/results.htm (05.03. 2005)
4. C m : Savage, Timothy M. Europe and Islam: Crescent Waxing, Cultures
Clashing, The Washington Quarterly, Vol. 27, N 3, Summer, 2004, p. 29.
5. Конечно, мусульмане не гомогенная группа.Некоторые из них силь­
но религиозные, но не очень интересуются политикой; другие - полити­
чески активные, но не рассматривают политику сквозь призму ислама; тре­
тьи идентифицируют себя больше со своей нацией (например, турки), а
не со своей религиозной принадлежностью.
6. См: Caldwell, Christopher. The Cresent and the Tricolor, Atlantic Monthly,
November 2000, p. 22; Islamization of Europe Far Advanced, Battle Cry, January/
February 2005 (http://www.chiek.com/be/2005/islamiceu.asp).
7. C m : Savage, Timothy M. Europe and Islam: Crescent Waxing, Cultures
Clashing, The Washington Quarterly, Vol. 27, N 3, Summer, 2004, p. 27.
8. C m : Daniel, Jean. Marianne et son voile, Le Nouvel Observaleiir, 26
janvier 2004.
9. C m : Anderson, B. The New World Disorder, New Left Review, N 193, May/
June 1992.
10. Cm: The Radicalisation of Muslim youth in Europe: The reality and
the scale of the threat. Testimony of Claude Moniquet, Director General
European Strategic Intelligence and Security Center, April 27, 2005 Hearing
of the Committee on International Relations. Subcommittee on Europe and
I'merging threats United States House of Representatives //
wwwc.house.govinternational_relationsl09mon042705.pdf
11. C m : Werbner, P. Fun Spaces: On Identity and Social Empowerment among
British Pakistanis, Theoty, Cat hire & Society, 1996, Vol. 13, N 4, pp. 53-79.
12. Cm: House, Jim. Muslim Communities in France, In Muslim Communities in
the New Europe, Eds. Gerd Nonneman, Tim Niblock, and Bogdan Szajkowski,
Reading, UK: Garnet Publishing, 1996, p. 222; Shore, Zachory. Uncommon Threats:
Germany’s Muslims, Transatlantic Relations, and the War on Terror,” A1CGS Policy
Report, N 5,2003, www.aicgs.org/publications/pubonline_ar-pr.shtml (March 21,2004).
13. Cm: Alibhai-Brown, Y. Islam and Euro-identity’, Eurovisions: New
Dimensions of European Integration, 1998, Vol. 13, p. 39.
23
14. См: Amin, Л. Ethnicity and the Multicultural City: Living with Diversity,
Environment and Planning, 2002, Vol. 34, N 6, pp. 959-980.
15. C m : Appleyard, B. From race riots to model pupils: young British Muslims
face an identity crisis, The Sunday Tunes, July 17, 2005.
16. C m : Savage, Timothy M. Europe and Islam: Crescent Waxing, Cultures
Clashing, The Washington Quarterly, Vol. 27, N 3, Summer, 2004, p. 44.
17. Cm: Savage, Timothy M. Europe and Islam: Crescent Waxing, Cultures
Clashing, The Washington Quarterly, Vol. 27, N 3, Summer, 2004, p. 34.
18. Cm: Roy, Olivier. Globalised Islam: The Search for a New IJrnmah, London:
C. Hurst and Co, 2004
19. См: Jaba, Haler. Middle-class bombers find DIY “martyr belt” online,
Sunday Times, July 17, 2005.
20. См: Смоленцев, В. Три сценария готовы // Завтра, 2005, 6 апреля
21. См: Paz, Reuven. From Madrid to London: Al-Qaeda Exports the War in
Iraq to Europe, OCCASIONAL PAPERS, Volume 3, N 3, July 2005.
22. C m : Winnet, Robert and Davidn Leflard. Leaked No 10 dossier reveals
Al-Qaeda’s British recruits, The Sunday Times, July 10, 2005.
23. C m : The Radicalisation of Muslim youth in Europe: The reality and
the scale of the threat. Testimony of Claude Moniquet, Director General
European Strategic Intelligence and Security Center, April 27, 2005 Hearing
of the Committee on International Relations. Subcommittee on Europe and
Emerging
threats United States
House of Representatives //
wwwc.house.govinternational_relationsl09mon042705.pdf
24. См: Популистки ли e дебата за интеграцияга на мгааолманите в Гер­
мания // http://www2.dw-woiid.de/bulgarian/politik/Deutschland/Ll 13351.l.html
А. В. Глухова (г. Воронеж)
ПОЛИТИЧЕСКИЕ КОНФЛИКТЫ ПЕРЕД
ГЛОБАЛЬНЫМИ ВЫЗОВАМИ
(к феномену «оранжевых революций»)
Одним из наиболее перспективных направлений зарубежной и отече­
ственной политической науки в последние полтора десятилетия оставалась
транзитология как отрасль научного знания, специализирующаяся на ис­
следовании различного рода переходных процессов и качественного из­
менения общественных систем. Первая половина 90-х годов XX века была
отмечена преимущественно разработкой концепта демократизации, де­
мократического транзита как перехода общества от авторитарных соци­
ально-политических структур к демократии, трактуемой, прежде всего,
как наличие гарантированных политических прав и гражданских свобод.
24
Однако общемировой феномен ослабления позиций авторитарной власти
и все более широкого распространения демократических институтов под­
вергается существенной корректировке в научных исследованиях последне­
го десятилетия. Большинство транзитологов осознали, что крах авторитар­
ных режимов не означает беспроблемного перехода бывших авторитар­
ных обществ в новое демократическое качество и что процесс поставторитарных изменений будет длительным и неоднозначным.
По поводу природы поставторитарных трансформаций звучат и более
пессимистические оценки: следствием их становятся не просто «несовер­
шенные демократии», как считалось ранее, но смягченные варианты ав­
торитаризма. Подъем полуавторитаризма рассматривается некоторыми
исследователями как закономерная реализация вполне сознательных уста­
новок политических элит на сохранение авторитарных систем под прикры­
тием формально демократических процедур и институтов [1]. Как считает
американская исследовательница М. Оттауэй, «полуавторитарные режи­
мы не являются несовершенными демократиями, стремящимися к совер­
шенствованию и консолидации. Напротив, это режимы, решившие сохра­
нить видимость демократии, не подвергая себя политическим рискам, ко­
торые влечет за собой свободная конкуренция» [2]. Таким образом, полу­
авторитарные режимы — это не результат неудачных попыток демократи­
зации и не демократии, переживающие процесс становления. Эго созна­
тельно внедряемые альтернативы демократии, тщательно конструируемые
и поддерживаемые политикой находящихся у власти сил. Лидеры успеш­
ных полуавторитарных режимов сознательно выбрали путь ограниченной
трансформации, более соответствующей их интересам.
Отказ от представлений о предопределенности демократического перехода
вывел на лидирующие позиции в политической науке другой концепт - кон­
цепт трансформации. Под трансформационным процессом понимается ка­
чественная смена экономических, политических и общественных систем, ко­
торая не заканчивается переносом формальных атрибутов вновь вводимой
системы на новую почву, а предполагает принятие акторами в трансформи­
рующихся обществах новых системообразующих правил и утверждение их в
политической, экономической и социальной повседневности. Понятие «транс­
формация» более нейтрально, свободно от ценностной нагруженности и пред­
полагает любой, в том числе и инволюционный вектор политических измене­
ний, что имело место на рубеже XX-XXI вв. в различных регионах мира.
Пищу для теоретических дискуссий предоставили, разумеется, реальные
политические процессы, прежде всего в постсоциалистических государствах
Центральной, Восточной и Южной Европы, а также на постсоветском ripo25
странсгве. Начало XXI века ознаменовалось десятилетним юбилеем постсоциалистического развития государств этого региона. Общепринятой стала
точка зрения о завершении строительства «основ капитализма» и о перехо­
де стран региона к этапу консолидации сложившейся общественной систе­
мы. Однако вывод о завершении переходного периода не исключает при­
знания кризисного состояния экономической, социальной и политической
сфер жизнедеятельности этих обществ. Заметно возросло количество неза­
нятого населения; возникла резкая поляризация доходов и жесткая социаль­
но-имущественная иерархия как отличительные черты новой общественной
системы. В политической сфере произошло ослабление роли партий, дис­
танцировавшихся от массовых слоев и общественных групп, превращение
их в соперничающие элитные группировки, не справляющиеся с функцией
представительства, согласования и нахождения баланса различных интере­
сов. Исчерпание потенциала массовых протестных движений оборачивает­
ся деполитизацией, наиболее ярко проявляющейся в молодежной среде [3].
После почти 15-летней постсоциалистической трансформации пришло
время для серьезной методологической рефлекции предварительных ито­
гов этого сложного и неоднозначного процесса. Сегодня ушла в прошлое
эйфория, связанная с надеждой на быстрое превращение как всех бывших
социалистических стран Европы, так и постсоветских республик в свобод­
ные демократические государства с эффективной рыночной экономикой.
Напротив, за молниеносным крахом старой системы последовала затяж­
ная фаза становления новых институтов, которая протекала не так быстро
и легко, как первоначально ожидалось. Обещанный Р. Дарендорфом путь
по «долине слез» в экономике действительно оказался долгим и извилистым.
На этом фоне были развернуты дискуссии, нацеленные на более глубо­
кое теоретическое осмысление происходящих процессов. Дебаты касались,
в частности, вопроса о непригодности для исследования постсоциалистических трансформаций так называемых grand theories социальных наук, а
также для объяснений таких проблем, как очередность реформ, препят­
ствия на пути развития со стороны тех или иных «заинтересованных групп»
и неблагоприятного «наследия» социализма.
В связи с этим стал набирать силу старый спор о методологии исследо­
вания современных обществ. Речь идет, прежде всего, о полемике между
теми субдисциплинами социальных наук, которые именуют себя «срав­
нительными» (в частности, сравнительная политология), и страноведчес­
кими дисциплинами. В контексте постсоциалистических перемен эта дис­
куссия впервые возникла в американской политической науке как спор
между компаративистами - «транзитологами» (т.е. представителями раз­
личных дисциплин социальных наук) и бывшими «советологами», чаще
26
всего имевшими историческое, филологическое, культурологическое об­
разование и являвшимися своего рода экспертами в области страноведе­
ния. Однако и для тех, и для других «осень народов» 1989 года стала, по
словам К. фон Байме, «черной пятницей». Как и другие, еще более «нау­
кообразные» подходы, подобные теориям модернизации и конвергенции,
они не смогли дать правильных прогнозов относительно «бархатных и не­
жных революций» конца 80-х гг. прошлого века. Еще менее релевантными
оказались эти подходы в анализе новой «бархатной микроволны» 2004 2005 годов в постсоветских государствах - в Грузии, Украине и Киргизии.
В дебатах о постсоциалистических общественных трансформациях и их те­
оретических объяснениях ярко проявляются некоторые «семейства» теорий
и подходов, которые различаются как по размаху их объяснительных амби­
ций, так и по степени «от крытости» собственных концептов. Общепринятым
является различение двух основных подходов - структурного и процедурно­
го. При построении общих моделей демократизации первый опирается на
структурные факторы, такие как государство и нациеобразующие, социаль­
но-экономические и культурно-ценностные условия и предпосылки. В отли­
чие от него процедурный подход отводит ключевое место действиям полити­
ческих акторов, выбору и последовательности их решений. Некоторые авто­
ры (В. Меркель) развиваюгэту дихогамию до 4-х больших направлений науч­
ной мысли (системные, структурные, культурные теории и теории акторов).
Все они принадлежат к разряду так называемых «больших теорий» [4].
Принципиальная критика в адрес «больших теорий» высказывается сто­
ронниками тех дискурсов, которые в российской научной мысли обознача­
ются термином «процедурный подход», а точнее - процедурные подходы,
модели и теоремы. В познавательном плане они более скромны в своих ам­
бициях и направлены на применение и развитие теорий «среднего уровня».
Гак, они признают историческую уникальность постсоциалистическлй транс­
формации, представляющую собой «отчасти целенаправленное, но дина­
мичное и поэтому не полностью управляемое изменение политической, эко­
номической и социальной систем социалистических обществ» [5]. Именно
здесь ярче всего проявляется специфика доминирующего в научных дис­
куссиях термина «трансформация»: в отличие от экономического или по­
литического транзита как простого перехода из одного состояния в другое,
основной акцент делается на преобразованиях и изменениях как на процес­
сах, конечные цели которых не могут быть заведомо заданными или
предсказуемыми. Задача исследователя состоит не в объяснении и выявле­
нии универсальных закономерностей трансформации, а в разрабопсе эмпи­
рически обоснованных, возможно более четких высказываний и суждений об
27
отдельных, частичных процессах трансформации. Здесь в центре внимания
находится процесс институционализации, а не сами институты.
В настоящее время в исследовании восточноевропейских трансформаций
преобладает так называемый «актороцентрический институционализм».
Его представители не рассматривают акторов как умело (и хладнокровно) дей­
ствующих, рассчитывающих соотношение выгод и издержек эгоистов, иде­
альным типом которых является «хомо экономикус» классических экономи­
ческих теорий. Напротив, актор для них - намного более сложный субъект.
Он стремится к «рациональному» поведению, измеряющемуся соотношени­
ем целей (выгод) и средств (причиняющих издержки), но его рациональность
является принципиально и непреодолимо ограниченной: знания о мире ог­
раничены, также ограничены каналы получения этих знаний и возможности
сбора и распространения информации. Поэтому акторы действуют на осно­
ве упрощенных моделей «реального мира», и именно в различиях между эти­
ми моделями и реальностью заключены «опасности и риски», обозначаемые
термином «неопределенность». Человек не в состоянии правильно просчи­
тать вероятность издержек и выгод всех альтернативных решений, поэтому
он принципиально не в состоянии определить «лучший вариант» своих дей­
ствий. С точки зрения конфликтологического анализа, это означает невозмож­
ность (или серьезную затрудненность) рациональных стратегий поведения че­
ловека, что обрекает его на иррациональное поведение и тем самым увели­
чивает вероятность возникновения деструктивных конфликтов.
Актороцентрический институционализм позволяет исследователю под­
няться и в более высокую плоскость конфликтологического анализа. Здесь
самой сложной остается проблема взаимодействия между экономически­
ми реформами, политической стабилизацией и поведенческими практиками
ключевых актбров трансформации, их способностью к компромиссу. Это
взаимодействие является чрезвычайно противоречивым, но именно в нем
и кроется главная тайна, проливающая свет на результаты широкомасштаб­
ного процесса перемен. Речь идет о роли конфликтов трансформации как
главных механизмов этого сложного и многопланового процесса. Конф­
ликты трансформации уже давно привлекают внимание отечественных и за­
рубежных исследователей [6], однако их функциональная роль как главного
механизма преобразований все еще остается недостаточно осмысленной и
воспринятой в теории и на практике, по крайней мере в России.
Трансформация постсоциалистических обществ не просто имеет некото­
рые отличительные особенности, но по-своему уникальна. В противополож­
ность переходным процессам в Южной Европе и Латинской Америке осо­
бенности восточноевропейского перехода заключаются в одновременности
четырех различных процессов: строительстве национального государства;
28
введении рыночной экономики, осуществленной преимущественно полити­
ческими методами; демократизации политической системы и построении
гражданского общества. Наряду с этими особенностями бросается в глаза и
чудовищная скорость, с которой страны Центральной и Восточной Европы
начали этот процесс. В течение нескольких месяцев режимы, казавшиеся сверхстабильными, рухнули, как карточный домик, и были заменены демократи­
ческими формами правления. Конституции были либо написаны заново, либо
обрели посредством многочисленных поправок демократическо-правовые
масштабы. Вновь избранные парламенты утвердили первые меры и рамоч­
ные законы для введения рыночной экономики, были обеспечены первые ре­
формы государственного устройства, как, например, новые выборы регио­
нальных и местных органов власти и реформы органов управления. Все эти
преобразования стали следствием разрешения (как правило, мирного, за ис­
ключением Румынии) масштабного макроконфликта между силами, заинте­
ресованными в сохранении бывших порядков, и силами, ориентированными
на их изменение. Журналисты метко окрестили их «нежными» и «бархатны­
ми» революциями, намекая на бескровный характер столь масштабного по­
литического переворота. Наблюдатели на Западе, напротив, довольно быстро
продемонстрировали скептицизм по поводу характера и содержания про­
исходящих процессов. Как писал известный французский историк Ф. Фюре,
«столько было шума, столько гама, и ни одной новой идеи» [Цит. по: 7]. Име­
лось в виду то обстоятельство, что провозглашенные «бархатными» револю­
циями ценности были заимствованы из революционной риторики XVIII века
(свобода, равенство, собственность, права человека), и, как выяснилось впос­
ледствии, не вполне соответствовали характеру задач, вставших перед транс­
формирующимися странами в совершенно новую эпоху. Бедность идейного
содержания «бархатных революций» стала одной из причин последующих не­
удач радикального реформаторства и дискредитации самого концепта рево­
люции. Другой причиной, безусловно, является установка пришедшей к влас­
ти антикоммунистической контрэлиты на сохранение и поддержание статус-кво,
выдаваемого за обеспечение социально-политической стабильности. «Больше
не будет ни революций, ни контрреволюций!» - этот слоган неоднократно зву­
чал на всем постсоциалистическом пространстве от Праги до Москвы. Вместе
с тем логика демократической политической конкуренции требует создания со­
ответствующих «правил игры». Отсюда в практическую плоскость встает воп­
рос об институционализации политического конфликта, т.е. введении его в ка­
честве «нормального», законного элемента в структуру политической системы
через избирательное законодательство и политическое представительство, со­
ответствующие структуры исполнительной власти и их связь с законодательной
властью и т.д. Конфликт обретает, таким образом, свое законное место в
29
системе политической коммуникации, выступая главным механизмом разре­
шения противоречий и реализации политических инноваций.
Одним из главных противоречий трансформации, по мнению ряда ис­
следователей, является противоречие между конфликтом и консенсу­
сом [8]. Демократия, по определению, является инсти туционализирован­
ной системой для возникновения и разрешения всевозможных конфлик­
тов, возникающих при распределении дефицитных ресурсов - власти, со­
циального статуса, материальных ресурсов и т.д. Для этого необходимы
жестко фиксированные правила игры и достигаемая на этой основе ста­
бильность политической конкуренции. Фактически это означает дости­
жение так называемого процедурного консенсуса, т.е. согласия относи­
тельно демократических процедур, основанного на разделяемом всеми
восприятии соразмерности и справедливости институциональных правил.
Вместе с тем на уровне конкретной политики и политических программ
никакого долговременного согласия быть не может, и в рядах политичес­
кой элиты должен сложиться прочный консенсус на этот счет. На уровне
программ или политического курса именно конфликты являются необ­
ходимым условием демократии.
Однако интересы в демократическом обществе могут быть реализова­
ны только посредством институтов. Если же институциональная конфигу­
рация политического режима является несоразмерной, то интересы не вос­
принимаются ни как эффективные, ни как справедливые, и конфликт ус­
ложняется, перемещается с уровня политического курса на уровень поли­
тической системы. В этом случае политические институты начинают оспа­
риваться и становятся объектом борьбы интересов. Эта борьба принимает
особенно ожесточенный характер, если институты отдают предпочтение
какой-то одной поли тической или социальной группе за счет других и от­
четливо видны производимые ими эффекты перераспределения. Выигры­
вающие от существующих институциональных моделей политические силы
пытаются стабилизировать институты, в то время как проигрывающие от
этого силы стремятся к изменению этих моделей посредством создания
коалиций и ужесточения стратегий борьбы.
Для того чтобы заставить основные политические силы в ходе или исходе
трансформации реализовывать свои интересы в рамках демократии, а не за
их пределами, необходимы так называемые «институциональные гарантии»,
исключающие возникновение двух конфликтных ситуаций. Во-первых, нельзя
допускать того, чтобы только одна политическая сила доминировала в пе­
ределах поли тических институтов и определяла результаты их деятельнос ти.
Во-вторых, необходимо воспрепятствовать установлению прочного господ­
ства только Одного политического института в рамках режима. Только в том
30
случае, если оба эти условия выполняются одновременно, акторы, пресле­
дующие собственные интересы, будут придерживаться установленных пра­
вил. Эти условия особенно важны для многосоставных обществ, где суще­
ствуют явные религиозные, культурные, языковые, этнические или социаль­
но-экономические расколы и где особенно важно избегать долговременно­
го доминирования одной политической группировки в ущерб меньшин­
ствам: это может подорвать доверие к политическим институтам в целом.
Существует целый набор институциональных ограничений для того, что­
бы предотвратить доминирование одной-единственной политической силы.
Элементами его являются:
- пропорциональная система представительст ва с низким барьером, пре­
доставляющая шанс даже небольшим по численности социальным общ­
ностям быть представленными в парламенте;
- многопартийность, возникновению которой способствует такая изби­
рательная система;
- ярко выраженная (например, посредством возможности вынесения
вотума недоверия) роль парламентской оппозиции;
- эффективная исполнительная власть, наделенная лишь незначительны­
ми законодательными полномочиями, и т.д.
В свою очередь, предотвращению господства одного-единственного ин­
ститута способст вует четкое разделение ветвей власти. Этому содейству­
ют создание второй палаты парламента, федеративное устройство госу­
дарства, система местного самоуправления, а также соответствующее су­
допроизводство, в частности, в области конституционного права.
Однако даже этих многочисленных институциональных рамок все равно
может оказаться недостаточно. Сами по себе они не могут гарантировать
нормального политического соперничества, если нет консенсусно-ори­
ентированного поведения политических элит, нейтрализующего центро­
бежные и дезинтегрирующие силы в плюралистическом обществе. Если
не существует такого консенсуса, то институциональные рамки в действи­
тельности являются «суетой вокруг власти» (Сартори) и способствуют
лишь обострению политических конфликтов (по принципу «игры с нуле­
вой суммой»), а не их полноценному урегулированию.
Второе противоречие возникает между включенностью и управляемо­
стью, т.е. между стабильной и дееспособной политической властью, кото­
рая умела бы справляться с гигантскими проблемами тройной и одновре­
менной трансформации, и представительными политическими института­
ми, обеспечивающими социальную интеграцию общества. В трансформа­
ционных процессах в Центральной и Восточной Европе на данный момен т
31
доминирует система пропорционального представительства, призван­
ная отвечать за фрагментацию партийной системы. Она в определенном
объеме делает возможным представительство важнейших политических сил
в парламенте. «Именно в этнически гетерогенных государствах Централь­
ной и Восточной Европы соразмерное представительство этнических или
других меньшинств имеет большое значение для консолидации», - счита­
ет немецкий исследователь Ф. Рюб [9]. Однако широкое представительство
разнообразных интересов должно дополняться эффективной управляемо­
стью, формулу которой достаточно трудно определить в условиях боль­
шой политической фрагментации. Нередко возникают ситуации, когда сама
избирательная система (смешанная или мажоритарная) позволяет транс­
формировать относительное большинство голосов, полученных на выборах,
в абсолютное большинство в парламенте, что создает реальную опасность
«конституционной диктатуры» (Арато). Институциональные механизмы в
таких случаях содействуют не консенсусу, а, напротив, доминированию
одной или двух политических сил над остальными, что усиливает полити­
ческие конфликты относительно институтов, поскольку отлучает от учас­
тия в них слишком большие г руппы избирателей и наказывает проиграв­
ших сверх всякой разумной меры.
Что касается управляемости, то в странах Центральной и Восточной Ев­
ропы было опробовано несколько моделей исполнительной власти. Ни одна
страна (кроме России) не приняла на вооружение так называемый суперпрезидентский режим, издержки которого давно и хорошо известны. Со­
здавая дееспособную исполнительную власть, такой режим предрасполо­
жен к авторитарной ремиссии, поскольку предполагает слабую парламен­
тскую систему и неразвитый механизм отбора политических лидеров, что
ведет к политическому авант юризму и удовлетворению персональных вла­
стных амбиций. Другой вариант президенциализма - президентско-парла­
ментская система, учрежденная в Хорватии и справедливо считающаяся
одной из самых конфликтогенных: судьба Веймарской республики в Гер­
мании 30-х годов прошлого века стала горьким тому подтверждением.
Однако возможны и другие варианты: Польша и Румыния предпочли
премьерско-президентскую систему; Болгария, Словения и большинство
других государств этого региона отдали предпочтение парламентской сис­
теме. Последняя предоставляет если и не гарантию, то хотя бы институци­
ональную организацию, которая в состоянии сбалансировать конфликт
между управляемостью и политическим участием. Правительства, как
правило, являются коалиционными, а оппозиция состоит из нескольких
партий, имеет все шансы оставаться политически значимой и готовиться к
32
своему будущему вступлению во власть. И что особенно важно дня Цент­
ральной и Восточной Европы, такие системы могут намного лучше ин­
тегрировать этнические и другие меньшинства, чем смешанные или пре­
зидентские системы правления. Конечно, при неструктурированной
партийной системе возможно возникновение поляризованного плюрализ­
ма, неспособного гарантировать дееспособную исполнительную власть.
Но, тем не менее, парламентская система способна обеспечить более или
менее добросовестное политическое соперничество и предоставить инсти­
туциональные стимулы для кооперации и консенсуса.
Третья проблема заключается в противоречии между демократичес­
ким одобрением и эффективностью политической системы, т.е. ее спо­
собностью к бесперебойному производству и реализации последова­
тельных решений. Политический выбор в пользу рыночной экономики
неизбежно связан с высокими социальными издержками. Безработица,
инфляция, повышение цен из-за снижения субсидий, недостаточные сети
социальной защиты и связанная с этим высокая незащищенность граждан
являются той ценой, которая приходится платить за ожидаемое в будущем
экономическое процветание. Если терпение населения на исходе или соци­
альные затраты слишком велики, то демократические политические инсти­
туты могу т помочь заблокировать последовательную экономическую по­
литику. Вместе с тем это может обернуться затягиванием экономического
кризиса, поскольку частая смена популистской и либеральной политики мо­
жет оказаться наиболее губительной для экономической стабилизации.
Решение этого парадокса опять-таки может обеспечить лишь полити­
ческий механизм, а именно открытая и конкурентная политическая систе­
ма. Политические партии и государственный аппарат посредством инсти­
туциональной адаптации должны предоставлять доступ к политической
власти возникающим группам и открыть им каналы для представительства
их интересов. Приватизация не должна способствовать обогащению одной
группы за счет всех остальных. Кроме того, необходимо обеспечить всем
доступ к институтам социальной защиты, которые предоставляют потер­
певшим достаточные средства для выживания, что особенно актуально для
безработных и пожилых людей.
Но в реальности страны Центральной и Восточной Европы сталкивают­
ся с противоположной ситуацией. Доступ новых акторов к государству и
политической системе является недостаточным. Вместо этого наблюдате­
ли говорят о «чрезмерной политизации», «чрезмерной парламентаризации» и «чрезмерной партизации» политики. Эти определения характери­
зуют стратегию политических партий по исключению из политического
процесса всех остальных акторов, особенно вновь установившихся групп
33
интересов и других социальных организаций. Доступ к экономическим ре­
сурсам является неясным и неопределенным исходя из спорного положе­
ния с приватизацией, неясных отношений собственности и т.д. Институты
социальной защиты также непрочны, они все еще находятся в стадии ста­
новления и не обеспечивают финансовую и правовую надежност ь, несмот­
ря на то, что было принято множество соответствующих законов, и т.д.
В целом же можно с учетом опыта как восточноевропейской, так и лати­
ноамериканской трансформации сформулировать вывод о том, что успех или
поражение экономических и социальных реформ зависит не от сущности
отдельных политических мер, а от целостности и продолжительности их
реализации. Целостные и продолжительные реформы только тогда могут быть
доведены до конца, если политические партии - несмотря на смену прави­
тельств .сохраняют неизменным основной набор осуществляемых мер и если
они в состоянии реализовать их, несмотря на быстро меняющиеся популист­
ские настроения населения. А это условие, в свою очередь, возвращает к про­
блеме консенсуса в отношении проводимой экономической и социальной по­
литики, к вопросу о дееспособности политической системы в целом.
Но институционализация при всей ее важности не может полноценно
противостоять опасности дестабилизации. Поэтому общей стратегией яв­
ляется уменьшение неопределенности посредством самоограничения по­
литических сил или посредством заключения политического союза между
ними. Возможны три формы такого союза:
- конституционный союз, понимающий конституцию как основопола­
гающий политический акт, связывающий различные группы и конституи­
рующий их как политическое сообщество;
- экономический союз, ограждающий курс экономических реформ от
случайностей политического процесса;
- социально-политический союз, снижающий неопределенность обще­
ственной трансформации посредством эффективного социального госу­
дарства, принимающего на себя ответственность за социальный уровень
жизни своих граждан.
Без этих предпосылок в обществе по-прежнему будут царить высокая
неопределенность и слабая надежда на долгосрочную стабилизацию, с од­
ной стороны, и «хватательные рефлексы», идеологическая и поляризован­
ная партийная конкуренция, популистская мобилизация масс - с другой.
Однако, несмотря на столь серьезные проблемы, сопровождающие транс­
формационный процесс, в странах Центральной и Восточной Европы уда­
лось достичь главного - обеспечить несколько смен партийных правительств
по итогам парламентских выборов, т.е. запустить в действие механизм чере­
дования у власти различных (и даже противоположных) политических сил.
34
Согласно Р. Далю, две смены партийного правительства по итогам парла­
ментских выборов являются главным показателем того, что демократия со­
стоялась и ее движущим механизмом является институционализирован­
ный политический конфликт, опирающийся на процедурный консенсус,
т.е. согласие в правилах игры. Отсюда мягкое, эволюционное политичес­
кое развитие, несмотря на очевидное недовольство масс результатами эко­
номических реформ и глубокую культурную травму (П. Штомпка).
На этом фоне проблемы России выглядят как прямое следствие полно­
го несовпадения ее трансформации не только с теоретическими моделя­
ми, но и с восточноевропейским опытом.
После удачного для власти референдума по Конституции 1993 г. был
установлен суперпрезидентский режим, не предусматривающий четко­
го разделения властей, а также системы сдержек и противовесов. Этот
режим был спланирован как средство разрешения конфликта между пар­
ламентом и президентом; отсюда последний получил право назначать гла­
ву кабинета министров и его членов вопреки желанию Государственной
Думы. Смена правительства происходит после избрания президента, а не
парламента, т.е. после президентских выборов. Президент имеет сильное
право вето по отношению к Государственной Думе и может ее распус­
тить, в то время как Государственная Дума не может отменять президен­
тские указы. Но, прежде всего, не существует четкого правила, какие об­
ласти политики находятся в ведении президента, а какие - в ведении пар­
ламента. Поэтому во всех областях политики долгое время существовал
то латентный, а то и открытый конфликт между президентом и прави­
тельством, с одной стороны, и Государственной Думой - с другой. В силу
институционального дисбаланса ветвей власти этот конфликт не был пло­
дотворным, не обеспечивал эффективного разрешения проблем, связан­
ных с трансформацией российского общества.
Следствием этого стало построение так называемого «политического ка­
питализма» (Я. Станицкис), спекулирующего на использовании обществен­
ных фондов, все более приобретающего периферийные и олигархические
черты в силу природной неспособности к развитию каких-либо производя­
щих секторов экономики, кроме сырьевого сектора. В обществе и в элитах
нарастало недовольство снижающимся международным статусом страны.
После парламентских (декабрь 2003 г.) и президентских (март 2004 г.)
выборов произошли подвижки, имеющие системный Характер и назван­
ные исследователями «огосударствлением политического пространства»
(А. Соловьев). В их числе:
- полная деполитизация Совета Федерации и установление политико­
административного контроля над Государственной Думой (т.е. прёвра:
35
щение федеральных представительных институтов в придаток органов ис­
полнительной власти);
- активная селекция медиа-рынка и, в первую очередь, лишение обще­
российских СМИ возможности информационно поддерживать оппозици­
онные политические фигуры и проекты;
- укрепление вертикали власти по линии «Центр - субъекты Федерации»
через создание института полномочных представителей президента в семи
федеральных округах;
- формирование партийной системы, убивающей любые общественнополитические импульсы к ее развитию;
- жес ткая правоприменительная практика по отношению к политическим
конкурентам (причем как на федеральном, так и на региональном уровне);
- точечное использование технологий принудительного голосования, оп­
робованное в ряде ключевых для власти регионов (в частности, в Чечне);
- политический раскол бизнеса и создание структур управления граж­
данскими объединениями;
- разрешение чиновникам класса «А» вступать в политические партии,
открывающее легальные пути для укрепления симбиоза политического и
административного сегментов правящей элиты и служащее оправданием
дня интервенции бюрократии в сферу политики;
- корректировка процедур, затрудняющих проявление автономной по­
литической активности граждан (Закон о митингах и шествиях; Закон о ре­
ферендуме и т.д.);
- последовательный отказ государства от выполнения своих социальных
обязательств [10].
Особо следует сказать о партийной реформе, существенно затруднившей
трансляцию интересов гражданских структур и одновременно подготовившей
почву для непосредственного проникновения исполнительной власти на
партийный и - шире на политический рынок. Инструментом такой интервен­
ции стала «Единая Россия» - номинальная партия, обеспечившая Кремлю кон­
троль над парламентом. Как показали новейшие исследования, благодаря це­
лой комбинации институциональных и политических факторов, «Единая Рос­
сия» смогла конвергировать 37,57% голосов избирателей в 68,33% депутатс­
ких мандатов. «Подобная норма перепредставленное™ ведущей партии явля­
ется беспрецедентной для мировой демократической практики» [11], - счита­
ет Г.В. Голосов. Произошло то, от чего предостерегал Э. Арато: сама избира­
тельная система позволила трансформировать относительное большинство
голосов, полученных на выборах, в абсолютное большинство в парламенте,
чем создала реальную опасность «конституционной диктатуры».
36
Одним из результатов таких институциональных подвижек стало обруше­
ние политического рынка и партийно-полит ической системы в целом. Папе
российской политики неуклонно превращается в зону административно­
го контроля. Выстраивается элит арный, закрытый от общественности ме­
ханизм принятия политических решений. Госаппарат становится для власти
наиболее удобным орудием контроля над политическим процессами, не тре­
бующим компромиссов, согласований и прочих сложных форм коммуни­
кации, необходимых при общении с политическими контрагентами.
Можно отчасти согласиться с тем, что сегодня такая централизованная
форма управления имеет известное оправдание и даже некоторые пози­
тивные стороны, поскольку способствует наведению самого элементарно­
го порядка в коммуникативных процессах между институтами государства
и гражданского общества. Однако безальтернативный механизм постанов­
ки целей всегда заканчивается капсулированием режима, разрушением
даже зачатков демократии и вырождением политики как формы регулиро­
вания социальных отношений. С этой точки зрения, режим так называе­
мой «управляемой демократии» лишь повышает угрозу непредсказуемо­
го развития, поскольку ни партии, ни парламент не формируют исполни­
тельную власт ь и не отвечают за деятельность правительства. Они занима­
ются либо лоббированием узкогрупповых интересов, либо - при ослабле­
нии исполнительной власти - нападками на нее, компенсируя тем самым
отсутствие у себя необходимой функции существования.
По мнению А. Миграняна, разделяемому все большим числом отече­
ственных исследователей, во внутренней российской политике идет консо­
лидация застоя, которая не дает возможности для роста экономики. «Стра­
на нуждается в кризисах, после которых перед ней, возможно, откроются
какие-нибудь перспективы. Ельцинские потрясения и хаос давали возможность
для какого-то развития, поскольку хаос лучше, чем любой застой, лишен­
ный перспектив развития. Поэтому нынешняя стабильность внушает го­
раздо большие опасения, чем ельцинский хаос» [12]. Приходится согласить­
ся с тем, что такая стабильность, как в России, никогда и нигде ничем хо­
рошим не заканчивалась. Конфликт, изгнанный из политических структур,
изобретенных как раз для того, чтобы его институционализировать, выхо­
дит на улицы и площади, и никакой Закон о демонстрациях и шествиях,
тщательно отредактированный нынешним думским большинством, не в
состоянии будет этому помешать. Массовый протест в январе - марте
2005 г., связанный с отменой социальных льгот, показал, что внешне апа­
тичное общество может достаточно быстро отмобилизоваться и дли­
тельное время противостоять непопулярным решениям властей в крайне
37
неблагоприятных пог одных условиях. Однако это возможно в том только
случае, если всерьез задеты глубокие интенциональные потребности и край­
не значимые для граждан ценности справедливости и личного достоинства.
Как показывает украинская «оранжевая революция», массовая протестпая мобилизация, происходящая на центральных улицах и площадях, высту­
пает неразрешимой дилеммой для действующей власти. Применение силы
оказывается для нее чрезвычайно рискованным, поскольку не только может
вызвать немедленную эскалацию протеста внутри страны, но и резко ос­
ложнит отношения с внешним (демократическим) миром, особенно меж­
дународными и правозащитными организациями. Бездействие, по логике
вещей, также будет «работать» на эскалацию протеста и даже радикализа­
цию т ребований протестующих, поскольку справедливо будет расценивать­
ся как слабост ь и растерянность власти. В таких случаях облегчается путь
толпы к применению насилия, как это произошло в Киргизии летом 2005 г.
Общий же вывод состоит в том, что влияние внешней среды на внутрипо­
литические процессы в постсоветских обществах заметно возрастает и вы­
ражается, прежде всего, во внешнеполитическом воздействии на легитима­
цию внутриполитических решений [13]. Кроме того, внешний фактор обна­
руживает себя через принуждение сторон к переговорам и повышение ре­
путационных издержек в случае отказа от них, а также через выбор проти­
воборствующими сторонами определенных моделей поведения, влияющих
и на характер разрешения конфликта. Как считает В. Гельман, в случае Ук­
раины «международное влияние помогло снизить риски как силового по­
давления оппозиции, так и территориальной дезинтеграции страны» [14].
Ес ть все основания полагать, что Грузия, Украина, Киргизия с опоздани­
ем в полтора десятилетия встали на тот же путь, что и страны Восточной
Европы. Вероятнее всего, за ними рано или поздно последуют и другие
постсовет ские государства, приняв «правила игры», присущие современным
западным демократиям. К этому подталкивают не только глубокие внутрен­
ние прот иворечия, но и мотивы поведения самих западных правительств,
общественности, СМИ. По меткому замечанию В. Пастухова, в основе дей­
ствий западных лидеров «лежит... глубокая идеологическая мотивация, ба­
зирующаяся на превратном представлении о роли и месте Запада в исто­
рии человечества, а вовсе не рациональный политический расчет» [15]. По­
этому переубедить Запад, а тем более остановить его в «экспорте демокра­
тии» на постсоветском пространстве практически невозможно, не порывая
с самой логикой демократического дискурса. Либо здесь, включая Россию,
признаются основные демократические принципы (свобода выбора, разде­
ление властей, независимость СМИ, эффективная политическая оппозиция),
38
либо принимается какой-то другой, отличный от демократии идеал, реали­
зуется иная модель общественного устройства со всеми вытекающими из
этого экономическими и политическими последствиями. Попытка же зату­
шевать существо проблемы, используя для этого всевозможные эвфемиз­
мы («управляемая демократия», «суверенная демократия» и т.д.) вызывает
на Западе лишь вполне понятное раздражение [16].
Но если такого рода вопросы вновь встают в практическую плоскость и
даже в политическую повестку дня, значит, российская правящая элита за
прошедшие полтора десятилетия открытой политической конкуренции гак
ничему и не научилась. По давным-давно заведенной традиции она пыта­
ется решать судьбоносные для страны проблемы либо подковерной борь­
бой, плохо согласующейся с логикой демократического соперничества, либо
открытым административным (или военным, как в Чечне) нажимом.
Но это означает приведение в действие психологического механизма акку­
муляции массового недовольства, когда убежденность в том, что «так даль­
ше жить нельзя», постепенно овладевает не только контрэлитой, но и мас­
сами. Это означает, что мы вновь возвращаемся к ситуации конца 80-х гг.
XX века и все начинается заново, но при существенно осложнившихся вне­
шних и внутренних условиях.
Примечания
1.См:
Ottaway М. Democracy Challenged: The Rise of SemiAuthoritarianism. Washington, D. C. Carnegie Endowment for International
Pease, 2003. IX.-288 p.
2.
Ibid. — P.3.
3. См: Новый социальный облик Восточной Европы: Сб. обзоров и реф. /
РАН ИНИОН. Центр науч.- информ. исслед. глоб. и регион, пробл; Редкол.
Шаншиева Л.Н. (отв. ред.) и др. - М., 2002; Коровицына Н.В. Сравнительный
опыт общественных трансформаций в постсоциалистических странах // Со­
циологические исследования. - 2002. - № 5.
4. Меркель В. Теории трансформации. Структура или актор, система
или действие? // Повороты истории. Постсоциалистические трансформа­
ции глазами немецких исследователей. T.I. Постсоциалистические транс­
формации: теоретические подходы. -СПб.; М.; Берлин, 2003.
5. Штыков П. Исследования трансформационных процессов в Восточ­
ной Германии и Восточной Европе: достижения, проблемы и перспекти­
вы немецких социальных наук // там же.
6. Штомпка П. Социология социальных изменений. М., 1996; Поланьи К.
Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего
времени / Пер. с англ. А.А. Васильева и др. СПб., 2002; Федотова В.Г.
39
Модернизация и глобализация: образы России в XXI веке. М., 2002; Никовская Л.И. Трансформация в России в контексте социального конфлик­
та. В 2 ч. - М, 2003.
7. Даревдорф Р. Размышления о революции в Европе // Путь, Междуна­
родный философский журнал. - 1994. - № 6.
8. Рюб Ф.В. Три парадокса консолидации в новых демократиях Централь­
ной и Восточной Европы // Повороты истории. Постсоциалисгические транс­
формации глазами немецких исследователей: В 2-х тт. Т.1. Постсоциалисгнческие трансформации: теоретические подходы. СПб.; М.; Берлин, 2003.
9. Там же.
10. Соловьев А.И. Институциональный дефолт и деииституционализация политического рынка // Политические исследования. - 2004. - № 1.
11. Голосов Г.В. Сфабрикованное большинство: конверсия голосов в ме­
ста на думских выборах 2003 г. // Политические исследования. - 2005. - № 1.
12. Год новых выборов («Круглый стол») // Свободная мысль. - 2003,- № 2.
13. См.: Гельман В. Уроки украинского // Политические исследования.
2005. №1.
14. Там же.
15. Пастухов В.Б. Украина - не с Россией (Причины и последствия стратеги­
ческих просчетов российской политики по отношению к Украине) // Там же.
16. См.: Вершбоу А. Демократия не нуждается в прилагательных // Но­
вая газета. 21.07.-24.07.2005 г.
А.
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ ФЕДЕРАЛИЗМА КАК
ФАКТОР ЭТНИЧЕСКОЙ КОНФЛИКТНОСТИ
(на материалах Косово и Чечни)
Актуальность темы в том, что федерализм является одной из широко
распространенных стратегий управления этническими различиями. Вмес­
те с тем институциональный смысл федерализма внутренне противоречив.
Данная форма территориального устройства призвана реализовать прин­
ципы: субсидиарности; равенства возможностей индивидов независимо от
места жительства их этничности; автономности и самоуправления; парт­
нерства и равноправия субъектов федерации; законности и конституцион­
ности; политической культуры компромисса и сотрудничества.
Нетрудно заметить, что нормативная мировая модель федерализма с
большим трудом сочетается с феноменами постсоциалистического про­
странства: этнократией, депортациями, гражданскими войнами и т.п. Клас­
сик современной школы сравнительного федерализма Д. Элазар еще до
40
распада социалистических систем предостерегал: «Этнический национа­
лизм - наиболее эгоцентричная форма национализма: на его основе труд­
нее всего возвести систему конституционализированного соучастия во
власти» [1], т.к. национализм разъединяет людей и придает этнокультурным
границам политический смысл.
Цель статьи - провести сравнительный анализ институтов федерализма
как фактора этнорегионалыюй конфликтности в глубоко расколотом об­
ществе. Для изучения выбраны Косово и Чечня, имеющие много сходств.
Оба случая хорошо обеспечены репрезентативными источниками, важны
для понимания общих тенденций конфликтов в полиэтничных государствах.
Оба конфликта имеют длительную историю развития, связаны с социокуль­
турными расколами обществ. Наконец, в обоих случаях локальный конф­
ликт был целенаправленно интернационализирован.
Задачи работы:
- выявить динамику влияния федерализма на развитие конфликтов, ус­
тановив основные стадии коэволюции институтов и процессов;
- раскры ть стратегии основных внутригосударственных акторов конф­
ликтов, их мотивы и идеологическую аргументацию требований;
- сделать теоретические обобщения о целесообразных формах государ­
ственного устройства в глубоко расколотых многосоставных обществах.
Методологическая основа статьи - неоинституциональный подход, вы­
раженный в этноконфликтологических работах Д. Ротшильда, X. Линца,
Р. Брубакера, С. Ныомана. Неоинституциональные теории позволяют уйти
от догм юридического толкования федерализма, дают возможность сосре­
доточиться на реальных политических практиках в аспекте баланса между
этнополитической мобилизацией и государственным управлением.
Тема может показаться на первый взгляд глубоко изученной, как и срав­
нения Балкан с Кавказом. Действительно, у нас было много высококвали­
фицированных предшественников в анализе данных конфликтов. Следует
отметить по исгочниковой фундированности и важности выводов следу­
ющие работы:
- в рамках исторического аспекта [2]: ЕЛО. Гуськовой, Н.Д. Смирновой,
Н.В. Васильевой и В.А. Гаврилова, Ж.Ж. Гакаева;
- в рамках социальной антропологии и этнополитологии [3]: Е.А. Бондаре­
вой, Д. Дмитрова, В.А. Тишкова, Н.Ф. Бугая и А.М. Гонова, Р.Г. Абдулатипова;
- в пределах конфликтологии [4]: В.А. Авксентьева, В.М. Юрченко,
Р.Ф. Туровского;
- исследователей сравнительной политологии в институциональном ас­
пекте [5]: Л.В. Сморугова, Г.В. Голосова, Д.Тэпса;
41
- религиоведов [6]: А.В. Малашенко, А.А. Игнатенко, З.В. Арухова,
И.П. Добаева;
- аналитиков международных отношений [7]: Д.В. Тренина, Ю.В. Моро­
зова, В.В. Глушкова, А.А. Шаравина, В.Н. Тетекина.
И все же проблематика далеко не исчерпана. Крайне редко проводится срав­
нительный анализ двух конфликтов: косовского и чеченского [8]. Одноаспекгность публикаций, их акцент на задачи краткосрочной аналитики часто при­
водит к публицистически заостренным, малодоказательным выводам. Кроме
этого, наблюдается феномен фаталистических оценок событий, когда конст­
руируется «железно необходимая» цепь безальтернативных ситуаций.
Мы полагаем, что конфликты в Косово и Чечне могут рассматриваться
как модельные в ситуации «эрозии государственных суверенитетов» и
фрагментации стран-неудачников глобализации. А значит, надо трезво ана­
лизировать политические институты конфликтных обществ и пытаться дать
рекомендации по их изменению.
Начать анализ целесообразно с геополитического положения обоих
внутригосударственных регионов и динамики их этнического состава.
И Косово, и Чечня являются дальней периферией своих стран, не имеют
доступа к ключевым потокам социальных капиталов (в категориях П. Бурдье) - власти, собственности, культурно-символического и статусного вли­
яния. Однако они являются «ключевыми регионами» (key-points, по С' Коэ­
ну) - небольшими зонами пограничного расположения, играющими важную
роль в геополитической стабильности транснациональных пространств Бал­
кан и Кавказа [9]. Именно эти ареалы могут (в зависимости от своих обла­
дателей) играт ь роль либо плацдарма страны для внешнего геополитичес­
кого влияния, либо рычага дезинтеграции внутреннего пограничья.
В обоих случаях конфликтными парами являются этнические группы:
автохтонная с заниженной субъективной самооценкой, с высоким уров­
нем интересов, а также группа этнического большинства в общегосудар­
ственном масштабе, имеющая низкие объективные показатели статуса [10].
И в Косово, и в Чечне этнодемография региона многократно и ради­
кально менялась вследствие войн, депортаций, манипуляций со статисти­
ческими данными в интересах сторон конфликта. Например, в Косово удель­
ный вес албанцев вырос за 1978-1998 гг. с 10 до 90%, а сербов - обратным
образом сократился [11]. В Чечено-Ингушской АССР (1939 г.) доля «титуль­
ных» этнических групп составляла 58,4% населения (граница со Ставропо­
льем проходила по р. Терек), в 1959 г. (в расширенных после реабилита­
ции границах) - 41,1%, в 1989 г. - 70,7 % и по переписи 2002 г. (в Чеченской
Республике)-93,5 % [12].
42
Следует подчеркнуть, что сами по себе упомяну тые цифры абсолютно
нейтральны и характеризуют лишь динамику демографического роста. Дру­
гое дело, что часть элит этнических групп рассматривала установление од­
нородного состава населения как важный ресурс обретения власти. Сте­
реотипы традиционной культуры часто подпитывают подобное отноше­
ние к демографии и контролю над территорией.
Важный фактор зарождения и эскалации конфликта в обоих регионах расположение Косова и Чечни на геополитическом «разломе» цивилиза­
ций, использование религиозных стереотипов для собственной гипериден­
тичности и создания образа врага.
Невозможно игнорировать и международный контекст конфликта: нали­
чие долгосрочного тяготения к внешним игрокам на геополитическом поле
к Албании - косоваров; к Турции и исламскому миру в целом - чеченцев).
Однако, обозначив смысл данных факторов, мы сосредоточимся на инсти­
туциональном аспекте. И Югославия, и Советский Союз применяли модели
этнического асимметричного федерализма, основанные на марксистской иде­
ологии [13]. Советско-югославский конфликт 1948-1955 гг. слабо отразился на
федеративных структурах СФРЮ. Скорее, этот разрыв стимулировал дальней­
ший путь югославских коммунис тов в тупик хаот ической децентрализации и
поощрения амбиций автономий (вплоть до реформ 1988 г.) [14].
Советская модель институтов федерализма так же, как и югославская,
восходила истоками к доктрине права наций на самоопределение и децен­
трализации власти. Но, в отличие от СФРЮ, Советский Союз нес на себе
имперское бремя мировой державы. Это создавало подчас причудливые
эффекты «демонстративного» федерализма. Например, Горская автоном­
ная республика, частью которой очень недолго была Чечня в 1921-1922 гг.,
задумывалась явно как противовес белому движению и казачьим повстан­
цам, как пример для «освобожденных масс» зарубежного Востока [15].
И напротив, когда потребовалось решать неотложные задачи внутреннего
управления, пресечения повстанческого движения и сепаратизма, советс­
кая форма федерализма быстро стала номинальной.
Общие же черты советского и югославского федерализма мы оцениваем так:
1. Иерархичность и соподчиненность статусов территориальных единиц
в составе государства.
2. Деление территории страны на субъекты и несубьекты федерации.
Спорным остается вопрос о статусе автономного края Косово и Метохия
(до 1974 г.) и автономных областей РСФСР (до 1936 г.).
3. Этнический принцип строения, территориального разграничения и
полномочий субъектов федерации.
43
4. Этническая группа большинства в обоих случаях целенаправленно
ограничивалась в своей правосубъективности, проводился курс «опере­
жающего развития окраин».
5. Договорной тип федерации, доведенный в Югославии до предела: еже­
годных ротаций руководителей федеральных структур власти по этничес­
кому признаку.
6. Разрыв между декларативно-правовым и реально-политическим ин­
ституциональным строем в обоих случаях. Если бы правящие элиты скру­
пулезно соблюдали установленные ими же законы, СССР и СФРЮ распа­
лись бы гораздо быстрее.
7. Совмещение этнического и государственно-правового принципов
строения неизбежно привело в условиях полиэтничности к обострению
фонового неравенства статусов регионов и этнических групп. Погоня за
недостижимым идеалом «национально однородных» субъектов федерации
поощряла этнократизм, а на стадии агонии социалистических федераций и сепаратизм региональных элит.
Процессуально и в Косово, и в Чечне ярко проявился «эффект зараже­
ния». Так; непримиримая борьба Словении и Хорват ии за независимость,
действия единоверных боснийцев поощряли албанское движение. Анало­
гичную роль в случае Чечни играли сепаратистские организации Прибал­
тики, Западной Украины, Закавказья.
В обоих случаях «социалистический» институциональный дизайн фе­
дерализма использовался местными этнодвижениями и их зарубежными
покровителями как полезный рычаг для легитимации перемен, обвинений
прот ив «злокозненного» федерализма центра.
В обоих случаях победившие сепаратисты игнорировали одну из базо­
вых технологий самоопределения - плебисцит по двойной процедуре: об­
щегосударственный и местный. Ведь итоги такого голосования могли су­
щественно урезать территорию самопровозглашенных государств.
В обоих случаях конфликт проходил эскалацию на фоне скоротечного
распада союзного государства. Существенные различия советского и юго­
славского «сценариев» в том, что косовский конфликт, по сути, не затухал
в 1981-1990-е гг. в своих насильственных формах. Конфликт в Чечне - тоже
рецидивирующий, но после длительного перерыва почти в 60 лет (в сопо­
ставимых масштабах).
Наиболее ярко роль геополитического фактора в разжигании сепаратиз­
ма видна на примере бывшей Югославии. Ещё в 1968-1970 гг. были орга­
низованы первые сепаратистские выступления: в автономном крае Косо­
во и Метохии - при поддержке Албанией местных соплеменников, в Хор­
ватии - при поддержке усташей-эмигрантов в странах Запада. Тогда же
44
вырисовалась тактика сочетания подпольной деятельности террористов
(«Красный фронт», Освободительная армия Косово) с захватом органов
региональной власти. Федеральные структуры Югославии были вынужде­
ны в 1970 г. подавить сепаратизм. В 1981 г. террористические выступления
в Косово повторились с нарастающей силой.
Глубокие внутренние корни сепаратизма в Косово и Метохии:
- разрушение старой патриархальной системы ценностей и образа жизни;
- чрезмерный демографический рост, поглощавший все инвестиции;
- растущее экономическое и социальное отставание от других респуб­
лик и автономий Югославии;
- многовековые расколы общества по религиозному, этническому и куль­
турно-историческому основаниям, причем эти расколы взаимно усилива­
ли друг друга;
- традиции нетерпимости и этнократии, царившие в стане обеих проти­
воборствующих сторон;
- взрывоопасная конструкция институтов югославского федерализма, ко­
торая дополнила советскую исходную модель своими «отягощениями» [16].
Общая дезинтеграция СФРЮ в 1981-1991 гг. привела в Косово к форми­
рованию двух изолированных и взаимно непримиримых сообществ - сер­
бского и албанского. В 1990 г. легализовались сепаратистские партии.
Они избрали тактику мирного бойкота выборов и официальных институ­
тов автономии. В сентябре 1991 г. албанская община провела незаконный
референдум о независимости края, единодушно провозгласив суверенную
республику. В мае 1992 г. были организованы незаконные выборы прези­
дента и парламента Косово при поддержке ряда стран, и международных
организаций. Ругова и ДСК победили почти с 100% результатом. И. Ругова и другие албанские лидеры уже в 1993 г. выдвинули идею разместить в
Косово военные силы ООН и НАТО [17], а позже - ввести «гражданский
протекторат» стран блока в крае. Предъявлялись претензии на районы про­
живания албанцев в Черногории и Македонии, а после установления кон­
троля над ними замышлялось создание «Великой Албании».
Иностранное вмешательство в дела автономии резко возросло с приня­
тием Дейтонских соглашений 1995 г., увязавших снятие санкций с Югосла­
вии с решением «проблемы Косово». Весной 1997 г. Международный фонд
Карнеги выдвинул на сербо-албанских переговорах посреднический план.
Он означал превращение СРЮ в федерацию 4 республик, в т.ч. Косово и
Воеводины; вывод армии и полиции из края. После переговоров и двух­
летнего переходного периода надлежало провести референдум о будущем
республики Косово. Будущий президент Югославии В. Коштуница назвал
план «неприкрытой поддержкой сепаратизма косовских албанцев» [18].
45
После кровавых столкновений Североатлантический блок предупредил
в августе 1997 г. Президента СРЮ С. Милошевича о возможности воору­
женного вмешательства. В январе 1998 г. резолюции по косовскому воп­
росу приняли Парламентская ассамблея Совета Европы, Совет министров
ЕС, министерства иностранных дел стран Европы. Все документы настой­
чиво требовали «расширения» автономии Косово, т.е. на деле -■ превра­
щения края в субъект рыхлой федерации с правом сецессии.
Получив мощную дипломатическую и информационную поддержку,
боевики Освободительной армии Косово начали в феврале 1998 г. хорошо
спланированный мятеж. Они спровоцировали власти СРЮ на ответные
меры. По мере втягивания в полномасштабную войну происходила ради­
кализация албанского движения. Лидеры ОАК 12 раз срывали переговоры
с властями Югославии. СРЮ неоднократно доказывала свою готовность
решать косовскую проблему дипломатическими и внутриполит ическими
мирными средствами, но руководители НАТО уже осенью 1998 г. опреде­
лили курс на интервенцию. Албанцы стали поводом для расчленения Юго­
славии, выполняя роль «детонатора» военного конфликта.
24 марта 1999 г. НАТО начала войну против Югославии под предлогом
невыполнения СРЮ ультиматума [19]. В итоге агрессии власти Югославии
вынуждены были принять соглашение с НАТО о выводе сил безопасности
СРЮ из Косово и о размещении в крае «миротворческих сил». Вопреки
соглашениям НАТО и ОАК, после вывода югославских сил албанские
сепаратисты сохранили свои военизированные структуры и беспрепятствен­
но занялись террором против сербского и других этнических меньшинств.
В итоге парламентских выборов 2001 г. в автономном крае Косово создан
законодательный орган (Скупщина), сформировано прави тельство. Они действу­
ют на основе «Конституционных рамок временного самоуправления в Косо­
во», принятых Миссией ООН по делам временной администрации края [20].
По сути, край Косово выведен из правовой и политической системы Сербии,
стал независимым государственным образованием под опекой стран Запада.
Косовская ситуация - пример крайне опасной легитимации права меж­
дународного вмешательства во внутренний конфликт, отработки сценария
и технологий расчленения стран, неугодных мировым «центрам силы».
Аналогичные приемы попрания государственного суверенитета под пред­
логом права наций на самоопределение уже повторены в Восточном Ти­
море, отделенном от Индонезии (1998-1999 гг.). Но цель вмешательства из­
вне, конечно, не интересы обманутых сепаратистами этносов, а геополи­
тический контроль над территорией враждебных государств. В нужных
46
случаях риторика может быть заменена на противоположную: борьбу за
единство Грузии, Молдавии, Филиппин, если это выгодно.
Сепаратизм принял наиболее радикальные и насильственные формы в
Чечено-Ингушской АССР. Причины и динамика этнополитического конф­
ликта в регионе глубоко исследованы в работах В.А. Тишкова, А.В. Малашенко и Д.В. Тренина, В.А. Авксентьева, И.П. Добаева, Ж.Т. Тощенко и
многих других аналитиков [21]. Вкратце молено определить следующие осо­
бенности политико-территориального сообщества в Чечне, облегчившие
сепаратистский мятеж 1991 г.:
- аграрно-сырьевой и «моноотраслевой» характер экономики региона;
- последнее место в РСФСР по уровню развития социальной сферы;
- демографическое перенапряжение, г.е. высокая рождаемость вела к
устойчивой безработице и трудовым миграциям;
- потенциально выгодное геополитическое положение;
- сформированное^ «теневой» экономики и криминализация общества
на основе кровнородственных и этнорелигиозных связей;
- устойчивая сегментация регионального сообщества по этническому
и религиозному признакам;
- этнополитическая мобилизация в радикальных формах;
- дестабилизирующая роль исторического самосознания (восприятие
Кавказской войны и депортации 1944-1957 гг.) [22].
Многие исследователи (И.А. Задворнов, А.М. Халмухамедов, А.В. Малашенко) подчеркивают роль традиционной организации чеченского общества
в конфликте. По мнению А.В. Малашенко и Д.В. Тренина, в основе тради­
ционного сознания данного этноса лежат эгалитаризм и гипертрофия лич­
ной свободы. В итоге у чеченцев не сложилась устойчивая политическая
иерархия [23]. Сохраняются до 130 тейпов (родоплеменных союзов), объе­
диненных в 9-11 тухумов (племен, имеющих военно-хозяйственное и этноя­
зыковое своеобразие). На этнотерриториальную структуру «внахлест» на­
кладывается религиозная сегментация. Низовые религиозные сообщества
(вирды) соединяются в тарикаты во главе с шейхами. Для Чечни традиционны суфийские религиозные объединения - накшбандийа, кадирийа [24].
Альтернативу им составляет со времен «перестройки» движение салафитов (в прессе неточно называемых «ваххабитами»), проникшее из стран Ближ­
него Востока и нашедшее в Чечне благодатную почву [25].
На наш взгляд, решающую роль в эскалации сепаратизма сыграл стреми­
тельный распад союзных структур власти. В ноябре 1990 г. первый Чечен­
ский национальный съезд сформировал Общенациональный конгресс че­
ченского народа (ОКЧН), который декларировал суверенитет республики
47
Нохчи-Чо. 27 ноября 1990 г. Верховный Совет Чечено-Ингушской АССР под
давлением националистов принял Декларацию о государственном сувере­
нитете республики. В марте 1991 г. Чечено-Ингушетия отказалась участ во­
вать в референдуме о введении поста Президента РСФСР. Ещё в июле 1991 г.
ОКЧН провозгласил независимость Чечни от СССР и РСФСР. Эти действия раз­
ворачивались на фоне массовых преследований русскоязычного населения.
Воспользовавшись тем, что Верховный Совет Чечено-Ингушской рес­
публики поддержал ГКЧП СССР во время кризиса власти 18-22 августа 1991
г., ОКЧН и радикальные группировки подняли вооруженный мятеж. 6 сен­
тября 1991 г. легитимный Верховный Совет ЧИР был низложен, провозгла­
шена независимость Чечни [26]. 27 октября 1991 г. сепаратисты провели
незаконные выборы президента «Чеченской Республики Ичкерия», в ко­
торых участвовали лишь 12% электората. Президентом был провозглашен
генерал Д.М. Дудаев [27].
Российские институты власти проявили беспомощность и непоследователь­
ность, упустив время для подавления сепарат изма. Ввод чрезвычайного по­
ложения в Чечне 9 ноября 1991 г. через 2 дня был дезавуирован Президентом
РФ Б.Н. Ельциным. Отказавшись признать сепаратистский режим юридичес­
ки, федеральные институты власти не предпринимали мер по ослаблению ре­
жима Дудаева. Напротив, к лету 1992 г. российские войска были выведены из
Чечни. Отсутствовали концепции долгосрочной политики РФ на Кавказе.
В Чечне окреп опаснейший очаг сепаратизма, угрожавший экспанси­
ей всему Северо-Кавказскому региону. Чечня превратилась в «неприз­
нанное государство» - источник организованной преступности и терро­
ристической угрозы.
Данная ситуация приносила выгоду криминальным сообществам и внут­
ри России. А.В. Малашенко резюмирует: «В отношении Дудаева Кремль
проводил политику кнута и пряника, где роль последнего отводилась кон­
сультациям и переговорам с сепаратистами, а в качестве средства давле­
ния выступала поддержка антидудаевской оппозиции... Политическая куль­
тура чеченцев в принципе отторгает идею властной монополии. Авгоритаристские и даже диктаторские черты, проявившиеся у Дудаева вскоре
после его утверждения у власти, не нашли и не могли найти в чеченском
обществе однозначной поддержки» [28]. Оппозиция Дудаеву сформиро­
валась уже к началу 1992 г., а после разгона «парламента» и введения пря­
мого президентского правления перешла к военным действиям. К лету
1994 г. Чечня находилась в состоянии гражданской войны между террито­
риально-клановыми группировками.
Периодизация военного конфликта в Чечне может быть дана по призна­
кам соотношения сил участников и вектору развития политической ситуации.
48
1. Весна-осень 1994 г. Противоборство пророссийской оппозиции (Вре­
менного военного совета) и сепаратистского режима. Разгром оппозиции.
Провал переговоров о разграничении предметов ведения и делегирования
полномочий между РФ и сепаратистскими структурами власти.
2. С 9 декабря 1994 г. по 30 августа 1996 г. Полномасштабная война между
РФ и сепаратистским режимом Чечни. Восстановление органов власти на ос­
нове законодательства РФ в освобожденных районах. Переход сепаратистов к
тактике маневренной повстанческой войны. Распространение конфликта в со­
предельные регионы - Ставропольский край, Дагестан, Ингушетию.
3. Сентябрь 1996- август 1999 гг. Хасавюртовские соглашения 1996 г. меж­
ду РФ и лидерами сепаратистов признают де-факто независимость Чечни.
Конфликт в нарастающей мере интернационализируется благодаря вмеша­
тельству ОБСЕ и стран Ближнего Востока. Сепаратистский режим испыты­
вает экономический и политический кризис. Изначальная модель светского
государства заменяется на теократическое правление. Реальная власть сосре­
дотачивается в руках салафитских эмиссаров и экстремистских лидеров дви­
жения (Хаттаба, L1J. Басаева). В поисках выхода из внутренних противоречий
режима сепаратисты совершают нападение на Дагестан (лето-осень 1999 г.).
4. С осени 1999 г. по настоящее время. Смена стратегии российских элит
в отношении Чечни: от вынужденного признания очага сепаратизма к вос­
становлению территориальной целостности государства (осень 1999 г.) Ус­
тановление контроля федеральных войск над большей частьго Чечни. Фор­
мирование выборных органов власти республики. Контртеррорист ические
действия в пределах северокавказских регионов.
Следует признать, что сепаратистское движение в Чечне имеет глубо­
кие корни. Насильственный конфликт в регионе может быть урегулирован
только в долгосрочной перспективе [29]. Для этого следует решить ряд вза­
имосвязанных задач:
- свести к минимуму иностранную военную и политическую поддерж­
ку сепаратизма;
- уменьшить социальную базу сепаратизма и этнорелигиозного ради­
кализма, разобщая его сторонников и идеологически дезориентируя их;
- обеспечить восстановление экономики и социальной сферы региона,
уменьшая дотационность республики;
- повысить эффективность контртеррористических действий вооружен­
ных сил и органов государственной безопасности;
- заблокировать поддержку сепаратизма со стороны политических и биз­
нес-элит внутри самой России, обеспечить последовательность курса на
восстановление конституционного порядка и мира.
49
Таким образом, влияние политических институтов федерализма на эт­
ническую конфликтность в случаях Косова и Чечни по базовым парамет­
рам симметрично. Мы наблюдаем крайне интересный теоретически фе­
номен архаизации смысла институтов модернизированного общества, при­
писывания этнократических и центробежных коннотаций институтам, вро­
де бы созданным ради примирения и компромиссов. В условиях глобали­
зации подобные постмодернистские «выворачивания наизнанку» демок­
ратических институтов становятся все более частой тенденцией и исполь­
зуются мировыми центрами силы в своих целях.
Полагаем, что в глубоко расколотых многосоставных обществах выхо­
дом из эскалации конфликта может стать поэтапная «экономизация» фе­
дерализма, острожное смягчение этнотерриториальных акцентов данной
формы устройства. Каждый случай подобного рода своеобразен. Косовс­
кий конфликт находится на этапе постконфликтиого миростроительства. Но
речь, увы, может идти реально только о международных гарантиях физи­
ческой неприкосновенности сербского меньшинства, не более того. Чечен­
ский конфликт еще находится в насильственной стадии. Его интернацио­
нализация для России крайне опасна и поэтому неприемлема. Речь долж­
на идти о квалифицированном предотвращении рецидивов насилия, о ком­
плексном восстановлении общественной инфраструктуры сообразно с
подавлением очагов сепаратизма.
В инст итуциональном аспекте Косово, вероятно, получит статус субъек­
та федерации де-юре и независимого государства де-факто. Для Чечни оп­
тимальным исходом постконфликтиого миростроительства станет положе­
ние равноправного субъекта симметричной федерации, в котором гаран­
тировано равноправие всех этнических групп.
Примечания
1. Элейзер Д.Дж. Сравнительный федерализм // Полис. - 1995. - №5. -С.114.
2. Гуськова ЕЛО. Война в Югославии 1990-2000: История. - М., 2001;
Смирнова Н.Д. История Албании. - М., 2002; Васильева Н.В., Гаврилов В.А.
Балканский тупик? (историческая судьба Югославии в XX веке). - М., 2000;
Гакаев Ж.Ж. XX век. - М., 2001.
3. Бондарева Е.А. Культурный геноцид сербского народа на территории
Косова // Албанский фактор кризиса на Балканах. - М., 2003. - С. 74-86;
Димитров Д. Антропологический взгляд на албанский экстремизм // Там
же. - С.104-110; Тишков В.А. Общество в вооруженном конфликте: Этног­
рафия чечнекой войны. - М., 2001; Бугай Н.Ф., Гонов А.М. Северный Кав­
каз: новые ориентиры национальной политики. - М., 2003; Абдулатипов Р.Г.
Этиополитология. - СПб., 2004.
50
4. Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной па­
радигмы. - Ставрополь, 2001; Юрченко В.М. Политика как фактор регио­
нальной конфликтности. - Краснодар, 1997; Туровский Р.Ф. Югославский
разлом // Полис. - 1992. - №4. - С.74-84.
5. Сморгунов JI.В. Современная сравнительная политология. - М., 2002;
Голосов Г.В. Сравнительная политология. - СПб., 2001; Тэпс Д. Концепту­
альные основы федерализма. - СПб., 2003.
6. Малашенко А.В., Тренин Д.В. Время Юга: Россия в Чечне, Чечня в
России. - М., 2002.; Игнатенко А.А. Ислам и политика. - М., 2004; Арухов
З.В. Экстремизм в современном исламе. - Махачкала, 1999; Добаев И.П.
Исламский радикализм: генезис, эволюция, практика. Ростов н/Д., 2003.
7. Косовский кризис: международные аспекты /Под ред. Д. Тренина. М., 1999; Морозов Ю.В., Глушко В.В., Шаравин А.А. Балканы сегодня: во­
енно-политические аспекты миротворчества. - М., 2001; Рыжков П.И., Тетскин В.Н. Югославская голгофа. - М., 2000; Мир после Косово: Россия,
СНГ, Латинская Америка / Под ред. В.М. Давыдова. - М., 2000.
8. Отмстим новаторские работы именно в необходимом русле сравни­
тельного анализа: Кургинян С.Е., Бялый Ю.В. Анатомия безумия: Об исто­
ках югославского кризиса и его влиянии на мировую и российскую поли­
тику // Россия - XXI. - 1999. — №1. - С. 3-66; Лебедев А.М. Югославский
сценарий на постсоветском пространстве // Мир после Косово - С. 80-96;
Калоева Е.Б. Балканский кризис и ситуация на Кавказе: размышления об
общности уроков // Россия и современный мир. - 2004. - №3. - С. 120-129.
9. Cohen S.B. Geopolitics in the New World: A New Perspective on an Old
Discipline // Re-Ordering the World. - Oxford, 1994.P.41.
10. Подробнее об этностатусной асимметрии в Югославии XX в. и на
Кавказе см.: Истори]а Савсза коммуниста JuroonaBHje. - Београд, 1985;
Мартынова М.Ю. Федерализм по-югославски // Федерализм и региональ­
ная политика в полиэтнических государствах. - М., 1991. - С.122-142; Сав­
ва М.В. Этнический статус. - Краснодар, 1997; Денисова Г.С., Уланов В.П.
Русские на Северном Кавказе: анализ трансформации социокультурно­
го статуса. - Ростов н/Д., 2003.
11. Терзин С. Историческая подоплека событий в Косове и Метохии //
Обозреватель,- 1998.-№10.-С. 37-41.
12. Кабузан В.М. Население Северного Кавказа в XIX - XX веках. - СПб.,
1996. - С. 209-213; http://www.perepis2002.ru/index.html?id=17
13. Подробнее о смысле и последствиях марксистского проекта федера­
лизма см.:. Баранов А.В.,Вартумян А.А. Политическая регионалистика. М., 2004. Вып.2.
14. Кржавац С. Тито на раскршЬима исторще: Биографи]а Jocnna Броза. Београд, 1985.-С. 142-144.
15. См. важные обобщения: Хлынина Т.П. Становление советской на­
циональной государственности у народов Северного Кавказа. 1917-1937 гг.
М., 2003; Большивистское руководство. Переписка 1903-1927 гг. / Отв. ред.
А.К. Соколов. - М., 1998.
16. Гуськова Е.Ю. Албанские сецессионистское движение в Косове //
Албанский фактор... - С.21-24.
17. Там же. - С.30-31.
18. Цит. по: Гуськова Е.Ю. Указ. соч. - С.32.
19. Подробнее см.: Морозов Ю.В., Глушков В.В., Шаравин А.А. Балка­
ны сегодня и завтра: военно-политические аспекты миротворчества. -М.,
2001; Гуськова Е.Ю. История югославского кризиса (1990-2000). - М., 2001.
20. Клименко З.В. Парламентские выборы 2001 г. и строительство госу­
дарственности Косова // Албанский фактор... - С.54-73.
21. Тишков В.А. Общество в вооруженном конфликте: Этнография че­
ченской войны. - М., 2001; Малашенко А.В., Тренин Д.В. Время Юга: Рос­
сия в Чечне. Чечня в России. - М., 2002; Авксентьев В.А. Этническая кон^
фликтология в поисках научной парадигмы. - Ставрополь, 2001; Добаев И.П.
Юг России в системе международных отношений: национальная и регио­
нальная безопасность. - Ростов н/Д., 2004; Тощенко Ж.Т. Этнократия. - М.,
2003; Кавтарадзе С.Д. Этиополитические конфликты на постсоветском про­
странстве. - М., 2005; Кавказский регион: пути стабилизации / Отв. ред.
Ю.П Волков. - Ростов н/Д, 2004.
22. Сарматин Е.С. Проблемы «чеченской революции» // Полис. 1993.
№ 2. - С.170-171; Он же. Чеченский государственный эксперимент: иллю­
зии и реальность // Научная мысль Кавказа. - 1995. - №1. - С.64-72; Корот­
ков В.Е. Чеченская модель этнополитических процессов // Общественные
науки и современность. - 1994. - №3. - С.104-112.
23. Малашенко А.В., Тренин Д.В. Указ. раб. - С.14.
24. Задворнов И.А., Халмухамедов А.М. Тейпы и тукхумы // Родина. 2000,- №1-2. -С.28-30.
25. Игнатенко А.А. Ислам и политика. - М., 2004. - С.8-39, 181-188; По­
ляков К.И. Арабский Восток и Россия: Проблема исламского фундамента­
лизма. - М., 2001. - С.57-95.
26. Бугай Н.Ф., Гонов А.М. Северный Кавказ: новые ориентиры нацио­
нальной политики (90-е годы XX века). - М., 2004. - С.225-226; Россия и
Чечня (1990-1997 годы): Документы свидетельствуют. - М., 1997. - С.19-20.
27. Независимая газета. - 1996, 13 сентября.
28. Малашенко А.В., Тренин Д.В. Указ. раб. - С. 18.
29. Бабин И.А. Новые опасности и угрозы безопасности России на Север­
ном Кавказе в военно-политической сфере // Угрозы безопасности России на
Северном Кавказе. - Ставрополь, 2004. - С.139-162; Добаев И.П., Немчина В.И.
Новый терроризм в мире и на Юге России. - Ростов н/Д., 2005. - С.255-275.
52
В.Р. Чагилов (г. Невшшомысск)
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДЕТЕРМИНАНТЫ
ЭТНОРЕГИОНАЛЬНОГО КОНФЛИКТА:
ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ
То, что региональные конфликты в мире, не прекращавшиеся на протя­
жении всей истории человечества, были одним из приоритетных фокусов
социально-гуманитарного знания, является очевидной данностью истории
социального познания. Но то, что данная разновидность социальных конф­
ликтов в условиях постсовременности приобрела статус глобального вызо­
ва, актуалитет которой нисколько не уступает во всей полноте своего значе­
ния всем другим глобальным проблемам человечества, гуманитарному на­
учному сообществу предстоит, как нам представляется, еще осознавать.
Потенциал членов «ядерного клуба», как показал опыт «холодной вой­
ны», сделал невозможным применение ядерного оружия в качестве «ба­
нального» ресурса мировой политики. В условиях глобализации региональ­
ные конфликты, в том числе этнорегиональные конфликты, превратились
в эффективное средство как сверх держав, так и различных транснацио­
нальных политических и экономических структур в борьбе за сохранение
и расширение своих интересов.
С другой стороны, региональные конфликты в современных условиях
обозначились как эпифеномен процесса фрагментации крупных многосос­
тавных государств, усилив присущий глобализации феномен минимизации
роли института национального государства в его внутренней политике.
Наконец, увеличение и расширение конфликтов регионального уровня
как в плоскости мирового политического пространства, так и общенацио­
нального превратили их в актуальнейший предмет теоретической и прак­
тической политики.
Теоретические и методологические аспекты модели этнорегионального
конфликта
В теоретическом плане основанием модели этнорегионального конф­
ликта могут быть положения, согласно которым э гнорегиональный конф­
ликт как разновидность социального конфликта есть, во-первых, свойство
любого гетерогенно организованного сообщества людей, в котором поли­
тическая, экономическая, социально-институциональная и социокультур­
ная составляющие социальных отношений содержат в себе в той или иной
степени выраженные диспропорции в доступе и пользовании группами
социально значимыми ресурсами социума.
53
Во-вторых, диспропорции между этническими группами в контроле над
ресурсами региона и общества в целом структурируют этнорегиональные
отношения по вертикали, разделяя этнические группы на доминантные и
миноритарные. Диспропорционально организованные межэтнические от­
ношения закрепляются соответствующими средствами политического, эко­
номического, институционального, социокультурного и социально-психологического порядка. При этом вертикальное структурирование межэтни­
ческих отношений «здесь и теперь» может вступать в острейшее противо­
речие с историческим и культурным контекстом рассматриваемых отно­
шений, увеличивая их конфликтогенный потенциал.
В-третьих, рационализация этнорегиональнош конфликта как способ его
разрешения не исключает иррационального компонента межэтнического стол­
кновения, заложенного в структуре и содержании этнической идентичности.
Структура этнической идентичности, поддерживая целостность самовосприятия группы и личности в синхронных процессах самоидентификации и пре­
емственность самотождественности в диахронных, содержит компоненты, кон­
струирующие как позитивную, так и негативную модели межэтнического вза­
имодействия. В этой связи конфликтогенный потенциал негативной модели
межгруппового взаимодействия в условиях конфликта объективно выступает
ресурсным источником противоборства, мобилизуя силу иррациональных
компонентов (мифы, негативные гетеростереотипы, предубеждения, предрас­
судки, установки и т.д.) в целях обеспечения преследуемых интересов.
Переход межэтнического конфликта в конфликт этнических идентично­
стей может рассматриваться как наиболее тяжелая из его стадий. В этом
случае использование насилия в целях разрешения конфликта можно счи­
тать обоснованно оправданным.
В-четвертых, этнорегиональный конфликт при последовательно демокра­
тической парадигме его разрешения неизбежно способствует развитию духа
и институтов демократии. Сама по себе политическая демократия как способ
организации сложных полисоставных обществ не может кардинально преодо­
леть вертикального структурирования межэтнических отношений. Вместе с
тем демократия в состоянии обеспечить минимизацию диспропорций, сокра­
щение конфликтогенных факторов и институционализацию моделей предотв­
ращения, разрешения и предупреждения этнических конфликтов.
Наконец, этнорегиональный конфликт с точки зрения его субъектов и
динамических составляющих есть сложное, полиструктурное социальное
явление, сущность которого - диспропорциональный характер контроли­
руемых группой ресурсов и как результат - вертикальный срез социаль­
но-этнической структуры как региона, так общества в целом, закреплен­
ный средствами институциональной системы социума.
54
С точки зрения методологической составляющей модель этнорегионального конфликта может содержать в себе соответствующие аналитические
парадигмы, принципы, методы и процедуры конкретных эмпирических ис­
следований. При этом в силу специфической природы конфликта и заложен­
ных в нем компонентов различных систем общества, как социетапьных, так
и микросоциальных, изучение этнорегионального конфликта неизбежно при­
обретает полипарадигмальный и мультидисциплипарный характер.
Таким образом, методологическая модель этнорегионального конфлик­
та, конструируемая вокруг теоретических положений его возможного ана­
лиза, вбирает в себя политологическую парадигму, экономическую, ин­
ституциональный и неоинстигуциональный подходы, эффективные в
анализе совокупного статуса этнической группы и ее притязаний на его
восходящее изменение; социально-психологический и социокультурный
подходы, применяемые в исследовании содержания, структуры и динами­
ки э тнической идентичности.
О понятии «региональный конфликт»
Понятие «региональный» в связке как зависимое слово к термину «кон­
фликт», естественно, в первую очередь имеет географическое измерение.
В этом смысле оно может локализовывать конфликт, как нам представля­
ется, на трех уровнях: страновом (межгосударственном), общенациональ­
ном и собственно локальном. Так, например, «традиционными зонами»
региональных конфликтов на страновом уровне в современном мире яв­
ляются Ближний Восток, район Персидского залива, Южная Азия, СевероВосточная Азия и др. Культурная составляющая в понятии «региональный
конфликт» на этом уровне его проявления уступает расовой компоненте
рассматриваемого термина. Иными словами, конфликты «страновые» вы­
зываются к жизни противоречиями межгосударственными.
Прекращение существования двухполюсною мира, сопровождавшего­
ся распадом ряда государств, изменило конфигурацию границ. Резко уси­
лились территориальные споры. Расширилось конфликтное пространство,
частью которого стала вроде бы “успокоенная” Хельсинкскими Договорен­
ностями Европа. Причем европейские этнические и национальные столк­
новения открылись для втягивания в них государств, расположенных на дру­
гих континентах. Примером может служить активность исламского мира в
поддержке мусульман Боснии и Герцеговины.
На общенациональном уровне границы региона уже больше определя­
ются не столько географическими, сколько этнокультурными параметра­
ми. При этом, безусловно, географические атрибуты пространства рассмат­
риваемого конфликта остаются незыблемыми и в возможном анализе
55
выполняют не только дескриптивные, но и аналитические задачи. На уров­
не общенациональном региональный конфликт может не только иметь в
качестве субъектов различные этнические группы, но и пролегать между
представителями одного этноса. В этом случае принято говорить о граж­
данском конфликте. Конфликт между Тверским и Московским княжества­
ми в период создания централизованного государства может идентифици­
роваться как политический региональный конфликт.
Как правило, региональные конфликты общенационального уровня это конфликты политические, даже если в него втянута какая-либо эт­
ническая группа, противостоящая в полисоставном обществе централь­
ной власти. Так, чеченский конфликт есть конфликт региональный об­
щенационального уровня.
Региональный конфликт собственно локального уровня описывается
географическими терминами в целях его пространственной локализации.
Но в своем чистом виде - это межэтнический конфликт этнорегиональнсго типа. В него втянуты этнические группы, столкновение между которы­
ми может быть вызвано самыми различными причинами и факторами.
При этом, как нами представляется, основные причины обострения межэт­
нических региональных конфликтов лежат во многих областях жизнедеятель­
ности личности, общества, государства. Однако, как показывает практика, ни
одна из причин в отдельности не может привести непосредственно к конф­
ликту, Только при наложении на одну из них других при соответствующих ус­
ловиях возможно возникновение коммулятивного эффекта, т.е. появление та­
кой критической массы, которая обеспечит переход от количества к качеству
и в конечном итоге приведет непосредственно к конфликтной ситуации.
Этнорегиональный конфликт в широком смысле слова - собирательное
понятие, используемое для обозначения сложного многоуровневого яв­
ления, общим элементом которого выступает противоборство этнических
групп и предметом которого является (выступает) перераспределение об­
щественнозначимых дефицитных ресурсов конкретного региона.
Детерминанты политического в модели этнорегионального конфликт
Теоретическая модель этнорегионального конфликта, как было предло­
жено выше, способная предложить адекватный анализ его причин, форм
проявления, структуры, стадий и динамики, а также средств и способов
предотвращения и разрешения, может содержать в себе четыре парадигмальных вектора: политический, экономический, институциональный и
социокультурный (этническая идентичность). Важнейшим свойством этой
модели является динамический и легко конструируемый характер ее компо­
нентов и связей. В каждом отдельном случае каждый из векторов может
56
иметь различную выраженность, создавая неповторимую комбинацию
элементов, а вместе с этим и неповторимость самого конфликта.
В своем чистом виде этнорегиональный конфликт политического типа явление нечастое, несмотря на то, что требования политического характера,
будь то сепаратистские притязания или устремления этногруппы к созда­
нию суверенного государства в рамках федеративного государственного
ус тройства, наконец, требования сецессии или смены правящей в регионе
политической элиты, в последнее время становятся частыми. В практике
социальных отношений этнорегиональные конфликты, каковы бы ни были
его детерминанты (экономические, институциональные, территориальные
и т.д.), в конечном итоге приобретают политический характер, поскольку раз­
решение противоречий, вызвавших к жизни тот или иной межэтнический
конфликт, с неизбежностью становится предметом политической власти.
Этнорегиональный конфликт, в котором политические детерминанты
выступают в качестве основных факторов эскалации межэтнического про­
тивоборства, обнаруживает себя, как показывает практика, когда институ­
ционально выраженная политическая власть становится предметом столк­
новения. Это и сепаратизм, провозглашающий создание независимого го­
сударственного образования, это и смена одной этиополитической элиты
другой в условиях полиэтнического состава региона, это, наконец, требо­
вания территориального и политического разделения единых полиэтничес­
ких в рамках федеративного устройства образований. Иными словами, по­
литическая власть сама по себе и как важнейший ресурс, стратифициру­
ющий региональное полиэтническое сообщество, и как не менее важный
механизм интеграции полиэтнических образований за счет более и менее
справедливого решения социально-экономических и социокульчурных дис­
пропорций объективно выступает предметом осознанных притязаний.
Политические детерминанты этнорегионального конфликт
Политические детерминанты этнорегионального конфликта могут быть
типологизированы, так же как и классифицированы сами региональные
конфликты по критерию их географической принадлежности: от глобаль­
ного к общенациональному уровню и от него к локальному.
Природа политической детерминации этнорегионального конфликта нами
рассматривается как совокупность политических условий и факторов, в той
или иной степени обусловливающая возникновение, протекание и разреше­
ние конфликта. К числу возможных политических условий, способствую­
щих возникновению этнорегиональных конфликтов, можно отнести, в пер­
вую очередь, различного рода политическую кризисы центральной и реги­
ональной властей, если речь идет о конфликтах общенационального уров­
ня, и политическую дестабилизацию межгосударственных отношений как
57
нарушение политического баланса в системе международных отношений,
если речь идет о политической детерминации глобального уровня.
Факторами политической детерминации, в свою очередь, выступают
политические интересы участников конфликта, заинтересованных в их ре­
ализации. Возможна и ситуация, когда политическая детерминация конф­
ликта может конструироваться сугубо экономическими причинами. Эко­
номическая детерминация политического является аксиоматической со­
ставляющей политологической парадигмы. Для понимания этнорегионального конфликта учет экономического фактора столь же важен, как и соб­
ственно политический или социально-психологический. Правда, практика
межэтнических и этнополитических отношений не всегда может быть од­
нозначно проиллюстрирована примерами экономической детерминации.
Политическая история может предложить примеры, когда соискание вла­
сти со всеми ее институциональными атрибутами служит предметом этнорегионального конфликта, не связанного с разрешением социально-эко­
номических проблем неблагополучия той или иной этнической группы.
Как заметил по этому поводу Э. Смит /Британская школа политических и
экономических наук/, экономический прогресс не смягчает этнических ус­
тремлений, а наоборот, более развитые этнические общности не отказы­
ваются от своих этнополитических требований [1].
К глобальным политическим детерминантам постсовременности относят­
ся, прежде всего, попытки создания однополюсного мира. Крушение миро­
вой политической системы социализма и значительного ослабления между­
народного влияния России повсеместно сопровождалось острейшими межэт­
ническими конфликтами, как в самих полиэтнических странах социалистичес­
кого лагеря, так и в тех полиэтнических государственных образованиях, кото­
рые находились в зоне политического притяжения Варшавского Договора.
Конфликтогенный потенциал межэтнических взаимодействий проявил себя
в полной мере в 90-е годы как внутренний ресурс для политического влияния,
а подчас и прямого вмешательства во внутренние дела суверенных государств.
Достаточно вспомнить «югославскую бойню», развязанную под предлогом
разрушения тоталитарного режима в Федеративной Республике Югославии.
Межэтнические противоречия, особенно остро обозначившиеся в 90-е годы
прошлого века, осложненные застарелыми историческими обидами и пред­
рассудками, в сочетании с неэффективной политической практикой в сфере
межреспубликанских отношений в Югославии составили внутренний ресурс
глобальной политической детерминации этнорегиональных конфликтов.
Внешним политическим средством, успешно использованным Северо­
атлантическим блоком и Соединенными Штатами, стала военно-воздушная
58
кампания. Бомбардировки южного «подбрюшья» Европы завершили раз­
вал самой крупной на европейском континенте полиэтнической державы.
Примером более «мягкого» спектра действия глобальной детерминации
может служить Российская Федерация. Чеченский кризис во внутренней
политике Российского государства стал тяжелым испытанием трансфор­
мирующегося мультиэтнического общества. Использование этнополитического конфликта для оказания влияния на Россию можно также рассмат­
ривать как средство политической детерминации глобального уровня.
И в случае с Югославией, и в случае с Россией мы имеем пример воз­
действия политических детерминант на динамику этнорегиональных кон­
фликтов двух уровней: глобального: на уровне мирового сообщества и его
политических структур, а также отдельных государств, и общенациональ­
ного: на уровне центральной политической власти и политических обра­
зований в рамках федерации.
Детерминанты политического общенационального уровня
Политическая детерминация этнорегионального конфликта общенаци­
онального уровня может быть прослежена на примере этнополитических
конфликтов в Российской Федерации.
90-е годы прошлого столетия для Российской Федерации стали во многих
отношениях тяжелым испытанием. Трансформация политического устрой­
ства, российского федеративного государства сопровождалась многочислен­
ными этнополитическими конфликтами. Этнополитическая дезинтеграция
общества, вызванная почти повсеместной в этнонациональных образовани­
ях сменой партийно-номенклатурных элит появившимися в постперестроечный период этнократическими элитами, поставила под реальную угрозу
будущность России как единого мультиэтнического государства.
Этнорегиональный конфликт общенационального уровня - это полити­
ческий конфликт федерального центра с региональной политической влас­
тью. Предметом этой разновидности конфликта является перераспределение
политической власти между центром и регионом. Феноменально проявле­
ние конфликта между центром и региональной этноэлитой может распола­
гаться в диапазоне от требований сецессии и образования самостоятельно­
го национального государства (чеченский конфликт) до попыток легитими­
ровать нарушение принципа федеративной субординации (Республики Та­
тарстан, Башкортостан, Тыва и т.д.). Иными словами, этнорегиональные кон­
фликты общенационального типа - это конфликты, порождающиеся, с од­
ной стороны, несовершенством модели федеративного устройства, а с дру­
гой - несбалансированным характером процесса политического согласова­
ния противоборствующих сторон. В свое время известный отечественный
59
этнолог J1.M, Дробижева типологизировала рассматриваемую разновид­
ность конфликта как конфликт конституционного типа.
Основной причиной конфликтов в рассматриваемый период была очевид­
ная слабость федеральной власти, к тому же занятой противостоянием воз­
можной угрозе красного реванша. На этапе противостояния новой российс­
кой политической элиты союзному центру призыв президента Б.Н. Ельцина
«взять столько суверенитета, сколько можно переварить» в этнонациональных республиках произвел эффект катализатора процесса формирования ре­
гиональных этнократических элит. Их последующее стремление к расшире­
нию прерогатив политической власти в регионе (вплоть до соискания права
ведения самостоятельной внешней политики и т.д.), естественной с точки
зрения природы политической власти (гоббсианский «Левиафан»), из функ­
ции важнейшего ресурса разрушения союзного государства в новый постгорбачевский период превратилось в фактор этнополитической дезинтегра-.
ции российского общества: средство разрушения Советского Союза стало
столь же эффективным средством разрушения Российской Федерации.
Политические детерминанты конфликта на этом уровне - комплекс по­
литических интересов акторов политического процесса, взаимно несогла­
сованных, разнонаправленных как на уровне федерального центра, так и
на уровне региона.
Политические детерминанты локальных э пюрегиональиых конфликтов
Локальные этнорегиональные конфликты - это конфликты этнических
групп в рамках регионального полиэтнического сообщества, или конфлик­
ты представителей этнических групп, проживающих в регионах, в которых
этническим большинством является титульный этнос. В Российской Феде­
рации полиэтническими являются Республика Дагестан, Карачаево-Черкес­
ская республика, Кабардино-Балкарская республика. Внутрирегиональные
этнополитические конфликты - это конфликты, порождаемые борьбой эт­
нических элит, с одной стороны, а с другой - озабоченностью этнических
меньшинств низким по сравнению с группой этнического большинства
институционально-статусным положением. Не менее важным с точки зре­
ния рассматриваемой проблематики является стремление этнических
групп к сохранению своей этнической идентичности и как результат со­
хранению целостности и культурологической особости группы.
В этом случае, как считает автор фундаментального труда “Этнополитика” Дж. Ротшильд, этническая группа превращается из психологической, или
культурной, или социальной величины в политическую силу [2]. Таковой
она становится, когда члены группы осознают значимость политики для
здоровья их этнических культурных ценностей, когда озабоченность этой
60
связью интегрирует их в самоосознанную этническую группу, разворачи­
вающую политическую деятельность на основе группового сознания [3].
В качестве хрестоматийного образца этнорегионального конфликта ло­
кального уровня может служить межэтнический конфликт в КарачаевоЧеркесской республике летом 1999 года. В нем, как нам представляется,
сфокусировались основные проявления политической детерминации ана­
лизируемой разновидности конфликта.
Межэтнический конфликт в КЧР показал конституционно-правовую и
политическую неподготовленность общества и власти к разрешению по­
добного рода конфликтов.
Политический кризис в республике со всей очевидностью продемонст­
рировал политическую роль федерального центра, выступившего одним
из существенных детерминант политической мобилизации в республике,
чья политическая стратегия и тактика оказались малоэффективными. Оза­
боченный сохранением политической идентичности, сложившейся в поставгустовский период, российский режим был объективно не заинтере­
сован в снижении полисоциальной напряженности и конфликт ности в стра­
не, так как она обеспечивала его целостность в отсутствии альтернатив­
ной модели идентичности и стойкой неспособности её конструирования.
Причинами эскалации межэтнической напряженности, сопровождав­
шей механизм политизации основных участников межэтнического конф­
ликта - карачаевцев, с одной стороны, черкесов и абазин, с другой, - было
стремление первых выровнять несоответствие высокого уровня социаль­
ной мобильности с низкими социально-статусными характеристиками сво­
ей этнической группы. Политическая мобилизация карачаевцев в этом слу­
чае строилась в соответствии с классической формулой, выведенной тем
же Ротшильдом, полагавшим, что на уровне индивидуального сознания
“политизация этничности” переводит личный поиск значимости и принад­
лежности в групповое требование уважения и власти [4].
Для черкесов и абазин политизированность их этничностей была резуль­
татом активной политической мобилизации, осуществлявшейся на протя­
жении предшествующих лет представителями черкесо-абазинской элиты.
Для последней, использовавшей политизированность черкесов и абазин в
качестве инструмента реализации собственных задач, основной целью яв­
лялось закрепление сложившегося со времени депортации карачаевцев
(1943 г.) высокого социально-политического статуса групп.
Заключение
Политическая детерминация этнорегиональных конфликтов по трем
предложенным уровням (глобальном, общенациональном, локальном) в
61
методологическом плане схематизирует возможную модель анализируе­
мого конфликта. Методологически анализ разноуровневной детерминации
предполагает обязательный учет того обстоятельства, что факторы различ­
ного уровня, как правило, взаимно дополняют друг друга в реальном по­
литическом процессе. Так, например, этнические группы Российской Фе­
дерации постепенно втягиваются в орбиту международных этнополитических процессов, неизбежно испытывая на себе влияние различных межэт­
нических конфликтов. Наиболее наглядно прямое и обратное воздействие
кризисных процессов международных отношений проявило себя в крити­
ческие для мирового сообщества дни косовского конфликта.
В преддверие назревавшего сербско-албанского конфликта из Косо­
ва была репатриирована в республику Адыгея небольшая группа этни­
ческих черкесов. А в дни косовского кризиса и начавшейся миротвор­
ческой акции ООН, когда в России на волне открытого “панславизма”
начался символический набор добровольцев для спасения братского
сербского народа, политически активизировалось и мусульманское на­
селение. В заявлении президента Татарстана М. Шаймиева последова­
ло открытое напоминание политическому руководству страны о том,
что Российская Федерация объединяет не только христианские, но и
мусульманские народы, которые также могут испытывать к албанско­
му населению Косово основанные на конфессиональном единстве чув­
ства симпатии и солидарности.
Таким образом, поливариативность сочетаний политических детерми­
нант различного уровней может иметь многочисленные комбинации и в
каждом конкретном случае этнорегионального конфликта проявлять себя
с различной степенью выраженности.
Рассмотренные выше теоретико-методологические наброски построения
возможной модели этнорегионального конфликта и его политических детерми­
нант являются предварительными и требуют своего дальнейшего изыскания.
Примечания
1. Smith A. The Ethnic revival in the Modem world. - Cambridge, 1981. XIY. - 240 p.
2. Rothschild! Ethnopolitics: A conceptual framework.-N.Y., 1981. — XI. — P. 1.
3. Ibidem. P.5.
4. Ibid. P.5.
62
С.М. Воробьев (г. Ставрополь)
ГЛОБАЛЬНЫЕ И РЕГИОНАЛЬНЫЕ ФАКТОРЫ
СОЦИАЛЬНЫХ КОНФЛИКТОВ В СОВРЕМЕННОМ
МИРОВОМ ПОЛИТИЧЕСКОМ ПРОЦЕССЕ
Новый уровень социальной и политической организации мира прояв­
ляется на фоне возрастания уровня взаимодействия и взаимозависимости
между государствами и обществами, составляющими международное со­
общество, устойчивой тенденции к интегрированию структур, выполняю­
щих международные функции. Кроме этого политическая, экономическая
и общественная активность приобретает всемирный масштаб, а современ­
ная политика разворачивается на фоне мира, «проникнутого и пересекае­
мого потоком товаров и капитала, передвижением людей, коммуникацией
через авиационный транспорт и космические спутники». Все это поддер­
живает как традиционные пространства, так и интенсивно генерирует но­
вые - геоэкономическое, геоэкополитическое, геоинформационное и т.п.
Глобализация - основной процесс, характеризующий мировое развитие,
который охватывает все сферы жизни современного общества. Глобализа­
ция - эго процесс, в ходе которого большая часть социальной активности
приобретает мировой характер, географический фактор теряет свою важ­
ность или становится незначительным в установлении и поддержании транс­
граничных экономических, политических или социокультурных отношений.
Одним из возможных конфликтных последствий процессов глобализа­
ции может быть глобальный цивилизационный конфликт в форме столк­
новения цивилизаций. С. Хантингтон считает, что «основным источником
конфликтов будет уже не идеология и не экономика. Важнейшие границы,
разделяющие человечество, и преобладающие источники конфликтов бу­
дут определяться культурой. Нация - государство останется главным дей­
ствующим лицом в международных делах, но наиболее значимые конф­
ликты глобальной политики будут разворачиваться между нациями и груп­
пами, принадлежащими к разным цивилизациям. Столкновение цивилиза­
ций станет доминирующим фактором мировой политики. Линии разлома
между цивилизациями - это и есть линии будущих фронтов» [1].
По мнению Хантингтона, «облик мира будет в значительной мере фор­
мироваться в ходе взаимодействия семи-восьми крупных цивилизаций.
К ним относятся западная, конфуцианская, японская, исламская, индуист­
ская, православно-славянская, латиноамериканская и, возможно, африкан­
ская цивилизации. Самые значительные конфликты будущею развернутся
63
вдоль линий разлома между цивилизациями, в связи с тем, что, во-первых,
различия между цивилизациями не просто реальны - они наиболее суще­
ственны. Цивилизации несхожи по своей истории, языку, культуре, тради­
циям и, что самое важное, религии» [2].
Во-вторых, мир становится более тесным. Взаимодействие между на­
родами разных цивилизаций усиливается. Это ведет к росту цивилизаци­
онного самосознания, к углублению понимания различий между цивили­
зациями и общности в рамках цивилизации.
В-трегьих, процессы экономической модернизации и социальных изменений
во всем мире размывают традиционную идентификацию людей с местом жи­
тельства, одновременно ослабевает и роль нации-государства как источника
идентификации. Образовавшиеся в результате идентификационные пустоты по
большей части заполняются религией, нередко в форме фундаменталистских
движений. Возрождение религии, или, говоря словами Ж. Кепеля, «реванш
Бога», создает основу для идентификации и сопричастност и с общностью, вы­
ходящей за рамки национальных границ для объединения цивилизаций.
В-четвертых, рост цивилизационного самосознания диктуется раздвое­
нием роли Запада. С одной стороны, Запад находится на вершине своего
могущества, а с другой, и возможно как раз поэтому, среди незападных
цивилизаций происходит возврат к собственным корням.
В-пятых, культурные особенности и различия менее подвержены изме­
нениям, чем экономические и политические, и вследствие этого их слож­
нее разрешить либо свести к компромиссу.
И, наконец, возрастают региональные факторы развития современных
глобализационных процессов.
Развитие мирового политического процесса свидетельствует о генезисе
региона как одного из ключевых компонентов политического и обществен­
ного устройства современного миропорядка. Вообще, в мире в целом про­
слеживается повышение значимости региона как элемента горизонтального
структурирования общества. Происходящее по всему миру снижение роли
национальных государств в организации экономических и социально-по­
литических процессов определяет необходимость нОвого оформления со­
циальной жизни. В Европе это идеология объединенной Европы как со­
юза регионов, а не союза государств. В США это идеология глобализации
и “большой деревни”, в которой заметную роль играют не только нацио­
нальные (в смысле государственные), а региональные особенности [3].
Эго подтверждает наличие общего поля действия глобальных и региональных
закономерностей. Идея о соотношении глобализма и регионализма достаточ­
но широко рассматривается в современной российской политологии.
64
Так, К.Э. Аксенов считает, что “комплекс экономических, социально-клас­
совых, этноконфессиональных, социально-психологических, коммуникатив­
ных и других условий..., а также его “внешнее” положение (соседство, про­
тяженность, изолированность) неизбежно формируют специфический ме­
стный политический интерес. При функционировании любого общества
интересы “местной” социальной среды являются самостоятельным значи­
мым фактором политического давления” [4].
Местный политический интерес иногда становится дополнительным гло­
бальным фактором. Но он часто спровоцирован развитием первичных ус­
ловий: экономических, социальных, демографических, природно-климати­
ческих и других. Все это позволяет в среде глобальных факторов развития
регионов выделить как первичные, так и вторичные. При всей изменчиво­
сти глобальных характеристик всегда остаются территориальные причины,
что предопределяет “географию” региона.
По вопросу целесообразности расширения регионализации и сохране­
ния полномочий центральной власти существуют различные точки зрения.
Владимир Каганский отмечает, что регионализация будет продолжаться,
охватывая как новые уровни иерархии, так и территории, где пока слабо
проявляется. Создаваемая картина станет усложня ться за счет многовари­
антной интерференции процессов разных уровней и взаимодействия раз­
ных регионов и квазирегионов. Это перспектива не только России, хотя со­
бытии в ней являются резонатором геополитической перестройки всей Ев­
разии и общемировых процессов [5]. Все это требует научно обоснован­
ной, взвешенной региональной политики.
Исследование показывает, что цели и задачи региональной политики (рав­
но как и ее формы и методы) различных государств могут не совпадать и
варьируются в весьма широких пределах. Вместе с тем, должны быть сфор­
мулированы общие, генерализованные цели, которые ложатся в русло со­
временных глобализационных процессов. Это, прежде всего:
• создание и упрочнение единого экономического пространства и обеспе­
чение экономических, социальных, правовых и организационных основ госу­
дарственности (федерализма в полиэтничных, федеративных государствах);
• относительное выравнивание условий социально-экономического раз­
вития регионов;
• приоритетное развитие регионов, имеющих особо важное стратегичес­
кое значение для государства;
• максимальное использование природных, в т.ч. ресурсных, особенно­
стей регионов;
65
• предотвращение загрязнения окружающей среды, экологизация ре­
гионального природопользования, комплексная экологическая защита
регионов и др. [6].
Основные направления региональной политики западноевропейских го­
сударств преимущественно связываются с судьбой так называемых про­
блемных регионов, депрессивных старопромышленных, слаборазвитых (аграрно-индустриальных и с экстремальными природными условиями), чрез­
мерной концентрацией населения и хозяйства и кризисных территорий в
пределах крупнейших агломераций и т.п.
Определение соотношения целей региональной политики во многом по­
литически обусловлено. В западной литературе подробно описана проблема
выбора - «экономическая эффективность или социальная справедливость».
Решение этой проблемы определяет скорее политическая идеология, господ­
ствующая в, дат или иной период времени, чем научные исследования.
Опираясь на исследования, проведенные проф. Д. Юиллом, можно вы­
делить целый ряд основных политических принципов, которые должны
быть положены в основу региональной политики в современном полити­
ческом процессе.
Во-первых, важно, чтобы политика имела надежную законодательную
основу. Если не принять такой подход, целесообразность предпринимае­
мых действий почти неизбежно будет ставиться под сомнение и даже дис­
кредитироваться, а сама региональная политика потеряет широкую под­
держку, которая является необходимой предпосылкой ее успеха. Более того,
общепризнанно, что основные законодательные нормы должны допол­
няться более подробными рабочими директивами. Таким образом, созда­
ются рамки для принятия и обоснования политических решений.
Во-вторых, проведение региональной политики должно быть долгосрочным.
Хотя политика часто рассматривается как способ решения неотложных про­
блем, ее основной целью является решение долгосрочных структурных задач.
Одним из основополагающих принципов региональной политики является то,
что целесообразнее оказывать помощь регионам, претерпевающим структур­
ные изменения, чем субсидировать пострадавшие отрасли экономики или
производства. Аналогичным образом политический акцент делается на под­
держку инвестиций, а не на продолжительное субсидирование.
Третьим принципом является рыночная ориентация региональной поли­
тики. Цель - помощь в создании таких условий, при которых рыночные от­
ношения могли бы наиболее эффективно развиваться. Вследствие этого ини­
циативы региональной политики направлены на усовершенствование струк­
туры рыночных отношений и не входят в противоречие с ними. Целью
является не просто создание рабочих мест, а создание надежных и привле66
нательных возможностей получения работы. Это направление политики под­
держивается, например, Директоратом по политике рыночных отношений
в странах ЕС (ЕС Competition Policy Directorate - DGIV). Директорат отметил
существующие субсидии и, направляя усилия на решение наиболее острых
проблем, стремится сделать так, чтобы деятельность в рамках региональной
политики не входила в противоречие с рыночными отношениями. С другой
стороны, существует небольшой ряд исключений из правила рыночной ори­
ентации. Они относятся, в первую очередь, к таким случаям, где проведе­
ние региональной политики имеет внеэкономическую мотивацию.
Четвертым аспектом региональной политики является ее пространствен­
ная направленность. Это, в свою очередь, требует четкого и обоснованного
критерия для выбора района, что также является политическим аспектом [7].
В современных условиях региональной проблеме отводится значитель­
ное место. Прослеживается тенденция к превращению регионализма в фак­
тор глобальных процессов. С уверенностью можно сказать, что и в дальней­
шем будут происходить глобальные изменения, в мире будут меняться гра­
ницы и формироваться новые регионы, союзники и конфигурации союзов.
Примечания
1. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций // Полис. - 1994. -№1. - С. 35.
2. Там же. - С. 35
3. Шаповалов В.Л. Регион и регионоведеческие исследования // Социальный
конфликт: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения. - Выи. 16. Ре­
гиональная конфликтология: - М. - Ставрополь, - Изд-во СГУ, 2000. - С. 3-11.
4. Аксенов К.Э. Пространство и политика. Концептуальные подходы к
изучению особой предметной области (препрйкт научного доклада). СПб., — 1993. — С.18.
5. Коганский В. Советское пространство: концепция, деструкция, транс­
формация // Общественные науки и современность — 1995 - N3 — С.31-38.
6. Там же.
7. Там же.
А.М. Старостин (г. Ростов-на-Дону),
Ю.В. Васильев (г. Ставрополь)
ВОСПРОИЗВОДСТВЕННАЯ БАЗА КОНФЛИКТОВ
НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ
Рассмотрение состояния российского социума на Юге России показыва­
ет, что он находится в весьма противоречивом и неравновесном состоянии.
67
В ряде регионов и локальных поселений эта неравновесность трансфор­
мируется в напряженность и конфликтные состояния. По численности со­
циальных конфликтов Северо-Кавказский регион занимает ведущее место
в стране. К тому же в последние годы наблюдаются тенденции своеобраз­
ного «экспорта» этих конфликтов в другие регионы. Прежде всего это свя­
зано с военно-политическим конфликтом в Чечне.
В связи с такой ситуацией, а также разночтением со стороны разных
политических сил в диагностировании природы конфликтности возникает
проблема прогнозирования и выявления эффективных технологий урегу­
лирования обстановки не только ситуативно, но и на перспективу.
Касаясь прогнозного аспекта и обращаясь к материалам недавнего экс­
пертного опроса ученых-кОНфликтологов и представителей государствен­
ных структур, работающих в данном направлении [1], мы видим следую­
щую картину (см. таблицу №1):
Таблица 1
Каков Ваш прогноз, связанный с изменением конфликтогенной
ситуации на Северном Кавказе?
№
п/п
Ответы
% положительных
ответов
1.
Напряженность будет меняться, волнообразно, что связано с
рядом значимых политических событий (общедоступные вы­
боры, смена правительства, внешнеполитическая обстановка
и др.)
70,0
2.
Напряженность будет постепенно снижаться
16,7
3.
Напряженность будет расти
5,0
И, судя по ответам, прогноз не назовешь оптимистичным. Подспудная
оценка, вытекающая из суждений экспертов, может быть сформулирова­
на так: «Конфликты - это всерьез и надолго». Речь можно вести лишь о
периодах спада напряженности и периодах ее нагнетания.
В постоянности (роста или снижения) тенденции конфликтогенности
убежден лишь каждый четвертый опрошенный. И здесь баланс оптимис­
тический - прогноз в сторону постепенного снижения напряженности.
Вместе с тем ряд экспертов предпочли аргументировать свой прогноз, свя­
зав ход последующих событий с действием тех или иных факторов или ука­
зав на трансформацию самой тенденции.
В связи с этим возникает вопрос не только о внешних, но и о глубин­
ных .факторах воспроизводства конфликтогенных ситуаций. Остановим­
ся на этом подробно.
Деятельность, направленная на анализ конфликтологического потенци­
ала Северо-Кавказского региона, в подавляющем числе случаев нацелена
68
на выявление факторов межэтнической и межконфессиональной приро­
ды. Безусловно, эти факторы лежат на поверхности, но, как правило, не
они выступают основными детерминантами напряженности.
В них глубинный конфликтогенный потенциал облекается в форму, бо­
лее адекватную менталитету народов, проживающих в регионе. Нам уже
приходилось подчеркивать, рассматривая разные формы проявления конф­
ликтного потенциала в Северо-Кавказском регионе, такие из них как этно­
центричные и экономикоцентричные [2]. Первые характерны для республик
Северного Кавказа, вторые - для «русскоязычных» областей региона.
Вместе с тем, даже не затрагивая проблемы более глубинных детерми­
нант этноцентричных форм конфликтности, можно выявить конфликтный
потенциал, обозначить векторы его распространения и спрогнозировать
развитие. Для этого существуют достаточно надежные методики замеров,
основанные на социально-психологических индикаторах [3]. Результаты
применения данных методик уже выявили основные «болевые точки» и
конфликтоопасные направления. Однако самого по себе обозначения этих
направлений далеко недостаточно для эффективного управленческого про­
тиводействия. Необходимы рекомендации, исходящие из более глубокого
изучения детерминант конфликтогенных очагов.
А здесь требуется использование многофакторных методик, не ограничен­
ных голью социологическими и социально-психологическими индикаторами.
В качестве таких методов (и соответствующих им индикаторов) мы пред­
ложили методику оценки эффективности государственного и администра­
тивного управления [4], которая должна быть более глубоко адаптирована
к условиям республик Северного Кавказа. В результате мы получаем ме­
тодику, основанную на экспертно-оценочных, социально-психологических
и социально-экономических индикаторов. Соответственно анализ этих ин­
дикаторов требует их группирования в три основных уровня:
1) Геополитический, где рассматривается социально-политический и со­
циокультурный фон в регионе. При этом выделяются три основных кон­
центра взаимосвязей: а) региона и отдельных его субъектов с другими ре­
гионами РФ и Центром; б) изменение отношений Северо-Кавказского ре­
гиона и отдельных его субъектов с соседями из СНГ (Закавказья, прежде
всего); в) изменение отношений Северо-Кавказского региона с соседями
из «дальнего зарубежья» (Турция, Иран и пр.).
2) Межеубьектный, где выделяются динамично развивающиеся отношения
и взаимовлияния между основными субъектами Северо-Кавказского региона.
3) Микросоциумный, где рассмат риваются взаимодействия и активность
новых социально-экономических и социально-политических субъектов
внутри республик региона.;
.,
69
Реальное наполнение фактическими данными, характеризующими ос­
новные проявления выделенных уровней, связано с рядом разноплановых
параметров. К ним относятся следующие:
I. Этнополитическое и социальное положение основных субъектов Се­
веро-Кавказского региона. Основные показатели, характеризующие это
положение, включают макроэкономические и социальные данные: ВРП (ва­
ловый региональный продукт) на душу населения, уровень капитальных
вложений, уровень жизни населения, показатели теневой экономики, со­
стояние социальной сферы, уровень безработицы и др.
II. Демографические факторы, особенности и тип расселения (рождае­
мость и динамика прироста населения, соотношение городского и сельс­
кого населения, оседлость, средний размер семьи и домовладения, сред­
ний возраст населения).
III. Социально-политические ориентации и активность населения, (электо­
ральная активность и ориентации, численность общественных организаций и
их членов, забастовочная активность, состояние общественного мнения).
IV. Уровень'сплоченности региональных элит и их поддержки (эксперт­
ная оценка сплоченности региональных элит, легитимных и неформальных
политических лидеров).
V. Потенциал межэтнической напряженности (наличие разнонаправлен­
ных этнических интересов, численность и уровень поддержки населением
оппозиционных общественных организаций).
VI. Потенциал межконфессиональной напряженности (наличие разно­
направленных конфессиональных интересов, численность их привержен­
цев и уровень поддержки их населением).
VII. Криминогенная обстановка (общий индекс криминального фона,
число террористических актов и их привязка во времени, оценочная чис­
ленность вооруженных организованных формирований, оценочная чис­
ленность единиц оружия у населения).
В развитие данных подходов мы хотели бы обратить внимание на кон­
цепты этноконфликтного потенциала (ЭКП) и этноконфликтогенного жиз­
недеятельного комплекса (ЭКЖК) [5].
По определению ЭКП - это система противоречий, сочетающая внут­
ренние и внешние, ситуативные и долгосрочные, этноадаптационные и этноетатусные, этнокультурные и этнодемографические и др. факторы, ко­
торые до поры до времени находятся как бЫ‘вг,«Замороженном», стабиль­
ном состоянии. Однако в случае снижения общесоциальной и политичес­
кой стабильности используются частью региональной элиты и населения
для реализации статусных, территориальных, социально-экономических
проблем. Данный потенциал варьируется от республики к республике, от
70
одного субъекта РФ к другому. Не зная ЭКП в деталях, остается «стрелять
из пушек по воробьям» - затрачивать огромные ресурсы государствен­
ной машины для «ударов по площадям», а не по точкам.
Понятие этноконфликтного жизнедеятельного комплекса (ЭКЖК) тесно
связано с понятием этноконфликтного потенциала. Оно означает институ­
ционализацию конфликтной ситуации и формирования политических, эко­
номических, социальных, духовно-культурных структур (блоков), ориенти­
рованных на воспроизводство и поддержание конфликта. К примеру, дос­
таточно распространены суждения о том, что чеченский конфликт не уда­
ется так долго разрешить, хотя все основные участники от нее давно уста­
ли и выдохлись. А причины связаны с тем, что в конфликте сформировал­
ся мощный ЭКЖК, который действует по модели воспроизводства, а не
погашения конфликта. Подобные комплексы есть во всех крупных конф­
ликтах. Их структуры тянутся не только в Москву, но и в Европу, США,
Ближний и Средний Восток. Те, по поводу кого развязан конфликт, стано­
вятся зачастую буквально марионетками в руках сил, включившихся в него
позже, но использующих его уже для решения более крупных задач. Само
понятие ЭКЖК позволяет нам легализовать и ввести в поле научного ана­
лиза то во многом неявное знание, которым больше оперируют кулуарно,
закрыто, нежели в режиме научной дискуссии.
Что касается анализа региональной специфики аккумуляции этноконф­
ликтного потенциала (ЭКП) в региональных сообществах и способов (ус­
ловий) их перерастания в этноконфликтогенные комплексы, то следует от­
метить, что этнополитическая динамика отдельных республик Северного
Кавказа обнаруживает определенную синхронность (по крайней мере на
первых стадиях ее активизации в конце 80-х гг.). Последующая динамика
этнополитического процесса - скорость организационно-институционального оформления оппозиции, как и сами возможности радикализации об­
щественно-политической жизни, зависели от ЭКП, существенно различав­
шегося по отдельным республикам и региональным народам. Причем ам­
плитуда колебаний объема ЭКП была самой значительной.
Данное обстоятельство требует специального исследования способов
аккумуляции и активизации ЭКП, форм его «реализации», как и основных
факторов, ответственных за данные процессы. При этом выделение груп­
пы таких факторов - процедура необходимая, но недостаточная для дос­
товерной оценки ЭКП. Для уточненной оценки и возможности сравнитель­
ного анализа ЭКП взаимодействующих этносов, очевидно, требуется оп­
ределенное шкалирование каждого из выделенных факторов. Безусловно,
возможности подобной математической формализации весьма ограниче­
ны (огромное число переменных и множественность их внутрисистемных
71
взаимозависимостей). Однако наличие ряда параметров, представляющих
если не константы, то более-менее устойчивые величины, «работающие»
в определенном направлении, позволяет оценить в общем плане совокуп­
ный результат их деятельности.
На наш взгляд, в число основных этноконфликтогенных факторов сле­
дует включить исторический фактор, этногенетическую и лингвистичес­
кую (языковую) сближенность, демографические параметры этнической
общности; ее статусные позиции в данной административной единице, сте­
пень психоповеденческой (ментальной) взаимоадаптации, конфессиональ­
ный фактор; степень социокультурной модернизированное™, состояние
и количественные характеристики национальной элиты.
Оговорим, что само наличие определенного ЭКП не делает конфликт и
его эскалацию неизбежностью. В нормально функционирующем полиэтнокультурном сообществе ЭКП находится в «законсервированном» состо­
янии. Его актуализация связана либо с ростом объективной ущемленности интересов территориальной этнической общности, либо с социальной
дестабилизацией, которая снижает количественный порог субъективной
«терпимости» существующих диспропорций.
Расконсервация ЭКП означает переход от нормы к напряженности в ме­
жэтническом взаимодействии. Однако данную напряженность также можно
относить к начальной стадии конфликта. Актуализированный ЭКП пока еще
эксплуатирует свой старый ресурс, не получая новой энергетической подпит­
ки. Только фаза открытого противостояния открывает счет новым взаимным
обидам, способст вуя формированию канала устойчивой энергетической под­
зарядки ЭКП. Появление такого канала означает создание этноконфлитогенного цикла, способного воспроизводить себя, заряжаясь от ЭКП и, в свою
очередь, постоянно пополняя его, препятствуя консервации конфликта. С этого
момента последний начинает приобретать собственную логику, внутренний
алгоритм развития и возможности его регуляции существенно сокращаются.
Но самое существенное состоит в том, что монтаж такого воспроизвод­
ственного цикла представляет только один из элементов более сложного и
обширного процесса, каковым является формирование этноконфликтогенного жизнедеятельного комплекса (ЭКЖК). Наличие такого комплекса сви­
детельствует о полной институализации этнического конфликта, глубоком
его укоренении в жизнедеятельных циклах этнической общности. Каждый
такой этнокоифликтный комплекс располагает полным набором систем­
ных блоков, среди которых выделим: укорененную в общественном созна­
нии «психоидеологическую» платформу (психологическое и «мировоз­
зренческое» основание конфликта); организационное ядро и разветвленную
управленческую вертикаль, связывающую в единое целое все элементы
72
ЭКЖК (наиболее простой сценарий такого организационного оформле­
ния конфликта демонстрируют монотитульные республики Северного Кав­
каза, административно-управленческий аппарат которых в процессе ме­
жэтнической эскалации почти автоматически превращается в организа­
ционную вертикаль одной из сторон конфликта); финансовый блок и со­
циально-экономическую инфраструктуру (созданные под данный комп­
лекс бизнес-структуры, спонсорская поддержка и т.п.); кадровый компо­
нент (демографическая база ЭКЖК), включающую несколько функцио­
нально различающих групп - руководителей и организаторов, исполни­
телей, «обслуживающий персонал», среду эмоциональной поддержки.
Оговорим, что в условиях, когда организационная вертикаль ЭКЖК со­
вмещается с республиканским административно-управленческим аппара­
том, этноконфликтогенный комплекс максимально глубоко проникает во все
сферы жизнедеятельности национального социума, включая такие области,
как правоохранительная, здравоохранение или народное образование.
В дальнейших исследованиях важное значение имеет совершенствование
методики определения этноконфликтогенного потенциала (ЭКП). В этом пла­
не первоочередные шаги связаны с балльным шкалированием основных фак­
торов потенциальной конфпиктогенности. Следует отметить, что данная дест­
руктивная потенция может и не быть реализована в социальной практике.
Существенную роль здесь играет совокупное воздействие данных факторов.
Высокая конфликтогенность по одним из них может быть компенсирована
низкой потенцией по другим. Значительно вырастает вероятность межэтни­
ческой эскалации при высоких показателях по большинству выделяемых фак­
торов. Однако и это само по себе не делает такую эскалацию неизбежностью.
Во взятой за основу линейке шкалирования 4 балла означало максималь­
ную конфликтогенную потенцию, 3 - заметную, 2 - незначительную;
1 балл - низкую потенцию. При этом в «неочевидных» случаях для оцен­
ки использовались «промежуточные» уровни (например, 1,5 или 2,5 бал­
ла) или количественный интервал - например, 1,5-2 балла.
Исторический фактор межэтнического взаимодействия был шкалирован
следующим образом: 4 балла - значительный негативный опыт данного вза­
имодействия; 3 - наличие более или менее значительных трений, отложив­
шихся в этнической памяти в качестве неотомщенных обид и нереализован­
ных претензий; 2 - в существенной степени положительный опыт коммуни­
кации, при наличии в прошлом отдельных незначительных трений; 1 балл практически полное доминирование положительного опыта взаимодействия.
Этногенетическая и языковая сближенность-удаленность: 4 балла -- при­
надлежность к различным лингвистическим семьям; 3 - принадлежность
к разным группам одной языковой семьи; 2 - принадлежность к одной
73
языковой группе; 1 балл - максимальное этногенетическое родство в пре­
делах одной языковой семьи.
Демографические параметры этнической общности: 4 балла - полная
(или значительная) демографическая доминанта общности в своем образо­
вании (с претензией на роль ведущего народа всего Северного Кавказа);
3 - общность, крупнейшая в пределах своего территориального образова­
ния; 2 - один из ведущих по численности народов республики; 1 балл - сфор­
мированная диаспора или достаточно многочисленная этническая группа.
Статусная позиция э тнической общности: 4 балла - монотитульный на­
род (при этом ведущие титульные народы двусоставных республик получа­
ли по 3,5 балла); 3 - одна из ведущих территориальных этнических общнос­
тей (в 3 балла можно оценивать статусность титульных народов Дагестана и
«вторых» титульных народов двусоставных республик); 2 - достаточно раз­
витая многочисленная диаспора; 1 балл - небольшая этническая группа.
Психоповеденческая модальность и степень ментальной взаимоадаптации этносов: 4 балла - минимальная степень совместимости (различия,
вызывающие раздражение с обеих сторон и способные с повышенной ча­
стотой провоцировать конфликты в процессе межличностного общения);
3 - пониженный уровень взаимоадаптации (наличие у доминирующих мен­
тальных типов контактирующих народов достаточно существенных различий,
выступающих фактором повышенной конфликтогенности); 2 - «нормаль­
ная» психоповеденческая совместимость (отсутствие ощутимых негативных
«раздражителей» в модальных типах взаимодействующих народов); 1 балл высокий уровень взаимной адаптации (как правило, характерен для этногенетически и лингвистически родственных этнических общностей).
Конфессиональный фактор: 4 балла - различные религии с обширной
историей противостояния и противоборства; 3 - различные конфессии,
история взаимодействия ко торых носила преимущественно «нейтральный»
характер; 2 - одна конфессия, но при этом существенно различающиеся
уровни религиозности и/или распространение у взаимодействующих наро­
дов различных направлений данной религии; 1 балл - одна религия при сход­
ных уровнях религиозности и совпадении внутриконфессиональных течений.
Национальная элита: 4 балла - многочисленная, влиятельная в своей об­
щности и при этом радикально настроенная (под радикализмом в данном
случае’понимается жесткий бескомпромиссный подход к проблемам, воз­
никшим в процессе межэтнического взаимодействия); 3 - многочислен­
ная и достаточно авторитетная, с известным потенциалом радикализма, но
внутренне расконсолидированная, что заметно сокращает ее мобилизаци­
онные (манипулятивные) возможности; 2 - недостаточно многочисленная,
с невысоким уровнем потенциального радикализма; 1 балл - иемногочис74
ленная и малоавторитетная либо в силу своей коррумпированности слабо на­
целенная на защиту ущемленных национальных интересов своей общности.
Степень социокультурной модернизированное™. Для данного фактора
возможны две градации. Одна по потенциальной конфликтности самого
межэтнического взаимодействия: 4 балла - взаимодействие народов с низ­
ким уровнем модернизированное™ и с традицией жесткого противостоя­
ния этнокультурному окружению; 3 - взаимодействие слабо модернизи­
рованной этнической общности с народом среднего уровня модерниза­
ции; 2 - взаимодействие двух средне модернизированных народов или сла­
бо модернизированного с «высокоразвитым»; 1 балл - взаимодействие
двух высоко модернизированных общностей.
Для оценки же ЭКП каждой из контактирующих этнических сторон мож­
но использовать более простую форму шкалирования, оценивающую
именно степень модернизации данной этнической общности: 4 балла - низ­
кий уровень модернизации; 3 - пониженный уровень; 2 - средняя степень
модернизации; 1 балл - высокая степень модернизации.
Оговорим еще раз, что потенциальная конфликтогениость каждого из фак­
торов ограничено и объем ЭКП зависит от их совокупности. Причем речь идет
не о простом арифметическом сложении или вычитании, но о сложном про­
цессе взаимоэскалации или взаимоаннигиляции, когда отдельные факторы, ус­
ловно говоря, «заряжаются» друг ог друга или, наоборот, друг друга «гасят».
Предлагаемая методика в значительной мере коррелирует с мнениями и
оценками экспертного сообщества по данному вопросу, которые уже упо­
минались выше. Что касается ответов на вопрос о мерах урегулирования кон­
фликтных ситуаций, то были получены следующие ответы (см. таблицу №2):
Таблица 2
Какие меры в разрешении конфликтов и снижении конфликтогенной
напряженности в регионе требуют значительного усиления?
Ответы
% положительных
ответов
1.
Экономические мероприятия, направленные на рост трудовой заня­
тости и материального благосостояния
76,7
2.
Нужна последовательная и бескомпромиссная борьба с организо­
ванной преступностью в регионе, в интересах которой создание
конфликтов, беспорядков, обстановки «мутной воды».
40,0
№
п/и
3.
Укрепление кадрового состава регионального и местного управления
36,7
4.
Усиление взаимодействия органов государственной власти с мест­
ными общественно-политическими организациями, населением и
учет их интересов
30
5.
Необходимо «прижать» часть представителей местной и столичной
элит, которые провоцируют напряженность и конфликты
26,7
6.
Военно-силовые операции, направленные на уничтожение террори­
стических баз, группировок, установления контроля за маршрутами
подвоза ресурсов для них
21,7
75
Система предложенных мер в качестве основного акцента нацелена на
экономические и правовые мероприятия. В этом видит смысл более 3/4
экспертов. В то же время вполне очевидно, что речь идет не о мерах сти­
хийного, частно-инициативного порядка, а прежде всего об экономичес­
кой политике государства и ее правовой поддержке.
Характерно, что на военно-силовые методы уповает лишь каждый пя­
тый из опрошенных. Многие из экспертов подчеркнули необходимость си­
стемной реализации всей палитры мер, которые были указаны в анкете.
Анализируя различные структурные элементы комплекса мероприятий,
направленных на системную с табилизацию сферы региональных межэтничес­
ких взаимодействий, следует обратить внимание на значимость нормативно­
правового и административно-политического блоков комплекса мер по уре­
гулированию сферы межэтнических взаимодействий в рег ионе. Нормативно­
правовые меры по урегулированию сферы межэтнических (межнациональ­
ных) взаимодействий представляют работу по детализации и коррекции су­
ществующего нормативно-правового аппарата, регулирующего деятельность
совокупности субъектов местного этнополитического процесса. Основной
задачей данного блока является создание в регионе правового поля, сводяще­
го к минимуму возможности эскалации межэтнических конфликтов.
Взрыв северокавказского этнорадикализма в постсове тский период был
в немалой степени обусловлен несовершенством соответствующих разде­
лов федерального законодательства. В 90-е гг. вопросы инсти туциональноправового строительства в региональных республиках были, по су ти, от­
даны на откуп местным конституциям, немалая часть положений которых
противоречила конституции Российской Федерации.
Выправление этой ситуации предполагает детальную разработку проце­
дурно-правового механизма, позволяющего четко (не только по формаль­
ным признакам, но и по содержательным характерист икам) квалифициро­
вать действия всех субъектов рег ионального этнополитического процесса.
Речь идет о создании пакета нормативных актов, способных однознач­
но определять те или иные действия как:
- нарушение конституционных основ федерализма (нарушение принци­
па территориальной целостности Российской Федерации);
- ущемление национальных интересов российского государства;
- посягательство на конституционные права российских граждан.
Административно-политический блок мероприятий по оптимизации
межэтнических взаимодействий и разрешению этнополитических конфлик­
тов также представляет широкий спектр деятельности. В его структуре ос­
новными являются общественно-политическое и административно-управленческое направления работы.
76
Общественно-политическое направление представляет комплекс мер по
коррекции и структурирования регионального политического ландшафта.
Здесь можно выделить поддержку в республиках пророссийски ориентиро­
ванных общественно-политических движений и организаций, активное исполь­
зование потенциала всех лояльных к федеральной власти политических струк­
тур для оптимизации сферы межэтнических взаимодействий (это подразуме­
вает установление более тесных форм сотрудничества между данными
объединениями и республиканской властью, а также федеральным цент­
ром), наконец, пропаганду и популяризацию (разъяснение) действий, целей и
задач федерального центра в области региональной национальной политики.
Не менее существенной является роль административно-управленчес­
кой деятельности, связанной с более жестким контролем за государствен­
ной материально-технической собственностью и инфраструктурой, кото­
рую нередко используют в своей работе этнорадикалы. Но на последних
может оказываться и более прямое воздействие, среди форм которого на­
зовем приостановку деятельности печатных органов, издательств, радио­
станций, способствующих разжиганию межнациональной розни, провер­
ку банков, фондов, финансово поддерживающих этнорадикалов, и т.п.
Огромную значимость в стабилизации этнополитических процессов в
регионе имеет система превентивно-профилактических и социально-эко­
номических мероприятий. Рассмотрим различные аспекты социального и
экономического развития региона, способные прямо или косвенно опти­
мизировать ситуацию в сфере межэтнических отношений.
Социально-экономический блок. В настоящий период Юг России и,
прежде всего, национальный Северный Кавказ в социально-экономичес­
ком плане оказались среди наиболее кризисных регионов Российской Фе­
дерации. По основным параметрам социального и экономического раз­
вития, общему уровню жизни населения местные администрации суще­
ственно отстают олт среднероссийских показателей. Другой важнейшей
социально-экономической проблемой, связанной с экономическим кри­
зисом 90-х гг., является высокая безработица республиканского населения.
Но у этой проблемы есть и другие причины - традиционный тип демог­
рафического воспроизводства и устойчивая профессиональная ориента­
ция местного населения на вторичный и третичный сектор экономичес­
кой деятельности (сфера посредничества, услуг и торговли). Последняя
особенность существенно сокращает возможности «прямолинейного»
решения проблемы республиканской безработицы через организацию новых
производств. Речь скорее должна идти о комплексе мер по оптимизации социопрофессиональных предпочтений населения. А данное направление, в
77
свою очередь, взаимоувязано с масштабным процессом социокультурной
социопсихологической модернизации Северного Кавказа.
Констатация относительной эффективности чисто экономических ста­
билизационных мер ни в коем случае не подвергает сомнению их необхо­
димость. Значительную роль здесь играют общефедеральмые программы,
адресно ориентированные на регион, и, в частности, целевая программа
«Юг России» (рассчитанная на 2002-2006 гг.), обозначившая в качестве при­
оритетных топливно-энергетическое, транспортное, агропромышленное и
курортно-туристическое направления развития региона. Существует и
множество других программ, связанных с развитием производственного
сектора и социальной сферы отдельных республик, краев и областей.
Блок превентивно-профилактических мероприятий представляет важней­
ший элемент всего системного механизма по разрешению региональных
этнополитических конфликтов. Основой блока является система этнологи­
ческого мониторинга (СЭМ), в задачи которого входят отслеживание и фик­
сация ситуации на всех участках потенциальной этнической конфликтнос­
ти. Ведущим элементом СЭМ должна являться обширная информацион­
ная база, заключающая сведения обо всех важнейших характеристиках жиз­
недеятельности многосоставных территориальных общностей. При этом
помимо общих сведений демографического, экономического и социокуль­
турного, социопсихологического или конфессионального характера долж­
на собираться объемная информация но более частным вопросам, име­
ющим отношение к специфике местного межэтнического взаимодействия
и уровню потенциальной конфлитогенности (отслеживание работы респуб­
ликанских движений и партий, деятельность местных СМИ; фиксацию
форм работы и каналов финансирования действующих на потенциально
проблемных территориях зарубежных центров и фондов и т.д.).
Необходимо интегральное картирование проблемных территорий в ко­
нечном счете, создание подробных электронных этнокоифликтологических
атласов всех административно-территориальных образований Юга России в
разрезе отдельных городов и сельских районов. Причем наряду с задачами
этнополиТического мониторинга, СЭМ могла бы выполнять и функцию кон­
сультативного органа. Но чтобы справиться с такими задачами, она должна
представлять мощную в материально-техническом отношении и достаточ­
но территориально разветвленную организационную структуру.
Вместе с тем велика значимость и учебно-образовательного, социокуль­
турного и модернизациоиного блоков оптимизационно-регулирующих
мероприятий. Нужно подчеркнуть, что одной из центральных задач в социокулмурной сфере региона является деятельность по дальнейшей ин­
теграции национально-административных образований в общероссийское
78
культурное и информационное пространство. В этой связи самое суще­
ственное место занимает определение нового системного соотношения
общефедеральной социокультурной составляющей и местного этнокуль­
турного компонента, на который в последние 10-15 лет оказывает возрас­
тающее влияние мусульманский цивилизационный ареал.
К проблеме межэтнического взаимодействия данная проблема имеет
самое непосредственное отношение, поскольку этнокультурная консоли­
дация и исламизация региона в значительной мере и являлись источника­
ми местного этнорадикализма и сепаратизма. При этом именно крупней­
шие социокультурные центры республик (университеты, общественно-гу­
манитарные НИИ, творческие союзы и объединения), концентрируя груп­
пы национально ориентированной интеллигенции, зачастую выступали в
качестве очагов духовного сепаратизма.
Если воздействовать на уже сложившееся поколение местной интеллек­
туальной и творческой элиты достаточно проблематично, то возможнос­
ти по формированию ее новой, более толерантной и модернизированной
генерации существенно выше, поскольку именно эти структуры (универ­
ситеты, НИИ и т.п.) становятся средоточием не только инновационных тех­
нологий, но и новых систем мышления и социокультурных ориентиров.
Не менее существенной является и организация комплексного интернаци­
онального воспитания в системе регионального среднего образования. При­
чем данная проблема выдвигается в число важных элементов профилакти­
ческой работы не только в республиках, но и в администрациях субъектов
Федерации на Юге России. Во многих городах и сельских районах доля школь­
ников из национальных меньшинств к началу XXI в. возросла до 15-20 %.
Деятельность по их социокультурной, ментальной, языковой адаптации ста­
новится важным направлением работы в сфере оптимизации межэтнических
взаимодействий в регионе и предотвращения этнополитических конфликтов.
Модернизационный блок мероприятий связан с необходимостью комплекс­
ной социокультурной и ментальной «притирки» коренных народов Северного
Кавказа и регионального восточнославянского населения. Данный процесс, про­
исходивший на протяжении двух веков, не был завершен и к концу советского
периода. Новая его стадия связана с пространственной перецентрировкой рус­
ско-кавказской контактной зоны, которая все более смещается за пределы севе­
рокавказских национальных образований в саму Большую Россию.
Речь идет о комплексном процессе интеграции диаспор в жизнедея­
тельные циклы славянских социумов Юга России и всей Федерации. А эта
интеграция, в свою очередь, представляет грань еще более объемного
по системному охвату процесса «взаимопрорастания» России и Кавказа
79
(т.е. не силовой русификации последнего, а взаимной социокультурной и
ментальной притирке). Именно адаптированные к среде русского (восточ­
нославянского) города этнические группы параллельно становятся провод­
никами и трансляторами новых практик и ориентиров на основную часть
этноса, сконцентрированную в пределах своего национального образова­
ния. Однако данный процесс относится к числу долговременных, и его ре­
зультаты станут очевидными только спустя ряд десятилетий.
Наряду с факторами внутренней диспозиции весьма значимо действие
внешних социогенных факторов региональной этноконфликтносги и спосо­
бов их нейтрализации. Необходимо отметить, что внешние факторы оказы­
вают самое существенное влияние на уровень этноконфликтносги Север­
ного Кавказа и всего Юга России. При этом агенты влияния и сами векторы
данного воздействия множественны и различаются по своему системному
уровню (в общем плане можно выделить мега-, макро- и мезоуровни).
Мегауровень заключает дестабилизирующие влияния, связанные с дея­
тельностью культурно-цивилизационных ареалов, международных союзов
или отдельных иностранных государств. В пределах данного уровня соот­
ветственно можно выдели ть несколько осей воздействия.
Цивилизационный (конфессионально-социокультурный) вектор. Его вли­
яние обуславливается нарастающим противостоянием исламского мира и
западной цивилизации. Этот наиболее острый межцивилизационный раз­
лом современности пролегает и через Россию. Его основание - общесис­
темный тренд российского государства и общества в сторону Запада; ком­
плексная, ускоренная модернизация страны с одной стороны и мощней­
шее духовное и социокультурное притяжение, испытываемое ее мусуль­
манскими регионами со стороны исламского мира, с другой. Результатом
этого многосоставного и внутренне противоречивого процесса является
известная культурная, социопсихологическая, информационная автономизация национального Северного Кавказа.
На первый взгляд, «дистанцирование» республик полностью противо­
полагается стремительной модернизации Болбшой России. Но реальное
положение более сложно и многоплаиово. «Изоляционизм» является ско­
рее механизмом самодозировки инноваций национальными социумами.
И если во многом противореча Западу, Россия тем не менее продвигается
но пути модернизации, то на более низком (региональном) системном
уровне аналогичную динамику демонстрирует в настоящее время и Север­
ный Кавказ, для которого модернизатором оказывается уже сама Россия. И
тем не менее вопрос о темпах, сроках и формах данной трансформации всей
страны и Северного Кавказа становится одним го центральных в проблеме
80
устойчивости государства (говоря коротко, модернизация не должна быть
прямолинейной вестернизацией).
Геополитический социоконфликтогенный фон. В его структуре можно
выделить несколько осей конфликтогенного воздействия на регион. Прежде
всего, это политическая и социально-экономическая слабость, нестабиль­
ность новообразованных закавказских государств. Во-вторых, это геополи­
тическое присутствие ряда стран, среди которых выделяются Турция и США.
Стараясь не допустить возвращения Закавказья в поле экономического и по­
литического доминирования России, обе эти страны по необходимости ра­
ботают в «антироссийском» направлении (но данная констатация не озна­
чает, что их влияние работает исключительно на дестабилизацию региона).
Существенным источником социоконфликтогенного фона в регионе яв­
ляется геоэкономический фактор - заинтересованность иностранных го­
сударств и международных союзов в природных ресурсах региона и его
транспортно-коммуникационной системе.
Не менее ощутимо влияют на динамику местного этнополитического
процесса факторы «мезоуровня». К данному уровню можно отнести социоэкономическую ситуацию во всей российской экономике и финансовой
сфере, устойчивость федеральной административно-управленческой верти­
кали и эффективность работы государственной правоохранительной систе­
мы. Растущая стабильность и динамизм России существенно сокращает ин­
тегральное конфликтогенное влияние факторов мезоуровня в регионе.
Перечисленные экзогенные факторы этнополитической напряженности
на Юге России при всем своем разнообразии, в целом, не способны гене­
рировать сами конфликты, но в состоянии их активизировать и ускорять.
Примечания
1. См.: Игнатов В.Г., Понеделков А.В., Старостин А.М. Конфликты на Се­
верном Кавказе // Власть. - 2004. - № 5.
2. См.: Реализация принципов федерализма. - Ростов н/Д., 1997. - С. 104-106.
3. См., например: Г.У. Солдатова. Психология межэтнической напряжен­
ности. - М., 1998; Ю.В. Арутюнян, Л.М. Дробижева, JI.A. Сусоколов. Этносоциология. - М., 1998.
4. См.: Государственная власть и местное самоуправление: эффективность
и ответственность. Ростов н/Д., 1998. - С. 29-33; Игнатов В.Г., Понеделков А.В.,
Старостин А.М., Хоперская Л.Л., Люлька О.Ф. Технологии управления этнополитическими процессами в Северо-Кавказском регионе. -Ростов н/Д., 1999.
5. См. также: Васильев Ю.В. Этнополитические процессы Юга России
на рубеже ХХ-ХХ1 веков: от конфликтов к стабилизации. - Ростов н/Д.,
2004.-С. 28-39.
,,, .
;;
81
И.М. Сампиев (г. Магас)
КОНФЛИКТОГЕННЫЙ ПОТЕНЦИАЛ
ПОЛИТИЧЕСКОГО И ГЛОБАЛИСТСКОГО
ФАКТОРОВ НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ
Государство призвано обеспечивать целостность социума и социальный
порядок путем регуляции взаимоотношений между этническими общно­
стями, социальными группами, индивидами. Их деятельность по реализа­
ции своих противоречивых интересов с помощью государственной власти
реализуется через политику, которая априори не можег носить всеобщий
характер, а потому постоянно продуцирует конфликтность (последняя не
всегда носи т деструктивный характер). Целостности же социума и право­
порядку угрожают, в первую очередь, деструктивные конфликты, порож­
даемые политикой, которая не гарантирует удовлетворение фундаменталь­
ных потребностей и интересов большинства субъектов политики. Как по­
зитивные, так и негативные результаты политических решений власти наи­
более контрастно и интенсивно проявляются на Северном Кавказе в силу
его истории, ментальности, традиционности, этнического, конфессиональ­
ного и культурного разнообразия. Поэтому важно выявление основных
политических факторов общей напряженности на Северном Кавказе.
Не ставя перед собой задачи всеохватного и исчерпывающего анализа
роли политики как фактора региональной нестабильности, рассмотрим наи­
более важные ее составляющие и относительно автономные направления.
Общеполитические факторы
Одним из важнейших факторов общей нестабильности в рег ионе высту­
пает сам характер социально-экономических реформ последних десятиле­
тий. В регионе они протекали особенно остро, с болезненными последстви­
ями. Можно выделить два значимых негативных аспекта реформ. Во-первых, их экстенсивность и принципиальная незаконченность и, как следствие,
неэффективность для улучшения социального самочувствия масс. Во-вто­
рых, все реформы инициируются и проводятся сверху, без учета мнения на­
рода, что усиливает и так высокий уровень политического отчуждения.
Ситуацию на Северном Кавказе во многом определяют политико-правовые реформы последних лет. Для современной России характерно на­
личие двух моделей стратегии политического развития - державной и либералистской (якобинской). Имперский проект принципиально несовместим
с демократией; в то же время российский т.н. либерализм, хотя и прикрыва­
ется демократическим флером, по сути тоже вполне может обойтись без
82
формально-демократических институтов и процедур. Однако становящийся
«новый мировой порядок» диктует институциональную демократию как
единственную легитимную форму политико-правового оформления тер­
риториальных сообществ. Поэтому, несмотря на рост антидемократичес­
ких тенденций в России, на данном этапе институциональная, формальная
демократия будет основой легитимации правящего режима. С одной сто­
роны, внешнеполитический (глобалистский) фактор, а с другой - внутрен­
няя потребность легитимации определяет декларирование курса на «пост­
роение демократического правового государства».
За отсутствием полноценной национальной идеи альтернативной леги­
тимацией может служить та или иная форма национализма, и власть все
активнее эксплуатирует националистическую риторику и идеологию, ко­
торые негативно воспринимаются в республиках Северного Кавказа, но в
то же время находят много сторонников в Ставропольском и Краснодарс­
ком краях, в Ростовской области, что связано в т.ч. с двумя чеченскими
войнами. Хотя рост фашистских настроений отрицается на официальном уров­
не, многие серьезные исследователи предупреждают об их усилении [1].
Проф. Ю.М. Антонян считает, что существует опасность фашизма и фа­
шистского терроризма в России, т.к. в стране открыто действует множе­
ство фашистских организаций и осуществляется пропаганда его идеоло­
гии [2]. Пропаганда нацизма ведется открыто, десятки ультранационалис­
тических изданий можно встретить в любом книжном киоске [3].
Антидемократические тенденции в принципах распределения власти
всех уровней все больше совпадают с этнократическими тенденциями.
Фактическая назначаемость руководителей субъектов Президентом РФ не
совместима с правом граждан избирать и быть избранными, с другой сто­
роны, она ущемляет права целых народов на свободное определение сво­
его политического статуса и устройства. В условиях же многосоставных
республик (РД, КЧР, КБР) назначение глав исполнительной власти реально
не снимает проблемы сложившейся системы распределения власти и эт­
нических неравенств, но способно их усилить.
Сенаторы, которых назначают президенты-назначенцы или губернато­
ры-назначенцы, не представляют население субъектов России, тем более
интересы российских народов. Депутатский корпус Государственной Думы
теперь будет избираться целиком по партийным спискам (а партии по но­
вому закону могут быть только федеральными, и им прямо запрещено вы­
ражать и защищать региональные, национальные и конфессиональные
интересы). Из чего следует, что национально-конфессиональный состав насе­
ления РФ не может быть представлен в Федеральном Собрании адекватно.
Устранение легальных способов выражения и отстаивания региональных,
83
национальных, культурных, конфессиональных и пр. интересов на парла­
ментском уровне не может не приводить к фрустрации и напряженности
в многосоставном государстве.
В структурах же федеральной исполнительной власти северо-кавказс­
кие нации практически не представлены. Перекрытие каналов выражения
национальных интересов в представительных органах власти и СМИ на
фоне преобладания в органах исполнительной и законодательной ветвей
власти представителей некоренных народов объективно не может не вести
к росту недоверия к центральной власти, чувству национальной ущемлениости и этнополитической конфликтности в регионе.
Высказанное положение тем более актуально, что в последнее время
участились попытки провозгласить Российскую Федерацию государством
единой нации - россиян (по аналогии с “советским народом”). Очевидно,
что такое конструирование несовместимо с демократией. В политологии
общепринято положение, обоснованное X. Линцем и А. Степаном, о не­
возможности построения одновременно нации-государства и демократии
в некоторых типах политий, в частности, в многосоставных политиях [4].
Такой подход, ставя целью интеграцию, на деле провоцирует конфликты
и дезинтеграцию, поскольку опирается на структурное насилие, а не на во­
леизъявление граждан. По этому поводу проф. Э. Ян пишет: “Если дикта­
торскому этническому или полиэтническому национализму не удается со­
здать нацию, которая сама в большинстве своем желает быть нацией, он спо­
собен породить только псевдонацию, а ее носителем станет лишь незначи­
тельное меньшинство номинальных членов нации. Подобная государствен­
ная псевдонация лопается как мыльный пузырь, едва только люди получают
возможность высказать свою волю. Поэтому демократизация чисто номи­
нального нации-государства означает его отмену. Данный процесс можно
было наблюдать недавно в Восточной Европе. Многие западноевропейцы
гак и не смогли понять смысл произошедших там событий, поскольку в боль­
шинстве своем остаются этатистами, а не демократами” [5].
Любопытно, что набирающие обороты в России антидемократические
тенденции подпитываются парадоксальным образом с борьбой США за «де­
мократию» и «права человека» в разных уголках земного шара. Методы и
последствия такой борьбы немало способствовали снижению уровня фак­
тической процедурной демократии при сохранении формальной атрибути­
ки без особых потерь для легитимности нынешнего политического режима.
В регионе за последнее десятилетие наблюдается падение популярности идеи
демократии и все большая апелляция к идее исламской солидарности среди
мусульман и имперской идее среди православных. Это одно из зримых воз­
действий глобалистского политического фактора на внутреннюю политику.
84
Вторым и острым проявлением глобалистского фактора в регионе выс­
тупает международный терроризм, умело использующий многочисленные
региональные противоречия и конфликты для дестабилизации обстанов­
ки. Борьба с ним пока не носит комплексного характера, в основном опи­
рается на реагирующие силовые акции. Нам уже приходилось указывать­
ся на то [6], что этнокультурный потенциал противодействия по сути анти­
национальной и космополитической идеологии ваххабизма не только не за­
действован, он существенно ослабляется унитаристской политикой Цент­
ра. Здесь акцентируем только то обстоятельство, что пороки и недостатки
политической системы (нарушения прав человека, повсеместная корруп­
ция в органах власти и силовых структурах, несправедливые неравенства,
дискриминация по конфессиональному и национальному признаку и т.п.)
оказываются важнейшим ресурсом международного терроризма, что дол­
жно учитываться в стратегии борьбы с ним.
Экономическое неравенство
Экономическая политика последних лет привела к масштабному падению
уровня жизни и резкой дифференциации доходов населения (коэффициент
дифференциации фондов увеличился за последнее десятилетие более чем в
3 раза) [7]. В Северо-Кавказском регионе наиболее контрастно проявляется
связь между социально-политической нестабильностью и низким социаль­
но-экономическим развитием региона. В целом Южный федеральный ок­
руг, имея наилучшие в стране климатические условия для сельского хозяй­
ства, рекреационной деятельности, обладая солидными запасами нефти, газа,
полиметаллических руд и др. полезных ископаемых, по большинству важ­
нейших социальных показателей занимает последнее место среди всех фе­
деральных округов в Российской Федерации. Снижение уровня жизни, рост
безработицы, вынужденная миграция вызывают недовольство, поиск винов­
ных, к которым, в первую очередь, относят т.н. Центр, акцентируется вни­
мание на этнической принадлежности олигархов и министров и т.п.
Дестабилизирующее значение имеет острая неравномерность социаль­
но-экономического развития внутри самого Южного федерального окру­
га, где разрывы между социально-экономическими показателями разных
территорий, а иногда и внутри них, порой кричащие. Особо негативные
социальные последствия имеет массовая безработица в регионе. Тяжелое
положение сложилось в Ингушетии и Дагестане, где десятки тысяч людей
не имеют работы и стабильных источников доходов. Высокие детская смер­
тность, безработица, заболеваемость туберкулезом и др. «социальными»
болезнями и свидетельствуют о кризисном состоянии социальной сферы
этих республик. В то же время республиканские власти не предпринимают
85
в этой ситуации действенных шагов по исправлению ситуации, а увлечены “вы­
биванием” денег из федерального центра и гипертрофированной пропагандой
своих реальных или мнимых успехов. Для Кремля же критерием эффективнос­
ти своих назначенцев являемся не состояние экономики и социальное самочув­
ствие населения, а степень их личной лояльности. И хотя на уровне руководства
ЮФО есть понимание важности решения социально-экономических задач раз­
вития региона, улучшения его инвестиционной привлекательности, снижения
уровня безработицы и т.д., на практике коренных изменений добиться не удает­
ся, что сохраняет объективные условия для нестабильности.
Федеративная политика
Федеративное устройство для России выступает важнейшим институ­
том демократии и политико-правовой формой институализации межнаци­
ональных отношений, что жизненно важно для многосоставного СевероКавказского региона. Реформы последних лет ведут к все большей форма­
лизации федерализма, все менее выполняющего функции демократичес­
кого механизма согласования интересов и потребностей этнических, кон­
фессиональных и иных общностей. Федеративный договор так и не стал
составной частью конституции страны и в последние годы практически
элиминирован Кремлем в одностороннем порядке. Но более всего деста­
билизирует ситуацию положение неопределенности в перспективах наци­
онально-государственного устройства. Прав председатель Комитета по де­
лам Федерации и региональной политики СФ ФС РФ А. Казаков: “Нельзя
быть “наполовину беременной”. Нельзя быть немног о федерацией, немно­
го унитарным государством. Надо определяться: если мы выбираем феде­
ративное государственное устройство, то его надо совершенствовать, а не
препятствовать его развитию. Что касается укрепления “вертикали влас­
ти”, повышения ее федерального звена, то это, бесспорно, необходимо.
Но не путем присвоения полномочий субъектов федерации, а посредством
улучшения работы органов Федеральной власти в рамках имеющихся пол­
номочий. Поверьте, у нее их предостаточно. Другое дело, насколько хоро­
шо эти полномочия используются” [8].
Интересно, что и унитаристские, и ультралиберальные кри тики федера­
лизма ставят целью создании Северо-Кавказской губернии или укрупнения
субъектов, элиминируя проблему групповых субъектов федеративных от­
ношений, территориальных и национально-государственных субъектов и т. д.
При этом упускается из виду то, что имеющиеся межнациональные и меж­
республиканские конфликты примут совершенно иной масштаб, более того возникнут новые конфликты 'гам, где их никогда не было. Северный Кавказ уникальный регион, и здесь недопустимо перенесение опыта других регионов.
86
Издержки унитаризации в виде обострения напряженности в межнациональ­
ных отношениях и роста национального недоверия могут перекрыть ожида­
емые выгоды в управлении, способствовать превращению всего Северного
Кавказа в сплошную зону напряженности и конфликтности.
Идея демократической федеративной государственности с большей ве­
роятностью может стать интегрирующей идеей многонациональной и поликонфессиональной страны. Формирование гражданского общества на де­
мократических и гуманистических ценностях создает основу для согласия
всех народов на реализацию проекта современной федерации, на базе рав­
ноправия и свободного развития всех народов России. Во всяком случае на
данном этапе на всякие реформы в этой сфере должен быть наложен мора­
торий, если только класть хочет обеспечить стабильность в регионе.
Тенденции партийного строительства
Партии призваны агрегировать, обосновывать и реализовывать либо дово­
дить до власти требования социальных групп и разного рода общностей. Су­
ществующая партийная система резко сужает возможности социальных групп
и общностей, гражданского общества влиять на проводимую политику. Вовторых, неполноценность партийной сферы не позволяет развиваться реаль­
ной конкуренции между политическими силами, идеологическими програм­
мами и платформами, что снижает уровень плюрализма в обществе и демок­
ратичность режима в целом. Правовые рамки продуцируют авторитарный
тип всех партий независимо от их идеологии, поскольку навязывают порядок
построения партий сверху вниз, жесткий централизм, вождизм, бесправность
региональных и местных отделений, финансовую зависимость и неспособ­
ность реально оппонировать существующей власти. Эти же факторы опреде­
ляют качественный состав партий, который отражает не региональное разно­
образие, а политические кланы Москвы. За редким исключением, российс­
кие партии по этой причине не являются массовыми и строятся на номенкла­
турной основе, усиливая тенденции политического отчуждения.
Антидемократический характер реформы партийной системы России
связан с ее этнократическими тенденциями. Согласно п.З ст.9 ФЗ «О поли­
тических партиях», не допускается создание политических партий по при­
знакам профессиональной, расовой, национальной или религиозной при­
надлежности, причем под этими признаками понимается указание в уста­
ве или программе целей защиты указанных выше интересов. Представля­
ется, что некорректно приравнивать признаки какой-либо принадлежнос­
ти (профессиональной, национальной, религиозной, расовой) к целям за­
щиты национальных, профессиональных и т.д. интересов.
При этоад вполне реальные и далеко не второстепенные для многонаци­
ональной и поликонфессиональной страны интересы никакими иными
87
структурами не выражаются (например, национально-демократические
движения, которые могли бы отстаивать национальные интересы, разгром­
лены в начале 90-х годов, а религиозные объединения не имеют права зани­
маться политикой и участвовать в выборах. Аналогично «карманные» проф­
союзы реально не выражают интересы профессиональные). Т.о., огромный
пласт важнейших интересов профессиональных, религиозных групп, нацио­
нальных общностей остаются непредставленными в политическом управле­
нии, поэтому трудно говорить о плюрализме и возможностях социального
и национального самовыражения различных групп и общностей в право­
вых рамках. В этом же направлении, как представляется, действует и поло-1
жеиие о запрете партий регионального уровня. Здесь уже перекрываются
каналы обратной связи региональных интересов, что в условиях назначае­
мости членов Совета Федерации ФС означает их артикуляцию почти цели­
ком через каналы «вертикально выстроенной» исполнительной власти.
Комичность ситуации с запретом на партии «этнические» в том, что реги­
ональные отделения российских партий в КЧР, КБР, Дагестане «приватизиру­
ются» различными этническими группами, так что замысел сделать партии
этноинтегрирующим элементом общества, если он и был, оказался провален.
В целом правовая база деятельности политических партий исходит из
потребностей федеральной исполнительной власти, что подрывает фунда­
ментальные Общепринятые принципы демократии и плюрализма, создает
системные условия социально-политической конфликтности.
Деятельность элит
Роль региональных правящих элит в социально-политических процессах
определяются “правилами игры” политического режима, причем неформаль­
ные правила играют ие меньшую, а зачастую и большую роль. Как отмечают
А.В. Понеделков и А.М. Старостин, “к числу основных генерирующих струк­
тур следует отнести социальные организации, оказавшиеся наиболее устой­
чивыми в процессе слома социально-политических структур советского об­
щества. В их числе: бюрократия, этническая организация, новые экономичес­
кие шрпорации, прежние силовые структуры и корпорации, а также структу­
ры организованного криминала. Какой бы срез современных элит мы не взя­
ли (высший, региональный, местный) - везде абсолютно доминируют и кон­
солидируются представители и выдвиженцы названных структур” [9]. Как ви­
дим, в процессах элитообразования нет места населению, электорату, а пото­
му они способствуют углублению политического отчуждения и снижению
уровня легитимности существующего социального порядка.
В последнее время стало модным винить во всех проблемах Северо-Кав­
казского региона т.н. «этнократию». При этом упорно не желают различать
формальную этническую принадлежность и этническую репрезентатив­
ность правящих элит. Между тем отказ от такого различения отрывает су­
ществующие подходы к проявлениям этничности в политике от общей со­
циальной теории. Поэтому большинство исследований по данной пробле­
матике носят скорее публицистический характер.
Как представляется, более продуктивным для анализа правящих этничес­
ких элит региона могла бы стать концепция “групп интересов” А. Бентли, по­
зволяющая выделить особенное в деятельности правящих этноэлит, обуслов­
ленное конкретными способами и ресурсами, которыми правящие элиты опе­
рируют в процессах обмена символическими капиталами и способами леги­
тимации собственной власти. Среди таких способов важную роль играет эт­
нический фактор. Одни исследователи сводят проблему правящих элит рес­
публик к проблеме этнократии, при этом элиты “русских” областей и краев, а
тем более центра представляются имеющими общегражданский и аэтничный
характер. Однако программные заявления ЛДПР, партии «Родина», деятель­
ность губернатора Краснодарского края, мэра Москвы и т.д. на опыте опро­
вергают такое мнение. Вторая позиция состоит в том, что правящие элиты
указанных уровней в целом выражают национальные интересы представляе­
мого ими различного в этнокультурном плане населения, и их активность в
этнополитических и федеративных процессах диктуется в целом этими инте­
ресами и национальными ценностями, что также далеко от истины.
На деле механизм властвования включает в себя давление общественно­
го мнения и рефлексию подвластного объекта, от имени которых выступает
властвующий. Но очевидно также расхождение интересов тех, кто “управ­
ляет” (т.е. носителей власти), и тех, кем управляют (“объекта” властвования),
и соответственно”от имени кого они управляют” (“субъекта” власти) [10].
Почему эти общесоциологические положения не распространяются на пра­
вящие этноэлиты, в рамках научного подхода объяснить трудно.
Думать, что правящие элиты руководствуются в своих действиях исклю­
чительно этническими интересами и ценностями, есть идеализм. Более оп­
равданно говорить о степени реального влияния этнического и, шире, со­
циокультурного фактора как основания деятельности правящих элит цент­
ра и регионов. В последние годы это влияние на фоне наблюдающегося
отката от демократии заметно снизилось. Отрицание самостоятельного
бытийного статуса этнических общностей порождает упрощенный подход
к ним только как инструментам в борьбе правящих элит. Однако федера­
тивный и этнополитические процессы несводимы к простому “торгу” элит
за ресурсы и власть, реальная диалектика национально-политических про­
цессов включает глубинные взаимодействия интересов, целей, ценностей
89
групповых социальных субъектов, которые в системе переходного россий­
ского общества с его особенностями и традициями пока не могут быть
легально выражены иначе, чем через политическую деятельность элит.
К тому же не стоит игнорировать проблему легитимности правящих элит,
которые вынуждены апеллировать к национальным интересам и ценностям,
использовать определенные символы, беспокоиться о самооправдании сво­
ей политики и т.п. В основе своей именно эта апелляция и позволяет делать
полит икам типа Жириновского и Рогозина громкие заявления об этнократии в республиках, попутно маскируя собственные шовинистические цели
и полит ику. Но эта полит ика имеет свои объективные пределы в лице жиз­
ненных интересов народов, полное игнорирование которых чревато конф­
ликтами и разрывом политического пространства России.
Национальная политика
Наиболее важным историческим и актуально-ситуационным фактором,
во многом определяющим политическую ситуацию в регионе, являются
репрессии и депортации некоторых народов в 40-е годы XX века. В исто­
рии сталинских репрессий по этническому признаку коренятся многие со­
временные взрывоопасные проблемы на Северном Кавказе. Более того,
последствия репрессий для некоторых народов не преодолены по сей день.
События тех лет известны подрастающему поколению не по учебникам
ист ории, а от носителей исторической памяти - своих отцов и матерей,
дедушек и бабушек, более того и по своему жизненному опыту, а потому
они воспринимаются наиболее эмоционально.
В борьбе за власть'между Горбачевым и Ельциным в конце 80-х - нача­
ле 90-х годов, демократические лозунги были использованы как вынуж­
денные временные меры. Проявилось это и в национальной политике. Так,
в 1989 году была принята Декларация ВС СССР «О признании незаконны­
ми и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся на­
сильственному переселению, и обеспечению их прав». ВС РСФСР идет даль­
ше и в 1991 году принимает закон “О реабилитации репрессированных на­
родов”. Принятие закона объективно носило демократический характер,
хотя было вынужденным и лицемерным. Для Ельцина закон был нужен
для привлечения на свою сторону национальных автономий, но после до­
стижения цели развала СССР ои так и не стал механизмом пресечения по­
литики национального неравноправия. За десять лет существования зако­
на в полном объеме не выполнена ни одна его статья, ни в части моральнополитической, ни в части территориальной, ни в части правовой реабилита­
ции. Даже элементарные требования закона, не требующие никаких мате­
риальных затрат или политических решений, такие как восстановление
исконных топонимических названий, прекращение клеветы в отношении
целых народов, не обеспечиваются властями на местах и в Кремле.
Но главное - не созданы эффективные гарантии против рецидивов по­
литики государственного террора против целых народов. Провозглашен­
ный президентом В.В. Путиным лозунг “диктатуры закона” и в коей мере
не относился к этому закону. Ситуация усугубляется тем, что именно пра­
ва представителей репрессированных народов в постсоветской России на­
рушаются в наибольшей степени (геноцид и депортация ингушей из При­
городного района и г. Владикавказа в 1992 году, циничный отказ в восста­
новлении автономии немцев Поволжья, приведший к массовому исходу
российских немцев в Германию, две кровопролитные чеченские войны,
ущемления прав балкарцев и т.д.).
Судьба этого закона неразрывно связана с судьбой других демократи­
ческих законов, провозглашающих свободу слова, равное и всеобщее из­
бирательное право, народовластие и т.п. - они тоже скорее декларируют
права, чем обеспечивают их. Но и отменить их в современной политичес­
кой ситуации власть не может. Открытый отказ от демократии привел бы к
делигигимации режима, который Г.Г. Дилигенский определяет как корпо­
ративно-бюрократическую полиархию [11] со всеми вытекающими послед­
ствиями для стабильности и порядка в стране.
Проблемы восстановления прав репрессированных народов имеют пря­
мое отношение к более широкой проблеме этнического диспари тета, про­
дуцируемого внутренней и внешней политикой Кремля. Этнический дис­
паритет - один из важных факторов этнополитической напряженности.
Это можно проиллюстрировать на ряде проблем. Так, проблема разделен­
ных народов Северного Кавказа совершенно по-разному решается для раз­
ных народов. Граница с Грузией функционирует в режиме государствен­
ной только на дагестанском, ингушском, кабардино-балкарском и карача­
ево-черкесском участках. На северо-осетинском и краснодарском участ­
ках, где Москва по этническому признаку ввела безвизовый режим парал­
лельно с предоставлением российского гражданства юго-осетинам и абха­
зам, граница не является таковой де-факто. Налицо учет в геополитике го­
сударства этнических интересов одних народов региона й игнорирование
других. В то же время некоторые административные границы на Север­
ном Кавказе фактически мало отличаются от межгосударственных (осети­
но-ингушская, границы с Чечней по периметру и т.п.). Способы решения
проблем разделенных народов в значительной степени детерминируются
геополитическими пристрастиями Москвы (речь в данном случае идет не
об интересах, которые могут быть рационально обоснованы совершенно
91
иначе). Это только один из аспектов реализации в отношении разных на­
родов различных подходов проводимой политики. Кавказская политика в
современной форме не способна снять существующие противоречия, по­
скольку демонстрирует деление народов на “наших” и “не наших” не по
гражданству, а по этнической принадлежности.
Важнейшим политическим фактором, детерминирующим ситуацию в
регионе, является государственная национальная политика. Основопола­
гающей ее целью на Северном Кавказе провозглашены “обеспечение и за­
щита суверенитета и территориальной целостности Российской Федерации,
ее национальной безопасности” [12]. Та же самая цель ставится во главу угла
концепции государственной национальной политики Российской Федерации,
утвержденной Указом Президента РФ 15 июня 1996 года (№ 909). [13]. Це­
лью национальной политики ставится не всемерное обеспечение комплек­
са прав народов и их развитие, а территориальная целостность и государ­
ственная безопасность. Но, как справедливо отмечал проф. М. Иордан, “для
регионов сохранение единого государства не самоцель, а условие удов­
летворения в первую очередь их специфических потребностей. Поэтому
если в совместном пространстве региону не очень уютно, начинаются пре­
тензии на повышение уровня автономности, самостоятельности, а это уже
питательная среда для сепаратизма. Сепаратизм в свете сказанного - явле­
ние вторичное... Сепаратизм в своей основе - это реакция на неадекват­
ную (интересам региона) политику Центра” [14].
Национальная политика Москвы на уровне фундаментальных принци­
пов и целей, а тем более на уровне практическом детерминируется “уп­
равляемой демократией”. Авторитаризм игнорирует не только волю ка­
кой-либо отдельной нации, но и всего многонационального народа феде­
рации как источника государственной власти. Ситуация политического от­
чуждения охватывает всех граждан, все нации и весь многонациональный
народ России. Реакция же на проводимую национальную политику в силу
ряда объективных для региона причин принимает форму этноконфессиональных противоречий, что дает дополнительные аргументы как шовини­
стическим силам, так и сторонникам отделения Северного Кавказа от Рос­
сии. Как отмечает Д. Малышева, “критикуя проявления религиозного эк­
стремизма на Северном Кавказе и прогнозируя рост подобных настрое­
ний, нельзя в то же время отрывать это явление от общероссийского по­
литического контекста. Оно является частным проявлением весьма тревож­
ной тенденции — благосклонным восприятием охваченного структурным
кризисом общества экстремизма и национал-социалистических идей, гра­
ничащих с фашизмом или смыкающихся с ним” [15].
92
Свертывание демократических достижений в целом в стране не могло
не сказаться и на этнополитической сфере. Российская власть нуждается в
идеологическом оправдании свертывания демократии, свободы слова и
прав человека. Как свидетельствует история, те или иные разновидности
национализма, вплоть до фашизма, являются универсальными идеология­
ми дпя мобилизации кризисного общества, т.к. в координатах шовинизма
легко изыскивается внешний и внутренний враг. Усилия профашистских сил
в этом направлении не пропадают даром. Так, по данным А. Янова, более
65% евреев опасаются повторения Холокоста в России. По данным ВЦИ­
ОМ, идею «Россия для русских» полностью или частично поддержали в
1998 году 45%, а в 2002 году - 55% опрошенных. При этом эту идею оце­
нили как настоящий фашизм только 22% русских против 59% представите­
лей других национальностей [16]. Ту или иную угрозу безопасности Рос­
сии в проживающих на ее территории людях нерусской национальности
усматривало 57,7% русских, причем 28,8% из них редко, а 59,7% никогда
не испытывали враждебности со стороны лиц другой национальности [17].
Кремлевская власть полагает демократию как “слабую власть”. В то же вре­
мя, правящая элита России в конечном итоге ничего не смогла предложить
обществу, кроме перспективы той или иной формы этнократии. Прав проф.
Г. Мирский, утверждая: “Авторитаризм в условиях России почти неизбежно
ведет к этнократии с пагубными последствиями, как для русских, так и дпя
нерусских народов нашей общей земли - Российской Федерации” [18].
Культурная политика
В представлении российских политиков и идеологов националистического
толка российские этносы имеют право только на культурную автономию.
Однако именно в сфере культуры и происходит больше всего нарушений прав
народов. Даже естественные цели защиты культуры и родного языка Кремль
расценивает как сепаратизм, придавая им политический характер. Между тем
ситуация в сфере культуры наиболее сложная. Именно в сфере культуры, как
ни в какой иной области, ярко проявляется действие глобалистского фактора.
Причем его действие можно разложить на две составляющие: собственно про­
цесс переноса и внедрения образцов массовой потребительской культуры че­
рез разные средства массовых коммуникаций (кино, сеть Интернет и т.п.), т.е.
«прямое» воздействие глобализации, и опосредованное в культурной поли­
тике государства субъективное воздействие на культурную сферу (культура в
данном контексте понимается в широком смысле).
Если влиянию глобализованной (вестернизированной) культуры уделяется
серьезное внимание исследователей, то о роли государственной культурной
политики в ее распространении говорится гораздо меньше. Между тем
93
многие процессы в этой области носят навязанный и деструктивный харак­
тер. Анализ принципов культурной политики государства с т.з. традиционных
региональных культур наводит на мысль, что многие из принципов и практи­
ческих действий в культурной сфере выступают дополнительными каналами
распространения массовой глобализованной культуры. Более того независи­
мо от намерений и установок власти, принципы и результаты ее деятельности
синхронизируются, корреллируются, а иногда просто совпадают с негативны­
ми проявлениями глобалистскош фактора в культурной сфере.
Это проявляется двояко. Во-первых, через массовизацию культуры, тен­
денции к унификации, нивелировке культурных образцов и стилей. Во-вто­
рых, через агрессивность и безальтернативность навязываемой культурной
политики. Вал массовой потребительской культуры буквально захлестнул
регион. Культурная агрессия, проводником которой выступают именно офи­
циальные структуры Центра, размывает традиционные ценности народов
региона, провоцирует и обостряет этнокультурные конфликты. Благодаря
культурной политике, проводимой федеральными телеканалами, резко сни­
зилась роль русской классической культуры как посредника между местны­
ми и высокой общемировой культурой. Постоянные обращения на TV к те­
мам криминала, показ фильмов со сценами насилия, убийств, примитивизм
и пошлость большинства телепрограмм вызывают возмущение как кавказ­
цев, так и казачества и русских. Кроме того, информационная политика го­
сударства ни в коей мере не учитывает этнические и конфессиональные осо­
бенности населения. С учетом того, что основным средством реализации
такой политики, доступным населению региона, являются федеральные те­
леканалы, полностью контролируемые центральной властью, следует кри­
тически пересмотреть их политику, для начала хотя бы устранить навязыва­
ние с экранов населению страны негативных эгностереотипов.
Благодаря указанным процессам, русско-кавказское культурное взаимо­
действие все больше замещается внедрением массовой вестернизированной
эрзац-культуры, сопровождаемой внутрикультурными конфликтами, сбоя­
ми традиционных способов трансляции опыта и социализации личности.
Деструкция национальных культур провоцирует кризис идентичности,
поиски иных форм идентификации, отсюда всплеск религиозного фундамен­
тализма. Культурная политика государства не учитывает потребности куль­
тур коренных народов России, в т.ч. русского народа. В любом случае она
не способствует гармонизации отношений государства, социальных и культур­
ных групп и личности, сохранению, воспроизводству и развитию национальных
культур, нарушает коммуникативно-культурный баланс, противоречит ба­
зовым этническим ценностям и смыслам. Этнокультурное взаимодействие
94
в Северо-Кавказском регионе характеризуется асимметрией, неравноправ­
ностью, неустойчивостью. Между тем равноправный этнокультурный диа­
лог есть одно из важных условий стабилизации и гармонизации межнацио­
нальных отношений в регионе, да и во всей Российской Федерации.
Этнонигилизм в политике
Провозглашение на официальном уровне цели построения единой рос­
сийской нации и практические шаги в этом направлении свидетельствуют,
что конструктивизм и опирающийся на него этнонигилизм из академичес­
ких упражнений прозападных ученых парадоксальным на первый взгляд об­
разом превратился в главную идею и инструмент политики антизападных
националистических сил. Однако по логике существования российской вла­
сти иначе быть и не могло - вспомним сталинское «нет народа - нет про­
блем». Однако, как верно отмечает проф. Э.В. Тадевосян, “историческая прак­
тика показывает, что ничто так не затрагивает национальные чувства людей
и не создает благоприятной атмосферы для роста сепаратизма и национа­
лизма, как ограничение их прав и свобод. Вот почему в наши дни истинно
служат интересам упрочения российской государственности, единству и
сплоченности многонационального российского народа отнюдь не те, кто
подвергает сомнению реальность этнонации как особых социальных общ­
ностей, кто призывает отказаться от закрепления за ними права на самооп­
ределение, ликвидировать национально-государственные формы, перейти от
федерализма к унитаризму, а те, кто усматривает в каждом этносе своеоб­
разный социальный организм, требующий к себе чуткого и внимательного
отношения, кто отстаивает путь становления принципиально новой федера­
тивной модели, предусматривающей суверенность республик и самоуправленческую деятельность автономий, скрупулезный учет специфических ус­
ловий существования каждого из субъектов РФ” [19].
Т.о., среди факторов, воздействующих на социально-политическую си­
туацию в Северо-Кавказском регионе, важнейшую роль играют общепо­
литические и глобалистские факторы. Более того, на современном этапе
они имеют единый вектор воздействия с т.з. традиционных местных сооб­
ществ региона. Можно полагать, что и воздействие этих факторов имеет
резонансный характер. Соответственно и реакция на это воздействие но­
сит также надэтничсекий характер, облекаясь в религиозно-цивилизацион­
ную оболочку при очевидной политической сути. Реалии постсоветской
России позволяют утверждать, что для многонациональных государств автократизация власти и унитаризация государства неразрывно связаны с этнократическими тенденциями. Т.о., несовершенство политики государства в
сочетании с негативными проявлениями глобализации может способствовать
95
увеличению рисков дестабилизации развития Северного Кавказа и поли­
тической системы в целом.
Примечания
1. Янов Л. После Ельцина. Веймарская Россия. - М., 1995.
2. нгонян Ю.М. Терроризм. Криминологическое и уголовно-правовое
исследование. - М. 1998. -- С.46.
3. См., например: Черная книга или кавказцы против русских. Хроника
начала XXI века. -М. 2003; газеты «Сокол Жириновского», «За русское
дело», «Я - русский» и т.п.
4. Линц X., Степан А. “Государственность”, национализм и демократи­
зация // Политические исследования. - 1997. - №5.
5. Ян Э. Демократия и национализм: единство или противоречие? // По­
лис,- 1996,-N 1.-С.40.
6. Сампиев И.М. О некоторых аспектах противостоянию религиозному
экстремизму в Северо-Кавказском регионе // Ислам и политика на Север­
ном Кавказе. - Ростов н/Д, 2001.Р
7. Российский статистический ежегодник: Стат. сб. / Госкомстат России. М.,-С.187.
8. Наша власть: дела и лица. - 2003. - №1.
9. Регионоведение (Юг России: краткий тематический словарь). - Ростов-н/Д., 2003. - С.576.
10. См.: Дегтярев А.А. Основы политической теории. - М., 1998. - С.55.
11. Дилигснский Г.Г. Политическая институализация в России // Меж­
дународная экономика и международные отношения. - 1997. - № 8.
12. Концепция государственной национальной политики Российской
Федерации на Северном Кавказе (Проект). - М., 1998. - Раздел I.
13. Национально-культурное развитие: правовое обеспечение. - М., 2002.-С. 17.
14. Иордан М.В. Об основной причине межэтнических конфликтов //
Социально-этнические проблемы России и Северного Кавказа на исходе
XX века.-Ростов н/Д, 1998.-С. 109.
15. Малышева Д. Проблемы безопасности Юга России: региональный
и глобальный аспекты // Международная экономика и международные от­
ношения. - 1998. - №4.
16. Общественное мнение-2002.' По материалам исследований 1989-2002 гг. М., 2002.-С. 128.
17. Опрос: ВЦИОМ ЭКСПРЕСС (7.04-10.04.2000).
18. Мирский Г. Общность судьбы и национальное самосознание // Меж­
дународная экономика и международные отношения. - №4. - С. 13.
19. Тадсвосян Э.В. Этионация: миф или социальная реальность? И Социс,- 1998.-№6.-С.68.
96
И.П. Добаев (г. Ростов-на-Дону)
ТЕРРОРИСТИЧЕСКИЕ ДВИЖЕНИЯ НА СЕВЕРНОМ
КАВКАЗЕ: РЕАЛИИ, ТЕНДЕНЦИИ, ПЕРСПЕКТИВЫ
Наиболее существенным современным этапом развития терроризма
стала его невиданная глобализация. Образование мощных разветвленных
структур террористов, их активизация стали причиной разработки анали­
тиками некоторых государств концепции, отождествляющей терроризм с
войной. Такой подход обосновал применение к терроризму таких средств
борьбы, какие обычно применяются в военных условиях. Причем в каче­
стве основного противника чаще всего стал рассматриваться не имеющий
государственных границ, но обладающий разрушительным потенциалом
«исламский интернационал».
Следующим отличительным признаком современного терроризма яв­
ляется реальность проведения структурами экстремистов акций с исполь­
зованием оружия массового уничтожения и современных технологий, что
может привести к последствиям катастрофического характера не только для
отдельных государств, но и для всего мирового сообщества.
И, наконец, третьей важнейшей его особенностью стала высокая сте­
пень адаптации террористических организаций к реалиям современного
мира, действующего как строго иерархически, так и с «размытым» управ­
ленческим механизмом; наличие структур, организованных по типу «пау­
чьей сети», а также полностью независимых.
Управленческая пирамида современных террористических организаций
становится все более сглаженной, входящие в нее отдельные группы могут
действовать достаточно автономно и даже существовать раздельно. Взаимо­
связанная структура сети, когда все ее элементы имеют неустойчивые связи
друг с другом, но объединены общей идеологией, религией, националисти­
ческими или этническими устремлениями, получила наибольшее распрос­
транение в террористических и военизированных формированиях. Такие тер­
рористические образования отличаются большой гибкостью, живучестью
и способностью приспосабливаться к изменяющейся общественно-полити­
ческой обстановке. Хотя в силу слабой иерархической связи в таких органи­
зациях трудно проводить операции стратегического плана с подключением
всех имеющихся у террористов сил и средств, тем не менее отсутствие чет­
ко выраженного единого центра создает большие сложности для силовых
структур в деле уничтожения всей организации.
Терроризм как социально-политическое явление (идеологическая докт­
рина и основанная на ней политическая практика) с середины 90-х гг. XX в.
97
стал едва ли не региональным атрибутом, характеризующим ситуацию на Юге
России. Особенно серьезную угрозу вызывают экстремистские и террорис­
тические проявления в деятельности некоторых исламистских структур.
При активном влиянии из-за рубежа на территории Российской Феде­
рации и особенно на Северном Кавказе, распространяются несвойствен­
ные российским мусульманам радикальные и политизированные течения,
прежде всего, неоваххабизм.
Анализ деятельности зарубежных исламских экстремистских центров
свидетельствует о том, что в их планы в отношении России входит проти­
вопоставление интересов российских мусульман интересам государства и
общества, побуждение общественно-политической элиты регионов с пре­
обладающим мусульманским населением к формированию условий для
выхода из состава Российской Федерации и созданию новых государствен­
ных образований, ориентированных на страны исламского мира.
Исламский фактор пытаются разыграть в своих целях лидеры некоторых
националистических и сепаратистских движений, что вносит дестабилизи­
рующие элементы в общественно-политическую ситуацию в ряде регионов
страны, особенно на Северном Кавказе, народам которого пытаются навя­
зать несвойственный им мировоззренческий и религиозный выбор.
Под предлогом «возрождения культурно-исторических и нравственных цен­
ностей ислама» экстремистские организации, имеющие штаб-квартиры в от­
дельных государствах Ближнего и Среднего Востока, не останавливаются пе­
ред значительными материальными затратами для закрепления своих полити­
ческих и экономических позиций в стратегически важных районах России,
пытаются придать религиозным чувствам мусульман антироссийскую направ­
ленность, инспирируют конфликты между представителями различных направ­
лений исламу. Сторонники экстремистских направлений в исламе, занимая
жесткую позицию по отношению к мусульманскому духовенству России, об­
виняют его в отходе от канонов ислама, оттесняют от руководства общинами
всеми возможными мерами, вплоть до физического уничтожения.
Наиболее серьезные последствия экспансии религиозного экстремизма
проявились на Северном Кавказе, где переплелись сложные политические,
социально-экономические, национальные, конфессиональные проблемы.
В Южном федеральном округе существует реальная угроза национальной
безопасности, целостности и суверенитету страны, проявившаяся в фор­
ме агрессивного сепаратизма, выстраивающего свою стратегию на базе
воинствующего национализма отдельных этнических групп населения и
привнесенных в регион проявлений экстремизма на религиозной основе.
Силы международного терроризма направляют свои усилия на деста­
билизацию социально-политической ситуации в России, активизацию в
этих целях деятельности экстремистских организаций в отдельных регионах
Российской Федерации под прикрытием религиозных, прежде всего ислами­
стских лозунгов. Агрессия международных террористов в отношении Дагес­
тана в 1999 г., террористические акты в городах Буйнакске, Волгодонске, Кас­
пийске, Пятигорске, взрывы домов в Москве в 1999 г., захват школьников в
Беслане в сентябре 2004 г. были совершены носителями идей неоваххабизма.
В Карачаево-Черкесской и Кабардино-Балкарской республиках велась под­
готовка к захвату власти, в том числе и вооруженными методами, лицами,
причислявшими себя к религиозно-экстремистской организации «Джамаат».
Захват террористами заложников в театральном комплексе в Москве в
октябре 2002 г. также преследовал в качестве одной из целей посеять меж­
национальную и межконфессиональную рознь в России. Исполнители дан­
ной акции, прикрывались исламскими лозунгами и не скрывали, что их
действиями руководили лидеры террористических группировок, действу­
ющих в Чечне, а также из-за рубежа.
Росту экстремистских проявлений способствует целенаправленная дея­
тельность ряда зарубежных исламистских организаций по распростране­
нию на территории России радикальных течений в исламе, в том числе
путем финансирования деятельности экстремистских группировок. Осо­
бую опасность представляют попытки экстремистов расширить свою со­
циальную базу, прежде всего, за счет привлечения молодежи.
В этих целях зарубежные эмиссары направляют усилия на формирование
в России своего кадрового резерва, организовывают направление молодых
российских граждан на обучение в зарубежные исламские центры. По оцен­
кам экспертов, общее количество российских граждан, прошедших обучение
в исламских учебных заведениях Алжира, Турции, Сирии, Саудовской Ара­
вии, Катара, Иордании, Египта, Туниса, Пакистана, Малайзии и других стран,
превысило 20 тысяч человек. Большинство из них, пройдя подготовку в духе
чуждых традиционному дпя России исламу установок, после возвращения слу­
жат проводниками радикализма и экстремизма. Уже к настоящему времени
сложилась тенденция к вытеснению лояльного и законопослушного духовен­
ства более молодыми выпускниками зарубежных учебных центров. Это не
только усложняет отношения между исламскими организациями, но и созда­
ет угрозу интересам национальной безопасности страны.
Подытоживая вышесказанное, можно сделать вывод о том, что совре­
менное террористическое движение, с которым столкнулась Россия на
Северном Кавказе, заключается в сращивании на основе идеологии ра­
дикального исламизма религиозного, этнического и криминального ви­
дов терроризма, местные группировки которых поддерживаются между­
народными террористическими структурами.
99
Эволюционные процессы, определяющие динамику трансформации ра­
нее известных на Северном Кавказе форм этнорелигиозного экстремизма и
терроризма (набеговая система, абречесгво, этнический коллаборационизм
в годы второй Мировой войны и др.) в качественно иную систему, ставшую
известной как «новый терроризм», подпитываются, прежде всего, социаль­
но-экономическими, политическими, конфессионально-мировоззренчески­
ми и этнодемографическими факторами. При этом социально-экономичес­
кие и политические факторы выступают «ключевыми», основополагающи­
ми в развитии терроризма. В свою очередь, этноконфессиональные факто­
ры, хагя однозначно и не определяют негативные процессы в регионе, они
все же существенно усиливают действие ключевых факторов. В результате
их взаимодействия возникает своеобразные резонанс стратегий политичес­
кого, социально-экономического поведения и религиозно-идеологических
предпочтений, несовместимых с развитием современного российского фе­
дерализма, либерально-рыночных отношений, гражданского общества и т.д.
Несмотря на вторичность этноконфессиональных факторов, стимулиру­
ющих экстремистские проявления, следует подчеркнуть, что террористи­
ческие г руппировки в современных условиях Северного Кавказа, в основ­
ном, представлены радикальными исламистскими структурами, оформлен­
ными в виде т.н. «ваххабитских джамаатов».
Сегодня их основная масса представляет собой небольшие банды или груп­
пы, имеющие четкую территориальную дифференциацию. Основой такой ячей­
ки выступает амир (эмир), как правило, местный житель, эпизодически или по­
стоянно находящийся с ним инструктор-связной (чаще всего из числа зарубеж­
ных наемников) и группа активных боевиков, которые в силу различных при­
чин не могут вернуться в свои села. Они поддерживают в рабочем состоянии
вооружение и технические средства джамаата, создают и пополняют запасы про­
визии, медикаментов и т. п., а также занимаются разведкой и вербовкой новых
членов банды. Большая же часть членов джамаата состоит из боевиков, вернув­
шихся в свои населенные пункты, либо воспользовавшись амнистией, но чаще
по поддельным документам. Однако по приказу амира они готовы немедленно
к нему присоединиться и выполнять поставленные задачи.
Современные чеченские войны, особенно вторая, привнесли в регион
самые последние идеологические наработки исламских экстремистов, стали
кузницей наиболее идеологически подготовленных и непримиримо настро­
енных по отношению к России исламистов. Хотя почти каждую неделю
«силовики» докладывают об уничтожении бандглаварей и активных учас­
тников НВФ, однако сепаратистски настроенные носители исламистской
идеологии продолжают привлекать в свои ряды молодых боевиков не только
в Чечне, но и в соседних республиках Северного Кавказа. Поэтому можно в
100
качестве тенденции отметить, что квазиваххабизм в регионе распростра­
нился, прежде всего, в среде молодежи и, хотим мы того или нет, стал се­
рьезным и долгосрочным фактором.
Вместе с тем, представляется уместным отметить, что идеи войны с не­
исламским государством и обвинения соплеменников, не желающих вос­
принимать единственность и неделимость власти Аллаха, в неверии (куфре) для Кавказа не являются неким новшеством, импортированным исклю­
чительно из-за рубежа, хотя вопросы, связанные со степенью влияния
внешнего фактора на процессы распространения идеологии и практики
радикального ислама в регионах России, приобрели в научно-исследова­
тельской среде наибольшую острогу. Подчеркнем, что такфир (обвинение
в неверии) и непримиримый джихад (священная война за веру) на Кавказе
активно практиковались еще в ходе Кавказской войны (1818-1864) и сегод­
ня осуществляются с не меньшим, чем прежде, ожесточением.
Однако если на протяжении двух предыдущих столетий «джихад» на Се­
верном Кавказе проходил на фоне общего упадка ислама в мировом мас­
штабе, поскольку тогда большинство мусульманских стран были колония­
ми или полуколониями, то сегодня разрушающая активность некоторой
части северокавказских мусульман проходит на фоне прогрессирующего
военно-политического возбуждения ислама во всем мире.
Одновременно следует обратить внимание на изменение характера терак­
тов, которые проводились на протяжении последних лет, явную «интерна­
ционализацию» и выход терроризма за рамки прежнего ареала его распро­
странения. Прежде всего, отметим, что многие теракты последних лет были
связаны с Чечней лишь опосредованно. Конечно, их организаторы поддер­
живают тесные контакты с лидерами террористов на территории Чечни. Од­
нако все чаще непосредственными организаторами и исполнителями терак­
тов становятся представители других северокавказских этносов, а теракты все
интенсивнее осуществляются вне территории Чечни (пример Беслана: уби­
то 32 боевика, опознано 20, из них 12 оказались ингушами).
Если террористическая активность на территории Чечни постепенно
снижается (по данным МВД, в 2004 г. в Чечне было зарегистрировано
214 терактов против 492 - в 2003 г.), то в других регионах Северного Кавка­
за, наоборот, возрастает. За прошедший после событий в Беслане год тер­
рористическая война в той или иной степени распространилась по всему
Северному Кавказу. Особенно тревожная ситуация сложилась в соседних
с Чечней регионах - Дагестане и Ингушетии.
Так, за 2004 г., по данным правоохранительных органов в Республике
Дагестан, было зарегистрировано 30 преступлений террористической направ­
ленности, из которых 18 (60%) было совершено в Махачкале. Эскалация
101
насилия продолжается: только за девять месяцев 2005 г. в Дагестане соверше­
но более 100 террористических акций, из них подавляющее число - в Махач­
кале и пригородах дагестанской столицы. Убиты многие представители сило­
вых структур, высокопоставленные чиновники и даже ведущие ученые. Сре­
ди них министр по делам национальностей Арухов, заместитель министра внут­
ренних дел генерал Омаров, известный дагестанский политолог Варисов и др.
Иначе говоря, потери федеральных сил и местной милиции в Дагестане сопо­
ставимы с понесенными за этот же период времени в Чечне.
Следует также отметить, что из числа совершенных в Дагестане террористи­
ческих актов больше половины было направлено против высокопоставленных
чиновников, треть - против депутатов разного уровня и сотрудников правоох­
ранительных органов, остальные - против военнослужащих и членов их семей.
В то же время практика показывает, что в других республиках Северно­
го Кавказа террористы все чаще используют методы безадресного терро­
ризма, осуществляя свои разрушительные акции в местах массового скоп­
ления людей, преимущественно из числа гражданского населения.
На основании анализа терактов, осуществленных в Дагестане с 1991 по 2005 гг,
выделены их типичные черты. Удалось также выявить определенные параллели
в их организации и оснащенности, очертить круг лиц, склонных к совершению
терактов, а также субъектов и объектов, против которых чаще всего соверша­
ются террористические акты, что позволяет предпринимать целенаправленные
упреждающие действия в борьбе с террористической угрозой.
Наибольшее количество террористических актов совершается в летнее вре­
мя, больше всего в августе. По времени суток - с 7 до 9 ч. и с 18 до 20 ч.
Эго объясняется тем, что в это время лица, в отношении которых совершают­
ся теракты, как правило, находя тся в пути на работу или службу или на пути
домой. Учитывая то, что время передвижения каждый день примерно одно и
то же и по одному и тому же маршруту, террористам проще планировать
преступление. В обеденное время с 12 до 13 ч. теракты не совершались.
Каждый второй террористический акт за этот период совершен путем
закладки и приведения в действие взрывных устройств, каждый четвертый
- с применением автоматического оружия и гранатометов, а в остальных
случаях использовались автомобили, начиненные взрывчаткой.
По поражающей силе закладка и приведение в действие взрывных устройств
- самый эффективный способ осуществления теракта, который позволяет тер­
рористам заранее скрыться с места преступления. Не менее опасными явля­
ются и автомобили, начиненные взрывчаткой. Обстрелы из автоматического
оружия и гранатометов считаются менее эффективными, поскольку стрелку
необходимо приблизиться на достаточно близкое расстояние к цели, обладать
102.
хорошими навыками стрельбы и, кроме того, нападающий ставит себя под
угрозу быть убитым или задержанным на месте преступления.
Безусловно, всплеск террористической активности в Дагестане обусловлен
рядом внутренних факторов и причин. Под их непосредственным воздействи­
ем, по данным социологических исследований, проведенных Службой спец­
связи и информации Федеральной службы охраны Российской Федерации, в
первом полугодии 2005 г. в Дагестане резко выросло число лиц, чья позиция
характеризуется социальной апатией, сознательным уходом от оценки обще­
ственно-политической ситуации: с 6,3% в феврале до 16,5% в июне. Как пра­
вило, такие категории граждан служат средой для распространения не только
наркомании и алкоголизма, но и крайних форм религиозного экстремизма,
укрепляя базу террористического движения в регионе. При этом показатель­
ным выступает то, что среди террористов более всего представителей этни­
ческих групп, проживающих в Центральном и Северном Дагестане, т.е. вы­
ходцев из тех районов, где отмечается наиболее существенный всплеск реисламизации: именно здесь набирает силу традиционный для республики ис­
лам, прежде всего, в форме суфийских тарикатов, а также отмечается укреп­
ление позиций неоваххабитов. В Южном Дагестане террористические тенден­
ции оказались наиболее слабыми, среди южных этносов террористов практ и­
чески не зафиксировано. Впрочем, реисламизация этой части республики ока­
залась менее значимой по сравнению с другими территориями.
Вместе с тем, анализ многочисленных факторов, дестабилизирующих си­
туацию в Дагестане, позволяет, по нашему мнению, сделать вывод о том, что,
как и для большинства других крупных социально-политических конфликтов
в современном мире, парадигма происходящего в Дагестане носит геополи­
тический характер. Одновременно его конкретное содержание формируется
из ткани объективно существующих межэтнических, конфессиональных, по­
литических, социально-экономических и иных противоречий. Внезапное обо­
стрение конфликта, радикализация оппонентов, выбор необычайно агрессив­
ных методов его «разрешения», затяжной характер противоборства - все это
верные признаки вмешательства «третьей силы». Эта «третья сила» сегодня
активно представлена зарубежными радикальными исламистскими органи­
зациями. Однако следует подчеркнуть, что многие из них десятилетиями фор­
мировались и поддерживались трансатлантическим сообществом - США и
их сателлитами, преследующими в регионе свои геополитические интересы.
В Ингушетии властям также приходится бороться с хорошо организо­
ванным подпольем, тесно связанным с исламистами в Чечне. И это не­
удивительно: в маленькой даже по северокавказским меркам Ингушетии
сконцентрированы все социально-экономические проблемы, характерные
для других республик Северного Кавказа. Промышленная база, существо­
103
вавшая в советский период, сегодня разрушена до основания. Уровень без­
работицы, по некоторым данным, достигает 80%. Ситуацию усугубляют и
беженцы: по данным ингушских властей на территории республики сегодня
находится около 50 тысяч беженцев, из них порядка 40 тысяч - из Чечни.
Продолжают изменяться способы и методы действий участников бандподполья, которые, перенимая опыт международных террористов, совер­
шенствуя методы диверсионно-террористической деятельности, уделяют
внимание вопросам конспирации, внедряют своих представителей в сило­
вые структуры и органы власти. Примером может служить вооруженное
нападение на МВД Республики Ингушетия в июне 2004 г.
Однако характеристика «ваххабитских» джамаатов на территории северокавказского рег иона будет неполной без обозначения той роли, которую в
них играют зарубежные наемники и эмиссары исламистских структур.
Так, например, в Чечне к настоящему времени даже те отряды, которые воз­
главляют чеченцы, например банда Басаева, находятся под контролем зару­
бежных исламистских орг анизаций. Группировку Д. Умарова курирует меж­
дународный террорист Абу Сейф. Бандформирования в Итум-Калинском
районе замыкаются на двух выходцев из Турции и неустановленного араба.
В настоящее время на территории Чечни находится ряд представителей “АльКаиды”, среди которых Абу Хаве, Абу Зейс, Абу Барри, Джабер, Абу Омар.
Боевики из других стран составляют и значительную часть руководящего со­
става бандформирований. Хотя в террористических организациях, действу­
ющих в Чечне, Ингушетии и других северокавказских республиках, в насто­
ящее время насчитывается всего около 300 наемников, в основном выход­
цев из Саудовской Аравии, Алжира и Иордании, выполняющих в бандах роль
инструкторов и казначеев, их роль, место и значение в региональном терро­
ристическом движении является беспрецедентной (например, в июле 2002 г.
из 12 членов «ваххабитского» маджлиса 11 были иностранцами).
Таким образом, наряду с собственно Чеченской Республикой «вахха­
биты» наиболее активно используют территории соседних Ингушетии и
Дагестана. В первую очередь, это относится к Ингушетии, которая имеет
тесные связи с Чечней и где проживает значительное по численности че­
ченское население. Для бандформирований, действующих в Чечне, это
удобный плацдарм для подготовки террористических актов и, если приме­
нить партизанский термин, своего рода «базовый район». Летом 2004 г.
сотрудники правоохранительных органов уничтожили в ингушском горо­
де Малгобеке подданного Саудовской Аравии Абу Кутейбу, который был
организатором нападения боевиков на ряд объектов республики в ночь
на 22 июня 2004 г. По данным некоторых российских СМИ, Абу Кутейба
являлся ближайшим сподвижником ранее уничтоженного в Чечне терро­
104
риста Хаттаба, эмиссара международных террористических организаций,
через которого осуществлялось финансирование бандгрупп в Дагестане,
Чечне, Ингушетии и Кабардино-Балкарии. 25 ноября 2004 г. в Ингушетии в
ходе спецоперации ФСБ был уничтожен один из главарей арабских наем­
ников гражданин Сирии Марван (Абу Хабиб, “белый араб”, Самбиев Ах­
мед, “турок Мурат”), который с 2003 г. являлся одним из заместителей эмис­
саров “Аль-Каиды” в Северо-Кавказском регионе Абу-аль-Валида, а затем
Абу-Хавса. Он занимался подготовкой боевиков минно-взрывному делу, а
также отвечал за распределение денежных средств, поступающих из-за ру­
бежа. В конце декабря 2004 г. в Назрани были уничтожены три боевика,
участника террористической организации “Халифат”, которые принима­
ли участие в нападении на правоохранительные структуры Ингушетии в
июне 2004 г. По данным СМИ, задания на совершение терактов в Ингуше­
тии членам “Халифата” поступали от араба по имени Абу-Дзейт, который
и оплачивал совершенные теракты.
На этом фоне следует отметить усилившуюся эффективность деятельнос­
ти российских спецслужб по ликвидации одиозных главарей бандформирова­
ний. Только в 2005 г. уничтожены т.н. «президент ЧРИ» Аслан Масхадов (Чеч­
ня), главарь джамаатов «Дженнет» и «Шариат» Расул Макашарипов (Дагес­
тан), эмир совершившего нападение на Беслан джамаата «Халифат» Алихан
Мержоев (Ингушетия), лидер джамаата «Ярмук» Муслим Атаев (КабардиноБалкария), арабский наемник Абу-Дзейт, координировавший нападение джа­
маата «Халифат» на Беслан, целый ряд других северокавказских и зарубеж­
ных исламистов. В настоящее время на скамье подсудимых в Кабардино-Бал­
карии находятся участники филиальной структуры международной преступ­
ной организации «Талибан», добивающейся отделения от России Северного
Кавказа, которые совершили в декабре 2004 г нападение на дежурную часть
управления Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков В го­
роде Нальчике. Безусловно, уничтожения и аресты террористов могут в неко­
торой степени сократить поступление боевикам финансовой помощи из-за
рубежа, снизить накал их подрывной деятельности. Однако, как свидетельствует
мировой опыт, радикальные исламистские структуры обладают повышенны­
ми способностями к регенерации, а, кроме того, в их состав постоянно осу­
ществляется приток «свеясей крови».
Например, как сообщается на сайте газеты New York Times, данные с
захваченных американцами в Пакистане компьютеров исламистов свиде­
тельствуют, что в «Аль-Каиде» появилось новое поколение лидеров вза­
мен убитых и арестованных. Американские эксперты пришли к выводу,
что на руководящие позиции в «Аль-Каиде» выдвинулись в последнее
время люди, которые ранее находились внизу иерархической лестницы.
105
Кроме того, быструю карьеру делают и недавно вступившие в эту органи­
зацию. Эта новая картина противоречит недавним утверждениям Джорд­
жа Буша о том, что всемирная террористическая сеть обескровлена и ли­
шилась большинства своих руководителей. Представители американских
спецслужб сходятся во мнении, что «Аль-Каиде» удалось сохранить опре­
деленную степень централизации. После успешного свержения режима та­
либов в Афганистане американские спецслужбы придерживались другой
версии относительно структуры “Аль-Каиды”. Тогда они ошибочно пола­
гали, что организация была полностью децентрализована и превратилась
в ассоциацию независимых террористических группировок.
Аналогичные процессы фиксируются и в северокавказском регионе.
Так, вместо А. Масхадова появился некий Ахмад Файруз шейх Абдулхалим Сайдуллаев, известный как один из лидеров чеченского ваххабитского
подполья, занимавшийся подготовкой террористов-смертников. В настоящее
время в иерархии сепаратистов он занимает пост т.н. председателя Государ­
ственного комитета обороны Маджлис-уль-Шуры ЧРИ и в этом качестве в
сентябре 2005 года подписал указ о назначении бандита Халида Идигова ди­
ректором антитеррористического центра «Чеченской Республики Ичкерия».
На смену другим уничтоженным бандглаварям и террористам в ближай­
ший прогнозируемый период выйдут значительно более радикальные, чем
Масхадов* фигуры, прежде всего, из числа проваххабитски настроенной му­
сульманской молодежи, имеющей опыт терроризма и бандитизма, заражен­
ные идеологией антирусизма, сепаратизма и экстремизма.
Действительно, одной из наиболее важных тенденцией следует считать
то, что в последние годы в регионе произошла существенная ротация ря­
дов «моджахедов»: в войну вступило новое поколение чеченцев и дру­
гих северокавказских этносов, носителей радикальной исламистской иде­
ологии, а потому более ожесточенное и дерзкое, нежели их предшествен­
ники. Определенная их часть готова к вооруженной борьбе с официаль­
ными властями во всех ее формах.
Наглые террористические вылазки радикальных исламистов в Дагеста­
не, Чечне; Ишушетии, Северной Осетии, Кабардино-Балкарии, КарачаевоЧеркесии, других субъектах Российской Федерации - эти факты красноре­
чиво свидетельствуют о серьезных недостатках российской стратегии по
решению «чеченского вопроса» в ее нынешнем виде.
Курс на строительство в Чечне и других субъектах региона шариатской государсгвенностй, которому следуют Сайдуллаев и его единомышленники, при­
водит к ужесточению форм и методов борьбы против российских властей, в
результате чего неуклонно расширяется театр военных действий на Северном
106
Кавказе. По мнению экспертов, сепаратисты сделали основной акцент не на
Чечню, а на весь регион, и в первую очередь на Ингушетию и Дагестан.
Приходится признать главную тенденцию/ «джихад меча», прежде все­
го, в диверсионно-террористической форме, медленно, но неуклонно рас­
ползается по всей территории Северного Кавказа и периодически выплес­
кивается за его пределы.
Анализ современного состояния угроз и вызовов основам конституци­
онного строя Российской Федерации показывает, что они носят комплекс­
ный характер, затрагивая жизненно важные интересы личности, общества
и государства. Специфика и направленность этих угроз предопределяют
основные направления укрепления и совершенствования общегосудар­
ственной системы обеспечения безопасности, включая защиту основ кон­
ституционного строя России.
В этой связи следует четко осознать, что в вопросе о религиозном экст­
ремизме следует исходить из того, что это долговременный фактор миро­
вой политики и преодоление его, а также сопряженной с ним террористи­
ческой угрозы потребует значительных усилий со стороны мирового со­
общества. Важнейшая задача - не допустить превращения России в глав­
ную мишень терроризма под исламским знаменем.
Все это требует осуществления системы скоординированных мер по
блокированию в южнороссийском регионе этнорелигиозного терроризма
и экстремизма, использования в этой работе опыта других государств мира.
Однако, несмотря на предпринятые в последние годы конкретные шаги,
направленные на противодействие распространению религиозного экст­
ремизма, прежде всего в сфере законодательства, в практической деятель­
ности сохраняются непоследовательность и разобщенность усилий орга­
нов государственной власти всех уровней по созданию условий для дости­
жения внутри- и межрелигиозного согласия, а также неудовлетворитель­
ное взаимодействие с конфессиональными лидерами, что не позволяет эф­
фективно противостоять распространению религиозного экстремизма.
Усилия, предпринимаемые государственными и общественными инсти­
тутами в области борьбы с экстремистской деятельностью, оказываются
неадекватными остроте проблем, связанных с проявлениями религиозно­
го экстремизма. Как показывает практика, требуется комплексный подход
к осуществлению противодействия экстремизму, при котором предусмат­
ривались бы меры не только регулирующего и запретительного, но и про­
филактического характера. Необходима дальнейшая работа по совершен­
ствованию действующего законодательства в этой области^ а также право­
применительной практики противодействия религиозному экстремизму.
107
Следует подчеркнуть, что ориентация современного федерального и ре­
гионального законодательства на репрессивные методы подавления этноре­
лигиозного экст ремизма эффективна лишь при борьбе с его вооруженны­
ми проявлениями. Использование репрессивного законодательства против
радикальных исламских организаций и носителей радикального сознания,
выдвигающих альтернативные современной российской модели проекты го­
сударственно-правового,устройства, но не прибегающих к насилию для их
реализации, объективно превращает государственно-правовую политику в
один из факторов расширения социальной базы этнорелигиозного экстре­
мизма. Поэтому более эффективно должны реализовываться меры, направ­
ленные на предупреждение проявлений религиозного экстремизма.
Об этом свидетельствует широкая мировая практика борьбы с радикаль­
ным исламским движением: одни лишь репрессивные меры не только не
способны поставить точку в деятельности исламистов, но и ведут к росту
экстремизма с их стороны. Да и собственный опыт репрессивного подавле­
ния этнорелигиозного экстремизма на Северном Кавказе в бытность Рос­
сийской империи и Советского Союза свидетельствует о том, что запрет и
силовое подавление антиправительственной деятельности на этнорелигиоз­
ной почве не преодолевает социальные девиации, а лишь консервирует их.
В этой связи следует активнее задействовать другие формы противодей­
ствия региональному и международному терроризму. Сузить социальную
базу поддержки террористов и сепаратистов можно лишь путем нейтрализа­
ции «ключевых» факторов, способствующих активизации терроризма. Кро­
ме того, как свидетельствует опыт многих стран мира, необходимо, помимо
совершенствования антитеррористического законодательств:! и его правопри­
менения, усиливать деятельность спецслужб на этом направлении, бороться
с финансовой подпиткой терроризма, а также активно осуществлять агитаци­
онно-пропагандистскую и разъяснительную работу. Однако и этого окажется
недостаточно, если в России не удастся снизить уровень коррупции до при­
емлемого по мировым меркам уровня, преодолеть системный кризис, сде­
лан, привлекательными для’большинства граждан осуществляемые реформы.
С.В. Сидорова, В.Н. Панин (г. Пятигорск)
РОЛЬ СРЕДСТВ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ В
КОММУНИКАЦИОННОЙ СТРАТЕГИИ ТЕРРОРИЗМА
В конце XX века международное сообщество столкнулось с резким обо­
стрением террористической деятельности, которая нарастает с каждым
108
днем, приобретая все более жестокие формы. В постсоветской России на­
чиная с 1993 года также наблюдается устойчивая тенденция увеличения числа
преступлений террористического характера, динамика которых заметно уси­
ливается в начале нового столетия. После террористических актов в США 11
сентября 2001 года Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию № 1373
от 28 сентября 2001 года о сотрудничестве в борьбе против терроризма, обя­
зывающую все государства-членов ООН воздержаться от поддержки, финан­
сирования и предоставления убежища террористам [1].
Однако эта резолюция, на наш взгляд, не учитывает один из самых важ­
ных компонентов терроризма, позволяющий многократно повысить эффект
от террористического акта. Речь идет о роли СМИ в освещении терроризма
и о механизмах их взаимодействия. С одной стороны, террористы нуждают­
ся в средствах массовой информации дня распространения своих идей, с дру­
гой - сами СМИ также используют террористов и информацию о них для
привлечения и расширения своей аудитории. Оба подпитывают и эксплуа­
тируют друг друга, реализуя каждый свои интересы: террористы - полити­
ческие, СМИ - коммерческие. Неслучайно в Российской Федерации дея­
тельность террористических организаций признается на официальном уров­
не одним из опасных вызовов информационной безопасности [2].
Российский исследователь С. Расторгуев подчеркивает, что не так стра­
шен сам террористический акт, как его мотивация, идеология и психологи­
ческая атмосфера, возникающая в обществе в результате его реализации [3].
Данный автор рассматривает терроризм как часть информационной опе­
рации, которая содержит элемент универсального воздействия на аудиторию
независимо от характеристик распространителя и получателя сообщения.
Согласно другому отечественному ученому В. Третьякову, «современный
терроризм без ретрансляции через СМИ был бы менее масштабным, или
существовал бы в другой форме, или его бы вообще не было» [4].
Многие исследователи характеризуют взаимодействие СМИ и террориз­
ма как «отношения лучших друзей». Дж. Лукашевски называет СМИ и тер­
роризм неразлучными «родственными душами» [5]. Бывшему премьерминистру Великобритании М. Тэтчер принадлежит знаменитое высказы­
вание о СМИ как «о поставщике кислорода, без которого террористы не
смогли бы выжить» [6]. На взгляд С. Хиршмана, терроризм представляет
собой стратегию «слабых против сильных», успешная реализация которой
зависит от освещения в СМИ [7]. Украинский ученый Г. Почепцов срав­
нивает симбиоз СМИ и терроризма с «сиамскими близнецами», равно­
значно рассматривая в качестве военного действия как сам теракт, так и его
подробное освещение в средствах массовой информации. По его мнению,
109
терроризм покоится на существенной информационной составляющей и
напрямую зависит от инструментария СМИ, которые являются полем для
достижения целей террористов [8].
Центральная идея всех этих точек зрения состой !' в том, что резонанс от
террористических акций является обязательным компонентом каждого те­
ракта. Без подробного освещения в средствах массовой информации он те­
ряет всякий смысл. СМИ помогают террористам в пост ановке «драмати­
ческого спектакля», фокусируя свое внимание в первую очередь на эмоци­
онально-окрашенных момен тах трагедии, которые вызывают всеобщую ат­
мосферу страха и личной незащищенности. В случае лишения террористов
доступа к СМИ вполне справедливо предположи'! !, существенное сокраще­
ние количества атак с их стороны и деструктивного влияния на общество.
Ми также полагаем, что терроризм - эго «вирус», который распрост­
раняется и падает на благодатную почву именно посредством контакта со
СМИ. В информационном вакууме терроризм жить не может. На наш
взгляд, именно наличие частично общих характеристик и целей у СМИ и
терроризма, таких как привлечение внимания, передача сообщения и фор­
мирование общественного мнения, создают необходимые условия для ук­
репления их взаимоотношений.
Следует отметить, что СМИ сравнительно недавно превратились в
неотъемлемый элемент коммуникативной стратегии терроризма. Зарож­
дение своеобразных отношений между ними объясняется О. Будницким,
А. Шмидом и некоторыми другими учеными развитием новых способов
передачи информации, в частности, изобретением телеграфа [9]. По их мне­
нию, терроризм и СМИ всегда развивались параллельно. Если известие о
теракте в XIX веке могло стать достоянием общественности только через
несколько дней или недель - в зависимости от расстояния, то в конце XX
века время на передачу сообщений исчислялось уже в минутах, что спо­
собствовало активизации террористической деятельности.
Б. Хоффман связывает появление повышенного интереса террористов
к СМИ с двумя значимыми технологическими событиями - возможнос­
тью широко использовать электрическую энергию в типографском произ­
водстве и вести регулярное спутниковое телевещание [10]. Первая инфор­
мационная революция в 1870-х гг. позволила облегчить и усовершенство­
вать типографский процесс, сократить затраты на печать и, самое главное,
дала возможность средствам массовой информации распространять свои
сообщения с большей оперативностью, чем ранее. Именно с этого пери­
ода начинается взаимодействие СМИ и терроризма. Так, например, в Рос­
сии уже в конце XIX века революционная организация «Народная воля»,
применявшая стратегию «пропаганды действием» посредством убийства
110
высокопоставленных государственных лиц, использовала печатные СМИ в
качестве средства распространения своих идей в массы [II].
Второй информационный прорыв в конце 60-х - начале 70-х годов
XX века связан не только с возникновением спутникового телевидения, но
и с изобретением видеозаписи и компактного переносного оборудования,
что позволило осуществлять радио- и телетрансляции непосредственно с
места события на огромные территории в режиме реального времени. Од­
ним из.первых терактов, вызвавшим международный резонанс, был зах­
ват и убийство спортивной команды Израиля на Олимпийских играх в Мюн­
хене в 1972 году. Невиданный охват аудитории и мгновенная скорость пе­
редачи новостей продемонстрировали в полной мере эффективность СМИ
как канала по передаче информации о террористах и их политических це­
лях. Кроме того, выяснилось, что виртуальная реальность имеет более силь­
ное воздействие на аудиторию, чем сам факт произошедшего теракта.
Это трагическое событие в равной степени повлияло как на тематическое
содержание новостей и их верстку, так и на схему проведения террористи­
ческих акций, организаторы которых стали непременно учитывать элемен­
ты зрелищности и драмы. По мнению Д. Рапопорта, СМИ доказали, ч то
«они необходимы терроризму так же, как и оружие» [12]. Б. Хоффман при­
дает также немаловажное значение в стимулировании взаимодействия СМИ
и терроризма появлению в начале 1990-х годов круглосуточных новостных
телеканалов, таких как Си-Эн-Эн, Би-Би-Си, Фокс Ныос и др. [ 13].
Нам же представляется целесообразным добавить еще одно значительное
событие, ознаменовавшее новый этап технологического разви тия в области
массовой коммуникации, а именно всемирное распространение в конце
XX ~ начала XXI века интернета. Интернет позволяет проводить видеоконфе­
ренции и обмениваться любыми сообщениями с огромным количеством
пользователей при отсутствии на данный момент правовых основ регулирова­
ния и контроля за информационными потоками в виргуальном пространстве.
В настоящее время многие крупные террористические группировки рас­
полагают электронными сайтами в интернете, используя их как мощное
дезинформационное и пропагандистское средство. Некоторые террорис­
тические организации имеют представителей по связям с общественнос­
тью, в обязанности которых входит изучение потенциала и функциониро­
вания разных типов СМИ в кризисной ситуации. В случае захвата залож­
ников террористы детально продумывают коммуникационную стратегию,
создавая максимум информационных поводов для устойчивого появления
новых сообщений о теракте в СМИ. Основными способами достижения
этой цели могут выступать неясные требования террористов, постоянная
смена заявлений, приглашение на переговоры известных людей, полити­
ков, журналистов, что обеспечивает устойчивый интерес аудитории и на­
гнетает напряжение.
Исследования Р. Даулинга, Б. Дженкинса и ряда других ученых показыва­
ют, что террористы тщательно подбирают место в процессе планирования и
разработки теракта, учитывая потребности СМИ в пространстве и выразитель­
ной окружающей обстановке для получения ярких фотографий и телерепор­
тажей [14]. При подготовке террористической операции существенное вни­
мание уделяется также времени выхода крупных национальных газет и ново­
стных телепрограмм в эфир для получения максимального общественного
отклика в минимальные сроки. Эксперт по терроризму Дж. Белл охарактери­
зовал сознательные усилия террористов в использовании СМИ следующей
меткой фразой: «Абдул, не стреляй! Мы - не в прайм-тайме!» [15].
Заинтересованность террористов в средствах массовой информации
обусловлена целым рядом факторов, которые складываются из целей и
методов ведения террористической деятельности. Однако их изучение не­
возможно без понимания сущностных характеристик самого понятия «тер­
роризм» в современной его интерпретации. Необходимо подчеркнуть, что
на данный момент в научном сообществе не существует общепринятого,
разделяемого большинством исследователей мнения по поводу трактовки
этого термина. Существенным препятствием в этом направлении являет­
ся акцентирование внимания политологов, правоведов, психологов, фило­
софов и других ученых на разных аспектах этого явления.
Известный американский терролог У. Лакер объясняет трудности интер­
претации терроризма его основными составляющими - внезапностью,
скандальностью и вопиющей жестокостью. По его мнению, исчерпываю­
щего определения понятия «терроризм» не существует и в ближайшем
будущем не предвидится, что, однако, не мешает изучению самого явле­
ния [16]. У. Лакер предлагает взять за основу дефиницию, рассматриваю­
щую терроризм как нелегитимное использование силы для реализации по­
литических целей путем угрозы невинным людям, и признающуюся це­
лым рядом отечественных и западных исследователей [17]. А. Володин и
В. Коновалов, разделяя позицию У. Лакера, утверждают, что попытки вый­
ти за рамки сжатого определения будут неплодагворны из-за глубокой внут­
ренней противоречивости объекта исследования [18].
В свою очередь, В. Витюк, И. Данилевич, Дж. Джиббс и некоторые дру­
гие ученые критикуют точку зрения об отрицании самой возможности
выработать универсальное определение терроризма, что может, по их мне­
нию, привести к обскурантизму и ложным выводам [19]. Они приходят к
112
заключению, что формулировка У. Лакера не имеет аналитической ценно­
сти из-за ее расплывчатости, что допускает свободную интерпретацию тер­
мина и его распространение на другие формы вооруженной борьбы.
Несмотря на многочисленные дефиниции, предлагаемые разными ис­
следователями, можно четко проследить единую линию в выделении клю­
чевых элементов терроризма. А. Шмидт и А. Юнгман, проанализировав
109 определений терроризма, выявили наиболее часто встречающиеся его ха­
рактеристики: I) насилие (83,5 %); 2) политика (65 %); 3) страх (51 %); 4) угроза
(51 %); 5) воздействие на психологическое состояние (41,5 %); 6) выбор целей
и жертв (37,5 %); 7) спланированная в международном масштабе и системно
организованная деятельность (32 %); 8) методы ведения боя, тактика, страте­
гия (30,5 %) [20]. Мы полагаем, что некоторые из перечисленных компонен­
тов тесно переплетаются между собой, т.е. вытекают один из другого («страх»,
«насилие», «угроза») или являются понятиями одного уровня («методы веде­
ния боя», «системно организованная деятельность», «воздействие на психо­
логическое сос тояние»), а значит, могут подлежать объединению.
На наш взгляд, сущностные черты терроризма, отмечаемые наиболее
часто многими исследователями, отчетливо проявляются в целях, объекте,
способе и нелегитимиости насильственных действий, а именно: 1) в нали­
чии политических мотивов; 2) в использовании силы против невооружен­
ных лиц; 3) в достижении целей посредством создания атмосферы страха;
4) в негосударственном применении насилия.
Обобщение этих признаков позволяет выработать определение террориз­
му, который, на наш взгляд, представляет собой стратегию и тактику действий,
основанных на систематическом преднамеренном запугивании населения со
стороны негосударственных акторов посредством разрушения собственнос­
ти, физического уничтожения или нанесения морального ущерба, направлен­
ных против гражданских объектов и используемых как механизм давления на
органы государственной власти для достижения политических и иных целей.
Однако вне зависимости от широкого спектра точек зрения по поводу
определения терроризма, большинство ученых придают особое значение
его насильственной коммуникационной стратегии в результате которой
невольными участниками теракта кроме самих террористов становятся еще
две стороны - жертвы и аудитория. А. Шмид и Дж. де Граф подчеркивают,
что терроризм требует наличия как непосредственной жертвы насилия, -так
и группы, являющейся объектом влияния и целью этого насилия [21].
С. Комбс называет терроризм синтезом войны и театра, драматизирующим на­
силие, которое разыгрывается на тазах у аудитории с целью вызвать страх [22].
Р. Арон считает террористической любую акцию, психологический эффект
которой намного превышает физические жертвы [23].
113
По мнению Ф. Хакера, террористы стремятся к контролю и доминиро­
ванию, играя с аудиторией и для аудитории, и в то же время нуждаются в
ее участии [24]. Данный автор рассматривает терроризм как своеобраз­
ный способ общения с обществом, который может быть осуществим толь­
ко при участии СМИ. Отталкиваясь от известной модели коммуникации
Г. Лассвела: Кто? Что? По какому каналу? Кому? С каким эффектом?, он
предлагает свою коммуникационную модель, вписывающуюся в контекст
терроризма: терроризм (отправитель) —. сообщение (сообщение) —- наси­
лие (канал)—. жертва (получатель) —. СМИ (канал) —> общественность (по­
лучатель) —» эффект (цель). Согласно этой схеме терроризм имеет целью
более широкую зону поражения, чем непосредственные жертвы, а переда­
ча насилия через СМИ усиливает эффект от террористического действия.
На политическом уровне также не удается достичь согласия в формули­
ровании международно-правового определения терроризма. Многие уче­
ные объясняют неспособность политиков прийти к консенсусу по этому
вопросу не техническими, а политическими причинами. Так, М. Флори счи­
тает, что отсутствие общепринятой трактовки терроризма препятствует со­
зданию эффективной автоматической системы экстрадиции террористов [25].
С одной стороны, это позволяет им укрываться в странах, не подписавших
соответствующие конвенции, с другой - дает возможность государствам в
случае отстаивания своих политических интересов обосновывать отказ в
выдаче преступников статьями документов, содержащими протекционис­
тские оговорки и двусмысленности.
Российские исследователи указывают на субъективный элемент в оп­
ределении содержания терроризма, полагая, что многие государства не хо­
тели бы связывать себя общепринятой формулировкой данного феноме­
на по политическим соображениям. А. Володин и В. Коновалов отмеча­
ют, что списки международных террористических организаций, которые
регулярно обнародует госдепартамент США, носят явно выборочный ха­
рактер [26]. По их мнению, подход к терроризму не может быть выдержан
в парадигме ценностной нейтральности.
На наш взгляд, объяснение данного явления следует искать также в гео­
политической плоскости. Во многих современных западных исследовани­
ях утверждается, что в результате изменения баланса сил после окончания
«холодной войны» появились государства четырех типов: стержневые благополучные страны, переходные - движущиеся в «правильном направ­
лении» по пути демократии и в сторону Запада, государства-изгои враждебные Западу и государства-неудачники - страдающие от внутренних
неурядиц, такие, как, например, Россия. Как отмечает Ф. Толипов, «терроризм
114
может оказаться орудием геополитики», в результате чего «объединитель­
ная война международного сообщества с терроризмом наталкивается па
разъединительное, конфликтогенное по характеру, геополитическое сопер­
ничество государств» за важные стратегические регионы мира [27]. Об­
щенациональные средства массовой информации, как правило, действу­
ют в соответствии с политикой, проводимой их правительствами.
Как точно замечает У. Лакер, СМИ обращают внимание только на наибо­
лее крупные теракты, случившиеся в странах, которые по тем или иным при­
чинам являются важными стратегическими объектами или играют значитель­
ную роль в международных делах, а также когда теракт затрагивает глобаль­
ную экономику[28]. В качестве примера он приводит конфликты в Африке,
Лаосе, Камбодже, которые не вызывают особого интереса у представителей
СМИ и не волнуют международное сообщество, между тем как события в
Персидском заливе оценивались как прямая угроза всему миру. В результате
разная интерпретация терроризма со стороны руководителей ведущих госу­
дарств приводит к политике «двойных стандартов», созданию посредством
СМИ образов «плохих» и «хороших», «опасных» и «полезных» террористов,
что позволяет «легитимизировать» их дейст вия на территории некоторых ст ран.
Политика «двойных стандартов» отчетливо прослеживается в освеще­
нии зарубежными средствами массовой информации терроризма на тер­
ритории России. Так, например, 3 февраля 2005 года коммерческий бри­
танский «4 канал» пропустил в эфир выступление Ш. Басаева, 29 июля того
же года еще одно интервью с этим террористом было показано по амери­
канскому телеканалу «Эй Би Си» [29]. В обоих случаях Ш. Басаев открыто
признает свою террористическую деятельность против России и обещает
новые теракты на ее территории.
В ответ на заявление российского МИД, что подобный шаг рассматри­
вается Россией как информационная поддержка террористов, действую­
щих на Северном Кавказе, руководство каналов отвергло это обвинение,
сославшись на то, что трансляция интервью не означает оправдание тер­
рористов. Вместе с тем ведущий канала «Эй Би Си» Т. Коппел, предваряя
показ репортажа о III. Басаеве, посчитал необходимым напомнить теле­
зрителям о депортации чеченцев в период существования СССР, потерях
среди населения Чечни после его распада, завершив свой комментарий сле­
дующей недвусмысленной фразой: «Добавьте к этому потери среди чле­
нов семьи Басаева, и вам не придется ломать голову над мотивами его
действий» [30]. Возможное допущение о неосведомленности Т. Коппела о
механизмах взаимодействия СМИ и терроризма опровергается его учас­
тием в качестве модератора еще в 1983 году в обсуждении этой пробле­
мы, где он признает, что «без телевидения терроризм как гипоте тическое
115
философское дерево в лесу. Никто не слышит, как оно упало, и, следова­
тельно, нет оснований его существования» [31].
Необходимо также отметить, что в некоторых западных СМИ слова «тер­
рорист» и «теракт» обычно не используются при освещении террористи­
ческих преступлений в России. Вместо этого журналисты оперируют бо­
лее общими понятиями, такими как «повстанцы», «партизаны», «бунта­
ри», «угонщики», «бомбисты», «бойцы», «вооруженные лица», «сепара­
тисты», «активисты», «радикалы» и т.п. Как правило, любая трагедия тер­
рористического характера в России воспринимается зарубежными СМИ
как очередной информационный повод для уже готовых интерпретаций
по неблагополучной ситуации в стране.
Многие западные исследователи придерживаются мнения, что взаимодей­
ствие терроризма и СМИ возможно только в открытых плюралистических го­
сударствах. Как замечает П. Уилкинсон, когда «говорят о терроризме в демок­
ратических государствах, обязательно говорят и о СМИ» [32]. Согласно этой
точке зрения, в авторитарных обществах терроризм существовать не может
из-за невозможности достижения своих целей через СМИ. Именно свобода
слова и средств массовой информации, являющаяся основным элементом
любого демократического общества, обеспечивают террористам необходи­
мую публичность. Р. Кохен-Альмагор считает, что демократия - лучшая аре­
на для тех, кто желает достичь своих целей насильственным путем [33]. Одна­
ко это не подразумевает наличие гармонии между терроризмом и демокра­
тией. Напротив, их отношения представляют собой «игру с нулевой суммой»:
если побеждает один, то автоматически проигрывает другой.
Ограничение свободы слова на освещение терактов рассматривается
учеными и журналистами как разрушение одного из фундаментов демок­
ратического общества и главного его достижения. Введение цензуры отве­
чает интересам террористов, которые доказывают, что небольшая группа
людей может уничтожить традиционные ценности государства. В резуль­
тате террористы умело поощряют стремление СМИ освещать события так,
как они происходят, без изъятий и сокращений, играя на подсознательном
страхе журналистов утратить свое право на свободное выражение идей.
Мы полагаем, что точка зрения о взаимодействии терроризма и СМИ
только в демократических государствах была верна до конца 80-х — начала
90-х годов XX века. В настоящее время в условиях массового распростра­
нения новых коммуникационных систем и формирования открытого ин­
формационного пространства производство и распространение сообще­
ний уже не может жестко контролироваться ни одним государством. Со­
прикосновение террористов и СМИ стало возможным даже при наличии
116
строгой цензуры и ограничения свободы слова через интернет, телефон­
ную связь, иностранные информационные агентства. События в Узбекис­
тане в Ферганской долине в мае 2005 года показали, что средства массо­
вой информации способны формировать общественное мнение о собы­
тиях даже при закрытом доступе журналистов к зоне боевых действий и
отсутствии достоверной информации.
Утверждение о взаимодействии терроризма и СМИ только в демокра­
тических государствах говорит о субъективном подходе исследователей к
этой проблеме. По сути, оно предполагает, как минимум, три разных ва­
рианта интерпретации данного тезиса. Первый вариант: терроризм в не­
демократических государствах существует в информационном вакууме.
Эта гипотеза полностью противоречит общепризнанному научному мне­
нию о том, ч то без участия СМИ террористическая деятельность стано­
вится бессмысленной. Более того, в последнее время учеными отмечает­
ся рост информационной активности террористов, в частности па Ближ­
нем Востоке [34]. В некоторых исламских государствах, например в Алжи­
ре и Египте, информационное противодействие терроризму является важ­
ной составной частью концепции национальной безопасности.
В торой вариант: терроризм в недемократических странах в целом не­
возможен. Исходя из этой позиции, проблематично объяснить наличие тер­
рористических очагов в недемократических странах, например, южно-ази­
атского региона, Ближнего и Среднего Востока.
Третий вариант: акты проявления насилия против мирного населения в
недемократических государствах должны рассматриваться в рамках иных тер­
минов, например, партизанской войны, национально-освободительного дви­
жения и т.д. В этом случае существует опасность использования данной ги­
потезы в качестве политики «двойных стандартов», как повода, позволяю­
щего поднимать вопрос о легитимности насилия со стороны террористов в
странах, где международное сообщество усматривает мнимые или реаль­
ные тенденции к авторитаризму и несовершенству правовой системы.
Следует также обратить внимание на факты существования цензуры и
ограничения свободы слова в самих демократических государствах, осо­
бенно при освещении антитеррористических операций. По словам немец­
кого ученого П. Вальдмана, сегодня в США «вся информация, касающая­
ся борьбы с терроризмом, практически на 100 % контролируетсяПента­
гоном» [35]. Все сообщения, попадающие в распоряжение американских
и зарубежных СМИ, являются результатом работы аналитиков министер­
ства обороны. Таким образом, данная точка зрения не действует в целом
ряде случаев, что осознают и некоторые западные исследователи. Так, на­
пример, Дж. Карлтон заявляет, что «все государства - независимо от того,
117
демократические они или авторитарные, не будут иметь иммунитета в бу­
дущем от нападений террористов» [36].
В XXI веке терроризм превратился в мощное средство политического дав­
ления на отдельные страны посредством общественного мнения. Ни одно го­
сударство в мире, включая США, не может игнорировать точку зрения меж­
дународного сообщества - политиков, журналистов и гражданского населе­
ния. На данный момент степень эффективности террористической деятель­
ности во многом зависит от ее распространения далеко за пределы отдельных
стран с целью получения наибольшей огласки. Сильный резонанс трагичес­
кого события способен повлиять на представителей властных структур при
принятии волевого решения, заставив их пойти на уступки террористам.
Однако независимо от выбора между «жестким» и «мягким» ответом
на террористическую акцию политическое противоборство оказывается
все равно проигранным государством при негативном освещении его дей­
ствий в СМИ. Одним из факторов, способствующим формированию не­
благоприятного имиджа государства в его борьбе с терроризмом, являет­
ся отождествление этого термина с понятиями «террор» и «национальноосвободительное движение». Нередко журналисты воспринимают эти сло­
ва как синонимы, тем самым дезинформируя аудиторию и неосознанно
помогая террористам в достижении их целей. Между тем каждый из этих
терминов имеет свои легко узнаваемые специфические характеристики.
Понятие «террор» применяется для обозначения насилия, осуществля­
емого со стороны государства, которое опирается на мощь силовых струк­
тур страны [37]. Террор и терроризм отличаются не только на уровне орга­
низаторов насильственных действий, но и на уровне способа использова­
ния силы. В то время как оружием первого являются репрессии, оружием
второго - террористические акты.
Отличие терроризма от национально-освободительного повстанческо­
го или партизанского движения лежит в разных методах достижения це­
лей. Действия партизан направлены непосредственно против вооружен­
ных сил и сводятся к нанесению материального урона противнику, унич­
тожению его живой силы и военной техники, выводу из строя коммуника­
ций, захвату территории. Напротив, главной целью террористов является
нанесение максимального психологического ущерба противнику посред­
ством уничтожения в первую очередь мирного населения. По словам
К. Хиршмана, «партизаны хотят завоевать территорию, а террористы мышление» [38]. М. Хрусталев, говоря об отличиях между партизанской
войной и терроризмом, использует дпя характеристики последнего термин
«диверсионно-террористическая война», под которым он понимает «войну
118
практически без непосредственных боевых столкновений, которую ведет
«латентный» прот ивник вне своей территории» [39].
В выступлениях террористы всегда подчеркивают свою принадлежность
именно к национально-освободительному движению, дистанцируясь от тер­
мина «терроризм». Вера в абсолютную справедливость своей борьбы лежит
в основе всех террористических организаций и является мощным психологи­
ческим оружием. Называя себя борцами за свободу, террористы не только
снимают с себя ответственность за применение насильственных действий, но
и перекладывают вину на своего врага. Легко прогнозируемая ответная реак­
ция на теракт со стороны государст ва в виде суровых санкций - проверок,
обысков, контртеррористических операций - помогает террористам в фор­
мировании негативного образа правительства и силовых структур.
Создание правительству образа угнетателя и жестокого деспота являет­
ся самым распространенным методом террористов по дискредитации по­
литики органов государственной власти, а недооценка этой тактики мо­
жет парализовать нормальное функционирование любого государства.
Так, например, ILL Басаев неслучайно заявлял журналистам западных СМИ,
что «рассматривает в качестве террористов Кремль, а не себя» [40], стремясь
тем самым сформировать антироссийское общественное мнение в мире.
В настоящее время значение СМИ в коммуникационной стратегии тер­
роризма существенно возросло по сравнению с началом XX века, что свя­
зано, на наш взгляд, с глубокой трансформацией его форм, целей и спосо­
бов борьбы. По мнению В. Витюка и И. Данилевича, точку зрения кото­
рых мы разделяем, граница между «классическим» и «современным» тер­
роризмом проходит по рубежу 70-80-х годов XX века [41]. В этот период
произошел второй революционный прорыв в области развития СМИ, а так­
же участились случаи террористических акций во всем мире с захватом
заложников и взрывами в общественных местах, что повлекло за собой при­
нятие целого ряда международных конвенций по борьбе с терроризмом.
Одной из особенностей современного терроризма является изменение и
направленность на разные категории объектов насилия. В то время как лица,
на которых были нацелены теракты конца XIX- начала XX вв., относились,
как правило, к конкретным социальным группам, имеющим власть и спо­
собным реализовать требования террористов, на данный момент насиль­
ственные действия применяются, в первую очередь, к случайным людям.
Человеческие жизни стали выступать в качестве символических мишеней,
как средство для навязывания террористами своей политической воли.
Необходимо подчеркнуть, что в этом случае насилие осуществляется в от­
ношении одних лиц, а психологическое воздейст вие - на других. Как отмечает
119
JI. Трубицына, переживание экстремальной ситуации, подробно освеща­
емой в СМИ, может привести к массовой травматизации населения [42].
В состоянии сильного эмоционального стресса человек зачастую не спо­
собен оценить объективную опасность и тяжесть ситуации, обращая вни­
мание на субъективное их восприятие. Пассивность аудитории в момент
травмирующего события чаще влечет за собой более тяжелые последствия.
Деструктивное воздействие СМИ, прежде всего, связано со способом и
тональностью интерпретации драматических событий. Средства массовой
информации часто применяют приемы усугубления последствий травмы,
подчеркивая и усиливая ощущение беспомощности. По данным отдела
клинической психологии Научного центра РАМН, после захвата заложни­
ков в театре на Дубровке в октябре 2002 года около 20 % москвичей, не
имеющих среди заложников ни родственников, ни знакомых, испытали чув­
ство шока, аналогичное симптомам посттравматического расстройства,
характерное для участников боевых действий и настоящих жертв теракта
[43]. Это дает основание отнести их к дополнительным пострадавшим.
Более того, конечный результат, преследуемый террористами, достиг­
нуть цели за счет действия третьих лиц - органов власти. Таким образом,
террористы нуждаются в вовлечении как минимум трех сторон для реали­
зации своих целей - непосредственных жертв, гражданского населения и
властных структур, что становится возможным посредством совершения
теракта, освещения его в СМИ и давления на правительство. В этой линей­
ной цепочке СМИ занимают центральное место, выступая в качестве по­
средников, передающих послания террористов. При нарушении этой ло­
гики террористический акт оказывается изолированным от общества и
представляет трагедию для сравнительно небольшого числа людей.
Опасной тенденцией, на наш взгляд, является также превращение граж­
данских лиц не только в объект, но и в субъект атаки. Безответственное ос­
вещение терроризма в СМИ способно спровоцировать двоякую деструк­
тивную поведенческую реакцию у представителей определенных слоев на­
селения, в особенности психически неуравновешенных личностей и, в пер­
вую очередь, из числа молодежи.
С одной стороны, резонанс в СМИ может способствовать распростра­
нению идей и целей террористов, появлению новых последователей, со­
чувствующих или желающих воспроизвести сходную ситуацию. По мне­
нию Г. Почепцова, единичное насильственное действие террористов выс­
тупает в роли катализатора новых терактов [44]. В качестве иллюстрации
своей точки зрения он предлагает следующую схему: террорист 1 —- со­
бытие 1 —» новость 1 —► террорист 2 —. событие 2 —- новость 2 и т.д.
120
С другой стороны, материалы в СМИ о безнаказанности террористов и
унижении нации способны вызвать у пострадавших стремление к возмез­
дию, стимулируют проявление агрессивно-экстремистских действий, воз­
растание случаев расправы, самосуда по отношению к представителям тех
национальностей или конфессий, с которыми ассоциируется принадлеж­
ность террористов. Применение насилия гражданским населением, зачас­
тую против невиновных людей, в ответ на террористическую акцию напо­
минает стратегию терроризма. Принцип «кровь за кровь» расшатывает
стабильность в обществе и затрудняет урегулирование си туации со сторо­
ны государственных органов.
Многочисленные исследования психологов показывают, что вовлечение
населения в террористическую деятельность облегчается в условиях ухуд­
шения социально-политической и экономической обстановки на фоне вы­
сокого уровня психологической напряженности общества, характеризую­
щейся ростом негативных эмоций - чувством раздражительности, фруст­
рации, разочарования и т.п. [45]. В этом случае главными стимулирующи­
ми факторами к участию в террористических акциях являются стремление
к психологической разрядке, желание преодолеть отчуждение, ощутить при­
надлежность к всесильной труппе. Многими отечественными учеными от­
мечается, что по этим показателям в современной России сложилась бла­
гоприятная почва для распространения террористических идей и групп.
Наиболее уязвимой частью населения, легко подвергающейся деструк­
тивной пропаганде, становится молодежь. Так, иапример, согласно резуль­
татам социологического исследования среди учащихся ПТУ, студентов и
курсантов военных училищ Санкт-Петербурга, в отрядах самообороны го­
товы принять гипотетическое участие от 40,2 % студентов до 58,4 % кур­
сантов военных училищ, а в терроризме - от 5,9 % школьников до 20,8 %
курсантов [46]. Российский ученый С. Кара-Мурза полагает, что терроризм
представляет собой эффективное средство в направлении энергии моло­
дого поколения на ложные цели [47]. Таким образом, представителям
средств массовой информации необходимо уделять особое внимание фор­
мированию антитеррористического сознания в молодежной среде.
Следующая особенность современного терроризма заключается в резком
возрастании количества жертв при совершении теракта. Если на протяжении
трех последних десятилетий XX века знаменитое высказывание американско­
го терролога Б. Дженкинса «террористы хотят, чтобы на них смотрело много
людей, а не умирало много людей» [48] относительно соответствовало дей­
ствительности, то в начале XXI века стало очевидным, что терроризм ужесто­
чает свои методы, стремясь как можно к большему числу жертв.
121
Некоторые эксперты объясняют такое изменение природы терроризма
доступностью и распространением новых типов оружия, которые расши­
ряют радиус поражения и вызывают большие человеческие потери [49].
Другие акцентируют внимание на проповедуемом террористами манипулятивном принципе «кто не с нами, тот против нас», согласно которому в
их войне существует деление только на два лагеря: «своих» и «чужих» [50].
Современный терроризм исключает понятие «мирное население», что за­
частую становится основным пропагандистским аргументом террористов
на право убивать всех, кто не участвует вместе с ними в борьбе. Так, на­
пример, Ш. Басаев использует этот аргумент в качестве оправдания насиль­
ственных действий против мирного населения России: «Люди, которые ...
платят свои налоги на эту войну, отправляют своих солдат на эту войну ...
- разве можно назвать их невиновными? У них просто нет в руках ору­
жия. Российские граждане - пособники в этой войне» [51].
На наш взгляд, стремление террористов к совершению акций со смер­
тельным исходом как можно большего числа лиц следует искать также в
снижении восприимчивости населения к почти ежедневно повторяющимся
мелким террористическим актам. На данный момент степень эффектив­
ности террористической деятельности зависит не от количества проведен­
ных терактов за определенный промежуток времени, а от количества че­
ловеческих жертв. На фоне роста общего числа информации об убийствах
и катастрофах внимание аудитории акцентируется только на крупных тер­
рористических акциях. Таким образом, можно прогнозировать дальней­
шую эскалацию террористических проявлений с использованием более
драматичных насильственных действий для навязывания темы терроризма
в качестве главной международной новости на повестке дня.
Ключевым моментом в разграничении классического и современного
терроризма выступают также намерения действующих лиц. В основе терак­
та обычно лежат сразу несколько взаимосвязанных друг с другом причин.
Среди наиболее распространенных ученые выделяют политические, рели­
гиозные и идеологические цели [52]. Однако подобная типология, по наше­
му мнению, не раскрывает истинных мотивов террористов, которые могут
использовать этнополитические, конфессиональные, мировоззренческие и
иные конфликты только в качестве оправдания своей деятельности. Преуве­
личение значения второстепенных задач, как правило опирающихся на идеи
справедливости и борьбы за свободу, и замалчивание иных неблаговидных
целей является характерной чертой современного терроризма.
В этой связи необходимо указать на недооценку преследования личных
интересов в мотивах действий террористов. Как справедливо подмечает
122
С. Расторгуев, «все террористические акты последнего времени имели чет­
кую экономическую подоплеку» [53]. В настоящее время терроризм стал
очень прибыльным, высококоммерческим занятием. Он способен управ­
лять ценами на нефть, влиять на биржевые котировки, разорять туристи­
ческие агентства и авиационные компании. Террористы заранее изучают
возможную реакцию на теракт со стороны финансовых и экономических
структур в стране и в мире, осуществляя операции по скупке или прода­
же акций и недвижимости до его проведения. Таким образом, расходы на
подготовку и совершение теракта окупаются в несколько раз в случае его
успешной реализации. По точному определению Ж. Бодрийяра, класси­
ческий «терроризм был терроризмом бедных, тот, о котором мы говорим
сейчас, - терроризм богатых» [54]. Необходимо подчеркнуть, что опера­
тивное освещение теракта в средствах массовой информации облегчает
осуществление намеченных спекуляций.
Для понимания подлинных намерений современного терроризма целе­
сообразно ввести дополнительную классификацию, разделив цели терро­
ристов на открыто декларируемые и скрытые, недекларируемые. После­
дние, как правило, играют несравнимо большую роль в установлении тес­
ных взаимоотношений терроризма и СМИ. Отсутствие в обществе четко­
го осмысления различий между декларируемыми целями, их идеологичес­
ким обоснованием и личной мотивацией террористов облегчает им, а
иногда и некоторым представителям СМИ пропаганду спекулятивных за­
явлений, ложных угроз и разного рода мистификаций.
К скрытым мотивам террористов, прежде всего, необходимо отнести пред­
намеренное создание, распространение и поддержание перманентного со­
стояния страха, чувства небезопасности у населения выбранной территории.
По мнению А. Мерари, у террористов нет другой явной причины убийства
невинных людей, кроме как стремление вызвать панику [55]. Согласно ис­
следованию фонда «Общественное мнение», через месяц после захвата за­
ложников в театре на Дубровке в октябре 2002 года почти 70 % опрошен­
ных в 40 разных населенных пунктах на территории России допускали воз­
можность следующего теракта именно в их городе или поселке [56].
Более того, в последнее время можно отметить зарождение нового вида
современного терроризма — анонимного, когда ни одна организация не
берет на себя ответственность за теракт и не выдвигает никаких требова­
ний, как, например, в случае воздушной атаки башен торгового центра в
Нью-Йорке. Безадресность покушений и неопределенность намерений тер­
рористов многократно увеличивает психологический эффект от теракта,
создавая крайнюю степень страха. Терроризм направлен на общество, ко­
торое и является его основной жертвой. Однако следует подчеркнуть, что
123
нагнетание атмосферы страха не является самоцелью терроризма, а выс­
тупает как эффективное средство для достижения конечного результата.
Истинные намерения современного терроризма заключаются в дости­
жении одновременно целого ряда задач по тотальной дестабилизации об­
становки во всех сферах жизнедеятельности государства и общества на.на­
циональном, региональном и международном уровнях. Роль СМИ в осу­
ществлении этого глобального плана приоритетна. Многочисленные ма­
териалы журналистов, повествующих о трагических последствиях терактов,
убеждают мир в том, что проблема существует и не может быть проигно­
рирована, а эмоциональные реакции политиков, экспертов, семей погиб­
ших, представляющие противоречивые точки зрения разной тональности,
поляризуют общественное мнение и ослабляют сплоченность населения.
Средства массовой информации в коммуникационной стратегии тер­
роризма предназначены для решения следующих основных задач:
Во-первых, террористы нуждаются в поддержке международного сооб­
щества, что становится осуществимым посредством благожелательного ос­
вещения в СМИ их целей, а не действий. Акцентирование внимания СМИ
на декларируемых причинах, заставляющих, по утверждению террористов,
использовать крайние меры, способствует росту симпатии к ним со сторо­
ны аудитории. В результате неодобрение насилия отступает на задний план.
Во-вторых, СМИ создают рейтинг самых одиозных террористических орга­
низаций. Чем крупнее теракт, тем больший резонанс он получает в СМИ и
тем сильнее кажется группировка, осуществившая его. Террористы хотят,
чтобы СМИ создавали им образ всемогущества, безнаказанности и непобе­
димости, парализуя сопротивление противника, и внушая ему, что любые
антитеррористические меры с его стороны тираничны и непродуктивны.
В-третьих, террористы через СМИ стремятся нанести непоправимый
вред своему врагу. Они хотят, чтобы СМИ усилили панику, увеличили эко­
номические потери Путем отпугивания потенциальных инвесторов и ту­
ристов, подрывали веру населения в способность правительств управлять
странами и обеспечивать элементарный уровень безопасности.
В-четвертых, террористы стремятся через СМИ добиться роста недо­
вольства граждан действиями властей и правоохранительных органов. Под
давлением общественного мнения правительство может действовать нео­
бдуманно, совершая ошибочные акции, или воздерживаться от принятия
необходимого волевого решения, что может привести к ликвидации демок­
ратических институтов, затруднению нормального функционирования го­
сударственных органов.
В-пятых, террористы заинтересованы в позитивном освещении средства­
ми массовой информации деятельности неправительственных религиозно­
124
политических организаций, благотворительных фондов, научно-исследова­
тельских центров и иных структур, которые выражают на полуофициальном
уровне сочувствие их действиям и могут служить прикрытием для финан­
сирования и свободного передвижения террористов по разным ст ранам.
Таким образом, терроризм для достижения своих целей нуждается в ком­
муникационных каналах. Несмотря на разные формы проявления насилия,
все террористические группы имеют одну общую черту - никто не со­
вершает действия случайно или бессмысленно. Все стремятся к получе­
нию максимального общественного резонанса, способного оказать Дав­
ление на руководителей правительств и правоохранительных органов, зас­
тавив их пойти на уступки террористам. В этой связи современный терро­
ризм был бы невозможен без участия средств массовой информации, с
помощью которых террористы могут добиться большого эффекта малы­
ми средствами.
Примечания
1. Резолюция № 1373 Совета Безопасности ООН по борьбе с террориз­
мом от 28 сентября 2001 г. // Официальный сайт ООН: http://www.un.org/
russian/documen/scresol/res2001 /resl373.htm
2. Доктрина информационной безопасности Российской Федерации //
Журналист. - 2000. - № 10. - С. 16.
3. Расторгуев С.П. Терроризм как элемент информационной операции //
Информация. Дипломатия. Психология / Отв. ред. К).Б. Кашлсв. - М.,
2002.-С. 403.
4. Цит. по: Челышев В. Медиа против террора // Журналист. - 2005. №2.-С. 11.
5. Lukaszewski J. The Media and the Terrorist: A Dance of Death. - Clearwater
Beach, Florida, 1987.
6. Цит. no: Wilkinson P. The Media and Terrorism: A Reassessment //
Terrorism and Political Violence. -1997. - Vol. 9. - № 2. - P. 61.
7. Хиршман К. Меняющееся обличье терроризма // Международный
терроризм и право / Отв. ред. 10.С. Пивоваров. - М., 2004. - С. 27.
8. Почепцов Г.Г. Информационно-политические технологии. -- М., 2003. ~
С. 119,164,169.
9. Будницкий О.В. Терроризм глазами историка. Идеология террориз­
ма // Вопросы философии. - 2004. - № 5. — С. 7; Schmid A. Terrorism and
the Media: The Ethics of Publicity // Terrorism and Political Violence. - 1989. Vol. 1. -№ 4. - P. 541. См. также: Rapoport D.C. Inside Terrorist Organizations. N.Y., 1988.-P. 253.
10. Hoffman B. Inside Terrorism. - N.Y., 1998. - P. 136-137.
11. Laqueur W. The Age of Terrorism. - Boston, 1987. - P. 48-51.
125
12. Rapoport D.C. Inside Terrorist Organizations. - N.Y., 1988. - P. 33.
13. Hoffman B. Inside Terrorism.-N.Y., 1998.-P. 150-151.
14. Dowling R. Terrorism and the Media: A Rhetorical Genre // Journal of
Communication. - 1986. - Vol. 36. - № 1. - P.12-24. См. также: Jenkins B.
International Terrorism: A New Mode of Conflict. - Los Angeles, 1975.
15. Bell J. Terrorist Scripts and Live-Action Spectaculars // Columbia
Journalism Review. - 1978. - № 17. - P. 48.
16. Лакер У. Истоки // Иностранная литература. - 1996. - № 11. — С, 190.
17. Laqueur W. Terrorism. - Boston, 1977. - P. 79. См. например: Кожушко Е.
Современный терроризм: Анализ основных направлений / Под общей ре­
дакцией А.Е. Тараса. - Минск, 2000. - С. И; Международный терроризм и
право / Отв. ред. Ю.С. Пивоваров. - М., 2004. - С. 26.
18. Международная безопасность и проблемы терроризма / Отв. ред.
А.Г. Володин, В.Н. Коновалов. - Ростов на-Дону, М., 2002. - С. 69.
19. Витюк В.В., Данилевич И.В. Терроризм как политический феномен
и как теоретическая проблема // Актуальные теоретические проблемы тер­
роризма. - 2003; Gibbs J. Conceptualization of Terrorism // American
Sociological Review. - 1989. - -N» 54. - P. 329.
20. Цит. по: Дронзина Т. Террористки-смертницы: гендерное измере­
ние феномена нового глобального терроризма // Вестник Евразии. - 2005. № 1.-С. 158.
21. Schmid A., de Graf J. Violence as Communication: Insurgent Terrorism
and the Western News Media. - Beverly Hills, 1982. - P. 15.
22. Combs C. Terrorism in the Twenty-First Century. - New Jersey, 1997. - P. 8.
23. Цит. rio: Парси В.Э. Новые войны и старые разломы // Международ­
ный терроризм и право / Отв. ред. Ю.С. Пивоваров. - М., 2004. - С. 60.
24. Hacker F. Crusaders, Criminals and Crazies: Terror and Terrorism in Our
Time.-N.Y., 1976.- P. 34.
25. Terrorism and International Law / Ed. by P. Higgins, M. Flory. - L.; N.Y.,
1997.-P. 33.
26. Международная безопасность и проблемы терроризма / Отв. ред.
А.Г. Володин, В.Н. Коновалов. - Ростов-на-Дону, М., 2002. - С. 65. См. так­
же: Третьяков В. Терроризм как оружие массового уничтожения // Рос­
сийская газета. - 2004. - 25 марта.
27. Толипов Ф. Испытание геополитики терроризмом и антитерроризмом //
США- Канада: экономика, политика, культура. - 2002. - № 3. - С. 96,99.
28. Лакер У. Новый терроризм: фанатизм и оружие массового уничто­
жения // Международный терроризм и право / Отв. ред. Ю.С. Пивоваров. М., 2004.-С. 21.
29. Андреев А. Моральный изъян «4-го канала» // Труд. - 2005. - 5 фев­
раля; Программа «Вести» // РТР. - 2005. - 29 июля.
126
30. Семин К. Басаев: на короткой ноге с американскими СМИ // http://
www.vesti.ru/cornments.html7icH36500
31. См. подробно: Terrorism and the Media: A Discussion / Terrorism / Ed.
by S. Anzovin. - Vol. 58. -№ 3.-N.Y., 1986. - P. 97.
32. Wilkinson P. The Media and Terrorism: A Reassessment // Terrorism and
Political Violence. - 1997. - Vol. 9. - № 2. - P. 12.
33. Cohen-Almagor R. The Terrorists’ Best Ally: The Quebec Media Coverage
of the FLQ Crisis in October 1970 // Canadian Journal of Communication. 2000. - Vol. 25. - № 2. - P. 251-252.
34. См. например: Добаев И.П., Немчина В.И. Новый терроризм в мире
и па Юге России: сущность, эволюция, опыт противодействия. - Ростов н/
Д., 2005.-С. 246.
35. Безопасность и свобода // Радио «Немецкая волна»: http://www.dwworld.de/dw/article/0,,630573,00.html
36. Цит. по: Лазарев Н.Я. Терроризм как тип политического поведения /
/ Социс. - 1993. - № 8. - С. 35.
37. См. например: Будницкий О.В. Терроризм глазами историка. Идео­
логия терроризма // Вопросы философии. - 2004. - № 5. - С. 6.
38. Хиршман К. Меняющееся обличье терроризма // Международный
терроризм и право / Отв. ред. Ю.С. Пивоваров. - М., 2004. - С. 27.
39. Хрусталев М. Диверсионно-террористическая война как военно-по­
литический феномен // Международные процессы. - 2003. - № 2. - С. 55.
40. Sturdee N. We’re Going to Do It Again, Says Man behind Beslan
Bloodbath // Times. - 2005. - February 3.
41. Витюк В.В., Данилевич И.В. Терроризм как политический феномен
и как теоретическая проблема // Актуальные теоретические проблемы тер­
роризма. - 2003. - С. 53.
42. Трубицына JI.B. Средства массовой информации и психологическая
травма // Проблемы медиапсихологии / Coer. Е.Е. Пронина. - М., 2002. - С. 30.
43. СМИ в ходе терактов: в зоне повышенной ответственности // http://
www.rosbalt.ru/2004/05/25/162639.html
44. Почепцов Г.Г. Информационно-политические технологии. - М.,
2003.-С. 165.
45. См. например: Щеглов А.В. Анатомия терроризма: проблемно-психологический анализ // http://www.law-and-politics.com/
46. Цит. по: Хлобустов О.М. “Чеченский” терроризм - региональный
подвид исламского фундаментализма // Обозреватель. — 2003. - № 7/8.
47. Кара-Мурза С. Манипуляция сознанием. - М., 2001. - С. 174.
48. Jenkins В. Current Perspectives on International Terrorism // Future Trends
in International Terrorism / Eds. R. Slaterand, M. Stohl. - London, 1988. - P. 253.
49. См. например: Хлобустов О.М. Терроризм в современной России //
http://terrorism.wallst.ru/digest0012.htm
127
50. Поуст Дж. Мы против них: групповая динамика политического тер­
роризма // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, техно­
логии разрешения. - 1993. -№ 4. - С. 32.
51. Sturdee N. We’re Going to Do It Again, Says Man behind Beslan
Bloodbath // Time. - 2005. — February 3.
52. Хиршман К. Терроризм в новом измерении: причины и выводы // Меж­
дународный терроризм и право / Отв. ред. Ю.С. Пивоваров. - М., 2004. - С. 38.
53. Расторгуев С.П. Терроризм как элемент информационной операции //
Информация. Дипломатия. Психология / Отв. ред. Ю.Б. Кашлев. - М.,
2002. - С. 404.
54. Baudnllard 1 L’esprit du terrorisme // Le Monde. - 2001. - Le 6 Novembre.
55. Merari A. Terrorism as a Strategy of Insurgency //Terrorism and Political
Violence. - 1993. - Vol. 5. -№ 4. - P. 235.
56. СМИ в ходе терактов: в зоне повышенной ответственности // http://
www.rosbalt.ru/2004/05/25/162639.html
Е.С. Суслова (г. Ставрополь)
РЕЛИГИОЗНО ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЭКСТРЕМИЗМ
И НАЦИОНАЛЬНАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ
НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ
Процесс развития современной социально-политической ситуации на
Северном Кавказе подвержен воздействию целого ряда внешних и внут­
ренних дестабилизирующих факторов. К их числу, в частности, относятся
возрастающее влияние ислама, его политизация и использование нацио­
нальной самоидентификации северокавказских народов для разжигания
националистических и сепаратистских настроений.
Одной из важнейших проблем на Северном Кавказе сегодня является
наличие в регионе радикальных исламских объединений, деятельность ко­
торых оказывает значительное влияние на развитие социально-политичес­
кой ситуации (в первую очередь, в северокавказском регионе) и зачастую
создает угрозу безопасности Российской Федерации. Политизация ислама
и вовлечение религиозного духовенства в политическую борьбу создают
реальную угрозу возникновения межрелигиозных конфликтов, приводят к
трансформации устоявшихся межнациональных отношений и проявлению
крайних форм национализма и экстремизма.
При решении чисто практических проблем, связанных с природой ре­
лигиозного экстремизма, терроризма, возникают трудности из-за отсут­
ствия понятийного аппарата, пригодного для исследования этих социальных
128
явлений. Объясняется это не только тем, что сегодня практически нет на­
учных работ по данной проблеме, но и некоторой ограниченностью, од­
носторонностью старых теорий экстремизма.
Важный аспект данной проблемы и в том, что современный религиоз­
ный экстремизм имеет определенную этнополитическую и этноконфессиональную основу [1]. Как отмечает B.C. Полосин, религиозный экстре­
мизм - крайне расплывчатая категория. Если она имеет отношение к по­
литике, тогда речь идет о политическом Экстремизме, а не о религиозном.
Если иметь в виду внутрирелигиозные процессы, то к ним термин «экстре­
мизм» неприменим [2]. Поэтому, чтобы сразу было понятно, о чем пойдет
речь, автор использует термин «религиозно-политический экстремизм».
Религиозно-политический экстремизм - это использование религиозно­
го фактора (лозунга) для реализации политических интересов методами
насилия, игнорирующими государственное и международное право. Ре­
лигия в таком случае используется для идейного обоснования экстремист­
ского выступления и выступает как средство, объединяющее и организу­
ющее экстремистов [3]. Наиболее распространенным методом, практику­
емым религиозными и другими экстремистами, является вооруженный
террор - подавление и устрашение противников вооруженными средства­
ми, вплоть до физического уничтожения.
Автор данной работы старается избегать броских наименований и пы­
тается разобраться, что происходит с исламскими движениями на Север­
ном Кавказе и какие именно явления представляют угрозу национальной
безопасности на Северном Кавказе. Для понимания ситуации на Север­
ном Кавказе большее значение имеет не терминологическая дискуссия, а
содержательное наполнение всех терминов. Речь идет о разном определе­
нии одного феномена, о действиях и образе мыслей в его рамках одних и
тех же людей и социальных групп [4].
Практически никто из тех, кого российские СМИ именуют ваххабитами,
не призывают изменить чеченский, дагестанский и т.д. ислам по образу и
подобию аравийского. Однако на территории Северного Кавказа действо­
вали и действуют представители саудовских организаций и отдельные мис­
сионеры, причем последние действительно ведут пропаганду ваххабизма.
Но даже жители сел Карамахи и Чабанмахи, которых чаще других имено­
вали «ваххабитами», считали себя «просто мусульманами».
С одной стороны, ваххабизм в определенных условиях может развиваться
в религиозно-политический экстремизм, с другой - не с ваххабизма нача­
лось формирование исламского радикализма. А. Васильев уверен в том,
что «фундаментализм и то, что называют «ваххабизмом», для России ...
опасности не представляет» [5].
129
Активные попытки по политизации ислама в регионе предпринимают
региональные религиозно-политические объединения, которые в основном
находятся на территории Чечни. Исламский политический экстремизм пред­
ставлен различными организациями и движениями, использующими де­
виз возвращения к ценностям Корана для достижения своих политических
целей. К таким региональным объединениям, прежде всего, относятся: Кон­
гресс «Исламская нация», Организация кавказской солидарности «Кавказ­
ский Дом», Организация исламского единства Кавказа, Конгресс народов
Ичкерии и Дагестана, исламский джамаат Дагестана, Конфедерация наро­
дов Кавказа, Общероссийский культурный центр «Аль-Исламийа».
К настоящему времеии практически все объединяющие структуры,
организации или партии, связанные с исламом, развалились. Но, судя по
непрекращающимся хорошо организованным террористическим актам,
некоторые из этих структур активно действуют в подполье.
Всем вышеуказанным организациям характерны единая направленность,
выверенные политические цели и задачи по объединению Чечни и Дагеста­
на, а в последующем и других северокавказских республик, в единое ислам­
ское государство вне состава России. Собственно религиозный компонент в
чеченском сопротивлении подпитывался извне. Возрождение ислама на Се­
верном Кавказе получало финансовую поддержку из-за рубежа, в том чис­
ле из Саудовской Аравии, стран Персидского залива и некоторых других го­
сударств, где господствует радикальная идеология, а также от привержен­
ных ваххабизму международных исламских организаций. В основном эти
страны и организации направляли на Северный Кавказ своих миссионеров,
которые пропагандировали соответствующие религиозные представления.
Конгресс народов Ичкерии и Дагестана был учрежден в апреле 1998 года
и, несмотря на публичные возражения руководства и народов Дагестана,
принимал решения, прямо затрагивающие интересы народов Дагестана, бо­
лее того отдельные лидеры этой организации подвергали сомнению леги­
тимность существующей государственной власти в Республике Дагестан. В
рамках данного Конгресса были образованы вооруженные силы. Несомнен­
но, подобные действия имели и имеют тяжелые последствия для народов
двух республик, так как, прикрываясь исламскими лозунгами, настроенные
на экстремизм лица попытались ввергнуть их в междоусобицы.
Наиболее радикальные цели преследовал Исламский джамаат Дагеста­
на, который квалифицировал отношения между данной организацией и
пророссийским руководством Дагестана как «военные со всеми вытека­
ющими из этого обстоятельствами». Реализуя свои задачи в этом направ­
лении, Джамаат считал необходимым «в полном объеме актвизировать
исламский призыв и вести джихад против неверия и всех тех, кто его
130
олицетворяет, до тех пор, пока слово Аллаха не утвердится на Земле». С
этой целью на начальном этапе руководству Джамаата рекомендовалось
«совершить хиджру». Иными словами, «переселиться в соседнюю Чечню
к своим братьям по вере, где можно свободно и в безопасности исповедо­
вать единобожие». Джамаат считал себя «единственно правильной и на­
правляющей общиной, занимающейся исламским призывом и ведущей
«джихад» по Дагестану на основании Корана и Сунны» [6].
Как отметил дагестанский ученый Г.О. Османов, «важно обозначать раз­
ницу между ваххабизмом как экстремистским религиозно-политическим
агрессивным течением и ваххабизмом как фундаменталистским учением,
обращенным к первоосновам ислама» [7], т.е. такой ваххабизм всегда мо­
жет найти общую основу с некоторыми приверженцами «традиционного
ислама», которые «не прочь завладеть властью» [8].
Наиболее опасным для российской государственной власти является рели­
гиозное антиправительственное подполье экстремистского толка, настроенное
по отношению к России враждебно и практикующее крайние формы борь­
бы, в том числе и террористические. Представители этого подполья представ­
ляют собой наиболее активную часть исламского радикального движения.
Конечная цель у них одна - исламизация всего мусульманского населе­
ния и создание иа территории Северного Кавказа независимого исламско­
го государства «от моря до моря». Не отличаясь в стратегических уста­
новках, они используют различную тактику в своих действиях.
Трансформация нейтрального, а временами позитивного для СССР ис­
ламского фактора в «исламскую угрозу» произошло уже после распада
СССР, и тому были следующие предпосылки:
- появление вдоль границ России независимых мусульманских государств;
- конфликты в так называемом исламо-христианском пограничье;
- исламское возрождение, частью которого является радикализация и
политизация ислама;
- восстановление связей российских мусульман с зарубежными еди­
новерцами.
В сознании части населения Северного Кавказа сложилась простая, до­
ступная для восприятия обыкновенных мусульман парадигма исламских
ценностей, некая матрица, на которую наложены представления о спра­
ведливом процветающем обществе, в котором они могут обрести личное
благополучие и общую социальную стабильность.
Уже в Уголовном кодексе Чеченской Республики Ичкерия, утвержден­
ном 08.07.96 г., обращают на себя внимание многочисленные отсылки к
исламскому праву и нормам шариата, подлежащие непосредственному
применению по уголовным делам. Невысокая активность правоохранитель­
131
ных органов Чеченской Республики, а также возможность руководствоваться
в своих действиях адатами и нормами шариата диктовали жителям республи­
ки условия, в соответствии с которыми они предпринимали меры по осво­
бождению родственников из рук преступников, была допущена возможность
фактически внесудебных расправ потерпевших с преступниками.
Следует отметить, что инициатива в исламизации политической жизни
общества в основном исходила от политического руководства республики,
рассчитывающего с помощью этого укрепить свою власть. К такому реше­
нию их подталкивали и духовные лица, стремящиеся тем самым упрочить
собственное влияние на власть и общество в целом. Идея построения в Чеч­
не исламского государства первоначально была встречена с воодушевлени­
ем значительной частью чеченского населения: оно связывало с исламом
возможность восстановления вековых национальных и религиозных тради­
ций, обычаев - основы самоидентификации чеченского народа. Вероятно,
поддержка из-за рубежа сыграла немалую роль в отходе Дудаева от светс­
кой модели государственности и переориентации на исламские ценности [9].
Ислам стал главным средством самоидентификации чеченцев в постсоветс­
кий период и быстро приобрел значение символа оппозициозности совре­
менному российскому государству и христианской цивилизации в целом [10].
А когда президент Масхадов и его окружение уже через несколько ме­
сяцев после окончания войны столкнулись с нежеланием полевых коман­
диров и тейповых старшин подчиняться власти Грозного, стало ясно, что
навести хотя бы элементарный порядок в этих условиях можно лишь не­
традиционными способами. Единственной супертейповой основой, на ко­
торой можно было бы цивилизационно и идеологически сформировать
государство, мог стать лишь ислам [11]. Тогда и встала в полном масштабе
идея «исламского государства», где все регулирование - правовое, мораль­
ное, в целом социальное - осуществляется на оснойе шариата. Одно из
первых заявлений Масхадова о перспективе создания исламского государ­
ства прозвучало 8 августа 1997 года [12]. Апелляция к традиционным на­
циональным адатным и мусульманским ценностям явно не принесла бы
успеха оппозиционным полевым командирам, но идея исламизации всех
сфер общественной жизни, возвращения к принципам первоначального
ислама времен Пророка Мухаммада (мир ему) оставалась пока невостре­
бованной. Тем не менее, воинствующий политический фундаментализм,
который развивался здесь в ваххабитском варианте с 1990 года [13], позво­
лял искоренить любое инакомыслие, в том числе традиционный религиоз­
ный уклад, заставить всех под лозунгом требований «чистого» ислама под­
чиняться беспрекословно. При этом никто не задумывался, что ваххабизм
- доктрина, в целом чуждая социально-культурным и политическим тра­
132
дициям чеченского общества, что она подрывала его основы, порождала
вражду внутри самой Чечни. Ваххабизм выступает в роли заимствованной
интернациональной религиозно-политической идеи, перед которой долж­
ны пасть ниц национальные начала, внесенные суфизмом [14].
В условиях все обостряющейся борьбы за власть между президентом
Масхадовым и полевыми командирами и отставными государственными
деятелями, которых поддерживали соответственно традиционны суфийс­
кое и ваххабитское течения, особое значение приобрела мобилизация всех
идейно-религиозных сил и средств и возможность легитимировать свои
притязания на власть в качестве единственно верного носителя и защитни­
ка исламских ценностей. Но инициатива перешла к Масхадову: указом от
3 февраля 1999 года он ввел шариатское правление [15]. Решающий акт ре­
лигиозно-политических преобразований - формирование по указу Мас­
хадова исламского государственного совета - Шуры. Понимая, что они те­
ряют инициативу, оппозиционеры в ответ срочно создали свою Шуру.
Из сказанного следует, что за духовно-религиозными противоречиями
скрываются вполне реальные политические интересы. Правительство с его
суфийским этническим исламом ориентировалось на создание и укреп­
ление, прежде всего, чеченской государственности, независимой и от Мос­
квы, и от арабских режимов и от западных государств. Антимасхадовские
силы явно рассчитывали на содействие исламистских режимов, для чего
демонстрировали крайние антироссийские настроения и стремление влить­
ся во всемирную мусульманскую общину, сохранив лишь отдельные этноконфессиональные особенности [16].
Для остальных чеченских лидеров апелляция к исламу есть форма вы­
ражения этнонационализма, сепаратизма и, наконец, инструмент для реа­
лизации таких практических задач, как выход к Каспийскому морю, уста­
новление контроля над нефтепроводом, получение большей финансовой
поддержки из-за рубежа и т.п.
Контртеррористическая операция в Чечне и Дагестане означала бесславный
конец эксперимента с созданием исламского государства на территории Рос­
сийской Федерации, а заодно и поставила вопрос о выживании, вплоть до фи­
зического, самих инициаторов взращивания исламизма на чеченской земле.
Вслед за Чечней и в Дагестане борьба с движениями, использующими
лозунги радикального ислама, приобрела форму острого противостояния
Между официальными властями и оппозицией. Дагестан, как и Чечня, пе­
реживал острый политический и социально-экономический кризис [17].
В своем большинстве ваххабиты функционировали группами в различ­
ных населенных пунктах Дагестана. Они противопоставляли себя традици­
онно верующим, что часто приводило к напряженности. Только на юге
133
Буйнакского района ваххабитам удалось полностью взять под контроль сель­
ские общины сел Карамахи, Чанкурбе и Кадара, которые представляют один
джамаат. Соединение джамаатской социальной структуры с идеологией
ваххабизма привело к резкому усилению здесь позиций ваххабитов и воз­
никновению прямого противостояния их с властью. Критика ваххабитами
традиционного исламского духовенства не только возбуждала сильную
вражду между религиозными направлениями, но и радикализировала по­
зиции деятелей тарикатистского ислама. Почти на всей территории Север­
ного Кавказа (кроме Чечни) обращение к салафийе обусловлено социаль­
ной и религиозной мотивацией. Только в Чечне первичным толчком к это­
му послужила борьба за независимость.
К началу 1998 года противостояние «Кадарской зоны» и официального
Дагестана стало постоянным. Понимая, что столкновение практически не­
избежно, салафитские джамааты «мятежных сел» (по утверждению оче­
видцев и согласно мнению некоторых специалистов, к этому времени вах­
хабиты и сочувствующие им уже составляли там большинство [18]) про­
возгласили Карамахи, Чабанмахи и Кадар «исламской территорией, управ­
ляемой нормами шариата», т.е. фактически создали своего рода исламс­
кое мини-государсгво, просуществовавшее до осени 1999 года:
Главный расчет строился все же не на создании единого исламского
государства, а на дезорганизации общества и политических структур внут­
ри Дагестана, что позволило бы ваххабитам установить собственный конт­
роль над некоторыми районами, где и могло быть провозглашено исламс­
кое государство. Это и было сделано.
Фундаменталистское (салафитское) движение и идеология не образуют на
Северном Кавказе единого массива. Сосредоточено оно преимущественно в
Дагестане и Чечне, здесь имеется значительное количество мечетей и медре­
се, в которых проповедуются фундаменталистские идеи. В Дагестане и приле­
гающей части Ставропольского края сторонники ваххабизма есть среди му ­
сульман разных этносов, например, ногайцев-ханафитов и даргинцев-шафиитов. Но, как правило, конфликты происходят преимущественно между мест­
ными властями и этническими группировками по конкретным поводам.
Население северокавказских республик, убедившись на примере Чечни
и Дагестана, что радикализация ислама может привести к дестабилизации
общей обстановки, в основном отказывается поддерживать салафитские ло­
зунги. Об их непопулярности свидетельствует тот факт, что ни один из серь­
езных политиков или влиятельных духовных лиц в западной части Северного
Кавказа не стремится разыграть карту исламского радикализма [19].
Нельзя исключать также возможности того, что в ходе одного из конфликтов
в Кабардино-Балкарии или в Карачаево-Черкесии у одной из прогивостоящнх
134
сторон возникнет соблазн прибегнуть к исламу как к средству для достиже­
ния своих целей. А пока в этих республиках ярлык ваххабитов навешивают
заурядным уголовникам, чьи действия никоим образом не связаны с исла­
мом, или просто людям, которые оказались неугодными властям.
После принятия осенью 1997 года Госсоветом Дагестана ряда жес тких
мер, направленных на пресечение экстремистской деятельности «ваххаби­
тов» (в первую очередь, поправок к Закону РД «О религии»), а также пос­
ле нападения исламских террористов в декабре того же года на воинскую
часть в Буйнакске, М. Багауддин и его ближайшие сторонники были вы­
нуждены перебраться в Чечню (совершить «хиджру»). Там в Урус-Марта­
не они активно занимались религиозно-идеологической и военной подго­
товкой молодых дагестанских «исламистов», рекрутируемых в так называ­
емую повстанческую армию имама. Дагестанские «ваххабиты» приняли
самое активное участие в вооруженных действиях на территории Дагеста­
на в августе-сентябре 1999 года. В. Акаев утверждает, что сами чеченцы
составляли лишь четверть в «армии вторжения» [20].
У большинства тех, кто причисляет себя к ваххабитам в Чечне, собственно
религиозная, исламская идентификация вторична по отношению к политичес­
ким установкам. Здесь политика «пробудила» религ ию. Лидерами ваххабитс­
кого течения в Чечне являются светские политики, и апелляция к ваххабизму
служит конкретной цели-провозглашению национальной независимости.
Само движение в ходе полемики с мусульманами-традиционалистами
и властями кое-где эволюционировало до крайних экстремистских позиций,
что привело, в частности, к попыткам форсированного введения шариата
и не могло не вызвать конфликта с российской правовой системой.
Важно разобраться в идеологии исламского движения на Северном Кав­
казе, в том, насколько оно органично вписывается в феномен политиза­
ции ислама во всем мусульманском мире.
Успешному наполнению радикально-фундаменталистских идей элемен­
тами экстремизма способствовала также проводимая в Чечне военная опе­
рация, которая преподносится идеологами сепаратистов как война хрис­
тианско-иудейской России против мусульман Кавказа.
Организация ваххабитского движения на Северном Кавказе довольно
проста. Каждую общину (джамаат) возглавляет амир - человек, руководя­
щий как религиозной, так и общественной жизнью общины. Джамааты,
как правило, не объединены, каждый из них фактически автономен.
Однако их джамаат обычно выделяется из джамаата того населенного
пункта, где они живут. У «ваххабитов» в регионе нет какой-либо объединя­
ющей организации или партии, создававшиеся ранее структуры практи­
135
чески все к настоящему времени развалились. В то же время все «вахха­
битские» общины знают о существовании друг друга и контактируют.
Каждая «ваххабитская» община старается обзавестись двумя немаловаж­
ными исламскими институтами — школой при мечети (медресе) и шариат­
ским судом [21]. Удельный вес их в числе остальных мусульман относи­
тельно невелик, однако уровень их активности непропорционально высок.
Требование постоянной готовности к вооруженной борьбе вызвало к
жизни невиданное ранее явление - «спорт в мечети». Часть помещения в
некоторых ваххабитских мечетях стала оборудоваться наподобие спортив­
ного зала. То есть член джамаата мог одновременно с молитвой также ук­
реплять и свою физическую форму. В военных лагерях ваххабитов также
были неотделимы друг от друга обучение религии и физическая подго­
товка вкупе с военной. Например, в учебном центре, расположенном в
селе Чабанмахи, новичков в течение трех недель обучали религиозным дис­
циплинам, после чего проводилась усиленная боевая подготовка [22].
Одним их поводов дпя разговоров о сохраняющейся общекавказской уг­
розе, о наличии попыток вернуться к идее исламского государства, явля­
ется существование в разных частях региона лагерей «муджахедов», в ко­
торых сочетается боевая и религиозная подготовка.
Нельзя не признать, что в этих лагерях скрываются или набираются опы­
та криминальные элементы. Там незаконно хранятся оружие и боеприпа­
сы, а находящиеся в лагерях лица являются нарушителями закона. Это об­
стоятельство позволяет властям бороться против исламских радикалов в
контексте общей борьбы с преступностью.
Тем не менее, нельзя не признать, что десятки, а то и сотни выпускни­
ков этих лагерей вливаются в чеченские вооруженные формирования и
могут служить для чеченской пропаганды в качестве примера сотрудни­
чества между ваххабитами всего Северного Кавказа. Участие в боевых дей­
ствиях представителей различных этносов позволяет представлять чеченс­
кий сепаратизм как общекавказский джихад против России.
Практически единственной оппозиционной силой против беспредела вла­
сти лидеров этнического криминалитета стали исламские фундаменталисты
- сторонники умеренного крыла ваххабитов, провозгласившие и реализо­
вавшие идеи исламского самоуправления в нескольких селах Дагестана. Бо­
лее того, исламисты стали единственной деятельной оппозицией, способной
защитить себя и реально противостоять криминальной власти любыми сред­
ствами, в том числе вооруженными. Военный разгром ваххабитских селе­
ний Карамахи и Чабанмахи - это не частная, а стратегическая политическая
ошибка Федерального Центра, которая обусловила значительное углубление
внутриполитического и Этноконфессионального кризиса в республике [23].
136
Запрет в сентябре 1999 года ваххабизма в Дагестане никоим образом не
изменил внутреннюю ситуацию в республике и во всяком случае не при­
вел к улучшению экономического положения той части населения, кото­
рая действительно полагает, что выход из кризиса лежит в русле ислама.
Представление о том, что для противодействия исламскому экстремиз­
му дос таточно простого запрета ваххабизма, - иллюзия. Очевидно, не даст
окончательного эффекта и строгое применение уже имеющегося законо­
дательства. Всестороннее решение этой проблемы требует проведения пос­
ледовательной государственной политики по отношению к исламу, ориен­
тированной на поддержку объект ивных и полных знаний о нем, иных, не­
жели экстремистских, ценностей и целей шариата. Крайне важно выдви­
нуть идейную альтернативу взглядам экстремистов в рамках самого исла­
ма. Решение этой задачи по степени важности действительно становится
вопросом государственной политики [24].
Распространение на Северном Кавказе экстремизма, обрамленного ре­
лигиозными идеями, в частности идеей джихада, постепенно меняет облик
традиционного ислама, порождает внутриконфёссиональный конфликт, под­
рывает традиционную культуру, грозит безопасности жителей региона.
Из включенных в настоящую статью материалов можно заключить, что
желание создать исламское государс тво не способствует укреплению об­
щества и процессу государственного строительства или же экономическо­
го развития Северного Кавказа.
Примечания
1. Баширов Л.А. Ислам и этнополитические процессы в современной
России.-М., 2000.-С.41.
2. Полосин B.C. Возможен ли клерикализм в современной России // Го­
сударство, религия, церковь в России и за рубежом. Информационно-ана­
литический бюллетень. - 1999. - №4. - С. 14.
3. Баширов J1.A. Указ. раб. - С.43.
4. Малашенко А. Исламские ориентиры на Северном Кавказе.М., 2001.
5. Васильев А. «Ваххабизма» как течения в исламе не существует // Се­
годня. - 1999, 7 сентября.
6. Тишков В.А. Ислам и этнополитика на Северном Кавказе. - С. 31.
7. Религиозно политический экстремизм и агрессия против Дагестана:
«Круглый стол» в редакции журнала «Народы Дагестана». - С. 10-11.
8. Там же. - С. 14.
9. НГ-Религии. - 1998, 23 января. - С.4.
10. Саватеев А.Д. Мусульмане Чечни между адатом, шариатом и исламским
революционизмом //Мусульмане изменяющейся России. М., 2002. - С. 293.
11. Общая газета. - 1997, 18-24 сентября.
137
12. Независимая газета . — 1997, 11 октября.
13. Акаев В. Суфийские братства и ваххабиты // Азия и Африка сегод­
ня.-1998. - №6. - С.52.
14. Саватеев А.Д. Указ. раб. - С.299.
15. Там же. -С.300.
16. Там же. - С.ЗОЗ.
17. Мухаметшин Ф.М. Мусульмане России: Судьбы, перспективы, на­
дежды. - М., 2001. - С.103-109.
18. Кудрявцев А. «Ваххабизм»: проблемы религиозного экстремизма на
Северном Кавказе // Центральная Азия и Кавказ. - 2000. - №3(9). - С.119.
19. Малашенко А. Указ. раб. - Глава 4.
20. Акаев В. Исламский фундаментализм на Северном Кавказе: миф или
реальность // Центральная Азия и Кавказ. - 2000. -№3(9). - С.128.
21. Ярлыкапов А.А. Ваххабизм на Кавказе // Социально-политическая си­
туация на Кавказе: история, современность, перспективы . - М., 2001. - С. 83.
22. Шавдонаев X. Записки из лагеря муджахедов // Диа-JIoroc: Религия
и общество. - М., 2001. - С.222.
23. Баширов Л.А., Трофимчук Н.А. Ислам и этнополитические конф­
ликты в современной России // Религия и культура. - М., 2000. - С.115.
24. Сюйкияен Л. Иллюзии и правда государства//НГ-Религии.-2001,27 июня.
II.Л. Сугрей (г. Пятигорск)
«ИСТОРИЧЕСКАЯ БОЛЕЗНЬ»
ЭТНИЧЕСКОЙ ИДЕНТИФИКАЦИИ
Одной из отличительных особенностей развития современного мира яв­
ляется активизация этнических движений, вызванная актуализацией этни­
ческих проблем на фоне постепенного “затухания” идеологических про­
тиворечий. Сегодня становится всё более очевидным, что эффективность
исследования этнополитических конфликтов во многом зависит от глуби­
ны проникновения к источникам их зарождения и развития.
Анализ процесса политизации эгничности с методологической точки
зрения не возможен без выявления в структуре этнической идентичности
исторически обусловленных компонентов.
В этой статье мы попытаемся показать, при каких условиях этнические
общности порождают комплекс традиционалистских представлений, как
история становится объектом обоснования соответствующих доктрин, не
лишенных определенных перехлестов, и на чем, по нашему убеждению,
должны быть воздвигнуты принципы рационального традиционализма.
138
Помимо категории “этнос”, в научной литературе используются и ее про­
изводные: “этничность”, “этноидентичность”, “этнонационализм” и. другие,
вступающие в определенные отношения с “традицией”, “традиционализмом”,
“традиционным” и прочими понятиями социальной философии. Понятия
первой группы вошли в научный обиход сравнительно недавно, хотя, как
правильно отмечает А. Празаускас, “этничность как категория (в отличие сгг
конкретной этнической группы) “изначальна” в том смысле, что культурно­
языковые различия между жителями крупных регионов ... существовали с
незапамят ных времен”. Он называет этносом социокультурную территори­
альную, в принципе эндогамную устойчивую общность с предписанным
(аскриптивным) членст вом. Производная от этноса этничность, по мнению
автора, выполняет ряд важных функций: когнитивную (“обеспечивает для
индивида своего рода каргу межэтнических коммуникаций и восприятия
внешнего мира”), интегративную и нормативную (“создают определенную
степень сплоченности и гомогенности общества, определяют способы со­
циализации индивида”), эмоциональную (“дает ... ощущение психологичес­
кой безопасности и принадлежности к большой ... коллективности”), идео­
логическую (“обеспечивает большую или меньшую степень социального
консенсуса и создает иллюзию участия в исторической судьбе группы) и на­
конец инструментальную (“служит ряду групповых, сегментарных и инди­
видуальных целей: политических, экономических, социальных и т. д.).
Попыт ку описать этнос и этничность посредством перечисления функций,
весьма значимых для индивида, можно назвать интересной, хотя и не бесспор­
ной, ибо у этнического целого есть собственная логика бытия, отличная от
бытия индивидов, и тогда на первое место вышли бы такие функции, как са­
мосохранение этничности, межпоколениой преемственности, семиотической
специфичности этноса и др. Однако дело не в числе функций и их обозначе­
нии. Важно подчеркнуть, что функции этноса и этничности практически со­
впадают с функциями и назначением традиций. Если традиционность, как мы
не раз показывали, есть частный случай этничности, лучше сказать, стержне­
вая основа ее, тогда все названные выше функции свойственны и традиции.
В ней есть и когнит ивное, и трансляционное, и интегративное, и прочие нача­
ла, включая начало самосохранения. Традиция по определению тяготеет к самовыживанию в измененных обстоятельствах, подобно тому как этнос не мо­
жет не обладать таким же качеством, такой же функцией.
Потому этничность для нас в определенной мере синоним традицион­
ности. И если можно говорить, как это делает Празаускас, о правомернос­
ти этнонационализма - идеологии и движения, нацеленных на создание
оптимальных условий для самосохранения и существования нации” [ 1 ], то
в такой же степени оправданна, на наш взгляд, и философия традиционализма,
139
высший смысл которой в защите традиционных ценностей, обеспечиваю­
щих самосохранение этноса. Только такая философия, опирающаяся на фун­
кции, о которых речь шла выше, способна противостоять философии так
называемого “модернизаторства”, насаждающего унификацию всех наро­
дов во имя тотальной вестернизации. Такого рода философия, правильно
отмечает автор, для многих людей “привлекательна именно тем, что она на­
целена не против перемен и модернизации, а скорее на сохранение отличи­
тельных особенностей своей культуры и “домашнего очага” в современном
мире” [2]. В традиционализме мы видим не препятствие переменам в жиз­
ни народов, а идеологию их выживания в обновляющемся мире.
Этничность, согласно концепции В.А. Тишкова, это “категория, обозначаю­
щая существование культурно-отличительных (этнических) групп и идентично­
стей”. К признакам этничности он относит: 1) наличие разделяемых членами
группы представлений об общем территориальном и историческом происхож­
дении, наличие единого языка, общих черт материальной и духовной культу­
ры; 2) политически-оформленные представления о родине и особых институ­
тах (например, государственности), которые могут считаться частью того, что
составляет представление о народе; 3) чувство отличительности, т. е. осознание
членами группы своей принадлежности к ней и основанные на этом формы
солидарности совместного действия [3]. Этничность оказывается почти тожде­
ственной этносу, фактором, на основе которого он возникает и существует.
Исследуя эту проблему в современной англоязычной литературе, В. А. Ав­
ксентьев приводит достаточно много определений искомого термина. “Эт­
ничность - это упорствующий, бушующий, многоголовый зверь”, - гово­
рит С. Тамбиа. “У этничности сегодня плохая репутация”, - пишет Дж. Рекс.
“Этничность - это состояние быть этничным или принадлежать к этнической
группе”, - заявляет Дж. Келлас, допуская, как мы видим, круг в определении.
Вероятно, это неслучайно, ибо понятие “этнос” используется в виде произ­
водного от “этничности”. Термин “этничность” в исследованиях В.А. Авксен­
тьева выступает в роли синонима понятия “этнос”, переводит “определение
этой действительно непросто дифференцируемой социальной общности на
уровень высокой абстракции” [4] .Детальное истолкование можно найти в со­
ответствующих концепциях этноса и этничности. Позитивная сторона этнич­
ности заключается в том, что она является основой культурного многообра­
зия и плюрализма в глобальном масштабе. Идентификация человека с этни­
ческой группой защищает индивидуальное “я” от потерянности в безличном
обществе. Вместе с тем этничность может порождать недоверие по отноше­
нию к другим, а политизация этничности .ведет к распаду сложных социальных
систем [5]. Как раз это мы намереваемся далее показать на примере истолко­
вания истории разных этносов, населяющих пространство СНГ.
140
В этичности групповое диалектическим образом связывается с инди­
видуальным, поэтому этничность, на наш взгляд, есть свойство целого (эт­
носа) и части (личности). Как свойство целого этничность порождается
комплексом этнообразующих факторов. На индивидуально-личностном
уровне она есть социально-духовное преломление rex же факторов в жизми отдельного человека. Как нет этноса без этничности, так невозможно
представить себе людей, лишенных этого качества. Можно, разумеется, го­
ворить о большей или меньшей степени выраженности этнического в по­
ведении и психологии индивида. Се туя на то, что этничность является “труд­
ноуловимой характеристикой”, К. Оффе говорит, что ее измерение может
производиться объективными индикаторами (язык, этническая идентифи­
кация предков др.) и субъективными (на основании опроса, к какой этни­
ческой общност и причисляют себя индивиды) [6].
Перечень факторов, входящих в объективные и субъективные индикаторы
этничности, конечно же, можно расширить. Тем более, что именно они оп­
ределяют содержание очень близкого к этничности, почти тождественного ему
понятия-этническая (национальная) идентичность. Видимо, по этой причи­
не, определяя последнее понят ие, часто прибегают к набору признаков, по­
средством которых раскрывается содержание первого. “Национальная иден­
тичность, - пишет, к примеру, Д. В. Драгунский, - это совокупность стерео­
типов социального поведения, которые, в свою очередь, формируются соот­
ветствующими социальными институтами”. Эти институты могут быть как
реальными (системы этнического представительства, самоуправления, обра­
зования, культуры и т. п.), так и желаемыми. Этническая идентичность отнюдь
не определяется некими загадочными чувствами (“общей судьбы”, “духов­
ного единства”, “родства”), хотя и они включаются в нее, — куда большее зна­
чение имеет принадлежность индивида к единой инфраструктуре, объединя­
ющей нацию. Базой этой инфраструктуры выступают дня нации единообраз­
ные институты экономики, политики, права, идеологии, культуры, системы
социального обеспечения, формирующие национальные культурные коды,
на основе которых создается национальный жизненный стиль.
Идентичность, возникающую на таком достаточно основательном фун­
даменте, Д. Драгунский называет общенациональной, говоря, что она “не­
редко бывает прочнее этнической (во всяком случае, в западных сообще­
ствах)”. В качестве примера называются американская и общесоветская
идентичности. На наш взгляд, и в первом, и во втором случае этническая
идентичность не противостоит национальной (общенациональ-ной), а яв­
ляется той с тадией разви тия этнического, когда оно от узкого своего значе­
ния переходит к широкому, охватывающему все население данной страны,
независимо от этнических истоков отдельных групп. Здесь наблюдается
141
этнизация более высокого уровня, чем та, что связана с существованием
народностей и отдельных наций.
Задолго до возникновения общесоветсюй идентичности, справедливо на­
зываемой автором рядом с американской, такого рода идентичность склады­
валась в рамках Российской империи, среди народов, принявших для себя в
качестве непреложных норм некоторые общие экономические, политические
и культурные стандарты, благодаря чему они в течение столетий существова­
ли в содружестве друг с другом. Общесоветская идентичность, представлен­
ная понятием “советский народ”, явилась законной преемницей общероссий­
ской идентичности дореволюционного образца, разумеется, несказанно уси­
ленной за счет создания той инфраструктуры, которая была опорой СССР.
Важно отметить, что становление национальной (этнической) идентич­
ности опирается на механизм традиций. Они укрепляют, формируют иден­
тичность, затем, когда она уже сложилась, сами становятся производными
от нее. Традиции более глобальных идентичностей причудливо переплета­
ются с исходными формами традиционности, свойственными для народ­
ности и нации. Подобно тому как общероссийское (общесоветское) все­
гда находилось в определенном отношении с национальным. Здесь одина­
ково важны все социокультурные параметры взаимодействия большого
этнического целого с малым, а не только экономические, как полагает
Д. Драгунский, когда пишет, что “для большинства населения включенность
в единую структуру производства и потребления намного важнее, чем идеи
мистического патриотизма или этнического единства” [7].
Этническая идентичность создается всей совокупностью этнообразующих факторов, каждый из которых является обязательным атрибутом эт­
нического тождества людей, принадлежащих к одной общности. Последнее
и есть идентичность, которую можно констатировать в виде племенной,
идентичности народности, национальной или соответствующей более круп­
ным образованиям. Для каждого вида идентичности характерен свой на­
бор традиций. Можно говорить о генезисе традиций идентичности, их пе­
реплетении и диалектике, равно как и о связи их с другими формами ус­
тойчивости социальной организации, поскольку, как отмечает Празаускас,
“для индивида этническая идентичность, как правило, является наиболее
устойчивым элементом общей структуры идентичности...” [8]. Его при­
надлежность к половой, возрастной, классовой и прочей группе не может
не сказаться на индивидуальной этнической идентичности.
В рамках излагаемой В. Авксентьевым концепции конструктивизма вме­
сто термина “этническая идентичность” пользуются понятием “этничес­
кая идентификация”, но суть дела от этого, на наш взгляд, не меняется,
поскольку последнее тоже сопрягается с этничностыо: “Этничность является
142
... факультативной идентификацией человека, конструируемой из множе­
ства объективно существующих компонентов”. Подчеркивая устойчивость
этнических идентификаций, В. Авксентьев подчеркивает, что она форми­
руется в процессе социализации человека. Отдельные случаи этничес­
кой переидентификации являются скорее исключением, нежели прави­
лом. “Этнические идентификации оказываются столь устойчивыми преж­
де всего потому, что эти идентификации представляют отождествление че­
ловека с реально существующей и исключительно устойчивой общнос­
тью” [9]. В свою очередь, причину этой устойчивости мы видим в нали­
чии проходящих сквозь всю историю этноса его самобытных традиций.
Этническая идентичность индивида и особенно большой общности лю­
дей есть результат процессов этнической идентификации, порожденных
широким набором социокультурных факторов, каждый из которых, в свою
очередь, является следствием социо- и этногенеза. Касаясь, в частности,
национальной идентификации, Б.Г. Гельбрас пишет, что она “является ре­
зультатом взаимодействия совокупности культурно-исторических доминант
развития данного народа, данной страны, их мультипликационного эффек­
та”. Эти доминанты образуют связь времен и эпох, скрепляют народ и стра­
ну, становятся своеобразным генофондом нации. В культурно-историчес­
ких доминантах автор видит “заданные прошлым направления и одновре­
менно ограничители исторического движения. Они обусловливают содер­
жание, а часто и форму возможных вариантов такого движения” [10].
Процесс обретения индивидом или большой группой людей определен­
ной этничности, проще говоря, этническая идентификация во многом срод­
ни индивидуальному или коллективному самопознанию. Исключительная
роль принадлежит здесь самосознанию, которое приводит к формированию
устойчивого комплекса поведенческих, познавательных и эмоциональных
представлений и установок, именуемых индивидуальным или коллективным
“я” (“мы”). Для этноса и его важнейших модификаций соответствующими
образованиями будут “этническое “я” (“мы”), воплощенное в зависимости
от стадии развития этнической общности в племенном “я”, национальном
“я” и т. д. “Человеческому “Я”, - пишет И. Е. Кудрявцев, - ощущение непре­
рывности во времени дает в основном память, а в поддержании “коллектив­
ного Я” нации аналогичную роль играет история” [11].
Как при истолковании традиций мы не можем обойтись без обращения
к истории народа, в жизни которого они играют роль цементирующих сту­
пеней развития социального организма, так и при объяснении формиро­
вания этнической идентификации исторический фон оказывается холстом,
на котором коллективное “я” рисует картины становления своего этноса.
143
Поскольку история служит средством консолидации и выживания этноса, эт­
ническое “я” старается выпятить в ней наиболее выгодные для себя сцены и
сюжеты, оставляя в тени все, что не способствует консолидации воли народа.
Такого рода пристрастиями нация грешит или в период своего становления,
или во времена национальных катастроф, угрожающих самим основам бы­
тия этнического целого. Так или иначе историческая наука в процессах этнизации и идентификации отдельных народов выдвигается зачастую на передний
план, становится объектом политических и идеологических построений.
Обращаясь в своем исследовании к истории Латвии, И. Кудрявцев наглядно
показывает, что в период с XIII до XIX вв. латыши не имели важнейших этнообразующих признаков: единой территории, государства, национального языка и г. п. Лишь в XIX в. усилиями национальной интеллигенции “множественная иден­
тификация подавляющей части населения замещается представлением о еди­
ной общности - новой нации латышей”. Отныне это представление распрост­
раняется на более древние времена и служит основанием для дискриминации
прочих национальных групп, включая русских, выдаваемых за некоренное на­
селение. О такой “исторической памяти народа” исследователь верно говорит,
что она “часто является мнемореконструкцией истории” [12].
Для русских, впрочем, исключения не делаем. Процесс мифологи-зации
нашей национальной истории в XV - XVI вв. - слишком известное явление
[13]. Тогда генеалогическое древо русских парей дотянулось до Цезаря и Иисуса
Христа. В наши дни кое-кто из пишущих стал утверждать, что гомеровский
Ахиллес не больше не меньше как тавроскифский князь [14]. Геолог Г. С. Гриневич доказывает, что загадочная надпись на Фестском глиняном диске, кото­
рую специалисты датируют первой половиной II тыс. до н. э., сделана племе­
нем русичей, которые обрели новую родину ... на Крите [ 15]. О родстве меж­
ду этрусками и славянами (росенами - русами) пишет В. Щербаков, до­
казывая, что последние пришли на землю современной Италии из Ма­
лой Азии [16]. Как й в предыдущем случае, подразумевается, что славянскорусский этнос существовал с незапамятных времен. В работе историка Б. М.Гобарева скифский царь Таргитай, о котором писал еще Геродот, превраща­
ется в славянского вождя XV в. до н. э. [17]. Благодаря таким упражнениям,
история славян выглядит куда более почтенной, чем история древних греков.
Писатель В.Е. Чивилихин в книге “Память”, ссылаясь на археолога В. Е. Лари­
чева, открывает в Сибири цивилизацию, возраст которой 30-40 тысяч лет [18].
За всеми этими курьезами явно проглядывает' попытка добавить к великой ис­
тории славянского этноса еще тысячу - другую лет.
Феномен этнического возрождения привел к переписыванию древней
истории народов. Особенно бурно эти процессы протекают в регионе Кав­
каза. История региона вкупе с историей прилегающих областей древнего
144
расселения народов стала настоящей ареной противоборства многих эт­
нических идентичностей. По мнению Л. Тухашвили, “политическая актив­
ность грузин началась 60 веков назад”, так что предки современных гру­
зин “лишили ума персов, поглотили Римскую империю, Византию, а сами
остались невредимыми..[19]. М. Лордкипанидзе доказывает, что абхазы
проникли на территорию нынешней Абхазии из Северного Кавказа не ра­
нее XVII в. До этого, дескать, она была заселена грузинскими племенами [20].
Грузинские историки с позиций грузиноцентризма развивают идеи, согласно
которым весь Северный Кавказ в былые времена входил в сферу политичес­
кого влияния Грузии [21]. Под пером 3. Ш. Дидебулидзе эта концепция выгля­
дит так: “Последний период царствования Тамары характерен тем, что все пле­
мена Северного Кавказа и Закавказья становятся вассалами Грузии и нахо­
дятся под сильным культурным влиянием феодального грузинского цар­
ства” [22]. При этом, разумеется, игнорирую тся мнения тех ученых, которые
считают, что вассалами Грузии могли быть только горцы - непосредствен­
ные соседи грузин того времени [23] и что на Северном Кавказе в этот пе­
риод времени преобладало не грузинское, а греко-византийское влияние [24].
Как мы видим, вопрос о традиционных связях грузинского этноса с други­
ми народами не просто становится делом исторической науки, а несет на
себе отпечаток современных политических представлений грузин о своем
месте на Кавказе и в мировой цивилизации. Во имя э того, оказывается, мож­
но “удлинять” нити своих национальных традиций или произвольно пере­
брасывать их на те или иные регионы.
Не обходят стороной такого рода настроения и Армению, где в 1992 г. изда­
тельством “Арцах” была опубликована “Историческая справка”, об идейной
направленности которой можно судить по одному из ее подзаголовков “Территория Ростовской области, Ставропольского и Краснодарского кра­
ев - исконно армянские земли”. В “Справке” перечислены 53 народа Кавказа,
“большинство из которых разговаривали на армянском языке”. К знатокам
армянского составители справки относят чеченцев и ингушей, балкарцев и
осетин. Воспевая древнюю армянскую государственность, авторы документа
утверждают: “Ставрополь, Ростов, Армавир были древними армянскими го­
родами. Там до нашей эры жили армяне” [25]. Хотя известно, что Ростов ос­
нован в 1749 г., Ставрополь - в 1777 г., а армянский аул Армавир - в 1839 г.
В духе панегирика составлена книга С. С. Мамулова “Удивительный на­
род из страны чудес”. Познакомившись с нею, читатель обнаружит, что
Армения - “колыбель человечества”, “родина 12 знаков Зодиака”, “роди­
на пшеницы в мире”, “колыбель виноградарства в мире, родина виноград­
ной лозы”, “родина абрикоса”, “родина пива”. Автор ведет “армянское
летоисчисление ... с 2492 года до нашей эры”, хотя насчет армянского языка
145
утверждает, что “его отделение от общеиндоевропейского” произошло в
V - VI тысячелетиях до н. э. Именно на этом языке, “согласно преданию,
говорили Адам и Ной”. Да и вообще прародители грешного человечества ро­
дом из Армении: “По мнению большинства комментаторов Библии, Адам и
Ева жили в раю, который находился в Армении, на Армянском нагорье” [26].
Знакомясь с такими сочинениями, поневоле вспоминаешь известную кампа­
нию по развенчанию космополитизма, результатом которой стала явно неуме­
ренная претензия выдать Россию за прародительницу всех идей и изобрете­
ний, которые были созданы коллективным гением человечества.
В безудержной апологетике своего этноса С. Мамулову не уступает Б. Аль­
тшулер, автор книги “Последняя тайна России”. Это сочинение, как заявлено
на обложке, “открывает последнюю великую тайну России: еврейские исто­
ки русского государства и тюркское происхождение европейского еврейства”.
Согласно авторским представлениям; “евреи выдумали социализм - первы­
ми социалистами были ессеи”; “евреи выдумали капитализм - капиталиста­
ми стали купцы-рахдониты в изгнании”; “евреи изменили мир - они дали ему
новую религию и идеологию”; “евреи представляют собой причинность на­
шей европейской цивилизации”; “основы европейской цивилизации - еврей­
ские, точнее иудео-христианские”. Русская цивилизация и русский этнос не
составляют исключения из общего правила. Как минимум, около тринадцати
столетий, считает автор, евреи принимали “активнейшее участие в полити­
ческой, военной, общественной, культурной и духовной жизни России. Иуда­
изм и его импульсы были всегда тем духовным компонентом, который в кон­
це концов определял пути этого громадного этноса” [27]. Филологический эк­
скурс в родословную князя Владимира позволяет автору предполагать, что
его мать “Малуша на самом деле была Малкой, хазарской женщиной с ти­
пичным еврейским именем. И ее отец Малк (о) Люб (е)чанин носил еврей­
ское имя. Если подобное предположение верно, то окажется, что крестите­
лем Руси был (по Моисееву закону) еврей” [28]. А как быть с концепцией
выбора веры, которой “Повесть временных лет” и последующие историки
уделяют такое важное значение? Как объяснить отторжение русскими иуда­
изма? Вся оригинальность Б. Альтшулера, по нашему мнению, сводится к
переворачиванию с ног на голову проблем этногенеза. Один из важнейших
вопросов отечественной истории - еврейский - решается им за счет исклю­
чительного подчинения хазаро-иудейскому влиянию ранней истории Руси.
С таким же успехом можно растворить историю русского этноса в Золотой
Орде, и тогда получаем небезызвестную туранскую концепцию евразийцев.
В итоге что останется от собственной истории русских и других народов,
населяющих Великую Степь?
146
Поучительна в этом отношении позиция А. И. Солженицына, коснувшего­
ся одной из болевых точек исторической и социально-философской науки.
“Чувство же, которое ведёт меня сквозь книгу о 200-летней совместной жиз­
ни русского и еврейского народов, —- это поиск всех точек единого понима­
ния и всех возможных путей в будущее, очищенных от горечи прошлого” [29].
Более тридцати лет назад историк О. JI. Вильчевский писал о “курьезной т ра­
диции, согласно которой каждый народ имеет право на “хорошего “предка в
древности, который ... не може т одновременно являться предком ни одного
другого народа” [30]. В наши дни курьез стал, кажется, нормой или по край­
ней мере обычным правилом тех историков, которые во имя возвеличивания
своего этноса стараются отыскать прародителей среди древнейших народов,
оставивших заметный след в развитии человеческой культуры.
Смысл такого рода акций более чем прозрачен. Традиции собственно­
го народа путем “породнения” с ценностями и заслугами известных в про­
шлом этносов приобретают дополнительный ореол, на фоне которого ярче
высвечивается конечный результат этнической идентификации обитающей
ныне нации. Она возвышается до ранга великих этносов - с соответствую­
щими амбициями и геополитическими притязаниями. Об этом думаешь,
знакомясь с сочинениями археолога И. М. Мизиева и его единомышлен­
ников, кажется поставивших своей целью идеализировать раннюю исто­
рию тюркоязычных народов [31].
Пытаясь доказать, что “тюрки были одним из древнейших этносов, сло­
жившихся на земле”, он вместе с К. Т. Лайпановым совершает куда более
головокружительный прыжок в прошлое: “Этноним “тюрк” появился, во
всяком случае, не позже неолитического периода развития человеческого
общества” [32]. При гаком хронологическом подходе почти все культуры на
земле становятся производными от древнетюркской. Своеобразной базой для
грядущих территориальных притязаний становится, по нашему мнению, ут­
верждение авторов о том, что прародиной тюрок было междуречье Урала
и Волги, откуда они потом переберутся на Кавказ, Ближний Восток и т. д.
Тюрки, а ник-то другой, по словах пишущих, “начиная с XIII тыс. до и. э.,
впервые стали одомашнивать диких животных” [33]. Любой факт из седого
прошлого становится поводом для приобретения пальмы первенства. А про­
извол в территориальных построениях выходит за все мыслимые пределы,
когда авторы допускают “возможность того, что исконной территорией про­
живания тюркского этноса мог быть Алтай, а также Южная Сибирь, При­
байкалье, северная часть Монголии и Тува” [34]. Чем более солидным по
возрасту выглядит исходный этнос, т ем легче доказать, что бытие современ­
ных кавказских народов своими корнями уходит в античность, если не в
более ранний период. Несостоятельность концепций, абсолютизирующих
147
значение тюркского этноса для мировой культуры и кавказской истории, хо­
рошо показана специалистами [35]. Мы лишь заметим, что тюркоцентризм
ничуть не лучше пресловутого европоцентризма. И тот и другой, насаждая
свою культуро-этническую идентификацию, ничего не желают знать о пра­
ве других народов на этническое самопознание. В попытках утвердить сла­
ву своей нации посредством приобщения ее к сонму предвестников чело­
веческой культуры мы видим не только непомерную гордыню, но и извест­
ные потуги на тему о том, что наши предки спасли Рим,..
К этим выводам мы приходим и тогда, когда знакомимся с попытками апо­
логетики только что названных кипчаков. По версии М. Аджиева, кипчако-половецкий этнос столь древен, что забывшие свой язык половцы ныне, оказы­
вается, именуются казахами, русскими, украинцами, гагаузами, кумыками,
карачаевцами, болгарами, сербами и даже чехами. Они, древние кипчаки, от­
крыли плавку железной руды, изобрели седло со стременами и “одними из
первых в мире познали образ Бога, создателя мира сего”. Территорию зани­
мали от Москва-реки до Босфора и от Дуная до Байкала [36]. Славян в этом
регионе, по его мнению, не было. Русами именовали лишь скандинавов-варягов. В Московии жили финно-угорские племена и тюрки-кипчаки. Кирилл
и Мефодий свою родословную должны вести от последних. Даже крещения
Руси не было: “Из Степи пришло на Русь христианство”. Киевляне тоже тюр­
ки, завоеванные русами в XI в. “Киев” по- тюркски означает “город зятя”.
“Почему великий кипчакский народ стараниями московских историков вы­
черкнут из истории России и из своей собственной истории?” - вопрошает
автор [37]. Неудивительно, что эти построения были подвергнуты резкой кри­
тике в прессе [38]. Концепция великого кипчакского народа столь же пороч­
на, говорилось в одном из отзывов, как аналогичные концепции великого гер­
манского, славянского и других народов [39]. А мы к этому добавим, что па­
губная традиция превозносить до небес один этнос порождает не менее па­
губную традицию - отвечать на это гиперболизацией роли другого народа.
В ответ на попытки умалить роль предков нынешних кумыков - кипча­
ков - половцев незамедлительно явилась концепция, отводящая предкам
более чем солидное место в генезисе евразийских культур. В исследова­
нии К. С. Кадыраджиева, к примеру, протокумыкский этнос, разумеется,
тюркского происхождения, занимает территорию от Эгейского моря до
Каспия [40]. А далее срабатывает принцип “домино”: если какой- либо из
народов в своих генеалогических изысканиях преуспевает, показывая, что
его предки самые древние и славные в истории, то нации- соседи начина­
ют вести свою этнизацию от времен еще более почтенных и приобщают
культуру предков ко всему, чем вообще красна заря человечества.
148
Упомянув балкарскую этническую идентификацию в наши дни, нельзя
умолчать и о кабардинской. Один из ее выразителей К. Унежев заявляет о
том, что “адыго-черкесы не одно столетие занимали огромное простран­
ство от моря и до моря и что они являются носителями майкопской куль­
туры, проживавшими от Хата до Кабарды” [41]. Эти же ноты звучали в
документ е “О результатах работы комиссии Конгресса кабардинского на­
рода по определению этнической границы между Кабардой и Балкарией”:
“Адыги относятся к числу древнейших народов мира. В III тыс. до новой
эры предки адыгов создали всемирно известную майкопскую культуру,
ареал распространения которой охватывал территорию от восточного по­
бережья Азовского и Черного морей до нынешнего Дагестана” [42]. Чуть
раньше А. Ф. Кафоев наделил кабардинский народ возрастом в 6 - 7 ты­
сяч лет [43] и сделал его предками-побратимами славян-антов [44].
Могли ли при таком повальном увлечении самоидентификацией остаться
в стороне другие народы Северного Кавказа? Разумеется, нет. На территории
бывшей Чечено-Ингушетии стали появляться публикации, доказывающие, что
современные чеченцы и ингуши (вайнахи) никго иные, как ... потомки древ­
них египтян [45], что в прошлом вайнахи поклонялись древнеегипетским бо­
гам Осирису и Тоту [46]. Еще одним славным предком вайнахов оказались
этруски. По мнению 10. Хадзиева, топонимы, этнонимы, теонимы и гидро­
нимы древней Этрусии и Рима имеют удивительную особенность: “они дшот
буквально поразительную схожесть с нахскими (чеченским, ингушским и ту­
шинским - бацбийским) языками Кавказа и, можно сказать, имеют нахскую
и вайнахскую природу” [47]. Эти идеи разрабатываются в монографиях, авто­
ры которых обосновывают мысль о том, что ключ к этруской культуре надле­
жит искать на Северном Кавказе [48], несмотря на то, что она подвергается
основательной научной критике со стороны специалистов [49]. Увлечение ге­
неалогическими изысканиями не обошло стороной и Северную Осетию Аланию, где появляются книги, авторы которых доказывают, что еще в III ты­
сячелетии до н. э. Осетия была местом обитания алано-ариев [50].
В монографии В. А. Кузнецова и И. М. Чеченова “История и националь­
ное самосознание”, из которой мы почерпнули немало материала, связанно­
го с новейшими национально-идентификационными исследова-ниями, при­
водится масса других примеров пересмотра сложившихся исторических пред­
ставлений во имя навязчивой идеи возвышения своего народа путем отыска­
ния “самого древнего предка”. Ранняя история Кавказа излишне политизиру­
ется, отмечают они. Особенно опасно, что она используется для обоснова­
ния территориальных споров и претензий. “Социально-исторический опыт
имеет огромное значение? и он должен изучаться и пропагандироваться, но
народы должны знать свои подлинные, не мифологизированные истории” [51].
149
Ретроспектива или перспектива? — так ставят вопрос авторы во втором
издании своей книги. - В вопросе “ретроспектива или перспектива” мы
решительно предпочитаем перспективу - перспективу движения к право­
вому государству и демократическому гражданскому обществу, граждан­
скому миру, где на первом плане будет стоять ценность личности, а не бы­
лое историческое величие и исключительность своего этноса [52].
Знание истории, добавим от себя, не должно делать исследователя рабом
исторической науки. Пагубность излишнего погружения в исторические
изыскания, парализующие деятельную силу жизни, Ф. Ницше называл ис­
торической болезнью: “Избыток истории подорвал пластическую силу жиз­
ни, она не способна больше пользоваться прошлым как здоровой пищей”
[53]. Немецкой нации, считал он, как в прошлом грекам, грозит “опасность
погибнуть от затопления чужим и прошлым - историей” [54]. Он не отри­
цал благотворных начал исторической науки, но полагал, что “она нужна
нам для жизни и деятельности, а не для удобного уклонения от жизни и дея­
тельности или еще менее для оправдания себялюбивой жизни и трусливой
и дурной деятельности” [55]. Поскольку этнические традиции наряду с про­
цессами этнизации сопрягаются нами с историей этноса, стоит вня гь этому
предостережению. Очевидно, что сегодня всем известно, к чему привело
аналогичное увлечение “арийством” немецкой нации в недавнем истори­
ческом прошлом. Интерес к народным традициям и тайнам этнической иден­
тификации никогда не должен быть самоцелью. Он оправдан лишь в меру
того, насколько служит утверждению бытия этноса в сегодняшнем мире.
Называя описанные выше перехлесты паранаукой, В. Кузнецов и И. Чече­
нов цитируют JI Н. Гумилева, сдержанные слова которого являются, на наш
взгляд, весомым приговором всем тем, кто смысл этнической идентифика­
ции видит лишь в определении исходной точки этногенеза, игнорируя при
этом сам процесс развития этноса и, главное, его сегодняшний результат: “Ус­
тановление предка не исчерпывает проблемы образования нового этноса” [56].
Ценность исторической науки в том, что именно она дает ответы на вопросы,
связанные с этногенезом, этнизацией, этнической идентификацией и с тради­
циями, на базе которых формируется этническая общность. Этнология и традициология в историческом ракурсе совпадают. Можно сказать, что история
этноса и есть история его традиций. Аналогично эволюция сложившихся форм
жизнедеятельности определенного народа есть не что иное как картина раз­
вития этого народа в пространстве и во времени.
При апелляции к данным исторической науки представители любого этно­
са, на наш взгляд, должны избегать двух крайностей: во-первых, игнорирова­
ния наследия, оставленного предками, что чревато обрывом традиционных
150
этнических нитей и потерей национального “лица”, национальной идентифи­
кации, проще говоря, разрушением сложившегося в веках этноса; во-вторых,
неумеренных притязаний на место своей общности в семье народов - как в
прошлом, так и в настоящем, что может обернуться национальным высоко­
мерием, переходящим в шовинизм. Первая крайность не позволяет вести речь
о традиционализме как философии этноса и способе его выживания в совре­
менном мире, вторая превращает традиционализм в концепцию, не приемле­
мую подавляющим большинством цивилизованных народов. Традициона­
лизм, за который мы ратуем, этнические ценности одной общности гармо­
нично сочетает с традициями и опытом других общностей.
Завершая статью, мы хотели бы подчеркнуть, что концепция, которая при­
дает исключительное значение роли традиций в жизни современного обще­
ства, т. е. традиционализм, есть следствие процессов этнизации и этничес­
кой идентификации, рационально объяснимых с позиций социальной науки,
в рамках которой этнос и образующие его детерминанты стали не меньши­
ми реальностями, чем классы, партии, государства и т. п. Исследование тра­
диций и традиционализма в их связи с отдельными гранями этнического це­
лого может стать предметом специального научного изучения. Точно так
же не лишены интереса и попытки описать набор современных концепций
этнизации и показать ее проявления в политике и идеологии.
В современных исследованиях используется широкий спектр теорети­
ческих подходов к изучению этничности и национализма: неомарксистс­
кий, модернизациоиный, культурно-плюралистический, статусно-групповой, инструменталистский и рационалистический. Все они так или иначе
сходятся в признании того, что этиизация и сопутствующие ей этнические
конфликты стали тем непреложным фактом современной реальности, на
который никто из исследователей не вправе закрывать глаза. А раз так, то
и проблемы традиционализма вольно или невольно выдвигаются на пере­
дний план. Нет недостатка и в перечислении причин, к которым прибега­
ют современные авторы, пытаясь объяснить феномен выдвижения этнополитики в центр общественного внимания. По мнению К. Оффе, изуча­
ющего данные процессы в странах Восточной Европы, здесь и комплекс
преодоления народом старого режима, и экономическая потребность на­
ции в границах, и слабость национальных государств, и проблема нацио­
нальных меньшинств, и отсутствие системы межличностных связей и
орг анизаций, и использование этничности статусными группами и др. [57].
Однако каждая из этих причин, вызывая всплеск этничности, по нашему
мнению, имплицитно подразумевает упование определенных кругов на
национальные традиции и соответствующие им доктрины.
151
Примечания
1. Празаускас А.А. Этионационализм, многонациональное государство
и процессы глобализации // Полис. - 1997. - №2. - С. 99-100.
2. Там же.-С. 105.
3. Тишков Н.А. Этничность. // Новая философская энциклопедия. -Т.4. М., 2001. - С.482-483. См. также: ТИШКОВ Н.А. Очерки теории и политики
этничности в России. - М., 1997.
4. Авксентьев В.А. Этническая конфликтология. - С. 13-23.
5. Там же. - С.39-40.
6. Оффе К. Указ. соч. С. 29.
7. Драгунский Д.В. Макрополитика (заметки о детерминантах националь­
ного поведения) // Полис. - 1995. - №5. - С. 35-36.
8. Празаускас А.А. Указ. соч. - С. 100. См.: Артемьева Т.В., Микешин М.И.
Европейская идентичность и российская ментальность // Вопросы филосо­
фии. - 2002. - № 2. - С. 181 -184.
9. Авксентьев В.А. Указ. соч. - С.32-33,39.
10. Гельбрас В.Г. Национальная идентификация в России и и Китае (опыт
сравнительного анализа) // Полис. - 1997. - №1. - С. 132.
11. Кудрявцев И.Е. “Национальное Я” и политический национализм //
Полис. - 1997. - №2. - С. 80-84.
12. Там же. - С. 89.,
13. См.: Плюханова М. Сюжеты и символы Московского царства. - СПб.,
1995; ЛУРЬЕ Я.С. Две истории Руси XV века. - СПб., 1996.
14. Зиберов Д. Плавание, не столь уж невероятное // Техника молоде­
жи. - 1975.-№1. - С. 61.
15. Грипевич Г.С. Праславяне на Крите // Наука и религия. -1994. - №1. С. 54-56.
16. Щербаков В. Загадка языческого леопарда // Памятники отечества. 1988.-№1,-С. 53-59'.
17. Гобарев З.М. Предистория Руси. - Ч. 1.-М., 1994. - С. 60-61.
18. Чивилихин В.А. Память (роман-эссе) // Роман-газета. -1982. - №16. С. 21-22.
19. Тухашвили Л. Государственность: этапы развития // Заря Востока. 26.05.1989.
20.ЛордкипаиидзеМ. Некомпетентность в ранг истины?// Заря Востока. 21.07. 1989.
21.
Очерки истории Грузии. - Т. II. Грузия в IV - XX веках. - Тбил
1988.-С. 416.
22. Дидебулидзе З.Ш. Культурные взаимосвязи народов Грузии и Цент­
рального Предкавказья. - Тбилиси, 1983. - С. 38.
152
23. Гогошвили Г.Д. Вопросы истории народов Северного Кавказа и их
взаимоотношения с Грузией в грузинской советской историографии. - Тби­
лиси, 1981. - С. 35.
24. Кузнецов В.А. Алания и Византия. Археология и традиционная эт­
нография Северной Осетии. - Орджоникидзе, 1985. - С. 37-66.
25. Историческая справка. - Изд — во “Арцах”, 1992. - С. 3.
26. Мамулов С.С. Удивительный народ из страны чудес (Армения и ар­
мяне - уникальный феномен цивилизованного мира). - М., 1993. - С. 15,
18,24-25,37,44.
27. Альтшуллер Б. Последняя тайна России. - М., 1996. - С. 288-289.
28. Там же. - С. 247.
29. Солженицын А.И. Двести лет вместе (1795-1995). - 4.1. - М., 2001.
30. Вильчевский О.Л. Курды. Введение в этническую историю курдско­
го народа. - M.-JI., 1961.-С. 135.
31. Мизиев И.М. Шаги к истокам этнической истории Центрального Кав­
каза. - Нальчик, 1986. - С. 21-22,35-56.
32. Лайпанов К.Т. Мизиев И. М. О происхождении тюркских народов. Черкесск, 1993. - С. 114.
33. Там же. - С. 17.
34. Там же.-С. 115.
35. Чеченов И.М. К проблеме изучения древней истории и археологии
Северного Кавказа // Советская археология. - 1990. - №4. - С. 139-141.
36. См.: Книжное обозрение. - 1994. - №52. - С. 20-21.
37. Аджиев М. О “Москальских вотчинах” в России // Родина. - 1994. №7.-С. 24-36.
38. См.: Кузьмин А. Мародеры на дорогах истории // Родина. - 1994. №7.-С. 26-29.
39. Каджая В. Кому нужна иерархия наций // Родина. - 1994. - №11. С. 38-39.
40. Кадыраджиев К.С. Загадки кумыкской и тюркской истории от Эгейс­
кого до Каспийского морей. - Махачкала, 1992.
41. См.: Кабардинско-Балкарская правда. - 1995, 16 июля.
42. См.: Кабардинско-Балкарская правда. - 1992, 4 июля.
43. Кафоев А.Ф. О происхождении кабардинского народа // Версия. 1991,-6 февраля.
44. Кафоев А.Ф. Побратимы // Кабардино-Балкарская правда. -1987. 9 сентября.
45. Измайлов А. Тайны веков: гипотезы, предположения, аргументы //
Голос Чечено-Ингушетии. - 1991, 19 февраля.
46. Измайлов А. Боги вайиахов Осирис и Тот в названиях храмов и свя­
тилищ // Импульс. - 1992. - №25-28.
153
47. Хадзиев Ю. Италия (древние этруски и римляне) // Республика. 1991, 5июня.
48. Плиев B.C. Нахские языки - ключ к этруским тайнам. - Грозный, 1992.
49. Марковин В.М. Современные проблемы в изучении этнической ис­
тории Северного Кавказа// Российская археология. - 1994. -№1. - С. 51-66.
50. Козаев П.К. Из древнейшей истории народов (ассирийцы, нарты, се­
миты).-СПб., 1993.-С. 1-27.
51. Кузнецов В.А., Чеченов И.М. История и национальное самосозна­
ние (проблемы современной историографии Северного Кавказа) - Пятигорск-М., 1998.-С. 86-87.
52. История и национальное самосознание (проблемы современной ис­
ториографии Северного Кавказа). - Владикавказ, 2000. - С. 103.
53. Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни // О пользе и вреде
истории для жизни; Сумерки кумиров; Утренняя заря: Сборник. - Мн.,
1997.-С. 123.
54. Там же. - С. 127.
55. Там же. - С. 17.
56. ГУМИЛЕВ Л.Н. От Руси к России. Очерки этнической истории. М, 1994.-С. 292.
57. ОФФЕ К. Указ. соч. - С. 36-45.
Д.Й. Димитров (г. София)
СИНЕРГЕТИЗАЦИЯ РЕГИОНАЛЬНОЙ
КОНФЛИКТОЛОГИИ
Сиергетика как позитивная эвристика открывает перед наукой широкие
горизонты, предлагает новые точки зрения и новые пути развития. По су­
ществу, синергетика показывает нам порядок и хаос, истинные причины
противоречий и конфликтов.
Проникновение в конфликт возможно осуществить только с помощью
всего познавательного арсенала синергетики. Речь идет о ее ключевых по­
нятиях и нелинейном стиле мышления, согласованных с диалект ическим
взаимодействием между линейностью и нелинейностью, устойчивост ью
и неустойчивостью, прерываемостью и разрывом в точке бифуркации.
Синергетическое описание процесса конфликта открывает новые свой­
ства, которые оказывают влияние на определенные параметры и поведе­
ние нелинейной системы. Изменение этих параметров системы может при­
вести к конфликту, что делает ее неустойчивой. Со своей стороны, в неус­
тойчивой системе создаются условия для формирования новых структур
и новых форм их поведения.
154
< 'оо шошение: сложность - системность - синергетическая среда р«ч нонлльная конфликтология
Н синергетической среде протекают процессы внушительной сложносI и: нелинейные, неустойчивые, необратимые и нерегулируемые процессы,
вплетенные в потоки случайных флуктуации. Синергетическое описание та­
кой уникальности связано с представлением о синергетической среде, о ее
сложности. Решение этой теоретической проблемы связано с синтезирова­
нием сложности, системности и конфликтности в синергетической среде как
системе. Без сомнения, это осуществляется на системной основе, в сфере
протекающих процессов. Из неисчерпаемой сложности процессов в синерI с гической среде извлекается содержание понятийного аппарата синергетики и конфликтологии. Региональная конфликтологическая среда - par
excellence синергетическая среда, и ее анализ дает нам характеристики и осо­
бенности региональных конфликтов и процесса региональных конфликтов.
) (ня синергетической среды существенное значение имеет осмысление тон­
кою различия между системой и структурой. В зоне различия между струк­
турой и системой фомируется нелинейность. Это означает, что там взаимо­
действуют инвариантность (порядок) и нелинейность (хаос). Взаимодействие
| фоходит по цепному пространству: порядок - структура (инвариантность) хаос (нелинейность)-самоорганизующаяся система. «Структура системы есть
пс что иное, как выражение существующего в ней порядка» [1].
Это означает, что в точке взаимодействия между структурой и систе­
мой формируется хаос, а инвариантность (порядок) - в структуре. Это про­
цессы с противоположными, но переплетенными между собой знаками.
Усилия раскрытия этих глубинных процессов в синергетической среде в ее
имманентной системно-структурной сущности имеют своей целью «вы­
ловить» процессы конфликтообразования. Оно (конфликтообразование)
есть продукт плавающих процессов с противоположными знаками. Имен­
но эта противоположность образует генезис конфликта, г.е. противополож­
ность, «плетенная в уникальную по своей сложности синергетическую стре­
лу. В этой среде конфликт возникает, развивается и завершается. Это пока­
зывает, что и процессы развития конфликтов имеют нелинейный характер.
Эта идея является новой для классической конфликтологии и основывает­
ся на синергетическом анализе. Налицо своеобразная синергетизация кон­
фликтных процессов, явлений и свойств. Особое значение имеет синерге­
тизация для региональной конфликтологии, так как данное магистральное
направление в конфликтологическом познании обладает интегративными
чертами и свойствами, присущими и синергетическим процессам.
Синергетика проникает в скрытые для диалектики процессы и в них ищет
причины хаоса, а через него - конфликта. Несмотря на то, что хаос связывается
155
со сложностью, а порядок - с простотой, конфликт возникает в результате
нарушенного между ними баланса. Точнее говоря, конфликт формирует­
ся в процессе взаимоперехода от порядка к хаосу и обратно. Простран­
ство, где протекает этот переход, есть самоорганизация нелинейной систе­
мы. Это означает, что самоорганизация поглощает хаос и порядок и в ней
формируется баланс между ними. Отсутствие баланса между хаосом и по­
рядком в самоорганизации порождает в ней конфликтование.
Может быть, в синтезе синергетического и конфликтологического обо­
сабливается новая форма развития - основа для перехода от кибернети­
ческого к синергетическому управлению, что очень важно для управле­
ния региональными конфликтами.
Короче говоря, все процессы и проблемы, связанные с диалектикой, си­
нергетикой и конфликтологией, формируют теоретическое представление
о синергетической среде, которая гребуег нового синергетического стиля
управления, столь необходимого и для рег иональной конфликтологии.
Смена управленческой парадигмы региональной конфликтологии
Управление конфликтами в социальных системах около 150 лет преимуще­
ственно опиралось на теории К. Маркса и Г. Зиммеля и западной конфликто­
логии. В течение пост неоклассического этапа научного познания управлен­
ческая теория прошла два этапа - кибернетический и синергетический.
Синергетический этап связан с возникновением синергетики в конце XX
века. Синергетическое управление опирается на глобальный сипергегизм,
описанный в наших представлениях о синергетической среде. Эта новая
реальность формирует острый конфликт между традиционными научны­
ми парадигмами и новой кризисно-конфликтной ситуацией, устремленной
к катастрофе. Это обусловливает утверждение новых антиэнтропийных го­
меостатических принципов и отношений между конфликтующими тенден­
циями и силами. Одним словом, существует вопиющая необходимость в
немедленном формировании и внедрении в управление комплексной ан­
тикризисной науки, основанной на всеобщей нестабильности и бифурка­
ционной реальности. Эта комплексная антикризисная наука особенно про­
дуктивна для сферы региональной конфликтологии (прогнозирование, пре­
венция, мониторинг и управление региональными конфликтами).
Новой проблемой, имеющей ключевое значение для управления реги­
ональными конфликтами, является необходимость в прогнозировании кри­
зисов и катастроф в регионах. Прогноз учитывает хаос, ищет сходство с
его проявлением в прошлом. Целью является «уловить» малые причины
и раскрыть их большие следствия.
Эффективное управление региональным конфликтом (и конфликтом во­
обще) в синергетической среде, кроме уже известного в литературе, связано
156
с условием избегать бифуркационного режима. Соблюдение этого усло­
вия предполагает согласование между организацией и самоорганизацией
нелинейной системы. Первая построена из упорядоченных структур, в ко­
торых проходят равновесные процессы, а во второй доминирует неравновесность. Наша констатация приводит нас к обобщению, что наличие и от­
сутствие равновесия играет роль условной границы между организацией
и самоорганизацией. Связь между ними представляет проблему, которая
ждет своего синергетического анализа.
На сегодняшний момент известно, что поддержание организации в природе
не достигается (и не может быть достигнуто) управлением из одного центра;
порядок можно поддерживать только с помощью самоорганизации. Самоор­
ганизующаяся система делает возможной адаптацию в отношении доминиру­
ющей внешней среды, т.е. возможность реагировать на ее изменения. Именно
их гермодинамическая разница делает такие системы исключительно гибкими
и устойчивыми к воздействию внешней среды. «Мы хотели бы, - пишут И. Пригожии и Д. Кенепуди, - подчеркнуть превосходство самоорганизующейся сис­
темы над традиционными человеческими технологиями, которые старательно
избегают сложных и иерархичных управленческих процессов» [2].
До недавнего времени кибернетическое управление региональными
конфликтами основывалось на целенаправленном воздействии с предска­
зуемыми результатами. Результаты управления предсказывались и плани­
ровались. Целью было гомеостагичное функционирование управляемой
системы - парадигма, основанная на кибернетической теории.
Сегодня синергетическое управление региональными конфликтами осу­
ществляется решением, основанным на информации о других процессах,
которые проходят в нелинейной системе. Эта система очень чувствительна
к воздействию. Вот почему воздействие должно основываться на вероятно­
стных решениях, которые учитывают спонтанность случайных флуктуаций.
Короче говоря, управление региональными конфликтами в синергети­
ческой среде основывается на согласованности с процессами, которые про­
ходят в этой среде и формируют устойчивое развитие к аттрактору.
Объект такого синергетического типа не поддается кибернетическим
методам управления по заданным параметрам. Параметры синергетичес­
кого управления региональными конфликтами непредсказуемы. Они фор­
мируются спонтанно в самоорганизации нелинейной системы. Поэтому
эффективность синергетического управления опирается не на силу, осно­
ванную на алгоритме, а на воздействие, которое отражает комплекс слож­
ных процессов в синергетической среде. Оно учитывает вероятностные
сценарии развития региональных конфликтов.
157
jjc *
*
*
*
Управление региональными конфликтами в синергетической среде имеет
дело с нелинейной открытой системой, в которой проходят причудливо пе­
реплетенные между собой процессы: интеграционные и дезингеграционные, детерминированные и индетерминированные, случайные и необхо­
димые, хаотичные и упорядоченные, линейные и нелинейные, контроли­
руемые и неконтролируемые, устойчивые и неустойчивые. Тотальная со­
вокупность описанных процессов протекает в самоорганизующейся откры­
той и саморазвивающейся системе - объекте управления.
На этой основе лансируется парадигмальная актуальность сложности,
системности и конфликтности, имманентно присущих самоорганизующей­
ся нелинейной открытой системе, которая может эффективно управлять­
ся только при условии, что сделан переход от кибернетического в синерге­
тическое управление (т.е. синергетизация региональной конфликтологии) актуальное для управления конфликтованием.
Примечания
1. Философия и биология. - София, 1978.
2. Пригожим И., Кенепуди Д. Современная термодинамика. От тепло­
вых двигателей до дисипативных структур. - М., 2002.
А. В. Поляков (г. Армавир)
К ВОПРОСУ О ХАРАКТЕРИСТИКАХ МЕЖЭЛИТНЫХ
КОНФЛИКТОВ В РЕГИОНАЛЬНОМ
ПОЛИТИЧЕСКОМ ПРОЦЕССЕ
Региональный политический процесс - это совокупность действий и вза­
имодействий акторов политики по поводу их значимых для общества по­
литических интересов, реализации их политических ролей и функций в ре­
гионе. Основные акторы регионального процесса - 1) политические ин­
ституты (система органов государственной власти в регионе, отдельные
властные институты; партии; политические объединения и организации);
2) сообщества людей (элиты, страты, этносы конфессиональные группы и
мн.др.). 3) индивиды. Кроме акторов, строение регионального политичес­
кого процесса включает в себя: 1) факты и события повседневной полити­
ческой жизни; 2) типы взаимодействий субъектов; 3) ресурсы; 4) факторы
процесса; 5) социокультурную среду процесса (её «ядро» - региональная
политическая культура). Это определение несколько отличается от пред­
158
ложенного А.В. Дахиным и Н.П. Распоповым [1]. Нижегородские полито­
логи относили к компонентам процесса «культурно-историческое про­
странство и архетипы политической жизни региона», а среди факторов ди­
намики развития упоминали «социокулыурную традицию региона». На
наш взгляд, региональная политическая культура — более емкий и систем­
ный термин. Он означает устойчивую, исторически сложившуюся систе­
му базовых ценностей, ориентаций, норм, стереотипов поведения участ­
ников политических отношений в регионе.
Региональный процесс имеет две сферы своего действия: внешнюю (вза­
имоотношения с иными регионами, с государством в целом, с субъекта­
ми мировой политики) и внутреннюю (развитие региона как политическо­
го субъекта, его отношения с муниципальными образованиями, отноше­
ния между акторами политики на уровне региона). Как отмечает Н.И. Ше­
стов, акцент на изучении той либо иной сферы процесса в корне меняет
оценки ученого [2]. С общегосударственной точки зрения, региональный
процесс - это частный случай «матрицы» развития, в котором проявля­
ются общие для страны закономерности и некое своеобразие. Если же взгля­
нуть на процессы «снизу», в рамках метода кейс-стади, то развитие госу­
дарства превращается в неопределенное множество уникальных «случа­
ев» - траекторий изменений регионов.
Если мы сосредоточимся на внешней сфере процесса, то в центре ана­
лиза будут взаимодействия органов власти регионов и общегосударствен­
ного уровня, а также условия, нормы и практики политического управле­
ния. В итоге выявляем: функционирование и развитие институтов власти;
реализацию региональной политики; воспроизводство и изменение струк­
тур политической системы в регионе; с тепень централизации/регионали­
зации управления [3]. Анализ внутренней сферы процесса предполагает
исследование региональных и местных элит, лидерства, партий и объеди­
нений; осмысление регионального политического режима как интеграто­
ра потоков политической власти и влияния.
Основными типами отношений между элитами являются компромиссные
и конфликтные стратегии взаимодействия. На основе системного подхода
В .Я. Гельман предложил классификацию стратегий [4]. Компромиссная стра­
тегия при режиме с доминирующим актором — «сообщество элит» (elite
settlement), при отсутствии такого актора - «борьба по правилам». Конфликт­
ные (силовые) стратегии: при режиме с доминирующим актором - «победи­
тель получает всё», при отсутствии доминатора - «война всех против всех».
Роль межэлитных конфликтов во всей системе конфликтов определя­
ется тем обстоятельством, что элиты - не простые реагенты конфликтов.
159
Напротив, элиты определяют, какой конфликт окажется в центре полити­
ческого процесса в зависимости от своих стратегий и текущих предпочте­
ний [5]. Но межэлитные конфликты чаще всего латентны, имеют скрытые
и внешне превращенные формы. Например, противостояние кланов в
борьбе за собственность и власть часто маскируется возвышенными иде­
ологическими фразами, предназначенными для масс.
Отношения между федеральными, региональными и локальными элит­
ными группировками обладают в постсоветский период значительным по­
тенциалом конфликтности, что стимулируется неустойчивостью официаль­
ных институтов власти и неопределенностью целей политического разви­
тия. В таких условиях, как полагают сторонники моделей рационального
поведения, на первый план выходят мотивы сохранения власти и деидеологизированные прагматичные ориентации [6].
Типология межэлитных конфликтов включает в себя институциональ­
ные и функциональные конфликты.
Институциональные конфликты вызываются противоречиями в прин­
ципах и целях различных структур власти. Они коренятся в самой природе
моноцентрической персонализированной власти, которая во многом унас­
ледовала советские конструкции, но вынуждена действовать в противопо­
ложных целях и соблюдать (хотя бы ограниченно) демократические про­
цедуры. Каждый институт стремится к единовластию, но это недостижи­
мо. Поэтому подпитываются постоянные конфликты по вертикали: между
уровнями власти «федерация-регион-местное самоуправление». Также
сильны, особенно на стадии становления режима, горизонтальные конф­
ликты между главой исполнительной власти и законодательным органом.
По стратегии региональных элит в отношении федерального центра И.В.
Бахлова выделяет четыре типа [7]:
1) лояльность федеральным властям, роль «наместников» и проводников
влияния центра (отмечена в до тационных и малоресурсных регионах - Псков­
ской, Костромской, Амурской, Курганской областях и т.д.);
2) поощрение элитами децентрализации и попытки генерировать самостоя­
тельный курс (Татарстан, Свердловская область, Калининградская область и др.);
3) «генераторы-реформаторы» согласны использовать свои экономичес­
кие ресурсы в пользу всей страны (Ханты-Мансийский АО, Пермская и
Ярославская области, Москва);
4) «конформисты-прагматики» (Мордовия, Санкт-Петербург, Кемеров­
ская область и др.).
Периодизация конфликтов может быть дана по признаку состояния
участников и их целей. Выделяются три периода конфликтного взаимо­
действия элит [8]:
160
1. С 1991 по 1995 гг., когда шло преобразование номенклагуры в элиту. Вы­
сока раздробленность протоэлит в регионах. Механизмы получения статусачаще всего назначения по принципу личной преданности. Неустойчива пра­
вовая база. Особенно стремились к самостоятельности элиты республик под
предлогом обретения государственного суверенитета. В основе требований
перераспределения ресурсов власти лежали экономические мотивы.
Для такой расстановки сил свойственны конфликты по вертикали: меж­
ду федеральной элитой в целом и элитами наиболее сепаратистских реги­
онов (Чечни, Татарстана, Башкортостана, Якутии, Тывы), между Президен­
том РФ и «прокоммунистическими» региональными Советами. Мэры го­
родов пытались закрепить автономию от региональных элит. По горизон­
тали развивался конфликт между назначенными главами регионов и Сове­
тами, а иногда - между неотлаженными звеньями самой исполнительной
власти (в Краснодарском крае в 1992 г. между главой администрации и пред­
седателем правительства). Конфликты завершились роспуском непокорных
Советов и укреплением моноцентрических элит, «приручением» президен­
тской властью депутатов Федерального Собрания.
2.1996-1999 гг. Окрепшие региональные элиты расширяют благодаря до­
говорной децентрализованной федерации свои ресурсы власти. Полномо­
чия и предметы ведения, распределение налоговых и бюджетных поступ­
лений менялись в пользу регионов за счет российского центра. Переход к
повсеместным выборам губернаторов уменьшил влияние федеральных
властей на состав и ориентации элит. Сложилась моноцентрическая и по­
чти неограниченная власть региональных элит. Вмешательство центра про­
водилось чаще в случаях идеологической нелояльности «красных» губер­
наторов в 1/4 регионов. По формам оно было сравнительно мягким: про­
тивопоставление нелояльным губернаторам мэров крупных городов, ма­
нипуляции с уровнем трансфертов и кредитов и т.п. Пик влияния регио­
нальных элит пришёлся на весну 1998 - лето 1999 гг., когда они пытались
солидарно давить на федеральные инстанции в лоббистских интересах.
Данная расстановка сил вела к институциональному конфликту между
Президентом РФ и наиболее высокостагусными главами регионов - лиде­
рами «фронды», а также к конфликту «главы регионов - мэры городов»
[9]. Конфликты нашли разрешение на думских выборах 1999 г., когда феде­
рально-ориентированная «партия власти» «Единство» переиграла регио­
нально-ориентированного «двойника» - ОВР.
3. С 2000 г. до настоящего времени. В отличие от 1990-х гг, когда власть элит
на уровне регионов зависела, прежде всего, от внутренних факторов, ныне
она определяется во многом внешними факторами --- институциональными и
неформальными проявлениями путинских реформ [10]. Президент РФ обрел
161
право юридически отстранять от должност и глав регионов и распускать реги­
ональные законодательные органы. Федеральные округ а стали координиру­
ющей инстанцией для подразделений ведомств общероссийского подчинения.
Отчасти аппарат полномоченных предовставителей Президента комплектует­
ся из представителей региональных контрэлит и лиц, неукорененных в регио­
не (полпреды К. Пуликовский на Дальнем Востоке и Д. Козак на Юге России).
Лидеры субъектов РФ лишились своих мест в Совете Федерации, а создан­
ный «утешительный» Госсовет декоративен по функциям. Взломана изоли­
рованная от центра «губернаторская вертикаль власти», она встраивается в
общероссийскую систему институтов. Многие радикальные оппоненты цен­
тра проиграли выборы или по причинам административного свойства не смог­
ли в них участвовать (Р. Аушев в Ингушетии, М. Николаев в Саха-Якутии,
А. Руцкой в Курской области, Н. Кондратенко на Кубани и т.д.). Достигнут ком­
промисс между федеральной и многими региональными элитами на основе
взаимной лояльности и обмена ресурсами. Региональные лидеры утратили
формальный статус общероссийских политиков, а взамен получили право на
третий и даже четвертый срок полномочий, прощение своих экономических
«грехов». Активизировалась экспансия крупного капитала в регионы, но те­
перь она идёт под патронажем государственных органов.
Данные показатели институциональной расстановки сил значительно из­
менили конфликты. Противостояние «центр - главы регионов» стало чаще
всего подспудным, выражается в непубличных формах. «Амортизатором»
этого конфликта теперь выступают полномочные представительства Прези­
дента РФ в федеральных округах и федеральные инспектора на уровне
89 регионов. Конфликт глав регионов с федеральным центром может резко
активизироваться на социально-экономической почве, например, вследствие
роста расходной части региональных бюджетов вследствие непопулярных
социальных реформ [11]. В связи с муниципальной реформой возможна по­
вторная институционализация конфликта «главы регионов - мэры», сейчас
имеющего функциональные черты (Э. Россель и А. Чернецкий в Свердлов­
ской области, К. Титов и Г. Лиманский в Самарской области).
Функциональные конфликты возникают из-за неопределенности либо
противоречивости задач сегментов элиты, личных и групповых интересов.
Они гораздо разнообразнее институциональных, что неудивительно для
столь мозаичного пространства российских регионов. Функциональные
конфликты различаются по преобладающим факторам: экономическим,
социальным, правовым, политико-идеологическим, этническим, лично­
стным. Они могут иметь, как и институциональные конфликты, две оси
развёртывания: по вертикали и горизонтали. Часто разновидности конф­
ликтов переплетаются между собой по причинам и сфере проявления.
162
В поддержании постоянства функциональных конфликтов очень важны
установки политической культуры. Во многих российских регионах эмпи­
рически выявлены устойчивые ориентации на монопольную власть, оцен­
ки диалога и компромисса как признаков слабости и недостойного пове­
дения (см. исследования Н.Ю. Лапиной и А.Е. Чириковой, Е.В. Морозовой
и других авторов) [12]. Так, глубокие интервью Лапиной и Чириковой в
нескольких регионах подтверждают субъективную важность внугриэлитных конфликтов. На вопрос: «Что, на Ваш взгляд, тормозит развитие элиты
в Вашем регионе и негативно сказывается на регионе?» 70% руководите­
лей высшего звена назвали борьбу за власть. Мэр крупного города в По­
волжье полагал: «В России сегодня повсеместно идет борьба за власть.
11е думайте, что эта ситуация характерна только для Центра... Лидеры рай­
онного уровня борются за своё видение ситуации с лидерами областны­
ми и городскими. Такое впечатление, что образ «борьбы» сделался решаю­
щим для России на различных уровнях управления» [13]. Больше 50% рес­
пондентов считали, что уменьшение внутриэлитной борьбы за власть по­
зволило бы им управлять более рационально и эффективно. Соотношение
сторонников авторитарных и гибких методов соперничества определялось к
1998 г. в исследовании Лапиной и Чириковой как 50: 33%. Жесткие методы
конкуренции, чаще отмеченные у старшего (более 40 лет возраста) поколе­
ния элиты, чаще приводили к успеху и потому закреплялись в сознании.
Рассмотрим контрастные региональные случаи внутриэлитных конфлик­
тов с тем, чтобы понять тенденции развития элит.
Теоретической основой классификации отношений внутри элит может
быть матрица, разработанная И.Г. Тарусиной на основе типологии поли­
тических установок (работы Р. Патнэма) и элитных структур (работы Дж.
Хигли, Р. Гюнтер). Патнэм выделяет четыре типа установок элит [14]:
- когнитивные, т.е. знания и суждения о политическом режиме;
- нормативные, т.е. предположения о том, как режим должен работать;
- интерперсональные, т.е. отношения к другим участникам политичес­
кого взаимодействия;
- стилистические, т.е. структурные качества системы взглядов, отража­
ющие нормы индивидов и групп.
Типология элитных структур в работе под редакцией Дж. Хигли и Р. Гюн­
тера включает в себя три вида структур [15]:
- идеологическое единство - принудительное под диктовку правящей
группы;
-консенсусное единство - процедурно-добровольное, на основе обще­
принятых демократических «правил игры»;
163
- разделенные структуры при сильном размежевании внутри элит и от­
сутствии единых ценностей у них (сценарий «война против всех»).
И.Г. Тарусина добавляет еще одну промежуточную структуру - фраг­
ментированную. При ней элиты консенсусны, но не достигли единого по­
нимания норм отношений.
Следовательно, различия установок и элитных структур образуют в сум­
ме систему координат межэлитного взаимодействия.
Предложенная И.Г. Тарусиной матрица полезна для операционализации
нарративных эмпирических свидетельств. На материалах Нижегородской
области А.В. Дахин создал модель конкуренции между региональными эли­
тами, которая в иных терминах раскрывает те же процессы [16]. Модель
«враждующей демократии» весьма сходна с поведением разделенной элит­
ной структуры в таблице И.Г. Тарусиной. Модель «доверяющей демокра­
тии» близка к консенсусно-единой структуре. (Следует учесть, что Ниже­
городская область - регион с активной политической конкуренцией и раз­
витой по российским меркам институциональной средой элит).
Модель «враждующей демократии», по А.В. Дахину, складывается в об­
становке непримиримой борьбы между элитными группировками. Отно­
шения между ними неустойчивы. В основе модели - недоверие, отчужде­
ние и «смертельная борьба» между элитами.
Модель «доверяющей демократии» закрепляется в случае, если фор­
мальные и неформальные правила конкуренции становятся общепризнан­
ными. Становятся возможными компромиссы и стратегическое планиро­
вание курса элит. «Системные» группировки, способные к диалогу и ком­
промиссам, объединялись против несистемных. Переход от «враждующей»
к «доверяющей» модели, по мнению А.В. Дахина, свершился в Нижего­
родской области случайно, наугад, но стал институционально закреплен­
ным, т.к. для этого была общественная «почва».
На материалах лонгитюдных исследований НЛО. Лапиной и А.Е. Чириковой в Ярославской и Самарской областях можно увидеть, как элиты исходно
похожих по культуре и политическим институтам регионов увеличивают свои
различия из-за краткосрочных обстоятельств [17]. На основе глубинных ин­
тервью установлено, что более сильный лидер региона с культурой «доверя­
ющей демократии» стремится к полицентрической власти и делег ированию
своих полномочий. Так поступает ярославский губернатор А. Лисицын. Ос­
лабевший лидер региона, напротив, изменяет модель отношений элит на бо­
лее моноцентрическую (случай самарского губернатора К. Титова). Полицентрическая модель эффективна в случаях, если «команда» губернатора со­
стоит из сильных фигур, не конкурирующих с лидером, и если лидер или дру­
гой высокостатусный политик способен создавать кадровые «сдержки и проти164
повесы» в команде. Ограничением для эффективности элиты служит её раз­
нородность, происхождение из резко различающихся когорт госслужащих [18].
Итак, элита Ярославской области закрепила консенсусно-единый тип струк­
туры, а элита Самарской области стала фрагментированной.
Противоположная ситуация отмечена в Республике Коми и Саратовской об­
ласти. В.А. Ковалев ввел термин «поставгоритарный синдром» для осмысле­
ния межэлитных отношений [19]. Он означает, что политическое поле расколо­
то многими противоречиями, действия субэлитных групп малопредсказуемы
и ситуативны. Реальное распределение власти проводится не на выборах, а в
негласной номенклатурной борьбе. Создаётся неопределенность коалиций, уро­
вень эффективности управления после смены главы региона резко падает.
В Саратовской области траектория межэлитных отношений иная: губер­
натор Д. Аяцков с 1996 г. поощрял создание моноцентрической модели элит
и харизматического имиджа власти. Доминирующий актор политики до­
бился низкой состязательности на выборах, активно проводил массовые
чистки своих клиентел. Опыт Саратовской области даёт пример движения
от «идеологически-единого» к «фрагментированному» типу установок
элит (по методике И.Г. Тарусиной) [20]. Персональное и возрастное об­
новление элитных групп не привело к их демократизации.
Итак, изученные варианты внутриэлигных отношений подтверждают разно­
типность региональных элит, низкую их консолидированность, политико-идей­
ную ангажированность. Многие исследователи резонно делают вывод о кризи­
се российских региональных элит: структурном, функционально-ролевом, имид­
жевом, ресурсном. Так, Р.Ф. Туровский доказывает, что в российской полити­
ческой системе обостряются проблемы статуса региональных элит [21]. Идет
соподчинение региональных интересов федеральным; элиты регионов стано­
вятся более расколотыми и неоднородными из.-за отсутствия эффективных ме­
ханизмов и институтов лоббирования. Элиты регионов становятся более зави­
симыми или управляемыми извне. Сужается ресурсная база и поле политичес­
кого маневрирования элит. Во многих регионах отмечено «дряхление» много­
летних моделей авторитарного взаимодействия элит (Алтайский край. Ростовс­
кая, Рязанская, Саратовская области и др.). Институты, практики отношений и
процессы развития региональных элигт теряют идеологическую «нагруженность».
При всех противоречиях и попятных движениях будет идти консолидация
политических элит России как по вертикали, так и по горизонтали. Консоли­
дация более характерна для вертикально интегрированных конгломератов с
участием и региональных, и общероссийских группировок. Собственно ре­
гиональные субэлиты, напротив, дробятся и теряют политическое влияние.
Эти процессы открывают путь к более активному взаимодействию феде­
ральных и региональных элит, к более прочному контролю над массами.
165
Примечания
1. Дахин А.В., Распопов Н.П. Проблема региональной стратификации в
современной России // Полис. - 1998. - № 4. - С.135.
2. Шестов Н.И. Выбор дискурса исследования регионального полити­
ческого процесса // Регион как субъект политики и общественных отно­
шений.-М., 2000.-C.i 17-118.
3. Там же.
4. Гельман В.Я. Трансформации и режимы: неопределенность и се по­
следствия // Россия регионов: трансформация политических режимов. ~
М., 2000. - С.44-48.
5. Юрченко В.М. Политика как фактор региональной конфликтности. Краснодар, 1997.-С.34.
6. Попова Е.В. Проблемные измерения электоральной политики в России:
губернаторские выборы в сравнительной перспективе // Полис. - 2001. №3.-С.47-49.
7. Бахлова И.В. Региональные политические элиты в федеративном го­
сударстве //Политология. - Саранск, 2002. - С.212-213.
8. Лапина НЛО., Чирикова А.Е. Региональные элиты в РФ: модели пове­
дения и политические ориентации. - М., 1999. - С.38-42; Туровский Р.Ф.
Динамика регионального политического процесса в России // Политичес­
кая наука. - 2003. - № 3. - С.64-86; Чирикова А.Е. Региональная власть: но­
вые процессы и новые фигуры // Региональные процессы в современной
России. - М, 2003. - С.89-92.
9. Виноградов 3. «А московский-то король - голый!» // Независимая га­
зета. - 1996, 26 ноябр.; Мендрас М. Как региональные элиты защищают
свою власть // Pro et Contra. - 2000. - Т.5. - № 1. - С.63-79.
10. Лапина НЛО. Черты к портрету российской региональной элиты... С.279-280; Чирикова А.Е. Указ. раб. - С.90; Туровский Р.Ф. Указ. соч. С.77-80.
11. Гаман-Голутвина О.В. Региональные элиты России: персональный
состав и тенденции эволюции //Полис. - 2004. - № 3. - С.27-31; Она же.
Федерация иллюзорных субъектов // Независимая газета. 2004, 30 апр.
12. Лапина Н.Ю., Чирикова А.Е. Указ. раб. - С.42; Морозова Е.В. и др.
Политические лидеры местных сообществ. - Краснодар, 2002; Лощилов П.Г.
Региональные административно-политические элиты России в коммуни­
кативном и политико-психологическом измерениях // Властные элиты со­
временной России... -С.371-380.
13. Лапина НЛО., Чирикова А.Е. Указ. раб. С.42-43.
14. Тарусина И.Г. Элитисты и плюралисты в современной политичес­
кой теории // Полис. - 1997. - № 4. - С.134-135; Патнэм Р. Чтобы демокра­
тия сработала. - М., 1996.
15. Тарусина И.Г. Динамика политических установок региональных элит
России: На примере Саратовской области // Полис. - 2002. — №1. - С. 134-135.
166
16. Дахин А.В. Трансформации региональных элит: На примере Ниже­
городской области // Полис. - 2003. - №4. - С.116-117.
17. Чирикова А.Е. Региональная власть: новые процессы и новые фигуры //
Региональные процессы в современной России. - М., 2003. - С.91-93.
18. Выводы Лапиной и Чириковой подтверждаются материалами Самар­
ской области и другими исследователями. См.: Александров А.А. Самарс­
кая область: политические процессы, 1997-2000 гг. // Феномен Владимира
Путина и российские регионы... С.141-194.
19. Ковалёв В.А. Республика Коми в путине российского федерализма. М., 2003. -С.231-250.
20. Тарусииа И.Г. Указ. раб. - С.137-139.
21. Туровский РФ. Эволюция и проблемы обновления российской ре­
гиональной элиты // - С .175-189; Гаман-Голутвина О.В. Указ. раб.
О. М. Цветков (г. Майкоп)
КЛАНОВОСТЬ И КЛИЕНТИЗМ КАК БАЗА СОЦИАЛЬНОЙ
КОНФЛИКТНОСТИ НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ
Конфликтность на Северном Кавказе существует на фоне социальных
отношений, в которых доминируют клановость и клиентизм. Снижение кон­
фликтности находится в прямой зависимос ти от преодоления и/или огра­
ничения клановости и клиентизма, принявших устойчивую, долговремен­
ную и гипертрофированную форму не только в северокавказском регио­
не, но и в целом в России.
Клановость и клиентизм, как доминирующие типы социальных отноше­
ний, оставляют мало места честной конкуренции, заменяя ее противобор­
ством неформальных группировок. В политике, экономике, других сферах,
лишенных наиболее эффективного арбитра - конкуренции - лидируют не
самые эффективные люди и группы.
Могущество добившихся политического и экономического успеха кла­
нов и клиентских групп быстро обнаруживает свою иллюзорность, вызы­
вая жесткое сопротивление проигравших кланов и групп. Конфликтность
становится повседневностью. Во многом потому, что проигравшие кланы
и стоящие за ними социальные группы считают, что их победили «не чес­
тно», и «справедливость должна восторжествовать».
Клановое противоборство, нередко включающее в себя криминальные
(коррупционные и другие уголовные) «политические технологии» не мо­
жет заменить честных, демократических правил игры. А отсутствие таких
правил перманентно продуцирует конфликтность.
167
Живучесть кавказских кланов «в эпоху демократических реформ» во мно­
гом объясняется чем, что клановая и патронажно-клиентская социальная
организация «спускается сверху», т.е., она выступает как доминирующее
начало не только северокавказской, но и всей российской социальности.
Совсем не случайно федеральный уровень социальных и, условно го­
воря, политических отношений характеризуется в литературе множеством
ссылок на различные «кланы»: «Семыо» (окружение Бориса Ельцина),
«питерских чекистов» (Владимира Путина и его назначенцев), «клан Луж­
кова» (команда московского мэра) и др.
Рег иональный уровень отношений также характеризуется множеством
ссылок на функционирование различных региональных групп. Материа­
лы по современному Северному Кавказу полны указаний на «кланы» Ка­
дырова, Яндарбиева, Хасбулатова, Хачилаевых, Амирова, Магомедова, Батдыева, Совмена и множество других.
Как пишет Майкл Урбан, профессор кафедры политологии Калифорнийс­
кого университета, «государственную машину приводят в действие разнооб­
разные патронажные группы, использующие ее в собственных интересах» [1].
Живучесть российских кланов (и клиентально-патронажной организации)
можно объяснить также и тем, что при отсутствии демократических правил
игры и неразви тости гражданского общества, участие в клане (клиентской
группе) является зачастую единственной возможностью для индивида реа­
лизовать себя. Все новые и новые индивиды сознательно подключаются к
клановым и клиентским сетям, воспринимают действующие в них правила
игры и воспроизводят существующий тип третьемирской социальности.
Отличие Северного Кавказа от других частей России заключается, в ос­
новном, в том, что здесь клановые и клиентские отношения функциониру­
ют вокруг этнического основания и хорошо корреспондируются с теми эле­
ментами культур этнических меньшинств, которые, несмотря на модерни­
зацию периода социализма, не изжили свои традиционные компоненты.
Традиции групповой солидарности, закрепленные в этнокультуре и нало­
женные на постсоветские реалии, и придают клановости и кдиентизму на Кав­
казе особый окрас, этническую почвенность. Неизжитая традиционная родо­
вая организация, пересаженная в постсоветскую реальность, дает практичес­
ки готовую модель клана. Хотя, как показывает практика, современные кав­
казские кланы не совпадают полностью с границами рода и других сохранив­
шихся их прошлого общностей (например, тейпов и тукхумов у чеченцев) [2].
Тем не менее, культурно-типологические особенности Северного Кав­
каза не являются определяющими. Клановый подход к политике и обще­
ству исходит не от кавказских кулыур, а из федерального центра.
168
Последовательное отрицание построения современной (демократичес­
кой) социальности и переход к специфическому политико-государственному строю начались с 1993 г., после расстрела российского парламента. Пос­
ледовавшие за этим принятие Конституции РФ и конституционное закреп­
ление суперпрезидентского режима, сокращение роли федерального и ре­
гиональных парламентов, невиданное использование административного
ресурса для влияния на исход выборов и утверждение всемогущества ис­
полнительной власти «низвели политические партии и общественные орга­
низации до роли статистов в политической драме, разыгрываемой высши­
ми должностными лицами исполнительных структур и их партнерами в
деловых и финансовых кругах» [3].
Кланы и патронажно-клиентские группы оказались вне институциона­
лизированного контроля. Они плохо поддаются контролю со стороны пра­
воохранительных органов, которые нередко сами находятся под надзором
чех или иных патронажных групп и кланов и вынуждены применять силу
закона избирательно. Патронажные группы и кланы недоступны для об­
щественного контроля. Гражданское общество неразвито, а многие из «об­
щественных» организаций, как и в советские времена, по сути, состоят на
службе у господствующей бюрократии.
Яркой иллюстрацией интересующей нас общероссийской социальной
доминанты - ее кланового и клиентального характера - является констру­
ирование и функционирование постсоветских «партий власти» - «Наше­
го дома - России» и «Единой России».
Занимающих властные позиции региональных и федеральных игроков
сплачивает в них не идеология, не общественные интересы, ценности и
цели, а отношения патронажа и клиентизма. Истинный смысл построения
партийной «вертикали» заключается в налаживании взаимных отношений
между региональными группами и их федеральными патронами, а также
формировании механизма круговой поруки.
Сохранение различных сетевых структур, не опосредованных граждан­
ским обществом и правом, указывает на то, что попытка осовременить
(реформировать) страну привела к противоположному результату - демо­
дернизации и архаизации социальных отношений [4]. Особенно наглядна
эта архаизация на Северном Кавказе, где она стала настолько очевидной,
что стала общим местом работ по Кавказу.
Несомненно, одним из главных факторов, придавших клановости на Кав­
казе второе дыхание, была деиндустриализация большинства национальных
республик, произошедшая в результате постсоветских катастрофических для
этого региона преобразований.
169
Однако не менее очевидно и то, что причиной обретения кланами мо­
гущества в эпоху, условно говоря, демократии заключается в эрозии рос­
сийской государственности.
На упадок государства указывают два главнейших признака.
Во-первых, государство не способно взимать налоги.
Огромное количество денег вращается в темной и серой зоне и являет­
ся недосягаемым для Налоговых органов. Косвенным свидетельством это­
го являются масштабы коррупции. Согласно рейтингу, составленному
Transparency International, в 1997 п Россия занимала одно из последних мест между Пакистаном и Колумбией - в перечне стран, придерживающихся
принципа верховенства права [5]. В 2002 г. по рейтингу Transparency
International Россия также занимала одно из последних мест - между Па­
кистаном и Эквадором [6].
Учитывая, что в целом по России уровень коррупции огромен, можно
предположить, что на Северном Кавказе он просто фантастичен. (На это,
в частности, указывают многочисленные упоминания в прессе о расхи­
щении российского бюджета в процессе восстановления Чечни, «освое­
нии» бюджетных денег в Дагестане и других беспрецедентных для «сре­
динных» российских регионов фактах).
Наталья Зубаревич, известный знаток современной России, признанный
на Западе, как и другие авторы, считает, что коррупция на Северном Кавказе
имеет и советские корни. Она пишет: «Даже в советскую эру Юг России имел
обширную теневую экономику и коррумпированные власти. Десятилетие пе­
рехода (от социализма к капитализму - О.Ц.) эффективно легализовало эту
систему, и коррупция стала нормой для региональных должностных лип» [7].
На советские корни «реархаизации» указывает Евгений Рашковский:
«Низкий духовно-нравственный уровень советской элиты в сочетании с
малой хозяйственной эффективностью и постепенным политическим рас­
слаблением Центра неизбежно порождал процесс социокультурной реар­
хаизации. Былые ревнители пролетарского правоверия на протяжении де­
сятилетий исподволь превращались в связанные круговой порукой кланово-этнократические группировки» [8].
Представляется, что клановая и патронажная социальная организация
Северного Кавказа за постсоветские годы укрепилась. Сетевые группы свя­
заны теперь не только архаичными взаимными обязательствами и сравни­
тельно мелким общим теневым промыслом, как это было при социализ­
ме, но и несравненно большими деньгами и, вероятно, пролитой в клано­
вых междоусобицах кровью и вытекающими из этого негласными мора­
лью («понятиями»).
170
Второй главнейший признак упадка государства - утрата им монопо­
лии на насилие.
Это проявляется, в частности, в деятельности различных охранных струк­
тур, осуществляющих захват собственности и контроль над нею.
На Северном Кавказе утрата государством монополии на насилие имеет
особенно явные признаки. Это проявляется в деятельности плохо подконт­
рольных государству мини-армий, находящихся в подчинении у различных
патронов (Чечня, Дагестан), в случаях самосуда (линчевания) гражданами
преступников, возрождении в некоторых республиках института кровной
мести, перманентной террористической активности (которая не всегда объяс­
няется сепаратизмом и, тем более, международным терроризмом).
Эрозия российской государственности на Северном Кавказе превраща­
ет регион в некое подобие российской «Сицилии» периода расцвета ма­
фиозных кланов.
Однако в отличие от Сицилии, где отношения относительно стабилизи­
ровались на основе договоренностей между «семьями», на Северном Кав­
казе бои за собственность и сферы влияния продолжаются. Здесь есть кла­
ны, которые «получили все», но есть кланы, которые считают себя обде­
ленными и продолжают вести бескомпромиссные битвы.
Си туация усугубляется тем, что Северный Кавказ, в отличие от Сици­
лии, полиэтничен. Противоречия и конфликты между кланами, созданны­
ми, как правило, на моноэтнической основе, на поверхности жизни часто
выступают как межэтнические. Указанные обстоятельства провоцируют
перманентную конфликтность на весь период обозримого будущего.
Доминирование сетевых патронажно-клиентских групп и кланов про­
дуцирует и религиозные конфликты. Так, близость господствующих севе­
рокавказских групп к «традиционному исламу» и религиозная легитима­
ция последним сложившейся системы клановых отношений выталкивают
часть населения, несогласную с клановой организацией общества, в объя­
тия различных версий «нетрадиционного» ислама.
В создавшейся на Северном Кавказе ситуации часто и справедливо об­
виняют власть. При этом указывают на «отсутствие политики». Однако
даже при поверхностном рассмотрении обнаруживается вполне опреде­
ленная политика. По сути, она сводится к поддержке Центром влиятель­
ных, формально лояльных Москве региональных патронажных г рупп (кла­
нов). Особенно заметно это в современной Чечне, где Центр опирается, в
основном, на «кадыровцев» и «яндарбиевцев»; в Карачаево-Черкесии на часть карачаевцев, поддерживающих президента Мустафу Батдыева; в
Калмыкии - на «илюмжиновцев». Можно привести и другие примеры.
171
Политика опоры на господствующие группы и кланы вынуждает Мос­
кву прощать и/или не замечать злоупотребления в союзнических ей реги­
ональных элитах.
Отказ от опоры на этноклановые группировки и иные патронажно-клиентские группы, с точки зрения Кремля, создал бы серьезные риски деста­
билизации ситуации. (О том, что логика рассуждений федеральных влас­
тей именно такова, убедительно свидетельствует практика).
Однако и ставшая привычкой опора на формально лояльные кавказс­
кие кланы и клиентско-патронажные группы не удерживает ситуацию от
ее постепенного сползания в хаос. Об этом свидетельствуют события в Да­
гестане, Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии.
Политика горячей дружбы с господствующими северокавказскими эли­
тами в интересах иллюзорной стабильности не решает кавказских проблем
и, по сути, превращает Северный Кавказ в территорию замороженных и
потенциальных конфликтов.
Эта политика приводит также к эрозии доверия Цен тру со стороны жи­
телей Северного Кавказа, значительная часть которых не связаны «желез­
но» с кланами и ожидают от российского правящего класса меньшей ар­
хаичности в поведении, нежели от близких к ним этнократических кланов.
Продолжающаяся практика взаимного политического торга Центра и
кавказских элитных групп (кланов) приводит к внутреннему разложению
элит и их дальнейшему отходу от интересов общества.
Исход из большинства республик Северного Кавказа русских, которые не
могут вписываться в кавказские клановые и клиентские сетевые отношения
и, следовательно, эффективно конкурировать с кавказцами, также является
одним из последствий проводимой Центром северокавказской политики.
Был ли у Кремля северокавказский политический выбор, и есть ли он сей­
час? Следует ли ожидать каких-то изменений в его северокавказской политике?
Выбор был и остается. Все постсоветские годы перед Центром стоит
вполне реальная и жесткая альтернатива: последовательная борьба со зло­
употреблениями внутри господствующих этноклановых группировок и
конструирование на Северном Кавказе современного типа социальности
или опора на эти группировки и принятие «особой» социальности Кавка­
за как неизменной данности.
До последнего времени Центр делал свой выбор в пользу региональ­
ных группировок и «особых условий».
Логику такого выбора можно проиллюстрировать на примере фразео­
логии Сергея Маркова, близкого к Кремлю политолога, члена Обществен­
ной палаты РФ. В интервью «Кавказ-форуму» он говорил: «в свое время
172
ставка на клан Кадырова была абсолютно оправдана». А теперь, по мне­
нию Маркова, в Чечне «более логичен переход от президентской респуб­
лики к парламентской, чтобы одновременно перенести ставку с одного
клана на несколько».
Ожидать изменений политики Центра в обозримом будущем не следу­
ет. У него нет времени для осмысленного изменения своих северокавказс­
ких практик, поскольку уже сейчас остро требуется поддержка господству­
ющих этноклановых элит с их административным ресурсом на уже близ­
ких выборах в Госдуму (2007) и выборах президента РФ (2008).
Скорее всего, мы увидим знакомую картину, когда многие «нацио­
нальные» республики снова дадут максимальное количество голосов
«партии власти». Это и есть реальная российская политика.
Что будет после этих выборов предугадать весьма сложно.
Однако есть слабая надежда и на то, что региональная стратегия Центра
может осуществляться с целью отделения государства от кланов. На это
указывают, в частности, итоги совещания начальников органов безопас­
ности Южного федерального округа, прошедшего весной 2005 г. во [Вла­
дикавказе. На нем говорили о том, что в основе коррупции лежат клано­
вые отношения, и поэтому с клановостью необходимо бороться. Говори­
ли также об оказании содействия «федеральным и региональным органам
власти при принятии важных кадровых решений».
Однако без изменения сущности всей внутренней политики, которая в
основе является совокупностью отношений федеральных и региональных
кланов и патронажно-клиентских групп, побороть клановость на Северном
Кавказе не удастся. Так, например, невозможно уничтожить кавказский
клан, если его «крышуег» могущественный клан московский.
Для изменения ситуации в России, и на российском Кавказе необходи­
мо и восстанавливать роль государства как безличного, не имеющего «се­
мейного» родства беспристрастного арбитра.
Для снижения роли кланов и клиентско-патронажных сетей до прием­
лемого в цивилизованном государстве уровня - потребуется и соблюде­
ние других известных условий: формирование неподконтрольного кланам
гражданского общества, реальной (а не имитационной) многопартийнос­
ти, увеличение свобод, восстановление экономики и т.д.
Представляется также принципиально важным изменить устоявшееся
отношение к Северному Кавказу как к какому-то экзотическому российс­
кому региону, перенасыщенному различными «особыми условиями»: гос­
подством традиции, чуть ли не тотальным стремлением к многоженству и
прочими мифическими представлениями.
173
Республики Северного Кавказа перестали быть традиционным обще­
ством вместе с разрушением традиционного уклада: развитием капитализ­
ма (конец XIX в.), советскими коллективизацией и индустриализацией.
Огромное количество северокавказцев получило хорошее образование,
стало квалифицированными специалистами и учеными во всех отраслях
науки и технологии. От их традиционности остались разве что некоторые
особенности поведения в быту (да и то не у всех).
Такие кавказцы готовы и стремятся конкурировать за свое место в со­
циальной иерархии не путем инкорпорирования в кланы, а путем участия
в честном соревновании знаний и профессиональных умений.
Как представляется, формирование современной (а не клановой) соци­
альности Северного Кавказа должно производиться путем опоры на со­
временных «вестернизированных» жителей этого региона.
Пролонгация же существующего типа социальных отношений не толь­
ко не способна развязать тугие узлы северокавказских проблем, но и при­
вести к ухудшению ситуации.
Примечания
1. Урбан М. Социальные отношения и политические практики в посткоммупистичеекой России // Полис. - 2002. -№ 4.
2. Levin A. Chechnya: Tombstone of Russian Power. Yale University. -1999.
3. Урбан М. Указ. раб.
4. Александр Ахиезер, известный российский философ, как и некото­
рые другие авторы, обращает внимание на исторические корпи сетевой
(«клановой») организации в России.
5. Della Porta, Vannucci A. Corrupt Exchanges: Actors, Resources and
Mechanism of Political Corruption. N.Y., 1999.
6. Независимая газета 2001.
7. Zubarevich N. Kazantsev Has Little Impact On Corruption In The Southern
Federal Okrug // Russian Regional Report. - 2002. Vol. 7, N. 29, 25 November.
8. Рашковский Е.Б. «Кавказский меловой круг»: трагические судьбы ре­
гиона // Pro et Contra. - 2002. - Том 7. - № 3.
174
РАЗДЕЛ II.
КУЛЬТУРА МИРА КАК АЛЬТЕРНАТИВА
ВООРУЖЕННОМУ И СТРУКТУРНОМУ НАСИЛИЮ
В МЕЖДУНАРОДНЫХ И ВНУТРЕННИХ
ВЗАИМООТНОШЕНИЯХ
Э.Р. Тагиров (г. Казань)
ОТ КУЛЬТУРЫ ВОЙНЫ К КУЛЬТУРЕ МИРА:
КОНЦЕПТУАЛЬНАЯ ПАРАДИГМА ПЕРЕХОДА
(«остановка проблемы)
Громада глобальных проблем и, прежде всего, проблема выживания,
которая обрушилась на человечество на пороге третьего тысячелетия, та­
кова, что резонно звучит вопрос: а в состоянии ли оно вообще перело­
мить тенденцию к самоуничтожению. Полтора десятилетия назад акаде­
мик Н.Н. Моисеев назвал XX век «веком предупреждения». В своих пос­
ледних работах он уточнил свой диагноз-прогноз: «время предупреждения
прошло». Анализ главных параметров, характеризующих жизнестойкость
современного общемирового социума, дает основание для вывода о его
вхождении в фазис планетарного цивилизационного кризиса.
Есть ли какая-то одна фундаментальная первопричина этого кризиса,
из которой вытекают и определяются другие? Безусловно, есть, и ее мож­
но вместить в понятие «культура войны». До сих пор магистральной чер­
той, определяющей развития человечества, ее движущей силой являлась
культура насилия. В основном и целом социальный прогресс обеспечи­
вался через силу, путем применения силы, во имя демонстрации силы (во­
енной, научно-технической, интеллектуальной...). Но силовые ресурсы
обеспечения дальнейшего прогресса, и демонстрации превосходства, ге­
гемонии, стремления уничтожить, подавить и эксплуатировать других, прак­
тически исчерпаны. Все, что происходит сегодня в мире, при всей несо­
поставимости, разнонаправленное™ событий и процессов можно обозна­
чить как наступление времени осознания гибельности ставки на силу, куль­
тивирования войны как средства ведения политики, времени освоения стиля
консенсусного мышления и новых форм ненасильственного взаимодей­
ствия. Мировое сообщество столкнулось с необходимостью кардинально­
го пересмотра философии, идеологии, логики и стратегии своего суще­
ствования и развития, смены самой парадигмы миропонимания и мироизменения. Речь идет о необходимости осуществления главного истори­
175
ческого проекта XXI века - перехода от культуры войны к культуре мира.
Значимость глобальной трансформации в этом направлении, всечелове­
ческий переход от культуры войны к культуре мира в программных доку­
ментах ООН и ЮНЕСКО определяется как форма ценностной революции,
интеллектуального озарения, своего рода тектонического сдвига в мысли­
тельной схеме человечества.
Элементов, форм, частей, составляющих содержание и сущность тако­
го масштабного, сложного, крайне противоречивого и рассчитанного во
времени на длительную историческую перспективу перехода, множество.
Среди них представляется особенно важным выделить три фарватерных
направления движения.
Одним из них, на наш взгляд, исходным является теоретико-методологи­
ческое обеспечение процессов глобальной трансформации человеческого
сообщества от культуры войны к культуре мира. Под этим понимается по­
стоянное наращивание интеллектуальных, инновационных, научно-образо­
вательных и организационно-поисковых усилий дня поддержания такого теоретико-методологического уровня, который был бы адекватным вызовам
и требованиям динамично меняющегося и усложняющегося мира.
«Война» и «мир». Ват два ключевых понятия, социальных явления и истори­
ческих феномена, вокруг которых шли вечные споры и продолжаются дискус­
сии сегодня. Это и понятно, потому что характер, степень сочетания и отрица­
ния, диалектического взаимодействия и противоборства этих двух метаидей, ре­
сурсных источников развития, мировоззренческих и ценностных начал всегда и
во все времена предопределяли экономико-материальное, кульгурио-цивилизационное, нравственное и психологическое состояние человечества, темпы,
уровень прогресса и направленность его исторической перспективы.
В этом контексте вся история человечества - это история конкуренции,
противоборства и взаимодействия двух глобальных тенденций развития и
одновременно двух его исторических альтернатив. За время эволюции че­
ловеческого сообщества накапливался опыт как постоянного усиления по­
тенциала каждого из них, так и сохранения баланса между этими разнопо­
лярными тенденциями-альтернативами. Этот баланс никогда не был посто­
янным, их соотношение часто менялось в пользу войны. К сожалению, сотворительная история человечества создавалась лишь в перерывах между
войнами и противостояниями, в мгновения тишины, которая также часто
заполнялась подготовкой к войне. «Хочешь мира - готовься к войне» этот афоризм оттуда, из глубокой ниши времени.
Нельзя сказать, что словосочетания «культура войны» и «культура
мира» очень удачны, в них есть некая двусмысленность. Но в данном слу­
176
чае культура берется не столько в качестве узко-культурологического,
сколько антропологического, общесоциолог ического измерения и понима­
ется не только как результат творческой активности и наивысшего дости­
жения интеллектуальной деятельности, а гораздо шире, включая в себя сум­
му разнообразных видов человеческой деятельности, знание, опыт и тра­
диции. И война, и мир - это культурная продукция. Они берут начало и
опираются на культурный базис, вдохновляются культурными традиция­
ми и одновременно их создают.
Такому подходу соответствуют и определения дефиниции культуры как пред­
мета всеобщего консенсуса (Д. Роуз), как ткани смыслов, вытканной в процес­
се человеческой деятельности (К. Гиргц), как символического универсума, в ко­
тором люди формируют свою жизнь и придают ей смысл (Э. Кассирер), как
важнейшего фактора не только провозглашения единого глобального эшса, но
и формирования многообразных образцов образа жизни (X. Кинг).
Именно поэтому в отношении к понятию «культура войны» применя­
ется множество словосочетаний: «культура насилия» и «искусство вой­
ны», «культура завоевания» и «культура организации и порядка», «ин­
струмент цивилизации» и «машина смерти» и ряд других разносмысло­
вых формулировок. Все это говорит о том, что «культура войны» - явле­
ние многогранное, сложное и противоречивое, потому она не может из­
меряться только сугубо негативными показателями. Как исторический, об­
щецивилизационный феномен она вобрала в себя богатейший опыт и тра­
диции разных форм деятельности (военной, технологической, хозяйствен­
ной, организаторской, интеллектуальной...), она активно влияла на все сфе­
ры человеческой жизни и содержит не только уроки «побед и поражений»,
но и существенные преобразовательные начала.
Еще на рубеже VI-V веков до н.э. греческий мудрец Гераклит говорил:
«Война - отец всех, царь всех: одних она объявляет богами, других - людь­
ми, одних творит рабами, других - свободными». Древние мыслили более
образно, чем мы. Поэтому для Гераклита война - это не только фаланги,
сходящиеся на поле битвы, но и борьба весны и зимы, теплых ветров с хо­
лодными, дня и ночи, мужского начала и женского. Война - начало жизни и
источник рождения. Гераклит добавляет: «Гомер» молясь о том, чтобы враж­
да сгинула меж богами и меж людьми, сам того не ведая, накликает прокля­
тие на рождение всех живых существ». Война - это «повивальная бабка ис­
тории». Она была и остается разной по причинам, характеру, результатив­
ности и последовательности. Доисторические типы войн, которые описаны,
например, в поэмах о Гильгамеше или эпосах «Махабхарата» и «Илиада», это были походы за славой, добычей, которой можно было бы гордиться.
177
Это было соревнованием вождей и воинов в силе, храбрости, сноровке.
Русские былины, германские саги, китайские повести о легендарных доис­
торических государях, египетские хвалебные надписи времен Среднего цар­
ства посвящены тому же: войне, которая делает победителя богоподобным
и славным, войне, которая испытывает промысел и симпатии богов.
После того как древние племенные союзы и города-государства смени­
лись рабовладельческими империями, война стала другой, более правиль­
ной, регулярной, здравой. Именно тогда увеличилось количество жертв и ста­
ло больше жестокости. Но война все равно оставалась возможностью ут­
вердиться, прославиться, послужить богам своего отечества. Появились це­
лые сословия, которые жили войной. Одни наемники питались за ее счет,
добивались положения в обществе, становились порой владыками тех стран,
которые их наняли. Другие, подобно большинству средневековых рыцарей,
жили войной потому, что не видели для себя никакого иного образа жизни.
Война, таким образом, становилась самой жизиыо множества людей и даже
народов. Однако она, неся разрушения, одновременно являлась и строитель­
ным ферментом. Совсем не случайно на протяжении длительного истори­
ческого времени войны были средством решения многих крупных этапных
задач: создания империй, колонизации территорий и народов; форму ин­
тервенций носили и освоение новых континентов, осуществление великих
географических открытий. Война была и сегодня остается легитимным сред­
ством разрешения международных конфликтов. Поэтому рассматривать
«культуру войны» как абсолютный антипод «кулыуре мира» было бы уп­
рощением проблемы: это не статичные полюса с противоположными зна­
ками, а противоречивый переход одного качества в другое.
«Культура войны» в понятийном аппарате человечества — принципи­
ально новая философско-мыслительная категория, в основе которой за­
ложен комплекс исторических, социальных, политических, экономических,
психологических, юридико-правовых, нравственно-этических и культуро­
логических базисных факторов. Поэтому методологическая культура тре­
бует от исследователя глубокого и всестороннего анализа любого воору­
женного конфликта (внутреннего, международного), различных видов войн
(мировых, региональных, локальных, межэтнических, межконфессиональных и т.д.) как социально-культурного явления, без этого невозможно
объективно раскрыть их природу, побудительные причины их развязыва­
ния, достигаемые цели и последствия. Ведь даже религиозные войны в эпо­
ху средневековья не только отражали сугубо идеологические противоре­
чия между иноверцами, но и представляли собой своеобразную «переко­
дировку» назревших социо-культурных проблем, конфликтов и противо­
речий, характерных для того этапа развития цивилизации. Они оказывали
178
сильное воздействие на разные стороны жизни, на отношения между наро­
дами, ускоряли ход мирового исторического процесса. Даже если цели и
средства войн часто были ориентированы на захват новых территорий, ма­
териальных богатств, разнообразных ресурсов, их результаты и последствия
выступали фактором преобразований, реформ, трансформаций. Так, напри­
мер, в результате завоевательных походов гуннов хота и была разрушена Рим­
ская империя, но с этого рубежа началось становление новой Европы и эры
феодализма, а крестовые походы подготовили эпоху Великих географичес­
ких открытий и колониального освоения Европой других континентов.
Социо-кулыурное измерение «культуры войны» включает также отноше­
ние к таким ценностям, как жизнь, справедливость, свобода, солидарность,
права человека, толерантность, развитие. «Этическое измерение» «культуры
войны» носит противоречивый и неоднозначный характер. При таком изме­
рении обнаруживаются нравственные ценности как со знаком плюс (героизм,
храбрость, смелость, честь, отвага, патриотизм и т.д.), так и со знаком минус
(жестокость, безжалостность, предательство и т.д.). Некоторые же этические
категории в разных ситуациях могут приобретать противоположное толкова­
ние: ненависть бесчеловечная и ненависть благодарная (термин «наука нена­
висти» употребляется в художественной и научной литературе). Можно вос­
принимать беспощадность как проявление жестокости со стороны агрессора
по отношению к жертве нападения, но и героизировать беспощадность за­
щитных действий ополченцев, партизан, воинских формирований против ок­
купантов и т.д. Да и сама категория «война» в оценочном плане плюралис­
тична: это и зло (агрессия, захватническая война, колониальная война и гд), и
военный гарант мира, и проявление справедливости (война справедливая, ос­
вободительная, защитная). Характерно, например, что в реакции большинства
западных политиков на чудовищные акции террора на территории Северного
Кавказа (Чечня, Беслан, Ингушетия...) по-прежнему звучат не прямые опре­
деления бандитов в качестве бандитов и террористов, а тех, «кто ведет освобо­
дительную борьбу», «партизан», сепаратистов и т.п.
В условиях разделенного общественного мнения репортажи журналис­
тов из «горящих точек», субъективные комментарии ученых по поводу ре­
гиональных конфликтов и их участников могут предельно обострить ситу­
ацию и спровоцировать эскалацию вооруженной борьбы. Поэтому для
успешной реализации аксиологической (оценочной) функции конфликто­
логии как науки необходимо использовать этические критерии оценки
поведения участников противоборства. Если насилие применяется мини­
мально, по принципу «наименьшего зла», - военные методы становя тся
ultima ratio (ультима рацио).
179
Прерогативой этического измерения «кулыуры войны» является ее вза­
имодействие с этикой безопасности, этикой воинской, этикой политической
ответственности и глобальной этикой, в основе которой лежит планетар­
ный этический кодекс, включающий культуру ненасилия и уважения к жиз­
ни, культуру солидарности и справедливого экономического порядка, куль­
туру терпимости и жизни по правде, культуру равных прав и партнерства
между мужчиной и женщиной. В этом плане актуальнейшей проблемой на­
уки является создание «морального эквивалента войне», разработка «этики
добрососедства», формирование «ценностей соседства в едином мире».
«Культура войны» не только социо-культурное, но и социо-психологическое явление. Такой угол зрения на «культуру войны» дает возможность выйти
на анализ проблем агрессивности и неагрессивное™ человеческого мыш­
ления и поведения, «неуравновешенности сознания», природы агрессивных
инстинктов, «генов агрессии» и «мирных генов» (Й. Галтунг), ущербности
«человеческой натуры», формирования милитаристского духа и стереоти­
пов «свой - чужой», «мы - они», «образа врага», без которого во всей че­
ловеческой истории не было и не могло бы возникнуть ни одной войны.
Важную методологическую роль в этом контексте играет «Заявление о
ненасилии», принятое в 1986 г. на Международной конференции, органи­
зованной в Севилье Испанской национальной комиссией ЮНЕСКО. В этом
заявлении сформулированы положения, отражающие то, что никогда не
было или не может быть источником войн: 1) война не передавалась лю­
дям от животных; 2) война не унаследована нами от предков; 3) война да­
леко не всегда обеспечивает повышение уровня жизни; 4) война не есть
следствие биологического строения мозга; 5) война не проистекает из какого-либо «основного инстинкта». То есть наряду с инстинктом агрессин
в человеке «живет» инстинкт рациональности, безопасности, осторожно­
сти, который помогает ему контролировать свои поступки, учиться неаг­
рессивному, конструктивному поведению.
Понятие «культура мира», как и «культура войны», многогранно, в нем при­
сутствует многозначность, и сложность, и противоречивость человеческого бы­
тия, Впервые термин «культура мира» прозвучал в 1989 г. на Международной
конференции «Мир в умах людей» в Ямусукро (Кот-Д‘Ивуар). С тех пор шла и
продолжается ин тенсивная интеллектуальная работа по содержательному на­
полнению «культуры мира», по ее концептуальному оформлению.
Под культурой мира, прежде всего, понимается совокупность прогрес­
сивных, демократических, гуманистичных, философско-этических ценно­
стей, принципов и норм отношения людей друг к другу, к природе и всему
окружающему миру, традиций и обычаев, стилей поведения и образа жиз­
ни, базирующихся на историческом опыте выживания, самосохранения и
180
развития всего человеческого сообщества, что находит свое выражение в
уважении жизни, человеческой личности, ее достоинства и прав; в отказе
от насилия и его недопущения; в признании равенства в правах мужчин и
женщин; в признании права каждого на свободу слова, мнений и инфор­
мации; в приверженности принципам демократии, свободы, справедливо­
сти, солидарности, толерантности, понимания и принятия различий меж­
ду людьми в культуре, правах и обычаях, в убеждениях и верованиях, взаи­
мопонимания как между народами, так и между этническими, религиоз­
ными и иными группами.
Культура мира - не только стратегическая цель, но и многозначный, раз­
ноуровневый процесс изменений и преобразований, долгосрочных дей­
ствий, направленных на укорение в сознании людей идей мира; на переход
от логики силы и страха к этике ненасилия, логике разума и рационализма.
В какой мере реальна это цель? Не может ли она оказаться очередной
у топией, несбыточной мечтой, числа которых не счесть? Результат пере­
хода к ценностной платформе культуры мира зависит от сложения многих
факторов и начал. Но процесс постепенного выравнивания чаши весов куль­
туры войны и культуры мира, а затем и преимущественного прогресси­
рования человечества на основе ресурсов и преимуществ последней име­
ет объективный, закономерный характер. На оптимизм настраивает и про­
граммно-оформленное движение мирового сообщества к искомой цели.
Появление Программы культура мира не было случайным. В своей отче­
каненной форме она не могла появиться ни раньше, ни позже. Будучи «сгус­
тком» всего опыта миростроительства в общепланетарном масштабе, она мог­
ла откристаллизироваться в свое историческое время и родилась на пересе­
чении новых угроз человеческой цивилизации и новых, невиданных ранее воз­
можностей. К началу третьего тысячелетия появились два противоположных
вектора развития, внушающих одновременно оптимизм и тревогу.
Окончание холодной войны и вместе с нею противостояния двух миро­
вых систем создали оптимистические возможности перехода от стратеги­
ческого противоборства к стратегическому сотрудничеству, оказавшиеся
нереализованными. Холодная война сменилась «холодным миром» .«Быс­
тро прошла эйфория и в связи с ожиданием конца мировых конфликтов.
Парадокс современной международной ситуации состоит в нарастании
размаха и остроты региональных конфликтов, способных втянуть в орби­
ту политического и военного противоборства все большее число участни­
ков и трансформироваться в мировые кризисы, конфликты и войны. Уже
на уровне регионального противостояния есть прецеденты демонстрации
ядерной мускулатуры, а также открытого применения силы в помощь од­
ной из конфликтующих сторон.
181
Вместе с тем конец эпохи классового противоборства создал впечатляю­
щие возможности для утверждения общечеловеческих ценностей, получив­
ших приоритетное признание, и среди них - мира как абсолютной и высшей
социальной ценности. Динамично формируются гуманистические взгляды и
утверждения о неприемлемости агрессивного национализма, расизма, неспра­
ведливости и угнетения. Растут антимилитаристские настроения. Фактором
мирового общественного мнения все больше становятся осуждение рудимен­
тов политики холодной войны и идеологической конфронтации. Все ощути­
мее дают о себе знать признаки формирования ноосферы, когда разум, нрав­
ственность и воля интегрированного сообщества наций способны взять на себя
ответственность за решение глобальных проблем человечества, в первую оче­
редь, устранение опасности ядерного уничтожения и экологической катаст­
рофы планеты. Все это дает шанс на реальное осуществление многовековой
мечты о мире, воплощенной и обоснованной в Программе культуры мира.
Но вместе с ростом гуманистического потенциала культуры мировой
цивилизации и наряду с ним проявляются тревожные тенденции утраты
традиционных нравственных ценностей. Одним из законов жизни общества
выступает, как известно, тот, что люди изменяют окружающий мир значи­
тельно быстрее, чем самих себя, свое сознание и поведение. В современ­
ных условиях, когда существенно возрастают, во-первых, сложность и вза­
имозависимость, целостность мирового сообщества, во-вторых, степень и
уровни воздействия людей на окружающую среду, даже небольшое отста­
вание в человеческом развитии, нравственности и культуры может поро­
дить своеобразный тектонический эффект, т.е. вызвать глобальные, чрез­
вычайно опасные или даже катастрофические последствия.
Кризис нравственныхначал - одно из проявлений кризиса цивилизации.
Экономический прагматизм, вытеснение гуманитарного содержания куль­
туры, криминализация сознания и поведения стали характерными чертами
образа жизни миллионов людей. Это происходит, во-первых, в связи с рез­
ким ослаблением роли общественных институтов, традиционно «отвечаю­
щих» за нравственные основы и передачу их из поколения в поколение (се­
мьи, традиционных структур первичной социализации, церкви, ценностных
идеологий). Во-вторых, заметно усилилось влияние аморальной составля­
ющей в деятельности средств массовой информации, оказывающих огром­
ное воздействие на сознание и поведение миллионов людей, особенно де­
тей и молодежи. Культивируемым в СМИ агрессивной жестокости, безот­
ветственности, распущенности и нигилизму Программа культура мира про­
тивопоставляет ясный, понятные идеи, мировоззренческие ориентиры, опи­
рающиеся на традиционно высокогуманные идеалы и принципы.
182
Кризису нравственных начал способствует и растерянность человека перед
глубокими переменами во всех областях жизни. Люди, родившиеся в первой
половине XX века, нередко чувствуют себя чужими в этом новом и непонят­
ном дпя них мире, где поменялись мес тами понятия добра и зла, нравственно,го
и безнравственного. Многие поэтому ударились беспросветный мистицизм, сви­
детельство чему - растущая популярность тоталитарных сект, включая такие их
экстремальные формы, как ведьмизм и сатанизм. Отсюда, как реакция на про­
исходящую дезориентацию, повсеместное возрастание роли фундаментализма,
ищущего выхода из кризиса духа в возрождении давних, отживших свой век форм
индивидуального и группового поведения. Общество, в том числе и его обра­
зованная часть, стало жертвой мифов и предрассудков.
Возникла потребность в инвентаризации ценностей, определении приори­
тетов. Один из «отцов-основателей» Программы культуры мира, бывший ге­
неральной директор ЮНЕСКО Федерико Майор выразил это так: «Культура
мира -- отражение стремления к концептуализации этических требований и
необходимостей, которые порождены периодом глубоких потрясений».
Инициирующим фактором принятия Программы культуры мира стало
также и осознание мировым сообществом невозможности одновременно
оплачивать цену войны и цену мира. Традиционные задачи, решению кото­
рых мешала гонка вооружений, требуют направления всех интеллектуаль­
ных и моральных ресурсов на развитие, на борьбу с бедностью и неравен­
ством отставших от «золотого миллиарда» стран и народов. Переориента­
ция ресурсов на развитие позволила бы решить как глобальные проблемы,
угрожающие существованию человеческой цивилизации, так и проблемы,
связанные с повышением качества жизни людей, народов, стран.
Так, развивающиеся страны ежегодно расходуют на военные цели 125
миллиардов долларов, хотя только четверти этой суммы хватило бы на рез­
кое улучшение социально-экономической ситуации в этих странах. Про­
грамма культуры мира в этом плане может преобразовать лицо планеты,
сориентировать человечество на динамичный прогресс.
Появлению и быстрому распространению комплекса идей культуры мира
способствовали успехи в развитии конфликтологии, нынешний уровень
которой создал ту необходимую научную платформу, без которой не мог
бы появиться на свет столь масштабный проект. Речь идет о том новом эта­
пе развития конфликтологии (1980-1990-е гг.), который связывают с именем
Й. Галтунга, основателя школы «исследования мира», и Дж. Бертона, авто­
ра теории разрешения и предупреждения социальных конфликтов.
Й. Галтунг сфокусировал свое внимание на изучении несправедливых
социальных систем, которые провоцируют социальные противоборства.
183
Идея ненасилия йк основной элемент культуры мира, в свете учения Й. Галтунга, ориентирует мысль на потребность модернизации тех социальных си­
стем, которые являются источником структурного насилия. Под структур­
ным насилием И. Галтунг понимает социальную несправедливость в смыс­
ле неравного распределения ресурсов и жизненных шансов. Структурное
насилие, по И. Галтунгу, следствие недальновидной политики, ибо ответом
на него могут быть мощные взрывы социальных конфликтов.
Открытия Й. Галтунга и Дж. Бертона перевели фокус ненасилия и мира на
необходимость модернизации социальных систем, которые были бы способ­
ны удовлетворить базовые по требности человека в достойной жизни. Неслу­
чайно понятие «культура мира» соседствует с понятиями «демократия», «ре­
формы», «социальный прогресс». Метод Дж. Бертона - глубинный анализ
фрустрированиых потребностей людей в целях предотвращения конфликтов,
исключение источников конфликта на стадии принятия решений, что более
эффективно, чем регулирование уже состоявшихся конфликтов.
Если успехи в развитии конфликтологии ускорили вызревание идей культу­
ры мира и существенно изменили глубину и направленность этих идей, то, с
другой стороны, сама конфликтология получала дополнительные импульсы к
развитию наиболее актуальных для культуры мира направлений исследования.
В определении места и роли гуманитарных наук в целом, как и конф­
ликтологии, в процессе обеспечения и усиления научных основ всемир­
ного перехода от кулыуры войны к культуре мира неизмеримо высока роль
ЮНЕСКО, которая была и остается главной интеллектуальной лаборатори­
ей передовых идей, мозговым масштабом и олицетворением научной со­
вести человечества. На генеральной конференции ЮНЕСКО (сентябрь 2005
г.), посвященной 60-летию данной организации, на основе анализа обще­
мировых тенденций и процессов, а также особенностей вызовов новой эпо­
хи были внесены существенные коррективы в стратегические цели и так­
тику многогранной деятельности мирового сообщества по утверждению
в социальную практику идей, ценностей, норм и принципов культуры мира,
толерантности, межнационального и межконфессионального согласия, ди­
алога и сотрудничества народов, культур и цивилизаций. На ней были сфор­
мулированы новые этапные задачи, имеющие значимость как на глобаль­
ном, так и на регионально-страновом и национальном уровнях.
Вторым, не менее значимым составляющим парадигмы перехода от
культуры войны к культуре мира является направление деятельности, глав­
ным содержанием которого выступает формирование миротворческого
сознания и развертывания глобального миротворческого движения на ос­
нове возрождения опыта, традиций и различных форм пацифизма, массо­
вого движения сторонников за мир.
184
К сожалению, идеи пацифизма не получили серьезного развития как в це­
лом в мире, так и в России. Будучи «сброшенными» от главной артерии исто­
рического творчества, они оценивались в лучшем случае как проявление ма­
ниловщины, утопизма. Даже на фоне двух «горячих» мировых войн и «хо­
лодной» войны, целого клубка региональных кровопролитных конфликтов и
нарастающего числа «горящих точек» на планете пацифизм не сумел офор­
миться в устойчивую мировоззренческую систему, в самостоятельную цель­
ную идеологию. Но востребованность этих идей и необходимость их матери­
ализации перед вызовами и глобальными проблемами современности стано­
вится все более очевидным. Именно они способствуют «разгоранию» ушед­
шего было в историю массового движения сторонников за мир.
В разгар кризиса вокруг Ирака на международной арене вновь неожидан­
но громко заявил о себе слегка подзабытый в последние годы игрок - миро­
вое общественное мнение, формируемое в демократических странах в зна­
чительной мере многочисленными организациями и институтами гражданс­
кого общества, действительно независимыми СМИ, авторитетными суждени­
ями трезвомыслящих политиков, ученых, известных деятелей культуры и дру­
гих, кого называют лидерами общественного мнения и к кому прислушива­
ются. Причиной этого стала отнюдь не симпатия этого общественного мне­
ния к иракскому тирану и вовсе не «братская солидарность» с народом Ира­
ка, которую не проявили даже соседние арабские страны, а реакция мирово­
го общественного мнения на одностороннюю политику «с позиции силы» со
стороны США. И выразилась она в беспрецедентных по массовое™ ан тиво­
енных маршах и манифестациях. Они прошли почти во всех столицах и круп­
нейших городах Западной Европы, США и Канады, Японии, Индии и Австра­
лии. Масштабы этих выступлений, действительно, были неслыханными.
Так, в антивоенных мероприятиях приняло участие: в Лондоне около
миллиона человек, во Франции и Германии - по 500 тыс., в Италии - 3 млн.,
в Испании - около 7 млн., в Ныо-Йорке - от 250 до 500 тыс. человек. Од­
ной из самых важных особенностей новой волны движения сторонников
за мир является активное участие молодежи, прежде всего в Европе и США.
По некоторым данным, в этих странах в антивоенных демонстрациях толь­
ко в 2005 году приняли участие не менее 15 млн. молодых человек. Столь
мощный выброс энергии протеста не мог не привлечь внимания миро­
вой общественности. Вновь заговорили о «новом пацифизме», сравнивая
его масштабы с движением против войны во Вьетнаме или «ракетным кри­
зисом» в Европе в конце 70-х годов прошлого века. Все это стало результа­
том действительно успешной мобилизации миролюбивых сил обществен­
ности, целого ряда государств, осуществленной в весьма сжатые сроки
185
миротворческими организациями и движениями по призыву Европейско­
го социального форума, прошедшего в ноябре 2002 г. во Флоренции. Оце­
нивая силу этих выступлений, газета «Ныо-Йорк Таймс» заметила: «Рас­
кол в Атлантическом альянсе по Ираку и гигантские антивоенные демон­
страции по всему миру напоминают, что на планете осталось не одна, а
две сверхдержавы: США и мировое общественное мнение».
Таким образом, прогнозы о том, что движение сторонников за мир - это
эпизодическое явление и не имеет перспективы, не подтвердились. Движение
за мир как внутренняя социальная энергия мирового сообщества, подчиняясь
природному закону сохранения энергии, никуда не исчезло, а только видоизме­
нилось. И эта энергия самосохранения человечества с новой силой напомина­
ет о себе, как только возникает серьезная угроза миру и безопасности.
Особенностью «нового пацифизма» является то, что он не своди тся просто
к отрицанию войны как таковой, а одновременно несет протест против мили­
таризации общества и мировой политики, против того, что когда-то один из са­
мых выдающихся политиков США Дж. Фулбрайт назвал «упоением силой».
Существенное преимущество сегодняшних пацифистов - широкое ис­
пользование современных информационных технологий, прежде всего
Интернета. Электронная почта позволяет работе по мобилизации активис­
тов придавать поистине динамичный характер. Если раньше на организа­
цию широких общественных кампаний требовались иногда годы инфор­
мационной и просветительской работы, то сейчас это становится возмож­
ным в несколько месяцев или недель. Интернет также позволяет более или
менее успешно противодействовать официальной пропаганде и манипу­
ляциям с общественным мнением со стороны властей и крупнейших кор­
пораций, используя альтернативные источники информации.
Все это дает возможность усилиями нескольких организаций собирать
гигантские форумы с участием десятков тысяч представителей самых раз­
ных общественных организаций со всех концов Земли. Именно таким был
прошедший в 1999 г. в Гааге Всемирный конгресс “Гаагский призыв к
миру”, превратившийся ныне в постоянно действующую сеть междуна­
родных и национальных организаций; Конгресс Тысячелетия, прошедший
летом 2000 г. в Ныо-Йорке; всемирные социальные форумы, прошедшие
во многих городах и странах мира.
Новые перспективы и возможности открываются перед движением за
мир в результате развития диалога между «новыми пацифистами» и акти­
вистами нового весьма широкого социального движения за альтернатив­
ную глобализацию. Это движение совсем не против глобализации вооб­
ще, это протест против несправедливостей глобализации, стремление к
186
«другому миру» - действительно мирному, справедливому и демократичес­
кому. Именно под этими лозунгами прошли массовые акции, например, во
Франции, где сегодня сложился действительно авангард этого движения.
Конечно, этот диалог дается непросто. Насилие неотделимо от «рево­
люционного сознания» и традиции классовой борьбы. Поэтому многие
антивоенные кампании часто приобретали форму «антиимпериалистичес­
кой борьбы». Но сегодня даже среди левой части антиглобалистов остает­
ся мало тех, кто подвержен идеям экстремизма, анархизма. Организаторы
социальных форумов понимают, какой вред наносят их делу эксцессы и
провокации анархиствующих «ультра», наподобие тех, что были устрое­
ны в Сиэтле (США), в Праге, Давосе и др.
Последние гигантские форумы миротворческого движения прошли под
иными идейными знаменами. Все более заметное место на них заняли про­
блемы демилитаризации политики и общественной жизни, проблемы проти­
востояния новым «войнам» - экономическим, торговым, культурным и т.п. В
целом эволюция все шире развивающегося в мире социального движения за
альтернативную политику глобализации в интересах всего человечества, а
не только многонациональных корпораций, создает условия для сближения с
ним традиционного движения за мир или «нового пацифизма», идеологичес­
кой основой которого все больше становится культура мира.
Третью составляющую парадигмы перехода культуры войны к культу­
ре мира можно определить как широкоформатную деятельность, направ­
ленную на создание нового мирового порядка, основанного на принци­
пах справедливости и демократии, на укрепление мира во взаимоотноше­
ниях между народами и странами, обеспечение их стабильного, устойчи­
вого и безопасного развития. В рамках компетенций ЮНЕСКО и ООН в
этом направлении наиболее важными являются: превентивная диплома­
тия и меры по заблаговременному предупреждению возможных конф­
ликтов в качестве части общей превентивной стратегии; увязывание этой
деятельности с разоруженческим процессом; использование в интересах
миротворчества и миростроительства потенциала военной конвенции; под­
готовка кадров высокого уровня (для ООН, региональных организаций,
государств-членов) по вопросам превентивной дипломатии и мирострои­
тельства; создание политических, экономических и социальных систем, в
том числе и национальных программ в области культуры мира, с актив­
ным включением в их выполнение конфликтующих сторон.
Если говорить о конкретной работе по переходу от культуры войны к
культуре мира в глобальном масштабе, то необходима реконструкция ус­
таревшей системы международных отношений с таким расчетом, чтобы
187
она в наиболее полной мере учитывала ставшую реальностью свою многосубъектность, возросшую двоякую роль государства в международных
делах (самостоятельная ответственность государства перед своим обще­
ством и народом и коллективная ответственность за решение общеплане­
тарных проблем), учитывала новые вызовы и угрозы - выдвижение на пер­
вый план вместо межгосударственных войн жесточайших внутригосудар­
ственных вооруженных конфликтов и войн, в которых только в 90-х гг. XX сто­
летия погибло более пяти миллионов человек. В числе вызовов нового ис­
торического поколения глобализирующиеся международная преступность,
международная наркомания и международный терроризм. Теракты 11 сен­
тября 2001 г. в Ныо-Йорке и Вашингтоне не только потрясли мир, по и по­
влияли на всю конструкцию миросистемных связей, спровоцировали рож­
дение фактически нового вида войны с международным терроризмом.
Для ООН, как было подтверждено на Саммите тысячелетия, приори­
тетными на нынешнем историческом этапе являются три взаимосвязан­
ные задачи, влияющие на вектор развития международного сообщества:
борьба с насилием и террором; борьба с невежеством и болезнями; борьба
с деградацией экологической среды.
На дальнейший демонтаж «культуры войны», поддержание мира и бе­
зопасности направлены широкие меры, одобренные на саммите: укрепле­
ние потенциала ООН по проведению миротворческих операций; о трабо тка
более совершенных правовых и политических механизмов гуманитарной ин­
тервенции, «культуры предотвращения», то есть системы превентивных мер
в предконфликтных ситуациях; коренное усовершенствование практики при­
менения экономических санкций Совета Безопасности с таким расчетом, что­
бы они были более эффективными с точки зрения наказания преступных пра­
вителей и менее суровыми для ни в чем не повинного населения.
В поле зрения конфликтологии обозначается еще один аспект проблемы
демократизации международной политики в контексте задач перехода к куль­
туре мира - проблемы гуманитарной безопасности. Речь идет о качествен­
но новой элементе глобализирующегося мира, который базируется на прин­
ципах всеохватности, проявляющейся в согласованности деятельности госу­
дарственных структур, неправительственных организаций, отдельных граж­
дан; равноправного партнерства всех участников единого и неделимого про­
странства гуманитарной безопасности; солидарности, выражающейся в кон­
кретной гуманности, интернационализме, сострадании к обиженным и уни­
женным; транспарентности, выраженной в открытости, прозрачности лю­
бой деятельности для безопасности человека, семьи и народа.
Гуманитарная безопасность, также как и гуманитарная дипломатия, гума­
нитарное развитие, гуманитарная интервенция, гуманитарная помощь, гума188
иитарная катастрофа, отражает глубинные, порой противоречивые процессы,
протекающие в ходе трансформации «культуры войны» в «культуру мира».
Преобразование культуры войны в культуру мира - это стратегическая
задача всего мирового сообщества на длительную историческую перспек­
тиву. Она предполагает отход как институтов общества, так и отдельных
граждан от философии, идеологии, взглядов и форм поведения, сформи­
рованных условиями войны и насилия, направление усилий и ресурсов
па смену ценностных систем, на формирование стиля мышления и дей­
ствия, ориентированного на создание, осуществление демократических
преобразований, обеспечение устойчивого и безопасного развития. Про­
щание с культурой насилия протекает медленно, сложно, с «арьергардны­
ми боями», но другой альтернативы у человечества нет.
Е.И. Степанов (г. Москва)
РОЛЬ РЕГИОНАЛЬНЫХ ЭЛИТ В ОБЕСПЕЧЕНИИ
КУЛЬТУРЫ МИРА И МЕСТНОГО САМОУПРАВЛЕНИЯ
КАК АЛЬТЕРНАТИВЫ ВООРУЖЕННОМУ И
СТРУКТУРНОМУ НАСИЛИЮ НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ
Вопрос о роли региональных элит - в плане выявления и оценки соци­
альной конструктивности или деструктивности их деятельности - один из
важнейших для интенсивно развивающейся ныне в России региональной
конфликтологии. Ибо она все больше концентрирует свое основное вни­
мание на выявлении, осмыслении и концептуальном интегрировании конфликтогенных факторов (геостратегических и внутриполитических, юри­
дических и экономических, этнических и культурных, религиозных, соци­
ально-психологических и т.п.), вызывающих и обостряющих типичные кон­
фликтные ситуации в общественных взаимоотношениях, складывающихся
в различных регионах страны. В особенности на тех из факторов, которые
ведут к разного рода принуждению и насилию, разъединяющих и проти­
вопоставляющих участников социальных взаимоотношений, на раскрытии
дестабилизирующих и деструктивных последствий действия этих факторов.
А также на поиске и обосновании с помощью всего этого возможных мер
по их нейтрализации и по приданию социальным конфликтам характера и
форм, содействующих общему улучшению социальной ситуации и согла­
сованному движению всего общества к развитой демократической стадии,
для которой характерна всеобщая ориентация на обеспечение мирного со­
трудничества и социального партнерства [1].
189
В этой связи все более обостряется и становится настоятельно необхо­
димым научно обоснованное, с конфликтологической точки зрения, ре­
шение проблемы моделирования и реализации политики адекватного воз­
действия на возникающие в регионах социальные напряжения и конфлик­
тные ситуации [2]. Это становится возможным на основе соответствую­
щей оценки действий их основных инициаторов и активных участников субъектов политического процесса, соответствующей корректировки их
поли тических, экономических, культурных предпочтений, мотивирующих
эти действия, а также на основе выявления факторов, содействующих их
заинтересованности в урегулировании и согласованном разрешении, а не
интенсификации и эскалации напряжений и конфликтов. Среди такого рода
субъектов ведущую роль на местах играют, разумеется, региональные эли­
ты и их представители, поскольку само их руководящее положение в ос­
новных региональных структурах, как раз и позволяющее, по общеприня­
тому в настоящее время определению, зафиксировать их принадлежность
к элитной группе, побуждает их, в первую очередь, к тому, чтобы контро­
лировать и в нужном, с их точки зрения, направлении изменять ситуацию
как в этих структурах, так и в регионе в целом [3].
Для актуального и действенного конфликтологического анализа сложившей­
ся ныне в стране ситуации, как представляется, необходимо также сосредото­
чить внимание на проблемах моделирования и реализации не региональной
политики в целом, а прежде и больше всего на проблемах социальной поли­
тики в регионах, поскольку именно с ней связаны основные и наиболее ост­
рые деструктивные и дисфункциональные социальные напряжения и конф­
ликтные ситуации во взаимодействии региональных элит как с населением ре­
гионов, так и между собой и с общероссийскими элитами [4].
Следует напомнить, что в Конституции РФ, принятой в 1993 г., в ст. 7 п.1
записано: «Российская Федерация - социальное государство, политика ко­
торого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную
жизнь и свободное развитие человека». Однако приходится с сожалением
констатировать, что осуществление радикальных социально-экономичес­
ких реформ, направленных, по уверениям их инициаторов и проводников,
как будто бы на решение именно этой задачи, в действительности сопро­
вождалось снижением общего уровня жизни населения, безработицей, раз­
рушением привычных жизненных стереотипов мышления, ломкой имев­
шихся социальных гарантий.
Ослабив заботу и поддержку своих граждан под влиянием неверно ис­
толкованной и подтасованной «либеральными» (а на деле - антипатриотичес­
кими, компрадорски ориентированными) идеологами общеполитической
190
доктрины «разгосударствления», «минимизации» участия государства и об­
щественных делах, российская верховная власть и поддержавшие ее региональ­
ные элиты не только содействовали развалу всех прежних форм жизнеобес­
печения населения, но по существу противопоставили себя обществу, создав
своими антисоциальными действиями колоссальное социальное напряжение
как внутри российского общества, так и между ним и самим государством.
Все эти и многие другие социально-экономические факторы, пережи­
тые всей страной, всеми ее региоиами в последнее десятилетие, вызвали
такие негативные социальные последствия, как необеспеченность удовлет­
ворения основных жизненных потребностей и устремлений, неуверенность
основной массы населения страны и регионов в завтрашнем дне, превы­
шение смертности над рождаемостью, появление безнадзорных и беспри­
зорных детей, так называемых социальных сирот, рост стрессов, неврозов,
суицидов и целый ряд других опасных «болезней» общества, разлагающих,
разъединяющих и раскалывающих его, подрывая тем самым его безопас­
ность и угрожая самому его существованию.
В этой связи возникает достаточно важный и неотложный вопрос: в ка­
кой мере наши российские элиты вообще, региональные в особенности,
наблюдая такие итоги предпринятых «реформ», готовы к переходу к иной
социальной политике, «перестройке» своего поведения и своих ориента­
ций, насколько они ощущают и осознают их необходимость? Если исхо­
дить из имеющихся данных конфликтологической экспертизы и становя­
щегося в настоящее время «на ноги» во многих регионах конфликтологи­
ческого мониторинга, ответ пока что выглядит малоутешительным. Эти дан­
ные показывают, что элиты всех уровней и направлений по-прежнему оза­
бочены в основном обеспечением собственной выгоды: политические как центральные, так и региональные, - обеспечением и укреплением кон­
троля за властными рычагами, усилением превосходства этого контроля
над всеми другими контрольными механизмами и факторами влияния на
общественные процессы, что позволяет бесконтрольно и безоглядно рас­
поряжаться общественными богатством и достижениями; бизнес-элиты всех
уровней - обеспечением, расширением и усилением эксплуатации соб­
ственности, сосредоточением в своих руках и для распоряжения в соб­
ственных интересах всех сырьевых, трудовых и технических ресурсов об­
щества, его территорий и населения; интеллектуальные элиты - обеспече­
нием бесконтрольного манипулирования общественным сознанием через
средства массовой информации в интересах «укрепления терпимости»
(отождествляемой с терпеливостью) всего «рядового» населения, его от­
каза от борьбы за прежние идейные и культурные ценности [5].
191
Не случайно поэтому многочисленные и разнообразные исследования,
отслеживающие процесс десоциализации российской власти в центре и на
местах, демонстрируют не исчезающее, а наоборот, все более отчетливо
проступающее и нарастающее негативное отношение всех слоев российс­
кого населения к государству, бизнесу и СМИ, которые сегодня не в со­
стоянии обеспечить гарантированное существование, благополучие и удов­
летворенность жизнью, ее нынешними условиями не только социально
ущемленных слоев населения (молодежи, инвалидов, пенсионеров и т.д.),
но и достаточно обеспеченных групп [6].
Конфликтологические исследования фиксируют также острые претен­
зии, к тому же нарастающие и обостряющиеся по выражению степени не­
приязни, предъявляемые населением и собственно к региональным эли­
там, прежде всего политическим и экономическим. Так, в проведенном
Центром конфликтологии Института социологии РАН совместно с ниже­
городским региональным Центром конфликтологии экспертном монито­
ринговом исследовании выяснялось, в какой степени гармонично или кон­
фликтно выстраиваются взаимоотношения между влас тями региона и на­
селением, в том числе насколько однозначно и власти, и население вос­
принимают острые и значимые проблемы региона. Оценивалось также,
насколько власти «отзывчивы» к требованиям и сиг налам, идущим снизу,
от населения (проблема канализации интересов и запросов общества), ка­
ковы степень доверия к администрации, характеристики стиля ее деятель­
ности, возможности влияния простых граждан на власть, включая обще­
ственное мнение, и, наконец, какова идентификация и интеграция граждан
в качестве сторонников или противников администрации. Его основные
результаты представлены в материалах специального выпуска серии «Со­
циальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технолог ии разреше­
ния» на тему: «Региональные конфликты: моделирование, мониторинг,
менеджмент» (вып.20). Они свидетельствуют, что авторитарные тенденции
в действиях политических элит на региональном уровне не только не сла­
беют, но в чем-то даже и крепнут. Тем самым наблюдается тенденция к
концентрации и консолидации региональной власти во главе с ее исполни­
тельной ветвью, которая по сути стремится стать самодостаточной и самовоспроизводимой, практически независимой от общества.
Не менее деструктивно население оценивает действия региональной бизнес-элиты, соотнося теперешнее неблагополучие собственного материаль­
ного положения, в первую очередь, с ростом экономических преступле­
ний среди предпринимателей, связанных с незаконным присвоением соб­
ственности, доходов, с финансовыми спекуляциями, рэкетом и т.п. [7]. Вместе
192
с тем исследования фиксируют наличие конфликтных ситуаций и протииоборств и между самими элитами — как центральными, так и региональ­
ными. Так, по свидетельству известного отечественного специалиста по
политической конфликтологии А.В. Глуховой, одной из главных примет по­
литической жизни России последнего времени стали структурно-институ­
циональные конфликты в регионах. Под ними автор имеет в виду проти­
воборство различных институтов и уровней власти в регионах, главным
образом, между законодательными и исполнительными ветвями власти,
рег иональными структурами и институтами федеральной власти в регио­
нах, между областными властями и местным самоуправлением. По ее оцен­
ке, в последнее время число таких конфликтов нарастает. Их причинами,
как правило, становятся: борьба за разделение предметов ведения и круга
полномочий между органами государственной власти Центра и регионов,
за распределение бюджетных средств между ними; необоснованные пе­
ределки уставов, положений, структур управления, перенос сроков выбо­
ров глав исполнительной власти регионов и местного самоуправления; низ­
кая политическая и правовая культура конкурирующих группировок ре­
гиональной и местной элиты и т.д. Весьма важную дезинтегрирующую роль
играет и субъективная заинтересованность федеральных властных струк­
тур в поддержке или ослаблении определенных группировок в структуре
региональных и местных властей, поддержка мэров крупных городов в их
борьбе против областных администраций и т.п. [8].
Все эти негативные явления в той или иной мере прослеживаются во
всех регионах нынешней России. Но, пожалуй, в самом остром и подры­
вающем общественную безопасность виде они в совокупности представ­
лены в регионах Северного Кавказа, особенно в ряде его национальных
республик - не только (а в определенных отношениях уже и не столько) в
Чечне, но и в Дагестане, Ингушетии, Карачаево-Черкесии, Кабардино-Бал­
карии, Северной Осетии [9].
Особую остроту и негативный характер эти явления приобрели в пос­
ледние несколько лет в республике Дагестан. Такую оценку дают им не
только многие эксперты, отслеживающие происходящие на Северном Кав­
казе процессы, но и непосредственно участвующие в них политики. Это,
прежде всего, заместитель главы президентской администрации В. Сурков
и представитель Президента по Южному федеральному округу Д. Козак.
Так, первый из них в своем недавнем заявлении о ситуации в стране в це­
лом, чреватой, по его оценке, опасностью распада Российской Федерации,
охарактеризовал ситуацию в Северо-Кавказском регионе, в первую оче­
редь в Дагестане, как «подземный пожар», с которым в администрации
193
Президента пока не знают, что делать. А второй в своем «закрытом» док­
ладе, содержание которого тем не менее быстро подверглось «утечке» в
средства массовой информации, констатировал, что власть в Дагестане «вы­
падает из рук» насквозь коррумпированной местной элиты, которая де­
монстрирует неспособность справиться с множеством социальных, межэт­
нических и конфессиональных конфликтов. В данном докладе Д. Козак при­
знал, что кремлевская политика как в Дагестане, так и на всем Северном
Кавказе потерпела неудачу, тем самым по существу обозначив ответствен­
ность за сложившуюся там ситуацию не только местных элит, но и цент­
ральной российской власти. По данным Института национальной страте­
гии, в представленном докладе о нынешней ситуации в Дагестане как наи­
более неблагополучном из нынешних северо-кавказских регионов, в част­
ности, признается: «Накопление нерешенных социально-экономических и
политических проблем приближается к критическому уровню. Дальней­
шее их игнорирование (как и попытка «загнать вглубь» силовыми метода­
ми) уже в краткосрочной перспективе способно привести к резкому рос­
ту акций протеста и гражданского неповиновения, к неуправляемому раз­
витию событий, логическим завершением которого станут открытые со­
циально-групповые, межэтнические и конфессиональные конфликты».
Правомерность данного опасения подтверждается и многими эксперт­
ными и эмпирическими исследованиями. Так, по данным ВЦИОМа, уже
более половины жителей нынешнего Дагестана готовы участвовать в раз­
решенных акциях протеста (тогда как в среднем по Южному федерально­
му округу этот показатель равен 34%), а около трети - в несанкциониро­
ванных прогестных акциях (по ЮФО-около 10%). Более того, около 15%
жителей республики, по существу, проявляют готовность и к экстремистс­
ким действиям типа перекрытия дорог и захвата административных зданий
(8%) и даже применения оружия (7%).
В связи с этой ситуацией возникает прежде всего вопрос: каковы те конфликтогенные факторы, которые вызывают столь широкое неприятие сло­
жившейся ситуации, побуждающее к обозначенным протестным действи­
ям значительную часть населения как Дагестана, так и Северного Кавказа
в целом, и активные формы этих протестных действий в частности, прояв­
ляющие к тому же тенденцию к своей эскалации?
По оценке аналитиков Института национальной стратегии, нарастающая
социальная напряженность на Северном Кавказе в целом, а также в от­
дельных его регионах, в том числе и в Дагестане, обусловлена, прежде все­
го, глубокой экономической депрессией в них, проявляющейся в падении
производства, низком уровне жизни трудящихся и растущей безработице.
194
Гик, валовый продукт, производимый на Северном Кавказе, в два раза ниже
( рсднего по стране, основные системообразующие предприятия либо пол­
ностью разрушены, либо находятся в глубоком кризисе. Да и количество
малых предприятий в полтора раза ниже, чем в среднем по России, при­
чем и это их количество имеет постоянную тенденцию к сокращению.
Действующие остатки экономической инфраструктуры приватизирова­
ны правящими в каждом из северокавказских регионов элитными кланами,
представители которых ориентированы не на то, чтобы использовать их в
общих для местного населения интересах, а на получение собственной вы­
годы, причем не путем развития производства, а посредством различных
манипуляций с материальными и финансовыми средствами, позволяющи­
ми как можно глубже «залезть в карман» к массовому потребителю. В ре­
зультате на всем Северном Кавказе растет безработица, большинство насе­
ления едва сводит концы с концами или вообще не может достичь прожи­
точного минимума. К тому же все хуже становятся условия и возможности
его социального обеспечения. На Дагестане, в частности, это отразилось та­
ким образом, что, будучи до 1991 года в числе регионов-доноров, он теперь
превратился в дотационный регион, а уровень жизни его населения нахо­
дится сегодня на предпоследнем месте в России —сразу после Чечни.
Негативно сказывается на экономической ситуации в Дагестане, Чечне,
да и на всем северокавказском пространстве в целом и финансовая стра­
тегия Центра: поступающие от него дотации в региональные бюджеты, со­
ставляя их главную часть, вовсе не ориентированы на восстановление и
укрепление экономического потенциала самих регионов. Так, на восста­
новление экономики послевоенной Чечни в бюджете 2005 года предусмот­
рено всего 5,8 млрд.рублей, что, скажем, вдвое меньше даже средств, от­
пущенных Центром на подготовку к празднованию 1000-летия Казани [10].
Правда, сами представители центральной власти склонны объяснять
это упущение действиями самих региональных элит, именно им вменяя
в вину создавшееся экономическое положение и тем самым снимая ее с
себя. Так, по данным Института социальной стратегии, в упомянутом док­
ладе Д. Козака особо отмечается, что «руководство северокавказских рес­
публик оторвалось от общества, превратилось в закрытую касту и об­
служивает исключительно личные интересы».
Одним из главных средств такого обслуживания, вызывающих всеобщую
неприязнь и тем самым служащих конфликтогенным фактором, обостряю­
щим социальную напряженность в северокавказских регионах, наряду со
стремлением приватизировать собственность, используя ее в своих интере­
сах, выступает коррупция региональных властных элит и обеспечивающей
195
их влияние бюрократии. 'Гак, согласно экспертным оценкам, в Дагестане ока­
зались коррумпированными все основные сферы общественной жизнедея­
тельности. По многочисленным заверениям дагестанцев, в их жизни не ос­
талось ни одного более или менее социально значимого вопроса, решение
которого обходилось бы без определенной «мзды». Хочешь лечиться - пла­
ти, учить детей - плати. Стремишься устроиться на работу - плати еще боль­
ше. Пытаешься открыть свое дело или торговать на рынке - на все суще­
ствует своя такса. Даже торговля хорошими должностями в госаппарате пре­
вратилась в республике едва ли не в узаконенный бизнес.
Все это есть, конечно, и в остальной России, но в Дагестане уровень
этой коррупции, по мнению специалистов, на порядок выше. Однако цен­
тральная власть, постоянно заявляющая о своем намерении решительно
бороться с коррупцией, смотрит на это пока что «сквозь пальцы», посколь­
ку расценивает такую свою позицию как чуть ли не единственный практи­
ческий способ добиться лояльности и относительной покорности местных
«региональных баронов».
А вот со стороны основной части населения как Дагестана, так и других
северокавказских регионов подобная позиция, позволяющая региональной
элите не только перерабатывать внутри себя основную часть федеральных до­
таций, но и все больше обирать своих граждан, вызывает все нарастающие
неприязнь и неприятие. Их показателем выступает, в частности, то, что, по да
ным исследований, не только региональная, но и во все большей мере феде­
ральная власть переживает ныне небывалый прежде кризис общественного
доверия и признания своей легитимности в глазах местного населения [11].
Кстати, все отчетливее понимая это, федеральная власть в настоящее время
все больше склоняется, похоже, к тому, чтобы ввести не только в наиболее не
благополучных, вроде Дагестана, но и во всех северокавказских регионах внеш
нее управление из Москвы. Однако, по мнению аналитиков из Института наци
ональной стратегии, с которым нельзя не согласиться, в нынешних условиях н
примиримой борьбы местных кланов за власть и собственность прямое назна­
чение руководителей регионов может привести к еще большей дестабилизаци
обстановки на Северном Кавказе. Идея назначения руководителей в республи
ках будет иметь позитивный смысл лишь в том случае, если назначенцы смогу
сломать местные кланово-коррупционные антинародные режимы и вернуть
доверие кавказских народов к власти как местной, гак и федеральной.
Если же добиться этого не удастся, возникшее отчуждение и противостоя­
ние между властью и гражданским обществом в северокавказских регионах
не только сохранится, но и будет нарастать. Больше того, начнется эскалация
всевозможных других размежеваний и противоборств - межрегиональных,
1%
межэтнических, межкоифессиональных и т.п., а также сепаратистских настро­
ений и действий, в свою очередь, влекущих за собой радикалисгские и экст­
ремистские устремления, вплоть до использования террористических актов.
Тенденция к нарастанию негативного действия этих конфликтогенных фак­
торов уже сейчас проявляется не только в Чечне, о чем отечественные СМИ
ныне «прожужжали уши» российскому населению, но и на всем северокав­
казском пространстве в целом. Причем их «запуск» также не обошелся без
участия местных региональных элит. Так, в том же Дагестане, который еще
совсем недавно ставился всем в пример как образец успешного достижения
межэтнического согласия и сотрудничества, национальной толерантности и
«дружбы народов», ныне действующая власть, преследуя свои политические
клановые интересы, также весьма «успешно» поработала над развитием вза­
имной националистической неприязни населяющих республику этносов. Ска­
жем, сейчас в республике налицо определенное ограничение конституцион­
ных прав граждан в аспекте их национальной принадлежности, поскольку и
вопрос об их трудоустройстве, и вопрос о продвижении их во властные струк­
туры решается с учетом этого фактора: к власти допускаются сегодня лишь
аварцы, даргинцы, кумыки и лезгины, что, естественно, ущемляет права пред­
ставителей остальных коренных народностей региона и побуждает их к фор­
мированию оппозиционных сил, выступающих против подобной клановой
системы. Национальное размежевание власти проявляется также и на мест­
ном уровне: в Даргинском районе у власти - только даргинец, в Аварском только аварец, в лезгинских районах- только лезгины.
Раньше всего это межэтническое размежевание и неравноправие начало
сказываться на оттоке из Дагестана русского населения, которое стало ис­
пытывать все нарастающую тревогу относительно адекватной защиты от по­
сягательства на свою жизнь, имущественные и другие гражданские права.
В результате, если в начале 90-х годов русские считались пятым по числен­
ности этносом Дагестана, то в течение 90-х - начала 2000-х годов их числен­
ность сократилась вдвое. Только за последние 4 года из 120 тыс. русских,
зафиксированных Всероссийской переписью населения в качестве жителей
республики, уехало, то есть стало мигрантами, около 20 тыс. человек.
Вслед за русскими из республики потянулись русскоязычные этносы, а
затем и представители коренных народностей. Так за пределами Дагеста­
на, по имеющимся экспертным оценкам, в настоящее время в качестве
эмигрантов оказалось более 700 тыс. дагестанцев, тогда как в самой рес­
публике ныне проживает немногим более 2 млн. человек [12].
Наконец, еще одним конфликтогенным фактором, активно стимулиру­
емым как местной региональной, так и центральной властью, выступает
197
ныне поощрение конфессиональной принадлежности, в особенности исламизация населения кавказских регионов в надежде, что он послужит объе­
динению и тем самым укреплению как внешнего, так и вну треннего со­
трудничества северокавказских этносов.
Заразившись этой надеждой, российская власть уже с начала 1990-х го­
дов стала рассматривать ислам как интегрирующую силу, которая сможет
стать «стягивающим обручем» в полиэтнических северокавказских регио­
нах. Скажем, в том же этнически мозаичном Дагестане процесс «возрож­
дения» исламской религии получил со стороны госбюджета весьма суще­
ственную поддержку. К примеру, на строительство мечети в Махачкале из
госбюджета было выделено в 1995 году 350 млн. рублей, а в 1997 году еще
больше - 450 млн. рублей.
Однако превращения ислама в стабилизирующий фактор ни в Дагеста­
не, ни на всем Северном Кавказе так и не произошло. Больше того, вмес­
то ожидаемых признательности и поддержки центральной и местной влас­
ти население, приобщаясь к религии, стало уже вскоре пополнять ряды ис­
ламских джамаатов, подающих себя как альтернативу существующей вла­
сти. И основной причиной этого процесса стало не что иное, как закры­
тость этой власти для основной массы населения, ее нечуствителыюсть к
нуждам последнего и массовые злоупотребления представителей власти
своим служебным положением [13]. Недаром исламисты, в особенности
дагестанские ваххабиты, сделали краеугольным камнем своей религиозной
пропаганды и агитации критику коррумпированности и равнодушия вла­
ствующей элиты. Причем их критика все больше приобретает не столько
форму «сотрясания воздуха», сколько экстремистски-политизированный
характер: недаром в Дагестане только за первые щесть месяцев нынешне­
го года произошло более 80 терактов и политических убийств.
Характеризуя выше основные конфликтогенные факторы, действующие
на всем северокавказском пространстве, мы далеко не случайно все вре­
мя обращались к ситуации в Дагестане. Причина этого повышенного вни­
мания - не только в том, что эти факторы проявляют себя ныне в наибо­
лее острой форме именно в этой республике и наиболее отчетливо про­
являют свою связь с действиями местной элиты, но также и в том, что Да­
гестан представляет собой основные «российские ворота» на стратегически
важный для страны Каспий. В дагестанских портах базируется Каспийская
военная флотилия - главный инструмент военно-политического и между­
народного влияния Москвы на Каспийском море. Дагестанское побере­
жье и его инфраструктура - важный ресурс для обеспечения российского
влияния в Центральной Азии. Следовательно, растущая опасность утраты
198
управления ситуацией в республике грозит обернуться для всей России
потерей контроля над процессами как на Каспии и Северном Кавказе в
целом, так и в более широком международном плане - на всем евразийс­
ком пространстве. А это сразу поставит под вопрос новые экономические
и международные проекты, в которых Кремль непосредственно заинтере­
сован: создание на Каспии транспортных коридоров, модернизация кас­
пийского портового хозяйства и всей системы нефтегазодобычи, строитель­
ство новых трубопроводов и т.п.
Есть и еще один важный геополитический аспект принципиальной оцен­
ки и учета той негативной ситуации, которая сложилась, как видно из вы­
шеизложенного, не только в самом Дагестане, но и на всем Северном Кав­
казе и выглядит весьма угрожающе с точки зрения обеспечения безопас­
ности всего российского общества. Речь идет о том, что эта ситуация и ее
дальнейшее усугубление и распространение прямо работают на активно
пропагандируемую последнее время известным американским геополи­
тиком русофобской направленности Збигневом Бжезинским идею созда­
ния на постсоветском пространстве вообще, в самой России в особеннос­
ти, ситуации «Евразийских Балкан», то есть разобщения и противопостав­
ления друг другу всех составляющих эго пространство регионов.
Точности ради необходимо отметить, что эта идея Бжезинскош не нова не
только в том смысле, что призвана реализовать давно известный принцип «раз­
деляй и властвуй», но и потому, что выражает давно лелеемую американски­
ми геополитиками мечту уничтожить «евразийскою колосса» раз и навсегда.
Как известно, еще в 1919 году, когда Россия в условиях разразившейся граж­
данской войны, одна из сторон в которой была активно поддержана Антан­
той - тогдашним западным военным союзом вроде нынешнего НАТО, подперглась реальной опасности распада исторически сложившихся на ее терри­
тории структур и связей, государственный департамент США издал специаль­
ную карту перспективного раздела российской территории, на которой рус­
ским как особому этносу отводилась лишь Среднерусская возвышенность.
Остальные же территории должны были отойти к США, Англии и Японии.
Причем в приложении к этой карте разъяснялось, что Россию следует разде­
лить на большие области, каждая из которых должна обладать своей особой
экономической жизнью гак, чтобы не позволить русским вновь создать силь­
ное и единое российское государство. А по инициативе президента США Вуд­
ро Вильсона тогда же была создана американская компания «Русское отделе­
ние военно-торгового совета», перед которой ставились задачи разведки рос­
сийских недр, добычи железных руд и ценных минералов, скупки земельных
и лесных угодий, развертывания кредитных и банковских операций и т.п.
199
Как можно видеть, сложившаяся в Дагестане и на всем Северном Кавказе
ситуация такова, что резко усиливает опасность подобного расчленения и ус­
пешной для сторонников 3. Бжезинского реализации идеи их «балканизации»
В этой связи встает принципиально важный вопрос о действенных мерах по
нейтрализации этой опасности, устранения негативных конфликтогенных фак
торов, эту опасность создающих и усиливающих, и принятии таких средств и
способов общественного взаимодействия, которые будут содействовать ук­
реплению целостности России и росту благосостояния ее граждан.
Поскольку из сказанного само собой понятно, что возникновению и
усилению всех своих болезненных состояний российское общество вооб­
ще и его регионы, в частности, а северокавказские в особенности обяза­
ны «в первую голову» поведению элит всех уровней и направлений, свои­
ми «руководящими» действиями не только не обеспечивших движение к
социально благополучному государству и соответствующей социальной
политике, но и прямо, намеренно препятствующих тому и другому (что
особенно отчетливо показало не только развитие ситуации в Дагестане и
других регионах Северного Кавказа, но и нынешние законодательные ини­
циативы центральной власти - закон № 122 о гак называемой «монетиза­
ции льгот», законы о реформировании ЖКХ, здравоохранения и образо­
вания, которые как раз и затрагивают основное содержание социальной
политики и реализация которых либо уже началась, сразу вызвав резкий
протест огромных масс населения по всей стране, либо почти готова на­
чаться в скором времени, но уже сейчас также вызывая массовый про­
тест), то единственно действенным лекарством от них может служить, как
все настойчивее подчеркивают многие российские обществоведы, только
обращение всей совокупности российских элит - центральной и северокавказских, в первую очередь, - к действительно сильной и эффективной
социальной политике, способной обеспечить экономическую и политичес­
кую стабилизацию положения российского населения как в целом по стра­
не, так и по отдельным ее регионам, привлечь инвестиции для перевоору­
жения и устойчивого развития их экономики и создать на основе всего это­
го достаточно мощный потенциал для повсеместного повышения - до­
статочно быстрого и эффективного - народного благосостояния [14].
Они прежде всего должны отчетливо понять и внутренне принять ту дос­
таточно простую и вряд ли опровергаемую истину, что проведение соци­
альной политики не является благотворительной деятельностью государства
и соответствующих органов и институтов власти, деятельностью которых они
руководят. Это насущная необходимость как для общества, так и для само­
го государства. Социальная политика-один из способов производства и
200
иоспроизводства стабильного и гармоничного бытия общества и составляю­
щих его членов. Последовательное и организованное проведение социальной
I юлитики с соответствующей данному уровню развития общества материаль­
ной базой должно являться непременной составляющей государственного уп­
равления. Это обусловлено следующими факторами: социальная политика
способствует сохранению, приумножению и интеграции физических и духов­
ных сил личности и нации в целом, сохранению, накоплению и совместному
использованию для общего блага производственного и профессионального
потенциала работников, укреплению физического, психического и духовного
здоровья всех членов общества, повышению эффективности и гармоничнос­
ти взаимодействия всех социальных институтов. Тем самым социальная по­
литика благоприятствует сохранению человеческого капитала, укреплению
благосостояния общества и отдельного человека, становлению устойчивой и
стабильной системы общественных отношений [15].
Поэтому единственным способом предотвратить грозящую и обществу, и
государству катастрофу полного развала всех условий и средств жизнедеятель­
ности российского социума как единого организма становится, как представ­
ляется, с одной стороны, социальная политика государства, под которой обыч­
но имеется в виду забога государства об основных социальных условиях су­
ществования граждан - их материальной и всякой другой востребованной под­
держке, социально-правовой защите, образовании, медицинском обслужива­
нии, а с другой - целенаправленная и эффективная поддержка российскими
властями самоорганизации населения как механизма эффективной реализа­
ции оздоровляющей и оживляющей этот общественный организм социаль­
ной политики. Способность обеспечить на этой основе демократический кон­
сенсус вместо навязывания интересов одной части общества всем остальным
его частям, для которых они выступают как чуждые, и таким путем принци­
пиально избавиться от насилия как все более обнаруживающего свою несос­
тоятельность способа организации общественной жизни - таков главный вы­
зов времени. Общественная система, отвечающая этому вызову, оказывается
в выигрыше, неспособная ответить — проигрывает.
Поскольку условия и средства для обеспечения выживания и восстанов­
ления жизнеспособности населения на разных российских территориях
весьма различны, имеют весьма существенную специфику, то браться за
организацию и реализацию этой поддержки - притом не мешкая, энер­
гично и «круто» - должны прежде всего региональные и муниципальные
власти. А дело центральной власти в этом отношении - обеспечивать их
деятельность законодательно и материально, следя за введением и соблю­
дением надлежащих для этой цели «правил игры», а также добиваясь сан­
кций для их нарушителей и «подрывников».
201
Вместе с тем, основной, ’’стержневой” проблемой, вокруг которой долж­
ны, как представляется, ’’вращаться” в ходе этого анализа все концептуальные
и технологические усилия как центральной, так и региональных элит, в осо­
бенности на современном северокавказском пространстве, выступает пробле­
ма обеспечения социального партнерства как основного способа принципи­
ального разрешения любых социальных конфликтов. Больше того, на э том спо­
собе, как фундаменте, должна базироваться, по-видимому, вся российская по­
литика, как общегосударственная, так и региональная, все ее основные направ­
ления, если они хотят быть адекватными, эффективными и демократически
ориентированными и опираться на научный анализ и мировой опыт [16].
Это хорошо поняло, скажем, муниципальное руководство Ярославля, зая­
вившее устами заместителя мэра города по вопросам социальной политики
и культуры А.А. Ипатова, что существенной частью процесса разработки и
реализации социальной политики является координация деятельности обще­
ственных институтов и социальных групп населения по поводу активизации
самозащитных действий людей. Ибо именно данный процесс «является инст­
рументом общественного согласия, интеллектуальной основой гражданской
консолидации, способом понижения избыточного социально-политического
напряжения” [17]. Думается, и региональным лидерам не только в Дагестане,
но и на всем северокавказском пространстве следует не только прислушаться
к этим доводам, но и как можно быстрее приступить к их реализации для сня­
тия такого напряжения в своих региональных и местных взаимоотношениях.
Как представляется, чтобы выполнить эту задачу, представители регио­
нальных северокавказских элит должны прежде всего четко представлять
как суть местного самоуправления, так и те организационные формы и
разного рода социальные и материальные ресурсы, которые государству
и гражданскому обществу необходимо совместно использовать, чтобы
обеспечить его эффективное функционирование и развитие.
По своей сути местное самоуправление представляет собой широкое,
заинтересованное, активное и инициативное участие самих граждан в ре­
шении проблем, их непосредственно касающихся. Отсюда ясно, что оно
представляет собой институт гражданского общества как такой совокуп­
ности социальных отношений и структур, которые функционируют хотя и
под контролем государственной власти, однако вместе с тем относительно
независимо, автономно от нее, выстраивая свои с ней отношения “снизу
вверх”, “от периферии к центру”, на основе развития прямой, непосред­
ственной демократии, расширения гласности, повышения действенности
общественного мнения и т.д. Это предполагает активность всех рядовых
членов организационной системы местного самоуправления при решении
202
общих для них вопросов, развитие различных форм их собственной инициа­
тивы, в том числе в выработке и принятии управленческих решений [18].
Необходимо также принять во внимание, что осуществляться местное
самоуправление может как через сложившиеся управленческие структу­
ры, так и через вновь возникшие, созданные по инициативе самих граж­
дан; как с использованием местных государственных органов власти, так и
с участием самодеятельных общественных организаций [19]. Причем что­
бы самоуправление было как действительным, так и эффективным, эти
структуры, органы и организации, как показывает историческая практика
и самой России, и развитых демократических стран Запада, должны дей­
ствовать не вместо одна другой, а вместе одна с другой, координируя и
согласуя свои решения и действия и обеспечивая тем самым свое соци­
альное партнерство. Иначе существует реальная угроза того, что самоуп­
равление либо вообще не состоится, либо «сойдет на нет», бюрократизи­
ровавшись и став иллюзорным, существующим только формально, «на
словах», а в действительности превратившись в «приводной ремень» го­
сударственной власти - центральной и региональной [20].
Одну из наиболее значимых и эффективных мер по предотвращению этой
опасности составляет всемерная поддержка становления и укрепления орга­
нов местного самоуправления как основных координаторов и реализаторов
объективно необходимых гражданских инициатив. Ибо местное самоуправ­
ление - один из способов производства и воспроизводст ва бытия общес тва и
социального бытия человека. Последовательное и организованное обеспече­
ние эффективной деятельности осуществляющих его органов с соответству­
ющей данному уровню развития общества материальной базой должно по­
этому являться непременной составляющей современного государственного
управления. Это обусловлено следующими факторами: местное самоуправ­
ление способствует сохранению и приумножению физических и духовных сил
личности и нации в целом, сохранению и накоплению производственного и
профессионального потенциала работников, укреплению психического здо­
ровья всех российских граждан. Тем самым эффективное местное самоуп­
равление благоприятствует сохранению человеческого капитала, укреплению
благосостояния общества и отдельного человека, становлению устойчивого
и стабильного гражданского общества и соответствующего успешному осу­
ществлению этой задачи государства [21 ].
В этой связи российским властям всех уровней, в том числе и на Север­
ном Кавказе, предстоит, видимо, внимательно учесть опыт построения соци­
альной политики, соответствующей интересам местного самоуправления, в
развитых западных демократиях (Германии, Франции, Англии, США и др.), в
203
которых, по существующим оценкам, власть народа реализуется в механизме
представительства, которое, по определению, предполагает известное согла­
шение между властью и обществом по поводу того, кто и как будет выражать
в определенных институтах социальные интересы определенных социальных
групп. Разумеется, основной проблемой здесь является степень реализации
властью своих сущностных социальных целей - регулирования социальных
отношений, артикуляции и агрегации интересов и гражданских инициатив, выд­
вигаемых и выражаемых системой органов местного самоуправления.
Как показывает практика современных развитых стран, эта проблема не
сразу решалась демократическими обществами, проходившими долгий путь
от формальной к реальной демократии, от исключительно политических до
социально-экономических и культурных прав и их экономического обеспе­
чения. Лишь появление развитого, эффективного и социально, в том числе
и патриотически ориентированного среднего класса, занимающего главное
место в социальной структуре развитых стран, и обеспечение его деятель­
ности поддержкой со стороны региональных и национальных эли т всех уров­
ней и видов показало, что эти общества обладают реальными возможностя­
ми обеспечивать и удовлетворять насущные потребности основной массы
населения, притом при активном участии самого населения, сознательно и
охотно объединяющегося в разного рода корпорации, общественные и про­
фессиональные объединения как структуры гражданского общества, обес­
печивающие самодеятельное участие различных его групп и органов в реа­
лизации разнообразных социальных проектов и программ [22].
Учтут этот опыт федеральная власть и региональные элиты Северного Кав­
каза - тогда им удастся не только предотвратить опасность «балканизации»
своих территорий и всей России в целом, но и укрепить собственное положе­
ние - однако уже не за счет своих граждан, а посредством укрепления со­
трудничества с ними и восстановления доверия и признания с их стороны.
Примечания
1. См.: Степанов Е.И. Роль конфликтологии в обеспечении безопаснос­
ти и устойчивого развития России и ее регионов // Конфликтология: тео­
рия и практика. - 2004. - № I. - С. 15-20
2. См.: Диагностика социальной напряженности в обществе: региональ­
ный аспект. - Ставрополь, 2002; Региональное сообщество в условиях транс­
формации России: социологический анализ. - М. - Ставрополь, 2003.
3. См.: Взаимодействие элит в социально-политическом пространстве
современной России. - Ростов н/Д., 2001.
4. См.: Кулапин А.П. Социалыю-конфликтогенное пространство регио­
на. - Казань, 2005.
204
5. См.: Самарин А.Н. Становление элит в современной России: пробле­
мы и перспективы // Современная конфликтология в контексте культуры
мира. - М., 2001.
6. См., напр.: Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, тех­
нологии разрешения. - Вып. 16: Региональная конфликтология: Ставропо­
лье. - М. - Ставрополь, 2000; Конфликтология: теория и практика. - 2003. № 1; 2004. — № 1.
7. См.: Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, техноло­
гии разрешения. - Вып. 20: Региональные конфликты: моделирование, мо­
ниторинг, менеджмент. - М., 2003.
8. См.: Глухова А.В. Роль региональных элит в российском политичес­
ком процессе // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, тех­
нологии разрешения. - Вып. 20: Региональные конфликты: моделирование,
мониторинг, менеджмент. - М., 2003.
9. См.: Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, техноло­
гии разрешения. - Вып. 18: Этническая и региональная конфликтология. М.- Ставрополь, 2002; Этнические конфликты и их урегулирование: взаи­
модействие науки, власти и гражданского общества. Моеква-Ставрополь,
2002; Стратегическое управление социально-экономическими и политичес­
кими процессами в регионе: история, современность, перспективы. - Ро­
стов н/Д., - Пятигорск, 2004.
10. См.: Гакаев Д. Чеченский кризис: истоки, итоги, перспективы (поли­
тический аспект). М., 1999; Социальные конфликты: экспертиза, прогнози­
рование, технологии разрешения. Вып. 18: Этническая и региональная кон­
фликтология. - М. - Ставрополь, 2002; Агапонов А.К., Игнатов В.Г., Поне­
делков А.В., Старостин А.М. Региональные административно-политические
элиты и электоральные процессы (на материале Южного федерального ок­
руга). Ростов-н/Д., 2002; Воробьев С.М., Ерохин А.М. Этнополитические про­
цессы на Северном Кавказе: источники, движущие силы, тенденции. - Став­
рополь, 2002; Сергеев С.А. Политическая оппозиция в современной Россий­
ской Федерации (федеральный и региональный аспекты). Казань, 2004.
11. См.: Социокультурные, политические и этнические проблемы совре­
менного российского общества. - Ставрополь, 2003.
12. См.: Регинальные элиты в современных социально-политических и
социокультурных процессах России. - М. - Ставрополь, 2003
13. См.: Экспертные оценки конфликтологической ситуации на Север­
ном Кавказе. Ростов н/Д., 2003.
14. См.: Устойчивое развитие Юга России. - Ростов н/Д., 2003.
15. См.: Акопова Т.С., Титова Л.Г. Социальная ответственность полити­
ческой власти в формировании социальной политики.// Вопросы современ­
ной социальной политики: региональный аспект. - Ярославль, 2002. - С.74.
205
16. См.: Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, техноло­
гии разрешения. - Вып.19: Региональная конфликтология: конфликтоген­
ные факторы и их взаимодействие - М., 2004.
17. Ипатов А.А. Новые подходы к формированию социальной полити­
ки в г.Ярославле // Вестник социальной работы. 2001. — № 1-2. С. 13.
18. См.: Дилигенский Г. Что мы знаем о демократии и гражданском об­
ществе? // Pro et Contra. - Т2. - №4; Гражданское общество. М., 1997; Колюшин Е.И. Проблемы концепции местного самоуправления // Местное само­
управление в России: состояние, проблемы, перспективы. - М., 1994; Гиль­
манов А.З. Перспективы становления местного самоуправления // Социо­
логические исследования - 1998. -№11; Ершов А.Н. Возможна ли собствен­
ная модель самоуправления? // Социологические исследования. 1998. -№11.
19. См.: Ершов А.Н. Возможна ли собственная модель самоуправления? //
Социологические исследования. - 1998. - №11. - С. 39; Абрамов В.Ф. Тео­
рия местного самоуправления на отечественной почве // Политические
исследования - 1998. - № 4.
20. См.: Игнатов В.Г. Государственное и муниципальное управление.
Ростов-н/Д., 2005.
21. См.: Цейтлин Р.С., Сергеев С.А. История государственного управле­
ния и местного самоуправления в России. - М., 2004.
22. См.: Игнатов В.Г., Бутов В.И. Местное самоуправление: российская
практика и зарубежный опыт. - М., 2005.
С.Ю. Иванова (г. Ставрополь)
ПОЛИТИКО-ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ
СНИЖЕНИЯ МЕЖЭТНИЧЕСКОЙ НАПРЯЖЕННОСТИ
И СТАНОВЛЕНИЯ КУЛЬТУРЫ МИРА
В ЮФО наиболее явственно ощущается потребность в формировании
эффективной политики по обеспечению социальной безопасности, кото­
рая бы учитывала как государственные интересы, так и сложившиеся тра­
диции культуры и самоуправления. Реализуемая федеральным центром
политика не ориентирует на культурный и социально-политический изо­
ляционизм, на отказ от свободной идентификации, свободы идеологичес­
кого выбора, но поддерживает идею этнического и культурного многооб­
разия страны через развитие не только общегражданской культуры, но и
поликультурности, так как только в многообразии традиций, социального
и культурного опыта, мировоззрений заключена конструктивная сила рос­
сийского общества. Позиция российского общества в отношении выбора
206
культурно-идентификационных ценностей и моделей определяется специ­
фическим социокультурным контекстом российской действительности на
фоне этнизации и регионализации российской идентичности.
Начиная со второй половины 1980-х гг. в России в целом и в регионе
наблюдался лавинообразный распад единой национальной идеологии, ее
фрагментация и замена на целую мозаику микроидеологий, вырабатыва­
емых самыми различными (прежде всего) этническими группами. Это не
составляло специфику только нашей страны, а отражало глобальное явле­
ние, охватившее мир в последние десятилетия и получившее название по­
стмодернизма. Дело в том, что по мере развития демократии сложность
общественной структуры возрастает и на политическую сцену все чаще
выступают группы, находившиеся ранее в приниженном состоянии, не
имевшие возможности подать свой голос. Лишь демократия дает им воз­
можность открыто высказывать свои идеи и требования. Полифонию этнонациональных идеологий Северного Кавказа можно охарактеризовать как
результат наложения либерально-демократической вербальной практики
Запада с принадлежащим ей понятием «гражданской нации» на' реальную
практику северокавказского иациестроительства, основным вектором ко­
торого служит достижение максимально возможной этнической однород­
ности политий региона. Результатом этого наложения является присущая
доя многих авторов идеологических конструкций уверенность в том, что в
борьбе за получение титульным этносом определенных политических, ма­
териальных, культурных и прочих привилегий должны принять участие
представители всех этнических групп данной республики. Иначе говоря, в
этом случае полифонический эффект возникает в результате попыток клас­
сифицировать этнонациональные цели как общедемократические.
В этническую сферу восходит своими истоками,еще одна подгруппа
причин, порождающих этнополитический конфликт, которую можно обо­
значить как «политизацию этнической солидарности» (Ч. Фостер). Этот
процесс получил свое развитие в условиях либерализации политической
системы Советского Союза в перестроечный период. Разрушив средства
эффективного контроля союзного Центра над национальной периферией
и не предложив концептуально ничего для того, чтобы направить высво­
бождающуюся энергию межнациональных отношений в русло созидатель­
ного реформирования, правящая элита оказалась перед следующим фак­
том. В стихийном порядке возникли предпосылки для трансформирования
латентного потенциала этнополитической напряженности в открытые этнополитические конфликты как в горизонтальном (межэтнические), так и
в вертикальных (центр—периферия) отношениях.
207
Развернулась борьба национальных элит за реализацию права этничес­
кой периферии на самоопределение и отделение от Центра. В результате
возник механизм практически постоянного формирования конфликтов не
только с властью Центра как политико-правовой структурой, но и с самим
принципом государственного интегритета, ибо под вопрос была постав­
лена территориальная целостность полиэтнического государства. В насто­
ящее время, после принятия Федеративного Договора и Конституции Рос­
сии, негативное этнополитическое развитие пошло на убыль, но еще дале­
ко не исчерпало свой конфликтогенный потенциал. События на Северном
Кавказе свидетельствуют об этом с достаточной мерой определенности.
Политическое измерение этничности, ставшее заметным фактором обще­
ственной жизни, нередко используется элитами, преследующими вполне прак­
тические интересы. Происходит эго под флагом «мобилизации этничности»
для достижения политических целей. Подобная этнизация политики несет в
себе серьезную угрозу не только детонации этнополитического конфликта по
конкретной проблеме, но и длительной иррациональной межэтнической вой­
ны. В ходе всех конфликтов такого рода как будто по одному сценарию про­
исходит этнократическое выталкивание титульным этносом инородцев, пере­
дел кланового надэтничсского влияния между региональными элитами.
В самостоятельном осмыслении нуждаются и ситуационные источники
этнических конфликтов, К ним профессор Йельского университета (США)
У. Фольп относит внезапное исчезновение сдерживающих факторов внеш­
ней среды, что может произойти из-за быстрого ослабления высшей поли­
тической власти или неожиданного исчезновения внешней угрозы. Стоит
напомнить, что в период конца 80-х - первой половины 90-х гг. в постсоветс­
ком пространстве одновременно произошло и то, и другое. Быстрые пере­
мены в социально-экономическом положении одних этнических групп по
отношению к другим неизбежно создают определенную напряженность в
их взаимоотношениях. Не стоит сбрасывать со счетов и внутреннюю борь­
бу за лидерство в рамках этнической группы, которая способна усилить на­
пряженность в межэтнических отношениях. Остроту этнополитического кон­
фликта усиливает поддержка из этнической солидарности одной из групп,
участвующих в столкновении, со стороны родственной этнической общи­
ны за рубежом. При преимущественной идентификации с нацией, народ­
ностью, племенем возникают явления этноцентризма. В чем их содержание?
Психологически этноцентризм - это форма групповой идентификации в
виде эмоционального и абсолютного разделения ценности своей этничес­
кой или национальной группы. В явлении этноцентризма идентификация с
ценностями своей этнической группы не сопровождается осознанием граж­
данских обязанностей и стремлением служить интересам своей нации, как
208
это происходит в явлении патриотизма. В своих крайних проявлениях наци­
онализм и этноцентризм лишены гражданственности, по своей природе они
эгоистичны. Их сопровождают иррационалистические предс тавления о со­
циальной неполноценности других этнических групп и гипертрофирован­
ное до болезненности национальное чувство, вытекающее и нередко затем11яющее классовый подход к оценке социальных явлений.
В результате современная духовная и политическая жизнь общес тва те­
ряет прежнюю идеологическую однородность, заставляя человека искать
свою нишу в этом мире плюрализма. Представление “один индивид - одна
культура” устарело, мир ищет новые пути, новые походы к решению про­
блемы гармонии во множестве.
Трудности и сложности переходного периода, межэтнические конфликты,
потоки беженцев и вынужденных переселенцев в значительной степени поли­
тизировали общественное сознание. В ЮФО этничность помимо культурной
функции стала играть роль механизма политической мобилизации граждан.
11а основе этнического фактора образуются политические коалиции разного
уровня. Этнонационализм есть политическая реальность, которую невозмож­
но игнорировать и трудно демонт ировать, ее нужно научиться понимать, нейт­
рализовать негат ивные стороны и использовать в позитивном направлении.
В связи с этим актуальным представляется формирование культуры
гражданского общества, становление представлений о конструктивной роли
российской идентичности и патриотизма, рассматриваемых как механизм
преодоления межэтнической напряженности и способа диалога культур,
развитие идей культурного плюрализма в процессе согласования и приня­
тия как общегражданской полиэтнической идентичности, так и этнокуль­
турной идентичности, стабилизирующих межэтнические отношения.
Для современного этапа, переходного к устойчивому, стабильному
развитию, как никогда нужны идеи консолидационнго, консенсусного со­
держания. А ими могут быть лишь общегосударственные идеи, когда
граждане России независимо от этнонациональной и конфессиональной
принадлежности считали бы себя россиянами не только по географичес­
кой принадлежности, но и по чувству родства. Без формирования некое­
го этнически нейтрального «мы», имеющего политическое, правовое, со­
циально-экономическое значение, невозможны ни диалог, ни общенаци­
ональное примирение, ни политическая стабильность.
Акцентирование в политике фактора этнической принадлежности способ­
но блокировать развит ие надэтнических «этажей» нации и гармоничное фор­
мирование межнациональных отношений, воспроизводство социально-по­
литического организма целостной политической системы, сохраняя в ней
209
архаически сложившуюся фрагментацию. Э го не означает недооценки эт­
нического элемента (компонента) жизнедеятельности многонационального
государства. Напротив, нахождение и культивирование такого «мы» — ос­
новная формула достижения стабильного межнационального согласия.
Становление новой российской государственности формирует объективную
потребность в стабилизирующих элементах как на общесоциальном, так на груп­
повом и индивидуальном уровнях. Не случайно участившееся употребление
(хота и с различным смыслом) понятий “согласие”, “национальные интересы”,
“устойчивое развитие”, “национальная идея”. Особенно ощутимой становится
потребность в патриотизме как интегрирующей основе, придающей государ­
ству и обществу устойчивость и долговечность. Не случайно и в регионах и в
центре на президентском уровне, а также на уровне глав администраций, пра­
вославной церкви, общественных организаций и т.д. все чаще обсуждается воп­
рос о роли патриотического воспитания молодежи, идут поиски форм и мето­
дов работы в данном направлении, адекватных современным условиям. Поня­
тие «россияне» в качестве идентификационного термина в целом получило об­
щественное признание и перешло в разряд актуализированных, работающих со­
циокультурных понятий. Уверенность индивида в позитивности и ценности ре­
алий окружающей его жизни, его патриотические убеждения способствуют
формированию его позитивной идентичности. Применительно к современно­
му российскому обществу можно говорить о наличии идентичности переход­
ного типа, совмещающей черты современности и традиционализма.
Гражданская идент ичность - это род социокультурной идентичности,
в основе которой лежит идентификация с обществом, государством и
страной. Она выступает как комплексная статусно-идентификационная
база для формирования массовых социальных практик, конституирую­
щих и воспроизводящих данное общество как самостоятельную и специ­
фическую социокультурную систему.
Гражданская идентичность служит социальной интеграции на базе об­
щих терминальных и инструментальных ценностей (в том числе через та­
кие ценностные комплексы, как Родина, государство, страна), объективи­
руется через отождествление индивидов с определенными позициями в
социокультурном пространстве и фиксируется через социальные практи­
ки в конкретных полях идент ификации. Базовыми полями выступают куль­
турное, экономическое и политическое поля.
Культурное поле задает ценностно-нормативную структуру гражданс­
кой идентичности и выступает конституирующим по отношению к дру­
гим полям, играя роль своего рода матрицы, в пределах которой происхо­
дит конструирование социальной реальности. В случае резкого отклоне­
ния от этой матрицы неизбежен кризис.
210
В политическом поле гражданская идентичность реализуется через от­
ношение к политической структуре общества, институтам власти, полити­
ческим организациям и лидерам, а также через политическое поведение и
идеологические ориентации.
Гражданская идентичность российского общества несет в себе вероят­
ность социальной дисфункции и деструкции, поскольку во многом стро­
ится на негативных проекциях во всех базовых полях идентификации. Про­
должается процесс внутренней эмиграции человека в пространство част­
ной жизни, субкультурные анклавы. Иерархия идентификаций в опреде­
ленной мере переворачивается, и доминирующими выступают не глобаль­
ные (Родина, страна, государство, Отечество), а локальные уровни иден­
тичности (малая группа, субкультура, религия, национальность).
Современная российская идентичность (в цивилизационных координатах)
расщепляется на несколько; общегосударственную, локально-региональную и
этнонациональную. При этом четко обозначилась тенденция переориентации
русской идентичности с государственно-гражданской на этнонациональную.
В настоящее время можно уже считать, что понятие «россияне» в ка­
честве идентификационного термина в целом получило общественное при­
знание и перешло в разряд актуализированных, работающих культурных
понятий, причем не только на экспертном, но и на массовом уровне.
Но означает ли это победу принципа сограждане ! ва над принципом при­
надлежности к тому или иному этносу? Ответ на этот вопрос не может
быть однозначным, так как российская идентичность все еще глубоко по­
гружена в национальный дискурс.
Становление российской идентичности происходит в поликультурной и
мультиэтнической среде, с интенсификацией потоков миграции, тотальным
этническим самоопределением. Эти факторы остро ставят вопрос о выра­
ботке оптимальной модели идентичности человека в современной России.
Макросоциальная идентификация может быть рассмотрена в двух аспек­
тах. С одной стороны, макросоциальная идентификация является имманент­
ным процессом выстраивания универсального, надличностного образа мира.
С другой стороны, макросоциальная идентификация представляет собой интенциальность, прямую направленность субъекта на себя. Однако из-за отсут­
ствия точных формулировок целей социального развития, не сложившейся
иерархии престижа новых ценностей и идеалов можно говорить о нечеткос­
ти, аморфности этой идентичности. Кризисный характер макроидентичности
предполагает, что, наряду с негативными социальными процессами, характе­
ризующими современное состояние российского идентификационного
пространства, в обществе складываются тенденции, свидетельствующие об
211
определенном разви тии этого пространства, обогащении его новыми содер­
жательными основаниями, т.е. происходит не только трансформация обще­
ства, но и реконструкция социокультурной идентичности.
Разрешение межнациональных конфликтов возможно лишь при условии
взаимопонимания, сближения позиций конфликтующих сторон. Предпосыл­
кой этого является наличие общей идеологической платформы, оценочного
критерия. Патриотизм как идеологическую платформу можно рассматривать
в качестве важнейшего компонента национальной идеи, основания для пози­
тивной идентичности и альтернативы групповым и региональным ценностям.
В антропологическом контексте патриотизм по своей сущности являет­
ся гуманным, он предполагает, в отличие от национализма, терпимость к
проявлениям иной национальной самобытности. В случае трактовки по­
нятия «нация» как согражданства - патриотизм и национализм совпада­
ют, как на социально-психологическом, так и на политико-идеологическом
уровнях рассмотрения. Если же данному понятию придается этнический
смысл, то национализм в этом'понимании может быть близок к патрио­
тизму (по путям формирования) или же существенно отличаться (особен­
но в своих крайних проявлениях) по уровню и характеру обособления.
В современной России укрепление общероссийского патриотизма мо­
жет стать инструментом снижения межэтнической напряженности. Пат­
риотизм является неотъемлемым атрибутом существования нации, наро­
да, общества, государства, личности, он представляет собой важнейшее ус­
ловие единства, культурной целостности, динамичного и успешного раз­
вития общества, государства.
Патриотизм не противостоит осознанию человеком своей принадлеж­
ности ни к своему этносу, ни ко всему человечеству. Так если любовь к
себе и ближним может быть без любви к другим людям, то реальная лю­
бовь к другим людям не может быть без любви к ближним, а, следователь­
но, без чувства патриотизма.
Отсюда возникают различия по ряду параметров между национализмом
и патриотизмом:
по уровню обособления - национализм ставит в положение самоизоля­
ции из иерархии социальных общностей либо ту, которая объективно с точ­
ки зрения социальной значимости не является наивысшей (скажем, в мно­
гонациональном государстве - отдельную этническую или родо-племенную
группу), либо ту общность, которая объект ивно является наивысшей, но пре­
данность к ней доводит до противопоставления её другим общностям;
в практической политике патриотизму свойственны взвешенность и ра­
циональное использование форм, методов и средств достижения целей,
212
националистическая же политика характеризуется неуравновешенностью,
абсолютизацией силовых способов достижения целей, пренебрежением к
сохранению материального и духовного богатства других наций.
Разница между патриотизмом и национализмом сродни разнице меж­
ду понятиями «быть лучше» и «быть лучше других». Истинный патрио­
тизм состоит сегодня в защите демократических институтов не только от
давления «справа» (от консервативных сил общества), но и «слева» (от эк­
стремистски, националистически настроенных элементов).
Следует заметить, что особым фактором переходного состояния общества
стала так называемая регионализация сознания, впрочем не только сознания,
по и социально-политической и социально-экономической организации об­
щества. Отношения между обществом и региональными эли тами в принци­
пе отличаются от взаимодейс твия с общефедеральиыми структурами.
Тем не менее, становится возможным утверждать, что в настоящее вре­
мя значительная часть россиян сузила свою «географическую» идентич­
ность, что негативно отразилось на их этнической и национальной иден­
тичности. С трансформацией советской социокулыурной идентичности
произошло понижение уровня процессов структурирования надэтнической идентификации, они снизились до уровня локальных сообществ.
С точки зрения истории, это попятное движение носит регрессивный
характер, поскольку, как утверждал Дж. Армстронг, психологическая при­
вязанность к средневековым городам и местечкам, как правило, предше­
ствует более широкому пониманию патриотизма. В настоящее время мож­
но говорить об определенном возвращении локализма, хотя это более слож­
ное явление, чем крестьянский локализм XIX века, и нередко сосуществу­
ет с националистическими или патриотическими настроениями, выражен­
ными, например, в лозунге «Москва для москвичей, Россия для русских!».
Мировой опыт показывает, что выход из этнополитического конфликта один
— совместное достижение согласия и мира, в котором ценность собственно
этнических требований снижалась бы по сравнению с повышающейся цен­
ностью жизни человека. Для этого необходима одна общая предпосылка, о
роли которой трудно спорить. Важную роль в интересах достижения и сохра­
нения межнационального согласия, возрождения и укрепления единства мно­
гонациональной России призваны сыграть межрегиональные связи обще­
ственных организаций, политических партий, движений, союзов, которые мо­
гут и должны стать носителями народной дипломатии и образовывать про­
странство для посредничества в этно-политических конфликтах. И здесь при­
зван сыграть свою роль профессионал-этногюлитолог, способный вести пе­
реговорный процесс и постепенно добиться успеха, создавая и расширяя поле
213
межнационального консенсуса. Пришло время для широкого и профессио­
нально умелого использования собственного и мирового опыта осуществле­
ния посреднических функций на местах возникновения и усиления этнополитической напряженности. Конечно, необходимые кадры нельзя подготовить
между делом. Нужны специальные и целенаправленные усилия в этом отно­
шении. Полезно использовать соответствующий опыт, в частности, универ­
ситетов США, где читается специальный курс «медиэйтинга», в рамках кото­
рого будущим посредникам по переговорам в ходе расово-э тнических конф­
ликтов прививают необходимые навыки терпеливой и психологически мучи­
тельно тяжелой работы. России нужны свои специалисты в этой сфере, уме­
ющие организовать и подготовить место проведения переговоров, добиться
открытия обсуждения, совместной проработки спорных вопросов, идентифи­
кации возможных альтернатив, подвести партнеров по переговорам к приня­
тию решения, вместе с ними завершить процесс и провери ть соблюдение сто­
ронами достигнутых договоренностей.
Если вернуться к общим предпосылкам упреждения этнических столк­
новений, то необходимо отметить значительный потенциал оптимизации
межнациональных отношений, которым обладает благоприятно структури­
рованная партийно-политическая система в многонациональном государ­
стве. Речь идет, прежде всего, о потенциальной миротворческой роли поли­
тического центризма. Ориентация на максимальное ослабление пагубного
воздействия социальных и национальных катаклизмов на состояние обще­
ственных, в том числе межэтнических, отношений неизбежно вызывает по­
требность в центристских действиях, направленных на поиск объективно не­
обходимых компромиссов в рамках проявившихся политических тенденций.
Этот опыт может быть использован для решения проблем, связанных с
этнополитическими конфликтами в регионе. Он указывает на необходимость
скорейшего формирования добротной инфраструктуры, обслуживающей
всю сферу этнополитических отношений в стране, т. е. создания системы,
которая могла бы включать эффективную экспертную службу профессионалов-этнополитологов. Они бы владели полноценной информацией об этой
сфере в рамках соответствующего региона, были бы в состоянии дать ква­
лифицированные и достоверные экспертные оценки развивающихся в ре­
гионах процессов, предложить оперативную и долговременную прогности­
ку и практические рекомендации соответствующим структурам.
Совершенно особое место в процессе назревания и разрешения этно­
политических конфликтов занимает конфессиональный фактор. Внешне он
не всегда заметен, но так или иначе проявляется в большинстве, если не во
всех подобных столкновениях. Почему так происходит? Дело в том, что
214
принадлежность противостоящих сторон в этноконфликтной ситуации к
различным конфессиональным культурам создает много шансов для се
развития в полномасштабный затяжной, а нередко и насильственный кон­
фликт. Близость конфессиональных и этнических аспектов конфликта ни в
коей мере не означает их тождества. Конфессиональная принадлежность
всегда была сильней этнической идентичности. В этом историческом фак­
те кроется разгадка отождествления религиозной и этнической принадлеж­
ности. Но это не означает их нераздельности.
К тому же любая конфессиональная культура обладает большим мирот­
ворческим потенциалом, который может и должен быть использован для
достижения межнационального мира. Эта истина — важная максима при
принятии ответственных политических решений в целях урегулирования эт­
нических конфликтов. Особо следует огметить большой миротворческий
потенциал в деле урегулирования этнополитических конфликтов, который
принадлежит церкви. Здесь нет противоречия. Наряду с возможным конф­
ликтогенным влиянием, о чем уже речь шла выше, конфессиональные фак­
торы — серьезный резерв для миротворчества, который пока находит лишь
спорадическое применение. Религиозные организации обладают большими
возможностями для сглаживания этнополитических противоречий, форми­
рования этнической терпимости. С целью эффективного использования этих
возможностей необходимо, в первую очередь, добиваться уст ранения межконфессиональиой интолерантности и организации взаимодействия между
вероисповедными сообществами. Если Вселенский совет церквей находит
пути для принятия таких мер и сплочения антивоенного движения поверх
национальных границ независимых государств, то у конфессий России есть
не только стародавние традиции совместного миротворчества, не только по­
требность в налаживании общими усилиями взаимодействия верующих раз­
ной конфессиональной и этнической принадлежности, но и нравственный
долг перед народами, которые они призывают к возрождению. Сегодня нужны
соответствующие механизмы и процедуры.
Проблема социальной, политической и этнокультурной стабилизации в
регионе не может быть решена без выработки и пропаганды новых форм
толерантности между этническими и культурными группами как внутри
государства, так и на международном уровне.
Мультикультурализм как идеология и практика социального согласия и ме­
жэтнической, межкультурной толерантности в условиях российской действитель­
ности представляется одним из возможных путей снижения межэтничекой на­
пряженности. Принципиально важным я