close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Борис Башилов "История русского масонства"

код для вставкиСкачать
Борис Башилов История русского масонства Эти книги были изданы в 50-х годах в Аргентине.
Борис Башилов
История русского масонства
Эти книги были изданы в 50-х годах в Аргентине.
МОСКОВСКАЯ РУСЬ ДО ПРОНИКНОВЕНИЯ МАСОНОВ
ТИШАЙШИЙ ЦАРЬ И ЕГО ВРЕМЯ
"ЗЛАТОЙ ВЕК" ЕКАТЕРИНЫ II
РОБЕСПЬЕР НА ТРОНЕ
РУССКАЯ ЕВРОПИЯ РОССИЯ ПРИ ПЕРВЫХ ПРЕЕМНИКАХ ПЕТРА I.
Почему Николай I запретил в России масонство?
МАСОНЫ И ЗАГОВОР ДЕКАБРИСТОВ
ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ МАСОНСТВА В ЭПОХУ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ОРДЕНА РУССКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
ПАВЕЛ ПЕРВЫЙ И МАСОНЫ
МАСОНСТВО И РУССКАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ
ПУШКИН И МАСОНСТВО
РУССКАЯ ЕВРОПИЯ к началу царствования Николая I
МАСОНО - ИНТЕЛЛИГЕНТСКИЕ МИФЫ О НИКОЛАЕ I
ПУШКИН КАК ОСНОВОПОЛОЖНИК РУССКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО МИРОСОЗЕРЦАНИЯ
Масонские и интеллигентские мифы о Петербургском периоде Русской Истории
АЛЕКСАНДР ПЕРВЫЙ и его время
БОРИС БАШИЛОВ
МОСКОВСКАЯ РУСЬ ДО ПРОНИКНОВЕНИЯ МАСОНОВ
РУССКАЯ ИСТОРИЯ И ИНТЕЛЛИГЕНТСКИЙ ВЫМЫСЕЛ
Мережковский однажды со свойственным ему преувеличением, писал:
"Восемь веков от начала России до Петра, мы спали; от Петра до
Пушкина - просыпались; в полвека от Пушкина до Толстого и Достоевского,
вдруг проснувшись, мы пережили три тысячелетия западного человечества. Дух
захватывает от этой быстроты пробуждения - подобной быстроте падающего в
бездну камня".
Романы Мережковского о Юлиане Отступнике и Леонардо-да-Винчи хороши,
они могут быть названы историческими романами, отражающими эпоху. Но
русские "Исторические романы" Мережковского о Петре и Александре Первом
никакими историческими романами не являются. Историческая действительность
в них искажена, подогнана под субъективный взгляд автора, точка зрения
которого ясно выражена в словах, что Россия спала 800 лет до Пушкина.
Нет, Русь не спала восемь веков до появления солнечного гения
Пушкина. В невероятно тяжелых исторических условиях она занималась упорным
медленным накоплением физических и духовных сил. Пушкин - выражение этого
многовекового духовного процесса, смысл которого остался скрытым для
представителей русской интеллигенции, вся умственная, политическая и
социальная деятельность которой есть стремление уничтожить плоды
жертвенного служения предков идее самобытного национального государства и
самобытной русской культуры.
"...В нацию входят не только человеческие поколения, но также камни
церквей, дворцов и усадеб, могильные плиты, старые рукописи и книги и чтобы
понять волю нации, нужно услышать эти камни, прочесть истлевшие страницы, -
писал Бердяев в "Философии неравенства", одной из немногих своих книг,
которая будет полезна последующим поколениям. В ней же он писал и
действительно мудрые слова. "...В воле нации говорят не только живые, но и
умершие, говорят великое прошлое и загадочное еще будущее".
В других своих книгах Бердяев часто предстает пред нами как типичный
русский интеллигент, последнее звено в ряде наследников Радищева. Ход мысли
у Бердяева - типичный ход мысли русского интеллигента. Недаром в "Русской
идее", этой типично интеллигентской книге, по своим воззрениям на русскую
историю и народ, Бердяев заявляет: "Сам я принадлежу к поколению русского
ренессанса, участвовал в его движении, был близок с деятелями и творцами
ренессанса. Но во многом я расходился с людьми того замечательного
времени... В моем отношении к неправде окружающего мира, неправде истории и
цивилизации для меня имел значение Л. Толстой, а потом Карл Маркс".
"...Моя религиозная философия не монистическая и я не могу быть
платоником, как Г. С. Булгаков, О. Л. Флоренский, С. Франк и другие "
"...Социальная проблема у меня играет гораздо большую роль, чем у
других представителей русской религиозной философии, я близок к тому
течению, которое на западе называется религиозным социализмом, но социализм
этот решительно персоналистический. Во многом и иногда очень важном, я
оставался и остаюсь одинок. Я представляю крайнюю левую в русской
религиозной философии ренессансной эпохи, но связи с православной церковью
не теряю и не хочу терять".
Бердяев понимал какую роль играет прошлое для настоящего, но сам не
пошел как и все интеллигенты, слушать шепот истлевших русских летописей,
могильных плит, молчаливые рассказы курганов и стоящих на них каменных баб.
Русским интеллигентам со времен Радищева и до наших дней был неведом
этот сладостный, молчаливый разговор с ушедшими в небытие поколениями
русских людей.
"На друзьях, соратниках, учениках Н. Бердяева прежде всех других
лежит тягостный долг защищать истину от Платона, защитить свободу от
изменившего ей рыцаря, - писал Г. Л. Федотов в журнале эсеров "За свободу".
(1)
Мережковский, классический русский интеллигент, конечно, считает,
что до появления Пушкина Россия спала восемь веков. Мережковский, как
русский интеллигент знает, конечно, всю историю Вавилона, Египта, Индии,
народов всех стран и эпох. Мережковскому доступно все.
Недоступно Мережковскому только одно - трезвый беспристрастный
взгляд на культурное прошлое своего народа. Заметивши все в истории
Вавилона и других стран, Мережковский не соизволил ничего заметить на
протяжении восьми веков Русской Истории, вплоть до эпохи Петра.
Типично интеллигентский или типично большевистский взгляд на русское
прошлое. Разница только в сроках. Мережковский и другие интеллигенты
считают, что Россия спала до Пушкина, а большевики, что она спала до
появления интеллигента Ленина, родного внука Радищева.
Стоит ли опровергать эту антиисторическую интеллигентскую заумь.
Стоит ли доказывать, что восемь веков до Пушкина Россия прожила напряженной
религиозной и национальной мыслью и только это дало возможность накопить ей
духовные силы, необходимые для создания величайшей в мире Империи и создать
духовную почву, на которой смог появиться Пушкин, а вслед за которым даже
на искалеченной духовной почве, смогли вырасти такие гиганты, как
Достоевский.
СТРАННАЯ ПЕЧАЛЬ ОДНОГО РУССКОГО
"БОГОСЛОВА"
I
Представитель великого племени путаников - русской интеллигенции,
проф. Федотов, писал однажды, что в Киевской Руси ни государство, ни
церковь не стояли, по крайней мере - как сила чуждая, против народа и его
культуры, что духовенство, книжники, "мнихи" древней Руси не могут быть
названы в нашем смысле ее "интеллигенцией", потому что они не жили "в той
пустоте, в которой живет русская интеллигенция средины XIX века", (2) тем
не менее он делает умственное сальто мортале и утверждает, что:
"Все же именно в Киеве заложено зерно будущего трагического раскола
в русской культуре. Смысл этого факта до сих пор, кажется, ускользал от
внимания ее историков. Более того, в нем всегда видели наше великое
национальное преимущество, залог как раз органичности нашей культуры. Я
имею в виду славянскую Библию и славянский литургический язык. В этом наше
коренное отличие, в самом исходном пункте, от латинского Запада. На первый
взгляд, как будто, славянский язык церкви, облегчая задачу христианизации
народа, не дает возникнуть отчужденной от него греческой (латинской)
интеллигенции. Да, но какой ценой? Ценой отрыва от классической традиции.
Великолепный Киев ХI-ХII веков, восхищавший иноземцев своим блеском и нас
изумляющий останками былой красоты, - Киев создавался на Византийской
почве! Но за расцветом религиозной и материальной культуры нельзя
проглядеть основного ущерба: научная, философская, литературная традиция
Греции отсутствует. Переводы, наводнившие древнерусскую письменность,
конечно, произвели отбор самонужнейшего, практически ценного: проповеди,
жития святых, аскетика. Даже богословская мысль древней церкви оставалась
почти чуждой Руси. Что же говорить о Греции языческой? На Западе, в самые
темные века его (VII-VIII), монах читал Вергилия, чтобы найти ключ к
священному языку церкви, читал римских историков, чтобы на них выработать
свой стиль. Стоило лишь овладеть этим чудесным ключом - латынью - чтобы им
отворились все двери...
"...И мы могли бы читать Гомера, - печалуется Федотов, -
философствовать с Платоном, вернуться вместе с греческой христианской
мыслью к самым истокам эллинского духа и получить, как дар ("а прочее
приложится"), научную традицию древности. Провидение судило иначе. Мы
получили в дар одну книгу, величайшую из книг, без труда и заслуги,
открытую всем. Но зато эта книга должна была остаться единственной. В
грязном и бедном Париже XII века гремели битвы схоластиков, рождался
университет, - в "Золотом" Киеве сиявшем мозаиками своих храмов, - ничего,
кроме подвига Печерских иноков, слагавших летописи и Патерики.
Спрашивается, зачем Киевской Руси были битвы схоластиков. Какой прок они
принесли средневековой Европе и какой прок они могли бы принести Киевской
Руси? То, что Киевская Русь развивалась духовно, вне влияния бесплодной
средневековой схоластики, под могучим влиянием Евангелия, влиявшего на
народ с такой силой, как нигде, - это для бывшего преподавателя истории
святых в "богословском" институте ИМКА, господина Федотова неважно.
Лучшим возражением на эти ложные утверждения русского европейца
Федотова будут следующие строки самого видного идеолога славянофилов И. В.
Киреевского.
В своей работе "О характере просвещения Европы и о его отношении к
просвещению России" он писал:
"...Там схоластические и юридические университеты, - в древней
России молитвенные монастыри, сосредоточившие в себе высшее знание; там
рассудочные и школьное изучение высших истин, - здесь стремление к их
живому и полному познаванию; там взаимное прорастание образованности
языческой и христианской (чего хотел бы и для древней Руси русский европеец
Г. Федотов. Б. Б.), здесь постоянное стремление к очищению истины..."
Перечислив все отличие русской жизни от европейской, Киреевский
пишет:
"...Потому, если справедливо сказанное нами прежде, то раздвоение и
цельность, рассудочность н разумность будут последним выражением
западно-европейской и древнерусской образованности".
После произведенной Петром I революции духовная цельность, в высших
кругах созданного Петром I шляхетства сменилась европейской духовной
раздвоенностью. Ярким примером такой раздвоенности и является Г. Федотов,
ни русский, ни европеец, то нанесшее страшный вред России интеллигентское
"оно", которое Ф. Достоевский брезгливо называл "Стрюцкими".
II
"...Ничего кроме подвига Печерских иноков, слагавших летописи и
Патерики... " (?!!)
Для русского европейца г. Федотова это конечно очень мало. Он, если
бы духовная история Киевской Руси зависела от него, охотно бы променял
могучее влияние Евангелия на население Киевской Руси, все подвиги русских
иноков и их все Патерики и летописи, то есть весь духовный фундамент
русского народа на никому ненужные битвы схоластиков и такую же никому не
нужную схоластическую премудрость средневековых университетов. И сделал бы
это несмотря на то, что по его же оценке "такой летописи не знал Запад, да,
может быть, и таких патериков тоже... "
И по его же признанию:
"Если правда, что русский народ глубже принял в себя и вернее
сохранил образ Христа, чем всякий другой народ, (а от этой веры трудно
отрешиться и в наши дни), то, конечно, этим он прежде всего обязан
славянскому Евангелию. И если правда, что русский язык гениальный язык,
обладающий неисчерпаемыми художественными возможностями, то это ведь тоже
потому, что на нем, и только на нем говорил и молился русский народ, не
сбиваясь на чужую речь, и в чем самом, в языке этом (распавшемся на единый
церковно-славянский и на многие народно-русские говоры) находя огромные
лексические богатства для выражения всех оттенков стиля ("высокого",
среднего" и "подлого")... "
Но даже если считать что русский народ "глубже принял в себя и
вернее сохранил образ Христа, чем всякий другой народ", а от "этой веры, по
мнению г. Федотова, трудно отрешиться и в наши дни", то, по мнению
Федотова, это не перевешивает того факта, что "этот великий язык до XVIII
века не был орудием научной мысли. А это по мнению горе-богослова,
перевешивает все, и то, что он вплоть до победы в душах русской
интеллигенции марксизма, этого отвратительного законного дитя европейской
"научной мысли", создал самую христианскую государственность.
По мнению этого горе-богослова, за свою приверженность Евангелию, а
не схоластике за ограниченность (?!) древней Руси, русский народ заплатил
"глубоким расколом Петербургской России". А это, заявляет г. Федотов,
возвращает нас к теме об интеллигенции".
Русская интеллигенция, горюет "богослов" Федотов, - столь же мало
понимала, что все в русской жизни происходит от глубокого, не формального
увлечения Евангелием.
"...Русская интеллигенция конца XIX века столь же мало понимала это,
- пишет г. Федотов, - как книжники и просветители древней Руси. И как в
начале русской письменности, так и в наши дни русская научная мысль
питается преимущественно переводами, упрощенными компиляциями, популярной
брошюрой. Тысячелетний умственный сон не прошел даром. Отрекшись от
классической традиции, мы не могли выработать своей, и на исходе веков - в
крайней нужде и по старой лености - должны были хватать, красть
(compilare), где и что попало, обкрадывать уже нищавшую Европу, отрекаясь
от всего заветного, в отчаянии перед собственной бедностью. Не хотели
читать по-гречески, - выучились по-немецки, вместо Платона и Эсхилла
набросились на Каутских и Липпертов. От киевских предков, которые, если
верить М. Д. Приселкову, все воевали с греческим засильем, мы сохранили
ненависть к древним языкам, и, лишив себя плодов гуманизма, питаемся теперь
его "вершками", засыхающей ботвой."
Вся эта нелепая тирада есть прямой результат того, что г. Федотов и
подобные ему русские европейцы со времен праотца своего Александра Радищева
только и делали, что отрекались от духовного наследия предков и где и как
попало обкрадывали национальную Европу.
III
Г. Федотов представляет собой блестящий пример духовного скопца, ни
русского, ни европейца, "стрюцкого", как брезгливо назвал таких
интеллигентов Ф. Достоевский. И как у всех стрюцких, ложная идея у г.
Федотова родит другую ложную идею, а совокупность ложных идей, - ложный
нелепый вывод.
Как храбрый портняжка в сказке Гримма, господин Федотов единым
взмахом несколько исторических неоспоримых фактов и верных идей убивахом.
Если верить г-ну Федотову, то ни Киевская, ни Суздальская, ни Московская
Русь, а республиканский Новгород является главным творцом общерусской куль
туры.
"...Теперь мы знаем, - утверждает г. Федотов, - что главное
творческое дело было совершено Новгородом. Здесь, на севере, Русь перестает
быть робкой ученицей Византии, и, не прерывая религиозно-культурное связи с
ней, творит свое - уже не греческое, а славянское, или вернее, именно
русское - дело. Только здесь Русь откликнулась христианству своим особым
голосом, который отныне неизгладим в хоре народов-ангелов. Мы знаем с
недавних пор, где нужно слушать этот голос. В церковном зодчестве,
деревянном и каменном, в ослепительной новгородской иконе, в особом тоне
святости северных подвижников".
И опять все это, как почти всегда у г. Федотова, историческая
натяжка. Может быть и не сознательная, но все же ложь. Милый сердцу
республиканца Федотова республиканский Новгород, был только одним слагаемым
в том великолепном явлении, имя которому древне-русская культура.
* * *
Политический и культурный итог Киевской Руси был чрезвычайно
значителен:
В Киевской Руси уже сложились все основные черты русского
культурно-исторического типа.
Это было многонациональное государство имперского стиля.
Господствующая народность этого государства сумела за короткий срок создать
совершенно самобытный тип культуры. Характерная черта этой культуры -
гармонический синтез великих культур востока и запада выплавленный в
горниле тысячелетней русской культуры, унаследованной Киевской Русью от
существовавших до нее русских государств (державы Кия, Причерноморской
Руси, Державы Росоланей, Скифской Державы и т. д.) в новое культурное
целое.
Выработались методы колонизации обширных пространств, в которых
мирная колонизация всегда предшествовала завоеванию.
Господствующая народность государства - русские (русы) уже в
Киевский период в лице своих князей стремится создать государство, как
можно более христианское по своим устремлениям.
ПОЧЕМУ ПОБЕДИЛА МОСКОВСКАЯ РУСЬ
I
"До половины 14-го века, масса русского населения, сбитая врагами в
междуречье Оки и Верхней Волги, робко жалась здесь, среди леса и болот, по
полосам удобной земли. Татары и Литва запирали выход из этого треугольника
на запад, юг и юго-восток. Оставался открытым путь на север и северо-восток
- за Волгу", - писал Ключевский.
В конце пятнадцатого столетия Московская Русь имела всего 2 миллиона
людей, живших на территории в 50 тысяч квадратных километров. На территории
очень далекой от всех тогдашних культурных центров мира, лишенной морей,
расположенной в суровом климате и открытой для нападения с востока и
запада, севера и юга.
У тогдашней России было неизмеримо меньше шансов выжить, чем у
шведов, поляков и турок. А Русь не только выжила, а даже, разбив всех своих
врагов, в числе которых были величайшие завоеватели мира, создала
крупнейшее государство в мире, объединив в его границах 165 народов и
племен. За четыреста лет русский народ увеличил территорию в четыреста раз.
Рост русского государства, несмотря на беспрерывные войны, которые
он вел со всеми врагами, шел довольно быстро.
В 1480 году Европейская Россия имела только 2,1 миллиона людей.
(Почти в 5 раз меньше Австрии, в два раза меньше Англии, в четыре с
половиной раза меньше Италии, в четыре с половиной раза меньше Испании и в
9 раз меньше Франции). Спустя сто лет в 1580 году Россия имела 4,3
миллиона.
В 1648 году, когда Дежнев, обогнув мыс, носящий теперь его имя,
выплыл из Ледовитого океана в Тихий, в России было всего 12 миллионов
жителей, а во Франции 19.000.000.
В 1480 году население Московской Руси равнялось только 6% самых
крупных государств Европы того времени: Англии, Германии, Испании, Франции,
Австрии и Италии. В 1680 году - 12,6 миллиона, в 1870 году - 26,8 млн., в
1880 году - 84,5 млн., в два с половиной раза больше Австрии, Италии,
Франции, Англии, в три с лишним раза больше Италии и в четыре с половиной
раза больше Испании. А накануне Первой мировой войны Россия имела около 190
миллионов населения. (130 миллионов русских), а все шесть названных раньше
стран имели только 260 миллионов жителей.
Не будь революции, в 1950 году Россия имела бы больше трехсот
миллионов жителей.
Россия всегда была чужой среди всех народов. Ни Запад, ни Азия
никогда не признавали ее своей. Русский всюду и везде чувствует себя чужим,
инородным телом.
II
"...Россия стонала под татарским игом 250 лет. Куликовская битва
(1380) не покончила с ним. Последовали еще два века татарских походов на
Москву, сопровождавшихся резней и разгромом всего на пути. Уже в 1382 году
из Сарая (Золотая Орда) явился хан Тохтамыш с войском, сжег и опустошил
Москву. В 1395 году Тамерлан разорил Россию до самого Ельца. В 1408 году
Мурза Егидей разорил Россию, дошел де Москвы, взял выкуп и возобновил
уплату дани. В 1439 году хан Улу-Махмет явился из Казани и разгромил
Московскую область; в 1445 году он явился вновь, разгромил Московское
царство, разбил русских у Суздаля и забрал в плен Великого Князя Василия II
Темного. В 1451 году последовало нашествие Мазовши. В 1472 году сарайский
Ахмет доходил до Алексина, а в 1480 году до Воротынска. С начала 16 века
начинаются набеги крымских татар: они действовали. совместно с казанскими
татарами, как например, в 1521 году, когда Россия была опустошена двумя
братьями Махмет Гиреем крымским и Саип-Гиреем казанским. В 1537 году
казанский хан Сафа-Гирей (крымский царевич) опустошим весь восток и
северо-восток Московского царства, а именно Муромскую и Костромскую землю.
В 1552 году Казань опять была в союзе с Крымами крымское войско доходило до
Тулы. Так татары громили Московское царство с трех сторон: от Казани, от
Сарая и из Крыма. В последний раз Москва была сожжена при Иоанне Грозном в
1571 году Крымским ханом Девлет Гиреем и обложена Казы-Гиреем в 1591 году
при Федоре Иоановиче. Татары жгли, громили и грабили, убивали в сражениях
храбрейших русских воинов, заставляли платить себе дань и подарки и
развращали христианскую Россию страхом, привычкою к грабежу и погрому,
жаждой мести, свирепостью и всякими дикими обычаями. После Куликовской
битвы, например, тогдашняя Россия была так обескровлена, что в 1382 году
Дмитрий Донской не мог даже набрать войско против Тохтамыша.
Москва имела все основания считать Казань своим опаснейшим врагом,
казанские татары были ближайшими, а потому и наиболее предприимчивыми
громилами. Платонов пишет: казанские татары в союз с черемисами и мордвою
"обрушивались изгоном на русские окраины, разоряя жилища и пашни и уводя
полон; черемисская война жила без перестани в русском Заволжье, она не
только угнетала хозяйство земледельцев, но засоряла торговые и
колонизационные пути". "Сообщение с русским северо-востоком, с Вяткою и
Пермью, должно было совершаться обходом далеко на север". Князь Курбский
пишет: "и от Крыма, и от Казани - до полуземли пусто бяша". России
оставалось - или стереться и не быть, или замирить буйных соседей оружием.
Тогдашний "полон" был явлением жестоким: он вел к пожизненному
рабству с правом продажи в другие страны. По словам летописи: татары
русских "куют (в цепи) и по ямам полон хоронят". Тотчас же после завоевания
Казань выдала русских пленников сразу 2.700 человек; 60.000 пленных
вернулось из Казани только через Свияжск; и несметное число вернулось на
Вятку, Пермь, Вологду. Общее число освобожденных из одной Казани наверное
доходило 100.000 человек. Это означает, что татары искореняли Русь не
только грабежом, огнем и боевым мечом; они изводили ее и рабством плена.
Но тот кто хочет понять все значение взятия Казани, тот должен
раскрыть карту России и проследить течение русских рек. Издревле русские
реки были торговыми путями страны. Один великий торговый путь шел "из варяг
в греки": от Невы и Волхова через Днепр в Черное море; другой от великих
северо-западных озер через Шексну и Мологу, через Волгу в Каспийское море в
Персию и Индию; третий, добавочный, от Северной Двины через Вятку и Каму в
Волгу. В то время реки были артериями жизни - колонизации, торговли
(транзита, экспорта и импорта) и культуры. По самому положению своему, по
самой судьбе своей Москва находилась в речном центре страны и борьба за
речную свободу и речное замирение была для нее железной необходимостью. В
глубоком материке, в суровом климате, задержанная игом, отдаленная от
запада, осажденная со всех сторон, - шведами, ливонцами, литвой, поляками,
венграми, турками, татарами крымскими, сарайскими (Золотая Орда) и
казанскими, - Россия веками задыхалась в борьбе за национальную свободу и
за веру и боролась за свои реки и за свободные моря. В этом и состоял ее
так называемый "империализм, о котором любят болтать ее явные и тайные
враги." (3)
В значительной степени именно в силу этого история России - это
история почти непрекращающихся войн. История России это история осажденной
крепости. С 1055 по 1462 год, по подсчету историка Соловьева, Россия
перенесла 245 нашествий. При чем 200 нападений на Россию было совершено
между 1240 и 1432 годом, то есть, нападения происходили почти каждый год.
С 1365 года по 1893, за 525 лет, Россия провела 305 лет в войне.
Неудивительно, что закаленный в боях, привыкший жертвовать собой русский
чаще побеждает, чем жители страны, в истории которых войны играли меньшую
роль.
В течение долгих веков Русь несла тяжелые жертвы от нападения
врагов.
III
Как же можно объяснить, что маленький, "невежественный" народ, живший в
суровой местности, сумел побороть всех своих сильных, культурных врагов и
создать величайшее государство. Объяснить это можно только двумя причинами,
других объяснений найти нельзя:
Первое - духом народа, второе - государственной организацией сил
этого народа. Изумительной стойкостью и энергией русских и тем, что
Московское княжество, а затем царство, как справедливо указывает Солоневич
в "Народной Монархии", "всегда представляло более высокий тип государства,
чем нападавшие на них государства". Потому что "государственная организация
Великого Княжества Московского и Империи Российской всегда превышала
организацию всех своих конкурентов, противников и врагов - иначе ни Великое
Княжество, ни Царство, ни Империя не смогли бы выдержать этой борьбы не на
жизнь, а на смерть".
Дальше Солоневич не менее справедливо подчеркивает, что: "Все наши
неудачи и провалы наступили именно тогда, когда нашу организационную
систему мы подменяли чьей-либо иной. Неудачи и провалы выправлялись тогда,
когда мы снова возвращались к нашей организации".
Чем объясняется успех русского национального государства?
Тем, что Россия всегда имела более лучшую государственную
организацию, чем народы Европы. Уменьем уживаться с покоряемыми врагами.
Необычайной духовной стойкостью русского народа и его упорством в борьбе за
поставленные цели. И наконец, тем что все слои народа в течение всей
русской истории всегда дружно поддерживали национальную власть.
"Если бы организационная сторона русской государственности равнялась
бы современной ей западно-европейской, то Россия просто напросто не
существовала бы: она не смогла бы выдержать". (4)
"Россия падала в те эпохи, когда русские организационные принципы
подвергались перестройке на западно-европейский лад: удельные наследники
Ярослава Мудрого привели к разгрому Киевскую Русь, отсутствие центральной
власти привело к татарскому игу, Петровская европеизация привела к
крепостному праву, (и рождению антинациональной европейской по духу
интеллигенции. Б. Б.), Ленинское "догнать и перегнать Америку" - к
советскому.
"Сейчас мы можем сказать, что государственное строительство Европы -
несмотря на все ее технические достижения было неудачным строительством.
И мы можем сказать, что государственное строительство России,
несмотря на сегодняшнюю революцию, было удачным строительством".
Всего этого не может не заметить самый поверхностный исследователь
исторического прошлого русского народа. Но тем не менее этого упорно не
замечали ни иностранные, ни русские историки за очень редким исключением.
Почему не замечали? Да потому, что "Русскую государственную одаренность
Европе нужно отрицать во что бы то ни стало, вопреки самым очевидным фактам
истории, вопреки самым общепринятым законам логики. Ибо, если признать
успех наших методов действия, то надо будет произнести суд над самими
собой. Нужно будет вслед за нашими славянофилами, а потом и за Шпенглером и
Шубартом сказать, что Западная Европа гибнет, что ее государственные пути -
начиная от завоевания Рима и кончая Второй Мировой войной, как начались
средневековьем, так и кончаются средневековьем, и, что, следовательно,
данный психический материал ни для какой имперской стройки не пригоден по
самому его существу.
Тогда нужно будет признать, что устроение человеческого общежития,
начиная от разгрома Римской Империи и кончая Второй Мировой войной,
несмотря на всякие технические достижения, было сплошным провалом и что
попытки пятнадцати веков кончаются ныне возвратом к методам вандалов,
лангобардов и франков. И что следовательно, какого бы то ни было лучшего
устроения жизни европейских народов нужно ожидать или от России, или от
англосаксов. Но это означало бы отказ от государственной национальной
самостоятельности всех племен Западной Европы. Это означало бы признание
реакционности и бессмысленности свей политической истории Европы за
последние полторы тысячи лет: ничего, кроме непрерывной резни не
получилось. И нет решительно никакого основания предполагать, что
что-нибудь получится: те методы завоевания, включения, колонизации и
прочего, которые практиковались вандалами и лангобардами тысячу пятьсот лет
тому назад - повторяются и сейчас, с истинно завидной степенью
последовательности и постоянства". (5)
ПОЧЕМУ СРЕДНЕВЕКОВАЯ РУСЬ ЧУЖДАЛАСЬ
СРЕДНЕВЕКОВОГО ЗАПАДА?
I
В настоящее время можно слышать еженедельно передающиеся по
лондонскому радио лекции крупнейшего английского ученого проф. Арнольда
Тойнсби, автора шеститомного труда "Исследование истории", нашумевшей книги
"Цивилизация на испытании" и других трудов, получивших широкую известность
в англосаксонском мире. Тойнсби рассматривает всю историю человечества не
как конгломерат разрозненных фактов, но как единый всемирный процесс жизни
различных циклически развивающихся и сменяющих одна другую культур,
(цивилизаций, как называет их он) соответствующих историческим типам их
носителей.
Последняя декларация "Американского" Комитета явно доказывает, что
"американские вожди преследуют определенную цель - загнать большевизм в
предусмотренные для него западным миром русские границы".
Безусловно прав проф. И. А. Ильин, писавший в статье "Мировая
политика русских государей", что "Европе не нужна правда о России, ей нужна
удобная о ней неправда. Европейцам нужна дурная Россия: варварская, чтобы
"цивилизовать ее по своему", угрожающая своими размерами, чтобы ее можно
было расчленить, - реакционная, чтобы оправдать для нее революцию и
требовать для нее республики, - религиозно-разлагающаяся, чтобы вломиться в
нее с пропагандой реформации или католицизма, -
хозяйственно-несостоятельная, чтобы претендовать на ее сырье или по крайней
мере на выгодные торговые договоры и концессии".
При анализе исторических взаимоотношений Запада и Востока (России и
Европы), взгляды Тойнсби современного английского историка и русского
писателя Данилевского вполне совпадают. Оба они считают Запад агрессивной,
нападающей стороной в этой культурно-исторической борьбе. (6) Запад, но не
Восток, который лишь обороняется. Тойнсби идет даже далее Данилевского, он
говорит не только про военную агрессию Запада, но и его мирное, идейное и
экономическое наступление на Восток. Кульминационный пункт этой агрессии,
он считает, в русской истории эпоху Петра I. Тойнсби признает, что Европа
вела наступательную политику на Россию, начиная с XIII века, и продолжает
ее по наши дни.
II
Взаимоотношения между Россией и Западом до раскола христианства были
очень дружные. Русские имели хорошие политические и экономические связи со
всем миром. Русские князья имели родственные связи со всеми важнейшими
династиями Европы.
Когда же ухудшились взаимоотношения между Россией и Западной
Европой?
Арнольд Тойнсби в своей нашумевшей книге "Мир и Запад" пишет:.
"...Отчуждение началось в XIII веке после того, как Россия подпала
под татарскую власть; владычество татар над Россией было, однако,
временным, потому что татары были степные кочевники, которые никак не могли
себя чувствовать дома среди русских полей и лесов; длительные потери
России, как результат этого временного завоевания ее татарами, вызваны
отнюдь не ее татарскими завоевателями; а ее западными соседями. Потому что
это они воспользовались выгодой, когда Россия лежала распростертой в
бессилии, чтобы урезать ее владения и присоединить к Западу западные
окраины в лице Белоруссии и западной части Украины. И это лишь в 1945 году
Россия восстановила свое право на владение последним куском тех громадных
территорий, которые были отняты у нее державами Запада в XIII и XIV веке".
Как отразилась агрессивная роль Европы во время монгольского ига на
историю России в отношении русских к Западу?
Тойнсби говорит, что "эти завоевания Запада за счет России в конце
европейского средневековья оказали сильное влияние на внутреннюю жизнь
России и на ее отношения к завоевателям с Запада. Давление на Россию с
Запада не только отдалило Россию от него, а стало одним из суровых фактов
русской жизни. В течение нескольких сот лет, - пишет Тойнсби, - не русский
и восточный мир наносил удары Западу, а Запад наносил удары Миру, что и
испытало на себе ее человечество, входящее в состав этого мира в
подавляющем, по сравнению с Западом, большинстве, и в том числе входившие в
него все русские, мусульмане, индусы, китайцы, японцы и т. д. Все они
назовут Запад агрессором новейшего времени и в состоянии привести образчики
этой агрессии". "Русские напомнят нам, - пишет Тойнсби о том, что в их
землю армии Запада вторгались в годы: 1941, 1915,1812,1709 и в 1610 году".
О таких же агрессивных фактах политики Запада скажут нам африканские
и азиатские народы. И что это Запад, а не кто либо другой захватил в свои
руки пустующие земли в обеих Америках, Австралии и Новой Зеландии.
Североамериканские индейцы могут, - по Тойнсби, - напомнить Западу, что они
были буквально сметены с поверхности американского материка европейскими
колонистами завоевателями, чтобы уступить свои земли им и привезенным для
работ на плантациях их африканским рабам. Эти напоминания и обвинения
поразят Запад в нынешнее время и даже вызовут у него гневные отрицания...
Запад же сделал свободными ныне Бирму, Индонезию, Индию, Цейлон, так что у
современных британцев совесть сейчас чиста в отношении их к агрессивной
войне. С 1902 года (Война с бурами в Трансваале) Британия, а с 1898 года
(Война с Испанией) С. Штаты не вели больше никакой агрессивной воины. "Но
мы забываем, - пишет Тойнсби, - что немцы, которые напали на своих соседей,
включая Россию, в первой мировой войне и вторично во вторую мировую войну,
были также людьми Запада, и что русские, азиаты и африканцы не делают
никакого различия между разными ордами "франков" (по-русски: "европейцев"),
что является общим именем для всех народов Запада в их целом".
III
Только с пятнадцатого по восемнадцатое столетие, по подсчетам
знаменитого русского слависта В. И. Ламанского, татарами и турками было
захвачено и обращено в рабов около пяти миллионов русских. А спрашивается,
сколько погибло за эти три столетия, во время набегов и войн? Все домашние
рабы в Константинополе, как у турок, так и у христиан, по свидетельству
венецианских дипломатов, состояли из русских. Много русских находилось в
рабстве в Египте. С начала семнадцатого века, великой смуты, на большинстве
французских и венецианских военных галер гребцами были русские рабы,
пожизненно прикованные цепями к скамьям галер. Когда венецианцев, главных
торговцев рабами русскими, упрекали в бесстыдной торговле христианами, они
улыбаясь отвечали:
- Мы прежде всего венецианцы, а потом уже христиане.
Так во времена Александра Невского и позже, вплоть до нашего времени
христианский Запад не только был безучастен к страданиям русских, но
старался даже всегда, как и в наши дни, еще извлечь материальную выгоду из
страданий русского народа.
Острая непримиримость к латинскому западу воздвигает с тех пор
высокую стену недоверия между порабощенной монголами Россией и Западом.
Оскорбленная гнусным поведением христианского Запада Россия навеки
сохранила недоверие и брезгливое презрение к Западу. Это не была ни вражда,
ни ненависть. Это было именно брезгливое недоверие к людям, которые
исповедовали одну и ту же веру, от которых ждали помощи, но которые своим
предательством не оправдали возлагаемого на них доверия. Это недоверие
смягчилось только несколько в результате реформации.
"Реформация, разбившая религиозное единство Запада, невольно
смягчила в глазах русских людей эту картину и даже как бы приблизила к нам
тех, кто вместе с русскими был против "латинян". Религиозная выдержанность
и неагрессивность протестантов уже в ХII веке устраняют крупнейшее
затруднение в общении с Западом, и то, что делалось тогда в Москве, уже
имевшей у себя "Немецкую слободу" было предвестником грядущего обращения к
Западу". - указывает проф. Зеньковский в книге "Русские мыслители и
Европа"...
Александр Невский, а позже его потомки Московские князья избрали
унизительную, но единственно верную в те времена тактику. Тактику терпения
и внешней покорности монгольским ханам и собирания с помощью их "ярлыков"
разрозненной на враждующие княжества Руси в единое национально государство,
объединенное под властью Великого Князя, которому сами же татары дали ярлык
на Великое Княжение.
Это была гениальная тактика, только она могла сплотить национальные
силы и бросить их спустя несколько поколений, при Дмитрии Донском на татар.
Когда Дмитрий Донской, напрягши все силы Руси, готовился к борьбе с
татарами, в войске Мамая были целые отряды западно-европейских рыцарей. И
только благодаря искусной стратегии Дмитрия Донского полчища Мамая были
разбиты прежде, чем на Куликово поле успела прибыть польско-литовская рать
католика Ягайлы.
ПО ЗАВЕТАМ АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО
Вскоре после нападения татар на Русь, объединенные войска Римского
Епископа и Ордена Меченосцев захватили северную часть принадлежавших Пскову
и Новгороду земель.
В это же время шведский король (отвечая на призыв Папы Римского о
необходимости распространять католичество силой) послал на Новгород сильное
войско, которым командовал его зять Биргер.
Плохо пришлось бы северной Руси, если бы Александр Невский не разбил
войско, которым предводительствовал Биргер.
Западный мир во все время татарского ига пытался воспользоваться
несчастным положением Руси.
В год нападения Батыя на южную Русь, Папа Григорий проклял всех
новгородцев, и призвал к Крестовому походу против Новгорода.
А незадолго до того особыми буллами Папа римский запретил
католическим купцам продавать в русские земли корабельные снасти, лошадей,
разные изделия.
Не случайно советником Батыя был рыцарь святой Марии Альфред
фон-Штумпенхаузен.
* * *
Московские князья обладали ясным, холодным умом. Они следовали
завету своего предка Александра Невского, искуснейшего воина и дипломата
своего времени. Ход рассуждений Невского был примерно таков. Он считал
необходимым покориться временно татарам. Татары на церковь не посягают, -
говорил он. - На церковь душей первое время обопремся, а там силу начнем
копить. Против двух врагов - немцев и татар - Руси не устоять. Надо
смириться, пока Бог орду не переменит. Немцы хуже татар, они не только
тело, а и душу хотят пленить в свою веру.
Александр Невский очень верно расценил политическую обстановку.
"Третье большое событие в истории русской души, и по своим отдаленным
последствиям важнейшее - есть германское нашествие XIII столетия, - пишет
Вальтер Шубарт. - Тогда шведы, датчане и немцы устремились с Балтийского
моря на русскую землю. Основали Ригу и Ревель и достигли Пскова и
Новгорода. Таков был ответ на умоляющие просьбы, с которым русские
обращались к христианскому Западу, дабы сохранить свое существование против
натиска язычников. Это было первое знакомство русских с
западно-европейцами. Оно было достаточно горьким. Тогда и были посеяны
первые семена отталкивания от Запада". (7)
Московские князья следовали заветам Александра Невского и не
одобряли горячих тверских князей и южных князей, которые не имея
достаточных сил, мечтали о восстании против татар.
Тверские князья пытались войти в союз с Западом, стать независимыми
и управлять Русью.
Новгородская и Псковская республики, как и современные демократии, в
ту грозную эпоху думали только об экономических выгодах.
Московские же князья не рассчитывали ни на помощь Запада, ни на
помощь других князей, они верили только в силу Церкви и для этого
постарались переманить из Владимира в Москву Митрополита и в силу своих
капиталов, с помощью которых в Орде можно купить все.
Изъявляя внешнюю покорность Орде, они упорно копили деньги и,
пользуясь даваемыми им ханами ярлыками на великое княжение год за годом
собирали русские области в единое русское государство. Было, конечно, много
и других причин, почему Москва стала центром собирания Руси, но эта тема
выходит за пределы моей работы.
Церковь в эти годы настойчиво, упорно собирала духовные силы народа,
борясь против "Эллинской премудрости", в результате которой, в западной
Руси русских князей сменили литовские князья язычники, которая в других
княжествах порождала равнодушие к православию, вслед за которым начиналось
увлечение Западом в итоге которого могло расцвести мусульманство и
латинство. Это было в момент, когда только Церковь поддерживала духовное
единство народа.
Первую борьбу за национальную независимость начала Церковь, которой
татарские ханы предоставили полную свободу религиозной деятельности. Когда
Митрополит Петр избрал резиденцией митрополитов Москву, это сразу сделало
ее в глазах населения разных княжеств духовным и национальным центром. У
всех стала возникать мысль, что Москва всей Руси голова. И, как известно
теперь, ни Митрополит, ни народ не ошибся в значении, которое будет иметь
Москва.
Иван III смог создать единое русское национальное государство только
благодаря тому духовному и культурному подъему, который начался вслед за
Куликовской битвой. Начался этот подъем усилением интереса у русского
общества к национальному прошлому.
Русская культура, начиная с конца XIV столетия, вся пронизана духом
любви к русскому прошлому. (8) Русским прошлым увлечены не только русские
летописцы, но и живописцы и архитекторы. Центром этого возродившегося
интереса к временам русской независимости, является Москва.
В конце XIV века работа московских летописцев приобретает
государственный характер. Нуждаясь в идеологическом фундаменте своих
действий по собиранию Земли Русской, Московские князья стремятся возродить
древнюю идею о единстве Русской Земли, которую развивают уже первые
Киевские летописцы. Московские Митрополиты и Великие Московские Князья
свозят в Москву отовсюду областные летописи. Московская летопись
превращается в общерусскую.
Эта работа Московских летописцев по словам Лихачева "опережала
реальный политический рост Москвы".
Самый выдающийся же знаток русских летописей А. А. Шахматов
заявляет, что общерусский характер московского летописания "свидетельствует
об общерусских интересах, о единстве Земли Русской в такую эпоху, когда эти
понятия едва только возникали в политических мечтах Московских правителей".
(9)
Из Киевской летописи "Повести временных лет" московские летописцы
заимствуют идею служения князя народу и идею обороны русской земли от
врагов соединенными усилиями русских княжеств.
Первый общерусский свод летописей был составлен в Москве еще в 1408
году. Это свидетельствует о созревании мысли о необходимости политического
единства Руси.
Усиление интереса к истории сочетается с усилением интереса к
памятникам старины. При Дмитрии Донском восстанавливается древняя живопись,
бывшая до эпохи нашествия монголов в Успенском Соборе во Владимире.
Реставрируются древние церкви в других городах.
В эту же эпоху создаются различные повести о борьбе с татарами.
Генеалогия Московских князей доводится до Владимира Красное Солнышко.
Москва энергично восстанавливает связь с традициями Киевской Руси.
ОДНО ИЗ ВЕЛИКИХ РЕШЕНИЙ
I
Ход политических событий, приведший Москву возвышению был очень
сложен. Рост политического могущества Московской Руси есть результат весьма
сложных слагаемых.
Одним из таких слагаемых является попытка католичества насильственно
осуществить "соединение церквей", воспользовавшись бедственным положением
Византийской православной Империи. Москва всегда смотрела на Византию, как
на крепость православия среди латинского и басурманского моря. И вдруг в
Москву пришло известие, поразившее всех ее жителей, от Великого Князя до
последнего нищего, что Византийский Император, Патриарх и все Епископы
отступились о православия на состоявшемся в 1493 году во Флоренции
Вселенском Соборе и признали над собой главенство папы.
Профессор Карташев в следующих словах описывает то глубокое
впечатление, которое произвело это сообщение на всю Северную Русь:
"Мрачная тень от этого затмения солнца православия задела и Москву и
потрясла ее до глубины души. Грек-изменник, митрополит Исидор привез в 1441
г. акт измены веры и прочитал его с амвона Успенского сбора. На епископов
русских напал трехдневный столбняк молчания. Первым опомнился Великий Князь
Василий Васильевич, объявил Исидора еретиком и - русская церковная душа как
бы воскресла от трехдневного гроба. Все поняли, что таинство мирового
правопреемства на охрану чистого православия до скорой кончины века отныне
незримо перешло с павшего Второго Рима на Москву, и ее воистину благоверный
Великий Князь Василий Васильевич получил свыше посвящение в подлинного царя
всего мирового православия, "браздодержателя святых Божиих церквей". С 1453
г. суд Божий над Вторым Римом стал уже ясен для всех простецов". То,
что Московская Русь отказалась подчиниться Флорентийской унии, по словам
историка С. М. Соловьева, "есть одно из тех великих решений, которые на
многие века вперед определяют судьбу народов..."
"...Верность древнему благочестию, провозглашенная Великим Князем
Василием Васильевичем, поддержала самостоятельность северо-восточной Руси в
1612 г., сделала невозможным вступление на московский престол польского
королевича, повела к борьбе за веру в польских владениях, произвела
соединение Малой России с Великой, условила падение Польши, могущество
России и связь последней с единоверными народами Балканского полуострова".
Комментируя эту оценку Соловьева, проф. Карташев замечает:
"Мысль историка бежит по чисто политической линии, но параллельно и
по линии культурного интереса мы должны отметить момент отказа от унии, как
момент, ведущий за собой целую эпоху. После этого внутреннее отъединение
русского мира от Запада, под воздействием вспыхнувшей мечты о Москве -
Третьем Риме, уже твердо закрепило особый восточно-европейский характер
русской культуры, которого не стерла ни внешне, ни тем более внутренне,
великая западническая реформа Петра Великого.
Так проведена была православной церковью грань, черта, иногда
углублявшаяся как ров, иногда возвышавшаяся, как стена, вокруг русского
мира, в младенческий и отроческий период роста национальной души народа,
когда успели в ней крепко залечь и воспитаться отличительные свойства ее
"коллективной индивидуальности" и ее производного - русской культуры.
Таково, так сказать, онтологическое значение православной Церкви для
русской культуры.
Так совершилась та внутренняя кристаллизация национального сознания
души русской, после которой стало невозможно быть вполне русским, не будучи
православным. Разумеется в смысле полноты русскости, полноты русского
творчества".
II
А когда Византия пала, в Москве окончательно вызрела мысль, что
волею событий ей суждено стать Центром Православия в мире, Третьим Римом.
Далекая Москва, затерявшаяся среди лесов и снегов, сама еще не сбросившая
ярмо татарского ига, твердо решает взять на себя мировую роль защитницы и
хранительницы Православия.
"Когда агарянская мерзость запустения стала на месте святе, и св.
София превратилась в мечеть, а вселенский патриарх в раба султана, тогда
мистическим центром мира стала Москва - Третий и последний Рим. Это
страшная, дух захватывающая высота историософского созерцания и еще более
страшная ответственность. Ряд московских публицистов высокого литературного
достоинства, с вдохновением, возвышающемся до пророчества, с красноречием
подлинно художественным не пишет, а поет ослепительные гимны русскому
правоверию. Белому царю Московскому и Белой пресветлой России. Пульс
духовного волнения души русской возвышается до библейских высот. Святая
Русь оправдала свою претензию на деле. Она взяла на себя героическую
ответственность - защитницы православия во всем мире, она стала в своих
глазах мировой наций, ибо Московская держава стала вдруг последней
носительницей, броней и сосудом Царства Христова в истории - Римом Третьим,
а Четвертому уже не бывать. Так Давид, сразивший Голиафа, вырос в царя
Израиля. Так юная и смиренная душа народа - ученика в христианстве, в
трагическом испуге за судьбы церкви, выросла в исполина. Так родилось
великодержавное сознание русского народа и осмыслилась пред ним его
последняя и вечная миссия. Тот, кто дерзнул, еще не сбросив с себя
окончательно ига Орды, без школ и университетов, не сменив еще лаптей на
сапоги, уже вместить духовное бремя и всемирную перспективу Рима, тот
показал себя по природе способным на величие, тот внутренне стал великим.
Это преданность и верность русской души Православию - породили
незабываемую, исторически необратимую русскую культурную великодержавность
и ее своеобразие".
Затерявшийся в снегах Третий Рим, осознав себя преемником погибшей
Византии, очень быстро стал набирать силы. Идея Третьего Рима, привела к
очень сильному возвышению роли и значения власти Великого Князя. Ведь если
Москва оказывалась Третьим Римом, то ведь Великий Князь Московский
оказывался в роли бывшего Византийского Императора. В это же время русская
православная Церковь фактически стала независимой от Константинопольского
Патриарха.
А это привело к тому, что став независимыми от Константинопольского
Патриарха, русские первосвятители потеряли опору, которую имели раньше в
Константинопольских Патриархах, для своей церковной власти. Раньше в
случаях разногласия с Великим Князем, они всегда могли сослаться на
авторитет Константинопольского Патриарха и обратиться к нему за помощью. А
теперь эта опора исчезла.
Теперь Московский Великий Князь, практически приобретал очень
большую роль во всех церковных делах. И если хотел, мог нарушить царившую
до того симфонию между великокняжеской и церковной властью.
Для того, чтобы осуществить идею Третьего Рима, Рима Православного,
была необходима сильная национальная власть. Власть, опирающаяся на
религиозную идею. Эта власть была необходима, чтобы освободиться от
монгольского ига и освободившись приступить к выполнению своей исторической
роли Третьего Рима.
И такая власть была создана. Имя этой монархической власти,
совершенно не похожей на существовавшие на Западе виды монархической власти
- "самодержавие".
Прав был И. С. Аксаков, когда писал, что:
"...Самодержавие, учреждение вполне народное; отрешенное от
народности, оно перестает быть русским самодержавием и становится
абсолютизмом".
Правильно понимал роль и значение самодержавия и оклеветанный левыми
Победоносцев.
"...Самодержавие священно по своему внутреннему значению, будучи
великим служением перед Господом; государь - великий подвижник, несущий
бремя власти, забот о своем народе во исполнение заповеди "друг друга
тяготы носите". Самодержавие не есть самоцель, оно только орудие высших
идеалов. Русское самодержавие существует для Русского государства, а не
наоборот".
Для того, чтобы выполнить поставленные после Флорентийского Собора
цели Московским Великим Князьям и всем москвичам пришлось победить
неимоверное количество всевозможных препятствий.
"По-видимому, никогда и нигде в истории мира инстинкт жизни не
проявил себя с такой полнотой, упорством и цепкостью, как в истории Москвы.
По-видимому, никогда и нигде в мире не было проявлено такого единства
национальной воли и национальной идеи. Эта идея носила религиозный характер
или, по крайней мере, была формулирована в религиозных терминах. Защита от
Востока была защитой от "басурманства", защита от Запада была защитой от
"латынства". Москва же была хранительницей истинной веры, и московские
успехи укрепляли уверенность москвичей в их исторической роли защитников
Православия. Падение Константинополя, которое последовало сразу же после
попытки константинопольской церкви изменить Православию и заключить
Флорентийскую унию с латинством, оставляло Москву одну во всем мире. Именно
ей, Москве, нерушимо стоявшей на "Православии", на "правой вере" суждено
теперь было стать "Третьим Римом" - "а четвертому уже не быти".
"Москва, так сказать, предвосхитила философию Гегеля, по которой
весь мировой процесс имел одну цель: создание Пруссии. С тою только
разницей, что для Гегеля окончательной целью была именно Пруссия, а для
Москвы, сама она, Москва, была только оружием Господа Бога, сосудом,
избранным для хранения истинной веры до скончания веков, и для всех народов
и людей мира". (10)
НАЧАЛО ВОЗРОЖДЕНИЯ РУСИ
I
Уже следующий за нашествием татар 14-ый век не был прожит русским
народом бесплодно.
Происходит стремительный расцвет незаметного до того Московского
Княжества, князья которого упорно ведут тактику собирания Руси в условиях
татарского ига. Происходит своеобразное разделение сил. Занятым всецело
идеей национального единения Московским князьям нет времени думать о
развитии культуры.
Русское возрождение начинается не в Москве, а в Новгороде, куда
татары почти совершенно не заглядывали, и где политическая зависимость от
монгольских ханов чувствовалась меньше всего. Через богатый и более других
свободный Новгород, постоянно поддерживавший сношения с Западом и Востоком.
В средине 14-го века, в Константинополе имеется значительная колония
новгородцев, которая в свою очередь связана с русской колонией в Каффе,
нынешней Феодосии А через русские колонии в Феодосии и Константинополе,
Новгород был связан с Западом. Республика Каффе была колонией итальянской
республики Генуи. Республика Каффа была главным центром, в котором
представители Новгорода, Москвы и других русских княжеств вели сношения с
Византией и Западом.
Именно через Каффу приехал на Русь замечательный деятель русского
возрождения и учитель боговдохновенного русского иконописца Андрея Рублева
- Феофан Грек. Художественные произведения, созданные Андреем Рублевым и
его учениками в тяжелые времена татарского ига, нисколько не уступают
творениям художников Итальянского Возрождения.
В эту, считаемую русскими западниками, "темную эпоху", раздается
вдохновенный голос Сергия Радонежского. "Кто выполнял в
средневековой Руси функции современных философов, историков, публицистов,
журналистов, художников - формовщиков мысли народа, его интеллигенции?" -
спрашивает Борис Ширяев в своей книге "Светильники Земли Русской" и
отвечает:
"...В. О. Ключевский в ответ на этот вопрос называет три имени:
"присноблаженную троицу, ярким созвездием блещущую в нашем 14-м веке, делая
его зарей политического и нравственного возрождения Русской Земли" -
Митрополита Алексия, сына черниговского боярина, Сергия Радонежского, сына
ростовского переселенца, и святителя Стефана, сына бедного причетника из г.
Устюга. Все трое не были коренными москвичами, но стекались к Москве с
разных концов Русской Земли. Все они принадлежали к различным социальным
группам. Они были образованнейшими людьми своего века. Про одного летописец
сообщает: "всю грамоту добре умея". О другом - "всяко писание Ветхого и
Нового Завета пройде". Третий - "книги гречески извыче добре".
Все трое "возвеличены к святости" именем народным и канонизированы
Церковью.
Это были светочи, вожди русской национальной интеллигенции 14-го
века. В "Троицком Патерике" числится свыше ста учеников Св. Сергия, также
прославленных народом и причтенных Церковью к сонму святых. На какой же
недосягаемой для современного человека высоте стояла эта "элита" русской
национальной интеллигенции 14-го столетия, века всенародного возрождения и
подвига! По терминологии современных персоналистов, эти люди стояли на
высшей ступени "иерархии личности", приобщая свое бытие, свою
направленность к служению высшим ценностям мира, духовно раскрывая свое
"я". Это - доступный человеку предел. Выше лишь Бог, Абсолют Добра, Любви,
Красоты, Истины.
В. О. Ключевский сообщает, что за время 1240-1340 г. г. возникло
менее 30 монастырей, но в период 1340-1440 г. г. - более 150, причем
пятьдесят - треть их, основаны личными учениками Св. Сергия Радонежского.
Следовательно, не страх, не приниженность и духовная бедность первых после
разгрома поколений гнали людей в стены обителей, но нарастающее накопление
их морально-психических сил.
Он отмечает и другую характерную черту этого массового всенародного
движения. Прежние монастыри строились близ городов, феодальных центров и
центриков, словно боясь оторваться от них. Теперь иноки смело идут в глубь
неведомых земель, несут Слово Божие, русский дух, русскую культуру и
государственность, приобщая к ним новые племена. Их представление о "своей
земле", "своем народе" неизмеримо шире отживших удельных верхов. Они уже не
волынцы, не куряне или путивляне, и, тем более, не древляне, не поляне или
кривичи. Они - русские, и русская под ними земля! Они народны, национальны
и прогрессивны в своем мышлении. От Соловецкой, убогой тогда, обители до
славной Киево-Печерской Лавры! От Валаамской купели до Пермских глухих
лесов! Едины в вере, любви и мышлении. Едины в целях и действиях. Они -
духовный костяк нации. Создавая его, интеллигенты Руси 14-го века выполняли
и выполнили свою миссию, свой долг перед народом. В этом их национальность,
почвенность, истинность.
Русское иночество XIV, XV, XVI веков чрезвычайно пестро по своему
социальному и племенному признаку. Патерики и Жития повествуют нам о
принявших постриг князьях, боярах, купцах, но равно и о простых "воинах
каликах", "смердах"-крестьянах. Они рассказывают об уроженцах южной Руси,
волынцах, черниговцах, ушедших на далекий север, о западных новгородцах,
прошедших на восток за Пермь, за Волгу, и, наоборот, о северянах,
устремившихся к святыням Киева и Почаева. В этом тоже черты всенародности
этого движения. Достигая определенного уровня духовного строя, и князь, и
крестьянин стремились приобщиться к иночеству. Предсмертное пострижение
становилось тогда традицией Великих Князей. Схима иноплеменника, бойца и
полководца князя Андрея Ольгердовича не была выходящим из ряда вон
явлением. Оно соответствовало духу века, в котором подвиг служения Родине и
подвиг служения Богу гармонично сливались. Столь же созвучно духовному
строю тех поколений было и "прикомандирование" Св. Сергием иноков Пересвета
и Ослябя к войску Великого Князя Дмитрия. Можно предполагать, что таких
было не два, а много больше. Ведь кто-то же служил молебны и обедни для
этих 150.000 ополченцев? И где были эти служившие Богу, в первой стадии
битвы, при отступлении русских за линии своего обоза? Несомненно, они
влились в ряды бойцов и вдохновили их на мощный контрудар. Так монахи -
интеллигенты того времени, выполняли свои общественные и даже чисто военные
функции.
"...Они - очаги духовной и материальной культуры. Обе эти формы
прогресса плотно связаны и гармонично слиты в среде иноков-интеллигентов.
Через 80-100 лет этот Кирилла-Белозерский монастырь уже знаменит богатством
своей библиотеки. Спаса-Андрониевский монастырь рождает замечательную школу
художников-иконописцев. Из Кирилла-Белозерского источника общественной
мысли вытекает мощное течение "Заволжских старцев", возглавляемое
мыслителем Нилом Сорским, стройная система
религиозно-морально-общественного мировоззрения.
Так, по национально осознавшей себя Руси грядет могучая армия
народной, почвенной, религиозной интеллигенции. Впереди - сотни святителей
и подвижников, а во главе их - Божий Угодник и Чудотворец русский - Святой
Сергий Радонежский". Эти мысли Бориса Ширяева совершенно верны. Он только
неправильно называет творцов культуры средневековой Руси - интеллигентами.
Это были не интеллигенты, а образованные люди, такие, какие имелись и
имеются во всяком нормально развивавшемся государстве.
II
В ХIV веке, несмотря на политическую зависимость от татар Русь
переживает новый расцвет культуры, который, по мнению Л. Ковалевского,
"вполне можно назвать русским возрождением". (11)
"Как и на Западе в XIV веке, в канун Возрождения, идет интенсивная,
напряженная работа по созданию русской национальной культуры. Причем
национальное своеобразие русской культуры ХIV-ХV вв., - как справедливо
пишет Д. С. Лихачев в своей книге "Культура Руси эпохи образования русского
национального государства", - было выражено отчетливее, чем национальные
черты культуры Франции, Англии, Германии и т. д. того же времени.
Единство русского языка гораздо крепче в этот период, чем единство
национальных языков во Франции, Англии. в Германии и Италии. Русская
литература гораздо строже подчинена единой теме государственного
строительства, чем литературы других народов.
Русская культура начала XVI века ближе к чисто народному деревянному
зодчеству, а следовательно, сильнее выражает национальное своеобразие, чем
архитектуры других стран. Распространение исторических знаний и интерес к
родной истории глубже и шире в России в ХV-ХVI вв., чем где бы то ни
было... "
А в предисловии к своей книге Лихачев с не меньшим основанием пишет:
"По мере того, как историческая наука отходит от традиционного
представления о древней Руси, как о мрачной поре культурного застоя,
неподвижности, замкнутости и упадка, по мере того, как искусствоведы,
археологи, литературоведы, обнаруживают новые факты, свидетельствующие о
высоком уровне русской средневековой культуры, выясняется и своеобразие
отдельных эпох культурного развития Руси. Киевская Русь Х-ХII вв.,
Галицко-Волынская Русь XIII в., Владимиро-Суздальская Русь ХII-ХШ, Русь
ХIV-ХV вв., Россия XVI в. и русская культура ХVII в. предстает каждая в
своем неповторимом своеобразии.
Вся история русской культуры свидетельствует о необычайной
творческой силе русского народа, о ее все нарастающем движении. Развитие
русской культуры в XI - начале XIII вв. представляет собою непрерывный
поступательный процесс, который накануне татаро-монгольского ига достиг
своей наивысшей ступени: в живописи - новгородские фрески, в архитектуре -
владимиро-суздальское зодчество, в литературе - летописи и Слово о полку
Игореве. Татаро-монгольское нашествие внешней силой, искусственно
затормозило интенсивное развитие древне-русской культуры.
Только исключительно тяжелым гнетом татаро-монгольского ига может
быть объяснена та задержка в культурном развитии Руси, которая наступила в
средине XIII в. - с того самого времени, когда как раз особенно интенсивным
становится культурное развитие Западной Европы, защищенной русской кровью
от опустошительного урагана с востока.
Тем не менее и в годы тяжелого "томления и муки" татаро-монгольского
ига, культурная жизнь Руси продолжала теплиться. Русский народ сохранил
интерес к своему прошлому.
Идеи осознанного национального единства - единого русского народа в
единой русской земле, - возникшие чрезвычайно рано и засвидетельствованные
древнейшими памятниками русской письменности, а затем необычайно ярко
сказавшиеся и в летописи и в Слове о полку Игореве, бережно сохранялись на
северо-востоке, чтобы вылиться затем в твердую политическую программу
собирания "всея Руси": ее земель, ее народа и ее культуры.
В средневековой Руси, вплоть до XVII века, то есть на протяжении
более шести веков, наиболее типичным явлением русской культуры была
летопись.
Вся культура древней Руси, долгое время бывшей под чужеземным игом,
была пронизана интересом к родной истории. (12)
III
В средневековой Руси и летописание и литература играли важную роль в
развитии национального государства. В этом отношении и летописцы и писатели
древней Руси совсем не походили на историков и писателей из числа русской
интеллигенции, которые все свои силы и таланты обратили на разрушение
национального государства. Средневековая русская литература так же как и
летопись была проникнута идеей строительства национального государства и
национальной культуры. В ней нет места радищевским настроениям. Литература
ни одного из народов в средние века не была так охвачена идеями
развивающейся национальной государственности, как русская.
Одно из первых крупных произведений средневековой Руси было
посвящено организатору Куликовской битвы. Это Слово "О житии и преставлении
Великого Князя Дмитрия Ивановича, Царя Русского". В это же время крупный
писатель той эпохи, монах Епифаний Премудрый создает замечательные Жития
двух величайших национальных святых XIV века - Сергия Радонежского и
Стефана Пермского.
Куликовская битва породила большое число литературных произведений
самых различных жанров. Самое крупнейшее из них "Задонщина" - повесть о
Куликовской битве. Это жалость по убитым, похвала живым. Это не просто
литературное подражание "Слову о полку Игореве". По замыслу автора в
"Задонщине" изображен конец многовековой борьбы народа с кочевниками,
начало которой изображено с тонкой поэтической силой в "Слове о полку
Игореве".
В "Задонщине" неизвестный автор пишет:
"Князь великий стал на костях (на трупах. Ред.) и приказал считать
убитых. И отвечает боярин: "Нет, государь, у нас сорока бояр московских!
двенадцати князей белозерских! тридцати посадников новгородских! двадцати
бояр коломенских! двадцати пяти бояр костромских! тридцати пяти бояр
вологодских! восьми бояр суздальских! семидесяти бояр рязанских! тридцати
четырех бояр ростовских!"
Обращаясь к павшим воинам Дмитрий Донской говорил: "Братья...
Положили еже головы за святые церкви, за Землю Русскую, за веру
христианскую. Простите меня, братья, и благословите!"...
"Задонщина, сказание о Мамаевом побоище" начинает собой ряд сказаний
на излюбленную тему русской средневековой литературы - тему о борьбе с
чужеземным игом.
IV
Средневековая Русь, так же как и Киевская, вовсе не спала все время,
как это считает Мережковский, только повторяя традиционное воззрение
интеллигентов историков на национальное прошлое.
Средневековая Русь, помимо горячего интереса к собственному
прошлому, интересуется прошлым других народов. Русский Нестор Искандер,
находившийся в рабстве у турок был свидетелем осады турками Константинополя
в 1453 году. Повесть о падении Константинополя, написанная им
свидетельствует, что он был человеком значительным для своего времени,
культуры. Кроме хронографов, в которых изложен ход развития мировой истории
в XV веке, средневековой Руси известны описания путешествий в Иерусалим,
Царьград, в Афон, во Флоренцию, "Хождения за три моря" - описание
путешествия в Индию и другие страны тверского купца Афанасия Никитина.
Это тоже высоко патриотическое произведение. Тут тоже нет и намека
на радищевское отношение к русской действительности. Побывавший в
богатейших странах Ближнего Востока и Индии, Афанасий Никитин, следуя
древне русской традиции, очень ценит свое отечество.
"Да сохранит Бог землю русскую, - восклицает Афанасий Никитин. -
Боже сохрани! Боже сохрани! На этом свете нет страны, подобной ей!
Некоторые вельможи земли русской несправедливы и недобры! Но да устроится
русская земля... Боже! Боже! Боже! Боже!"
Когда Афанасий Никитин восклицает в своем "Хождении за три моря", -
"Да, сохрани Бог землю русскую! Боже сохрани! Боже сохрани!" - он только
следует древней русской традиции. Этой же древней традиция следует и
Пушкин, когда в письме к Чаадаеву, защищая Россию, он пишет:
"Клянусь Вам моей честью, что я ни за что не согласился бы - ни
переменить родину, ни иметь другую историю, чем история наших предков,
какую нам послал Бог".(13)
V
Ученики Сергия Радонежского разошлись по всей Руси, строя всюду
монастыри, школы, создавая библиотеки, обращая мирным путем в христианство
языческие племена, обитавшие на окраинах стихийно разраставшейся в ширь
Руси.
В начале шестнадцатого столетия возникает замечательное культурное
движение, которое П. Ковалевский, пользуясь западной терминологией, именует
почему-то "русским православным гуманизмом". Хотя вождь этого движения Нил
Сорский охотно заимствует все лучшее, что могла дать тогда современная им
культура, тем не менее по своему характеру это движение было чисто русским
и имело очень мало общего с западным гуманизмом.
Заволжских старцев, среди которых возникло это учение, звали не
гуманистами, а "нестяжателями". Учение "нестяжателей" берет начало в
православных монастырях Афона. Виднейшим основоположником этого учения,
сильно пронизанного восточным мистицизмом, является Григорий Синаит и
Григорий Палама.
Основные черты их учения были следующие.
Вместо теоретического знания они на первый план выдвигали внутреннее
созерцание, вместо механического исполнения правил - живой религиозный дух,
вместо механического исполнения обрядов - нравственное совершенствование.
Нилу Сорскому, жившему одно время на Афоне, это учение пришлось по
душе и вернувшись на Русь, он стал энергично проповедовать его в Заволжье.
Недостаточно исполнять одни обряды, - учил он, - соблюдать пост, бить
поклоны и другими способами убивать плоть. В священном писании
"нестяжатели" различали, божьи заповеди, отеческие предания и человеческие
обычаи. "Нестяжатели" учили, что Церковь и Государство должны быть
независимыми, но что священство выше светской власти.
На церковном соборе 1503 года "нестяжатели" во главе с Нилом Сорским
внесли предложение, чтобы монастыри отказались от земляных угодий....
Против этого выступил Иосиф Волоцкий. Он заявил, что если монастыри лишатся
своего имущества, они не смогут вести религиозно-просветительную работу и
вера неизбежно поколеблется. Церковный собор принял точку зрения Иосифа
Волоцкого.
Нил Сорский умер вскоре после собора, но идеи его еще долго
проповедовали его ученики. На Церковных Соборах 1525 и 1531 года
"нестяжателей" признали еретиками.
И с той поры в жизни Московской Руси утвердился союз национальной
церкви с национальным русским государством.
ГАРМОНИЧНОСТЬ ДУШИ ЧЕЛОВЕКА ДОПЕТРОВСКОЙ РУСИ
I
"Православие, с его ясностью, терпимостью, великой любовью ко всякой
Божьей твари на Божьей земле, его ставкою на духовную свободу человека - не
вызывало в русском народе решительно никакой потребности вырабатывать какое
бы то ни было иное восприятие мира. Всякая философия в конечном счете
стремится выработать "цельное миросозерцание". К чему было вырабатывать
новое, когда старое, православное нас вполне удовлетворяло.
...Поэтому в средневековой Руси мы не находим никаких попыток
заменить православное мировоззрение каким-нибудь иным мировоззрением,
религиозным или светским". (14)
В данном случае Иван Солоневич не утверждает ничего нового. Он
говорит то же самое, что до него бесчисленное количество раз говорили
другие беспристрастные исследователи прошлого русского народа. Один из
авторов "Владимирского Сборника", изданного в связи с 950-летнем Крещения
Руси в Белграде, пишет:
"...И нации, как индивидуумы, не забывают своей первой любви и
подсознательно живут ею всю жизнь. Русская душа во всех ее тончайших,
возвышенных идеальных чертах глубоко воспитана православием. В ней все
высокое и характерное от Православия: аскеза, непорабощенность
материализмом даже при скопидомстве и хозяйственности, смирение и
долготерпение, широта и щедрость всепрощения, соборность, братолюбие,
жалостливость и сострадание к меньшей братии, жажда решать все дела не по
черствой юстиции, а "по-Божьи", т. е. не по правде законной, а по любви
евангельской.
С концом русского теократического средневековья национальная душа
русская пережила много драм, потрясений и моральных травм". (15)
Нельзя не согласиться с проф. Рязановским, что "П. Н. Милюков в
своих "Очерках" недооценивает культурной роли православной церкви в
истории. Так, отмечая темные стороны в деятельности церкви, он проходит
мимо ее роли во время татарского ига и Смутного времени. Недооценивает он
также культурный и художественной сторон религиозного искусства, в
особенности живописи". (16)
* * *
Даже католические деятели признают драгоценные духовные особенности
православия. Вот что, например, говорил в своем докладе на открытии
Института русской культуры в Буэнос-Айресе, о. Филипп де Рожис.
"Мы знаем, что русский народ носит в себе драгоценный религиозный
идеал, возникший из чистейшего источника древней христианской традиции. Мы
знаем прекрасные образцы совершенной святости, которые дает нам история
России, ее подвижников, ее иноков, ее епископов, которые действительно
выковали душу и мужика, и боярина. Если такие образы, как св. Сергия
Радонежского, св. Серафима Саровского, св. Нила Сорского, св. Иосифа
Волоколамского, св. Гермогена и Филиппа Московских сияют таким блеском и
вызывают восхищение в каждой душе, любящей Христа, то это оказалось
возможным лишь потому, что таких святых был целый легион в монастырях и
скитах древней Руси, которые, идя стезею святости, искали победы над плотью
и духом мира сего и стремились к соединению со Христом распятым и
воскресшим". (17)
Русский святой характерен спокойствием своего душевного склада. В
душе русского святого гармонически сочетается одновременно духовная
трезвость, духовная просветленность, мужество и кротость, они рядом живут в
его душе не оставляя никакого места для истерии. Древние святые - эти
образованные люди древней Руси не имеют ничего общего с позднейшим типом
русского интеллигента - этого антигармоничного типа человека, неврастеника
еще в утробе матери.
Простые люди средневековой Руси, как и святые средневековой Руси
были также гармоническими личностями, крепко вросшими корнями в
национальную культуру. Их души не были преданы никакой иностранной короне.
Они выросли в лоне Православия.
"Пламя в снегу". Под таким названием в Англии несколько лет тому
назад вышла книга русской писательницы о Серафиме Соровском. Еще с большим
основанием это яркое сравнение мы можем применить к Сергию Радонежскому,
духовному столпу, на который оперлась средневековая Русь в своем
национальном строительстве.
II
Интересные мысли о гармоничности души русского человека допетровской
Руси мы находим в книге Вальтера Шубарта "Европа и душа Востока". Они
особенно ценны тем, что их высказывает не русский.
В главе "История русской души" он пишет:
"...Первоначально русская душа, также как и заодно Европейская во
времена готики, была настроена гармонически: Гармонический дух живет во
всем древнейшем русском христианстве. Православная Церковь принципиально
терпима. Она отрицает насильственное распространение своего учения и
порабощение совести. Она меняет свое поведение только со времен Петра I,
когда подпав под главенство государства, она допустила ущемление им своих
благородных принципов. Гармония лежит и в образе русского священника.
Мягкие черты его лица и волнистые волосы напоминают старые иконы. Какая
противоположность иезуитским головам Запада с их плоскими, строгими,
цезаристскими лицами! "Вообще, характерным для типа русского святого
является спокойствие и истовость всего душевного склада, просветленность и
мягкость, духовная трезвость, далекая от всякой напыщенности и истерии,
одновременно мужество и кротость..." (Арсеньев). Гармония сквозит во всем
старчестве, этом странном и возвышенном явлении русской земли. По сравнению
с "деловым, почти театральным поведением европейцев", - Киреевский
отмечает, - "смирение, спокойствие, сдержанность, достоинство и внутреннюю
гармонию людей, выросших в традициях Православной Церкви". Это чувствуется
во всем, вплоть до молитвы. Русский не выходит из себя от умиления, но,
напротив, особое внимание обращает на сохранение трезвого рассудка и
гармонического состояния духа. Русский Киреевский (1850), стоит ближе к
классическим грекам, нежели к русским нигилистам следующего поколения. Он
также ближе грекам, чем весь европейский классицизм эпохи
Просвещения. Подтверждением того же гармонического чувства является
русская иконопись и, вообще, древне-русская живопись: совершенная по формам
Святая Троица Андрея Рублева (1370-1430), творения мастера Дионисия -
древнерусская архитектура с ее благородным спокойствием. Церковь Защитницы
Марии на Нерли у Владимира (1165), или Дмитровская церковь во Владимире
(1194). Идеальное чувство формы этого искусства сразу же бросается в глаза.
Гармонически-греческое сказывается в ранней русской душе и в той
тесной связи, которую восточные Отцы Церкви пытались установить с Платоном,
в то время, когда Запад ориентировался на Аристотеля. Платон повлиял и на
позднейшее русское мышление в такой степени, что один из виднейших
философов современности мог сказать: "Для нас, русских, Платон глубоко
близок". Самым совершенным выражением русского чувства гармонии является
вера в богочеловечность Христа. Согласно русскому воззрению "это есть самое
сердце христианства" (Булгаков). Прометеевская культура стремилась к
разделению на две враждебные половины - Бога и мира, религии и культуры
(Лютер: "Князь, конечно, может быть христианином, но как таковой, он не
смет управлять. Как личность - он христианин, но княжеское звание не имеет
никакого касательства к его христианству"). И этому в противовес
богочеловечность Христа является прообразом внутренней связи между Богом и
человеком, между тем миром и этим, земным.
За эту мощную идею держалось русское Православие. (С какой любовью и
благоговением культивировал ее Соловьев). Она принадлежит русской душе, как
чистейшее и возвышеннейшее отражение врожденной гармонии, как
глубокомысленнейшее выражение ее чувства всеобщности.
Об этой России киевского периода Европа не знает почти ничего. Так
созрели суждения и предрассудки, как, например, Шпенглеровский о том, что
Россия воплощает собой Апокалипсическую ненависть против Античной Культуры.
России с XI по XV век это ни в коей мере не свойственно".
III
Первую дисгармонию в душу древнего русского человека внесли
пришедшие из Византии, чуждые ей религиозные и политические идеи.
Еще большую дисгармонию внесло в душу русского человека средних
веков татарское иго. "...Третье большое событие русской души, и по своим
отдаленным событиям важнейшее - есть германское нашествие XIII столетия, -
пишет Вальтер Шубарт. - Тогда шведы, датчане и немцы устремились с
Балтийского моря на русскую землю. Основали Ригу и Ревель и достигли Пскова
и Новгорода. Таков был ответ на умоляющие просьбы, с которыми русские
обращались к христианскому Западу, дабы сохранить свое существование против
натиска язычников. Это было первое знакомством русских с
западно-европейцами. Оно было достаточно горьким. Тогда и были посеяны
первые семена отталкивания от Запада.
Но, тем не менее, германское нашествие не оказало еще своего
воздействия на душевное развитие русских. Однако, потеря плодородных
прибрежных земель, потеря, с которой ни политически, ни экономически нельзя
было помириться, обусловила попытки обратного завоевания, а это сделало
невозможным для русских забыть Европу из-за своих восточных забот. Эта
потеря снова и снова втягивала Россию в судьбы народов западной Европы. Так
в результате, из балтийской борьбы между русскими и германцами произошло
столкновение мирового значения между прометеевской Европой и русскостью,
оставшейся верной Богу. Для России - это самая мрачная и значительнейшая
глава ее истории". (18)
Касаясь же основ гармонической души русского человека после
совершенной Петром I революции, Вальтер Шубарт пишет:
"Со времен Петра I-го русская культура развивается в чуждых формах,
которые не выросли органически из русской сущности, а были ей насильственно
навязаны. Так возникло явление псевдоморфозы культуры. Результатом был
душевный надлом, отмеченный почти во всех жизненных проявлениях последних
поколений, та русская душевная болезнь, чьей лихорадкой, по крайней мере
косвенно, через самооборону, охвачено сейчас все население земного шара.
Это - пароксизм мирового исторического размаха".
Развивая эту же, главную идею своего труда, Вальтер Шубарт, говорит
в другом месте:
"...Тремя огромными волнами разлился по России поток Прометеевского
(европейского. Б. Б.). мироощущения: в начале XVII, XIX и XX столетия он
шел через европеизаторскую политику Петра I, затем через французские
революционные идеи, которым особенно была подвержена русская оккупационная
армия во Франции после Наполеоновских войн, и, наконец, атеистический
социализм, который захватил власть в России в руки в 1917 году. Русские
особенно беспрепятственно вдыхали в себя полной грудью западный яд, когда
их армии побеждали на полях сражений и когда они в 1709 и 1815 году
попадали в европейские культурные области".
ОБРАЗОВАННОСТЬ В СРЕДНЕВЕКОВОЙ РУСИ
I
Все представители после-петровского "чужебесия" всегда изображают
допетровскую Русь, как страну культурно совершенно застывшую. Это
историческая ложь. Допетровская Русь, несмотря на чрезвычайно тяжелые
исторические условия, хотя и медленно, но все же все время двигались по
пути создания самобытной национальной культуры.
После татарского погрома шло дальнейшее культурное развитие, истоки
которого вытекали из наследства, оставленного замечательной Киевской
культурой.
Длительное татарское иго, конечно, не могло не отразиться на разных
сторонах жизни средневековой Руси. И оно отразилось самым губительным
образом на уровне духовной и материальной культуры и южной и северной Руси.
"...Монголо-татары заняли плодородные черноземные степи и лесостепь
южной половины восточноевропейской низменности. Деятельность русского
народа естественно сосредоточилась в лесной северной части той же
низменности. Здесь природа была суровее, почва менее плодородна и покрыта
большими лесами. Огромная дань, наложенная татарами на Русь, и другие
пошлины и сборы поглощали весь национальный доход. Не было возможности для
экономического прогресса. Экономическое развитие России во время татарского
ига задержалось". (19) А вслед за экономическим развитием задержалось и
культурное развитие. Русь должна была уступить то блестящее место, которое
она занимала в раннем Средневековье другим.
В домонгольской Руси были школы, где преподавалась математика. И,
действительно, для построения сказочно-прекрасного Георгиевского собора и
других зданий русские мастера (Петр, Коров, Миронег и другие) должны были
знать не только правила арифметики, но и основы геометрии. А в результате
татарского ига в XV в. счет в десять тысяч назывался по-татарски "тьма", а
в сто тысяч уже "неведием".(20)
II
При малейшей попытке нарисовать исторически верную картину культуры
Московского Царства, русская интеллигенция обвиняла всех, кто пытался это
делать в идеализации средневекового русского общества. Особенно острые
споры возникали вокруг вопроса о степени грамотности населения в Московской
Руси.
"...Кажется, ни по одному вопросу нашей внутренней истории не
существует такой резкой разницы в мнениях, как по вопросу о роли школы и
образования в древней Руси. Тогда как одни считают существование школ до
Петра редким исключением, другие, наоборот, покрывают всю допетровскую Русь
целой сетью церковно-приходских училищ", - указывает проф. В. Рязановский в
своем "Обзоре Русской Культуры". (21)
Точка зрения самого В. А. Рязановского на этот важный для понимания
уровня культуры средневековой Руси такова. Он считает, что:
"...всеобщей грамотности в Московской Руси далеко не было, но здесь
существовала довольно широкая культурная среда, главным образом городская и
монастырская, которая питала развитие религиозной и политической мысли,
прогресс литературы и блестящее развитие искусства". (22)
Свое мнение о том, что в средневековой Руси вопреки мнению историков
западнической ориентации существовала "широкая культурная среда" (широкая,
конечно, для того времени) проф. В. Л. Рязановский подкрепляет следующими
вескими доказательствами:
"...Если по вычислениям проф. Ключевского за два века татарского ига
к середине XV в. было создано до 180 новых монастырей (Очерки и речи, стр.
205), то это составляло вместе со старыми до 200 монастырей. Таким образом
во второй половине XV в. Московская Русь имела в качестве пунктов
просвещения до двухсот монастырей, да не менее того городов и духовенство
(городское и сельское). Через два века, к середине XVII в. указанное число
монастырей и городов возросло. Часть из них имела постоянно организованные
школы, некоторые - школы повышенного типа. Из этих школ вышло много
церковных деятелей эпохи, писателей и художников, еще больше просто
грамотных людей.
Мы думаем, что нет оснований быть особенно оптимистическими в
отношении просвещения древней Руси: здесь не хватало системы в организации
образования, постановка дела образования зависела главным образом от
частной инициативы, большинство школ носило элементарный характер и
обслуживало преимущественно городское население. Но вместе с тем нельзя
впадать и в крайний пессимизм. Просвещение в Московской Руси не стояло на
столь низкой ступени, как полагают сторонники вышеуказанного
пессимистического взгляда на данный вопрос". (23)
"...Мы думаем, что по крайней мере с конца XV в. началось
возрастание грамотности на Руси. Оно продолжалось с перерывами (во время
детства Ивана IV и Смутного Времени) в течение XVI и XVII вв." (24)
Еще в конце пятнадцатого и в начале шестнадцатого столетия положение
с образованием в городах было значительно лучше, чем в эпоху, наступившую
после борьбы боярских родов, которой была наполнена несчастная юность
Иоанна Грозного. Мы узнаем об этом из постановлений знаменитого Стоглавого
Собора, состоявшегося в 1551 роду.
В постановлениях Стоглавого Собора отмечается, что священникам
учиться негде.
"А прежде сего училища бывали в Российском царствовании на Москве и
в Великом Новгороде и по иным градам, многие грамоте писали и чести учили,
потому тогда и грамоте гораздо было."
Комментируя эту часть постановлений Стоглавого Собора проф.
Рязановский пишет:
"...Таким образом приведенное указание Стоглавого собора необходимо
относить к просветительной деятельности Ивана III, продолженной Василием
III (1534 г.), когда приглашались на Русь иностранные архитекторы, мастера
и иные специалисты, когда Варфоломей Готан печатал для Ивана III русские
книги, Иван III собирал библиотеку и т. п., Василий III продолжал
мероприятия отца". (25)
III
Училища в Московской Руси были не только в городах, но и в селах.
Мартиниан Белозерский учился в деревне около Кирилловского монастыря.
Святые Александр Свирский и Зосима Соловецкий учились в школе, которая была
в деревне. Святой Антоний Сийский учился тоже в селе.
По одному этому можно судить насколько ложно утверждение
Мережковского, что Россия спала восемь веков до Пушкина.
Средневековая Русь любила книгу. И книг в ней, правда, совершенно
другого характера, чем в средневековой Европе, было не малое число. Так,
когда в 1382 году при приближении рати Тохтамыша, по свидетельству
летописца, москвичи снесли книги в Соборы, то книг было столько, что груды
их лежали почти до сводов церкви. Но и соборы не спасли. Книги были все
уничтожены ворвавшимися татарами.
Татары, это не арабы, халифы которых всегда требовали, чтобы часть
дани захваченные ими города выплачивали рукописями. Катастрофическое
действие татарских нашествий мы можем понять, если вспомним, что все
древние русские рукописи, которые мы имеем - это только рукописи из Пскова
и Новгорода, до куда не доходили татары.
В результате татарский нашествий, - а не в результате того, что
средневековая Русь духовно спала, уменьшилось число грамотных, число
образованных людей.
Только в XIV веке Русь немного оправляется от смертоносного действия
на ее культуру нашествия татар. Недаром нашествие татар было воспринято на
Руси как землетрясение, как невиданная в истории катастрофа. И
действительно, города были разрушены, от великолепных церквей остались
руины, от сел кучи пепла и трупы.
Лишь с большим трудом северная Русь оправляется от нашествия.
Постепенно создаются новые центры просвещения. Самый значительный из них
Москва. В Москве создаются библиотеки, государственные архивы, в которых
работают летописцы и переводчики.
Библиотека Великого Князя Московского, в первой половине XVI
столетия имела до 800 древнейших рукописей. среди которых были в
подлинниках сочинения Цицерона, Юлия Цезаря, Своды Законов Византии и Рима.
По свидетельству Пастора Веттемана под двумя каменными сводами во дворце
Великого Князя хранились древние греческие, еврейские и латинские книги.
Когда Максим Грек, живший в Италии много лет и знавший многих
выдающихся деятелей эпохи Возрождения, увидел библиотеку Василия III, то он
воскликнул:
- Государь! вся Греция не имеет такого богатства, ни Италия, где
католический фанатизм обратил в пепел многие творения наших богословов,
спасенными моими единоверцами от варваров Магометовых".
В статье Анатолия Маркова "Книжные Сокровища" (26) мы встречаем
следующие любопытные сведения о судьбе древнего Великокняжеского
книгохранилища:
"Московская Русь также имела свою известную во всей Европе
библиотеку Царя Ивана IV. Природными и вполне испытанными веками
хранилищами в Москве тогда служили подземные палаты и тайники. Как
известно, ими особенно широко пользовался Грозный, который не нашел ничего
надежнее, как спрятать свою богатую библиотеку в подземный тайник. Место
хранения было выбрано настолько удачно, что до сих пор отыскать ее не
удалось".
История библиотеки Иоанна Грозного следующая: Византийская царевна
Софья Палеолог, будущая жена царя Ивана II, привезла в Москву на вечное
хранение собрание редчайших греческих манускриптов.
Опасаясь за сохранность этой единственной в мире по своему значению
библиотеки, Софья, став московской царицей, добилась постройки огромного
подземного тайника в Кремле. Знаменитый архитектор Аристотель Фиоравенти
создал это книгохранилище; значительно пополненное затем книгами,
собранными Иваном Грозным.
Ученые не оставляют попыток найти библиотеку Ивана Грозного. Она
представляет огромный интерес. Скрытая в подземельях Москвы, по утверждению
специалистов, библиотека может сохраниться до наших дней в хорошем
состоянии.
В 1724 году "любитель" Конон Осинов сумел придать этому вопросу
государственное значение, так как на предложение этого пресненского
пономаря царю - отыскать библиотеку Грозного, Петр ответил приказом,
смутившим Сенат, о немедленных раскопках в Кремле на государственный счет.
Такое доверие к предложению Осинова объяснялось тем, что Петр из
собственного опыта знал о существовании тайников со скрытыми сокровищами.
Часть этих тайников царь видел сам, когда после Полтавского сражения искал
средств для продолжения войны и на помощь ему пришел неожиданно князь
Прозоровский, друг его отца, знавший много того, чего не знали другие. Он
тайно провел Петра в Кремлевские подземелья и показал ему там груды
старинной серебряной и золотой посуды и монет. Эти скрытые его предками
сокровища позволили Петру вывести Россию из ее тогдашнего трудного
положения". (27)
"...Еще в бытность Патриархом Никон составил личную библиотеку, в
которую входило до 1300 томов. В нее входили и священные и светские книги.
Среди первых, кроме рукописных книг канонического содержания были сочинения
знаменитых Отцов Церкви, изданные в западных типографиях на греческом и
латинском языках (Дионисий Ареопагит, Юстин Философ, Григорий Чудотворец,
Климент Александрийский, Кирилл Иерусалимский, Афанасий Великий, Василий
Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Григорий Нисский, Кирилл
Александрийский и другие), церковно-исторические книги на греческом и
латинском языках (Акты соборов Вселенских и Поместных, История Евсевия
Кессарийского, Никифора Каллиста, История Флорентийского Собора и прочее).
Среди книг светских были Плутарх, Демосфен, Геродот, Страбон, Аристотель,
Византийские хроники; с востока привезено было 498 рукописей из разных
монастырей. (Из перечней Домовой Казны. Перечислено у Иконникова "Новые
Труды и материалы о Патриархе Никоне". Киевские Университетские Известия
1888 г. ∙ 6). В месте с этими книгами были книги по физике, географии,
грамматике, логике, космографии, разные лексиконы, карты. Никон сознавал
важность библиотеки". (28)
III
"В эпоху допетровскую, - пишет С. Платонов в своих "Лекциях по
Русской Истории", - отношение к рукописям в грамотных слоях московского
общества было самым внимательным, потому что в то время рукопись заменяла
книгу, была источником и знаний и эстетических наслаждений, и составляла
ценные предметы обладания; рукописи постоянно переписывались с большой
тщательностью и часто жертвовались перед смертью владельцами "по душе":
жертвователь за свой дар просит монастырь или церковь о вечном поминовении
своей души."
Но вот пришла совершенная Петром I революция и рукописи перестали
ценить и беречь. "В XVII веке рукопись очень ценилась тогдашним культурным
классом, - указывает Платонов, - а теперь в XVIII веке этот класс уступил
место новым культурным слоям, которые к рукописным источникам старины
относились презрительно, как к старому негодному хламу. Духовенство также
перестало понимать историческую и духовную ценность своих богатых
рукописных собраний и относилось к ним небрежно. Обилие рукописей,
перешедших из XVII века в XVIII век, способствовало тому, что их не
ценили". (29)
Многое из древней русской старины спасли богатые старообрядцы,
скупавшие древние иконы, старинную резьбу по дереву, домашнюю утварь и
передававшие их стоявшим в глухих лесах старообрядческим скитам. Об этом
свидетельствует глубоко изучивший старообрядческие скиты и побывавший во
многих из них автор знаменитых романов "В лесах" и "В горах"
Мельников-Печерский.
В романе "В лесах" он так описывает один из старообрядческих скитов,
хоронившийся в приволжских лесах.
"...Мать Манефа была вся в свою предшественницу Екатерину. Обитель
при ней процветала. Она считалась лучшей обителью не только во всем
Комарове, но и по всем скитам Керженским, Чернораменским. Среди ее, на
широкой поляне, возвышалась почерневшая от долгих годов часовня. с темной,
поросшей белесоватым мхом кровлей. До 3.000 икон местных, средних и
штилистовых стояли в большом и в двух малых придельных иконостасах, а также
на полках по всем стенам часовни. В середине большого пятиярусного
иконостаса, поставленного у задней стены на возвышенной солее, находились
древние царские двери замечательной резьбы, по сторонам их стояли местные
иконы в серебряных ризах с подвешенными пеленами, парчовыми или бархатными,
расшитыми золотом, украшенными жемчугом, дробницами. Перед ними ставлены
были огромные серебряные подсвечники с пудовыми свечами. Древний Деисус с
ликами апостолов, пророков и праотцов возвышался на вызолоченном табло
старинной искусной резьбы. С потолка спускалось несколько паникадил с
прорезными золоченными яблоками, с серебряными перьями, с репьями и витыми
усами. Малые образа древней иконописи, расставленные по полкам, были
украшены ризами обронного, сканного и басманного дела с жемчужными цатами и
ряснами. Тут были иконы Новгородского пошиба, иконы Строгановских писем
первого и второго, иконы фряжской работы царских кормовых зоографов Симона
Ушакова, Николы Павловца и других.
Все это когда-то хранилось в старых церквах и монастырях или
составляло заветную родовую святыню знатных людей допетровского времени.
Доброхотные датели и невежественные настоятели, ревнуя не по разуму о
благолепии дома Божия, заменяли в своих церквах драгоценную старину
живописными иконами в так называемом новом вкусе.
Напудренные внуки бородатых бояр сбывали лежавшее в их кладовых
дедовское благословение, как ненужный хлам, и на вырученные деньги накупали
Севрского фарфора, парижских гобеленов, редкостных табакерок и породистых
рысаков или растранжиривали их с заморским и любовницами", - пишет
Мельников-Печерский, большой знаток истории раскола и допетровской старины.
(30)
"Старообрядцы, не жалея денег, спасали от истребления неоценимые
сокровища родной старины, собирая их в свои дома и часовни. Немало таких
сокровищ хранилось в обители матери Манефы. Были тут и комнатные иконы
старых царей и наследственные святыни знатных допетровских родов и
драгоценные рукописи и всякого рода древняя церковная и домашняя утварь".
(31)
Много чудесной русской старины спасли старообрядцы.
IV
В своем ценном обширном, не раз уже цитировавшемся мною исследовании
"Обзор русской культуры", проф. В. А. Рязановский пишет, что:
"...В ХV-ХVII вв. мы видим на Руси ряд выдающихся и просвещенных
лиц в разных областях культурной жизни страны. Таковы, например, в XV в.
Иван III, юрист В. Гусев (автор Судебника), купец А. Никитин, совершивший и
описавший путешествие за три моря, монахи Нил Сорский, Иосиф Волоцкой,
Епифаний Премудрый, художники Андрей Рублев и Дионисий, скульптор Амвросий
и другие. В XVI в. жили такие образованные люди, как Иван IV, Вассиан
Косой, митрополит Макарий, Андрей Курбский, думные дьяки Андрей и Василий
Щелкаловы, а также талантливые художники - живописец Феодосий Дионисиев,
архитекторы Барма и Посник и другие. В XVII в. мы видим таких просвещенных
деятелей, как цари Алексей и Федор, патриархи Филарет н Никон, митрополит
Дмитрий Ростовский, бояре - Ордын-Нащокин, Матвеев, Хитрово, Ртищев, дьяки
Грибоедов, Тимофеев, монахи Симеон Полоцкий, Епифаний Славинецкий,
Сильвестр Медведев, художники-живописцы П. Чирин, С. Ушаков, архитекторы -
Семен Петров (Коломенский дворец), замечательный резчик - инок Исайя и
другие.
Во второй половине XV в. были заложены основы большого русского
государства - Московского царства, которое развилось в XVI в. и достигло
громадных размеров в XVII".
Для управления этим огромным государством требовалось большое
количество всевозможных служащих во многочисленных центральных приказах,
местных воеводствах, судах и так дальше.
И такое количество грамотных людей находилось. Иначе бы Московское
государство не могло выполнять тех сложных задач, которые ему беспрерывно
ставила непрерывная напряженная борьба за национальную независимость.
В лице замечательного деятеля XVI века Максима Грека, грека родом из
Спарты, учившегося в Падуе, Флоренции и других культурных центрах Италии,
ученика знаменитого Савонароллы, средневековая Русь получает замечательно
одаренного культурного деятеля, ставшего на уровне современной западной
культуры. Вокруг Максима Грека объединяется много даровитых образованных
людей. Дело Максима Грека продолжает Митрополит Макарий под руководством
которого выходят иллюстрированная историческая энциклопедия, Великие Четьи
Минеи и Степенная Книга.
* * *
"Вообще, XVII век, - указывает в своей брошюре "Исторический Путь
России" П. Ковалевский, - недооценен в его культурном значении. Хотя в
Москве нет до 1682 года высшей школы и отсутствуют до приезда киевлян
государственные училища, частных школ много и грамотность по всей стране
развита. По подсчетам академика Соболевского, грамотны: все монахи, 70
процентов землевладельцев, 70 процентов купцов. Грамотность считается
обычным делом и хвалится ученость, а не элементарные знания. Азбука
выдерживает за четыре года (1847-51) три издания, а учебный псалтырь за тот
же срок даже 9 изданий. Симеон Полоцкий и другие ученые люди составляют
библиотеки, которые благодаря трудам святителя Феодосия Черниговского,
основываются даже в небольших городах и селах".
О значительном уровне образования свидетельствует количество
дошедших до нас рукописей, которое исключительно велико. До нас дошло до
130.000 разного рода рукописей. Некоторые рукописи XI века имеются в 30
экземплярах, XII века до сотни, а дальше сотни и даже тысячи экземпляров.
(32)
ПЛАМЯ В СНЕГАХ
I
Когда русские европейцы, а вслед за ними иностранцы изображают
русского человека ленивым, бесхребетным слюнтяем, или наоборот человеком
без стержня, характер которого соткан из сплошных крайностей, то они рисуют
только характеры людей той уродливой, ненормальной среды, к которой они
принадлежат. Характер большинства русских людей совсем иной, чем тот,
которым тешат себя русские интеллигенты.
В течении веков суровая историческая действительность выковала у
русского тот терпеливый, несгибаемый характер и то сильное национальное
чувство, которое помогло русскому народу выйти победителем из борьбы с
суровой природой и бесчисленными врагами. Даже такой заклятый враг
Московской Руси, как проф. Г. Федотов, этот русский европеец девяносто
шестой пробы, и тот в своей книге "И есть, и будет" писал, - что в
последние годы перед революцией ни в одном из русских классов "живущих в
старом московском быту, мы не видим симптомов разложения".
Один из этих классов - старое русское купечество, - по словам Г.
Федотова, - имел такие драгоценные качества, как "...строгость
аскетического закала, трудовую дисциплину, национальное чувство", то есть
все те качества, которые растерял сам Г. Федотов и взошедшая на дрожжах,
устроенной Петром I революции, западноевропейская по своим духовным
устремлениям интеллигенция, которую знаменитый английский историк А.
Тойнсби верно называет в своей книге "Мир и Запад" "агентами европеизации".
Западные мыслители обычно обвиняют славян, и в том числе русских, в
мягкотелости и недостатке мужественности. Утверждают, что русские обладают
женственным характером, в противовес европейцам, обладающим волевым.
мужским характером.
Это все выдумки. Вся русская история свидетельствует о большой
мужественности русских, о силе их характера.
Правители России, святые подвижники, "русские открыватели новых земель" -
это целая армия крепких, мужественных, волевых людей, одушевленных русским
идеалом и двигавших Россию по пути ее победного развития. "Русскую
психологию характеризуют не художественные вымыслы писателей, а реальные
факты исторической жизни. Не Обломовы, а Дежневы, не Плюшкины, а Минины, не
Колупаевы, а Строгановы, не "непротивление злу", а Суворовы, не
"анархические наклонности русского народа", а его глубочайший и широчайший
во всей истории человечества государственный инстинкт". (33)
II
Удивительный характер великороссов, их несгибаемая воля и
поразительное терпение, проявился уже на заре Московской Руси.
Эти качества ярко проявляются и в характере Московских князей и в
характере Московских святых. Вспомним яркую характеристику Сергия
Радонежского, сделанную Ключевским в речи, которую он произнес в Московской
Духовной Академии 25 сентября 1892 года в день 500-летнего юбилея
Преподобного Сергия.
"...Какой подвиг так освятил это имя? Надобно припомнить время,
когда подвизался Преподобный. Он родился, когда вымирали последние старики,
увидевшие свет около времени татарского разгрома Русской земли и когда уже
трудно было найти людей, которые бы этот разгром помнили. Но во всех
русских нервах еще до боли живо было впечатление ужаса, произведенного этим
всенародным бедствием и постоянно подновлявшегося многократными местными
нашествиями татар. Это было одно из тех народных бедствий, которые приносят
не только материальное, но и нравственное разорение, надолго повергая народ
в мертвенное оцепенение. Люди беспомощно опускали руки, умы теряли всякую
бодрость и упругость и безнадежно отдавались своему прискорбному положению,
не находя и не ища никакого выхода. Что еще хуже, ужасом отцов, переживших
бурю, заражались дети, родившиеся после нее. Мать пугала непокойного
ребенка лихим татарином: услышав это злое слово, взрослые растерянно
бросались бежать, сами не зная куда. Внешняя случайная беда грозила
превратиться во внутренний хронический недуг, панический ужас одного
поколения мог развиться в народную робость, в черту национального
характера, и в истории человечества могла бы прибавиться лишняя темная
страница, повествующая о том, как нападение азиатского монгола привело к
падению великого европейского народа.
Могла ли однако прибавиться такая страница? Одним из отличительных
признаков великого народа служит его способность подниматься на ноги после
падения. Как бы ни было тяжко его унижение, но пробьет урочный час, он
соберет свои растерянные нравственные силы и воплотит их в одном великом
человеке или в нескольких великих людях, которые и выведут его на покинутую
им временно прямую историческую дорогу.
Русские люди, сражавшиеся и уцелевшие в бою на Сити, сошли в могилу
со своими сверстниками, безнадежно оглядываясь вокруг, не займется ли где
заря освобождения. За ними последовали их дети, тревожно наблюдавшие, как
многочисленные русские князья холопствовали перед татарами и дрались друг с
другом. Но подросли внуки, сверстники Ивана Калиты, и стали присматриваться
и прислушиваться к необычным делам в Русской земле. В то время, как все
русские окраины страдали от внешних врагов, маленькое срединное Московское
княжество оставалось безопасным, и со всех краев Русской земли потянулись
туда бояре и простые люди. В то же время московские князьки, братья Юрий и
этот самый Иван Калита, смело, без оглядки и раздумья, пуская против врагов
все доступные средства, став я в игру все, что могли поставить, вступили в
борьбу со старшими и сильнейшими князьями за первенство, за старшее
Владимирское княжество, и при содействии самой орды отбили его у
соперников. Тогда же устроилось так, что и русский митрополит, живший во
Владимире, стал жить в Москве, придав этому городку значение церковной
столицы Русской земли. И как только случилось все это, все почувствовали,
что татарские опустошения прекратились и наступила давно неиспытанная
тишина в Русской земле. По смерти Калиты Русь долго вспоминала его
княжение, когда ей впервые в сто лет рабства удалось вздохнуть свободно, и
любила украшать память этого князя благодарной легендой.
Так к половине XIV века подросло поколение, выросшее под
впечатлением этой тишины, начавшее отвыкать от страха ордынского, от
нервной дрожи отцов при мысли о татарине. Недаром представителю этого
поколения, сыну великого князя Ивана Калиты, Симеону современники дали
прозвание Гордого. Это поколение и почувствовало ободрение, что скоро
забрезжит свет. В это именно время, в начале сороковых годов XIV века,
совершились три знаменательные события: из московского Богоявленского
монастыря вызван был на церковно-административное поприще скрывавшийся там
скромный 40-летний инок Алексий; тогда же один 20-летний искатель пустыни,
будущий Преподобный Сергий, в дремучем лесу - вот на этом самом месте -
поставил маленькую деревянную келию с такой же церковию, а в Устюге у
бедного соборного причетника родился сын, будущий просветитель Пермской
земли св. Стефан. Ни одного из этих имен нельзя произнести, не вспомнив
двух остальных. Эта присноблаженная троица ярким созвездием блещет в нашем
XIV веке, делая его зарей политического и нравственного возрождения Русской
земли. Тесная дружба и взаимное уважение соединяла их друг с другом.
Митрополит Алексий навещал Сергия в его обители и советовался с ним, желая
иметь его своим преемником. Припомним задушевный рассказ в житии
преподобного Сергия о проезде св. Стефана Пермского мимо Сергиева
монастыря, когда оба друга на расстоянии 10 с лишком верст обменялись
братскими поклонами.
Все три св. мужа, подвизаясь каждый на своем поприще, делали одно
общее дело, которое простиралось далеко за пределы церковной жизни и широко
захватывало политическое положение всего народа. Это дело - укрепление
Русского государства, над созиданием которого по своему трудились
московские князья XIV века. Это дело было исполнением завета, данного
русской церковной иерархии величайшим святителем древней Руси митрополитом
Петром. Еще в мрачное время татарского ига, когда ни откуда не проступал,
луч надежды, он, по преданию, пророчески благословил бедный тогда городок
Москву, как будущую церковную и государственную столицу Русской земли.
Духовными силами трех наших мужей XIV века, воспринявших этот завет
святителя, Русская земля и пришла поработать над предвозвещенной судьбой
этого города. Ни один из них не был коренным москвичом. Но в их лице
сошлись для общего дела три основные части Русской земли: Алексий, сын
черниговского боярина-переселенца, представлял старый киевский юг, Стефан -
новый финско-русский север, а Сергий, сын ростовского боярина-переселенца,
великорусскую средину. Это были образованнейшие русские люди своего века; о
них древние жизнеописатели замечают, что один "всю грамоту добре умея",
другой "всяко писание ветхого и нового завета пройде", третий даже "книги
греческие извыче добре". Потому ведь и удалось московским князьям так
успешно собрать в своих руках материальные, политические силы русского
народа, что им дружно содействовали добровольно соединившиеся духовные его
силы.
Но в общем каждый из трех деятелей делал свою особую часть. Они не
составляли общего плана действия, не распределяли между собой призваний и
подвигов и не могли этого сделать, потому что были люди разных поколений.
Они хотели работать над самими собой, делать дело собственного душевного
спасения. Деятельность каждого текла своим особым руслом, но текла в одну
сторону с двумя другими, направляемая таинственными историческими силами, в
видимой работе которых верующий ум прозревает миродержавную десницу
Провидения. Личный долг каждого своим путем вел всех троих к одной общей
цели. Происходя из родовитого боярства, искони привыкшего делить с князьями
труды обороны и управления страны, митрополит Алексий шел боевым
политическим путем, был преемственно главным советником трех великих князей
московских, руководил их боярской думой, ездил в орду ублажать ханов,
отмаливая их от злых замыслов против Руси, воинствовал с недругами Москвы
всеми средствами своего сана, карал церковным отлучением русских князей,
непослушных московскому государю, поддерживая его первенство, с неослабной
энергией отстаивая значение Москвы, как единственного церковного средоточия
всей политически разбитой Русской земли. Уроженец г. Устюга, в краю
которого новгородская и ростовская колонизация, сливаясь и вовлекая в свой
поток туземную Чудь, создавала из нее новую Русь, св. Стефан пошел с
христианской проповедью в Пермскую землю продолжать это дело обрусения и
просвещения заволжских инородцев. Так церковная иерархия благословила своим
почином две народные цели, достижение которых послужило основанием
самостоятельного политического существования нашего народа: это -
сосредоточение династически раздробленной государственной власти в
московском княжеском доме и приобщение восточно-европейских и азиатских
инородцев к Русской Церкви и народности посредством христианской проповеди.
Но, чтобы сбросить варварское иго, построить прочное независимое
государство и ввести инородцев в ограду христианской Церкви, для этого
самому русскому обществу должно было стать в уровень столь высоких задач,
приподнять и укрепить свои нравственные силы, приниженные вековым
порабощением и унынием. Этому третьему делу, нравственному воспитанию
народа и посвятил свою жизнь Преподобный Сергий. То была внутренняя миссия,
долженствовавшая служить подготовкой и обеспечением успехов миссии внешней,
начатой пермским просветителем; Преподобный Сергий и вышел на свое дело
значительно раньше св. Стефана. Разумеется, он мог применять к делу
средства нравственной дисциплины, ему доступные и понятные тому веку, а в
числе таких средств самым сильным был живой пример, наглядное осуществление
нравственного правила. Он начал с самого себя и продолжительным уединением,
исполненным трудов и лишений среди дремучего леса, приготовился быть
руководителем других пустынножителей. Жизнеописатель, сам живший в
братстве, воспитанном Сергием, живыми чертами описывает, как оно
воспитывалось, с какой постепенностью и любовью к человеку, с каким
терпением и знанием души человеческой. Мы все читали и перечитывали эти
страницы древнего жития, повествующие о том, как Сергий, начав править
собиравшейся к нему братией, был для нее поваром, пекарем, мельником,
дровоколом, портным, плотником, каким угодно трудником, служил ей, как раб
купленный, по выражению жития, ни на один час не складывал рук для отдыха;
как потом, став настоятелем обители, и продолжая ту же черную хозяйственную
работу, он принимал искавших у него пострижения, не спускал глаз с каждого
новичка, возводя его со степени на степень иноческого искусства, указывал
дело всякому по силам, ночью, дозором ходил мимо келий, легким стуком в
дверь или окно напоминал празднословившим, что у монаха есть лучшие способы
проводить досужее время, а поутру острожными намеками, не обличая прямо, не
заставляя краснеть, "тихой и кроткой речью" вызывал в них раскаяние без
досады..."
III
Характеризуя духовный облик Сергия Радонежского, Борис Зайцев пишет
в книге "Преподобный Сергий Радонежский", что его от всех "терний
пустынножительства защищало и природное спокойствие, ненадломленность,
невосторженность, в нем решительно нет ничего болезненного". А ведь в
предисловии Борис Зайцев пишет, что в духовном облике Сергия Радонежского
есть "глубокое созвучие народу, великая типичность - сочетание в одном
рассеянных черт русских". А если это так, то тогда значит мы должны
признать, что в духовном облике типичных русских интеллигентов,
духовно-разбросанных, неуравновешенных людей, есть очень мало черт типично
русского характера. Духовный облик русского интеллигента - это
искаженный, патологический облик русского человека, - полурусского,
полуевропейца.
"...Не его стихия - крайность, - справедливо характеризует Борис
Зайцев Сергия Радонежского. - Спокойно, неторопливо и без порывов восходил
Сергий Радонежский к святому".
"Прохлада, выдержка и кроткое спокойствие, гармония негромких слов и
святых дел создали единственный образ святого. Сергий глубочайший русский,
глубочайший православный. В нем есть смолистость севера России, чистый,
крепкий и здоровый ее тип. Если считать - а это очень принято - что
"русское" гримаса, история и юродство, "достоевщина", то Сергий явное
опровержение. В народе, яко бы лишь призванном к "ниспровержениям" и
разинской разнузданности, к моральному кликушеству и эпилепсии - Сергий как
раз пример - любимейшей самим народом - ясности, света прозрачного и
ровного".
"В нем не было восторга, как во Франциске Ассизском", - говорит Б.
Зайцев в другом месте. - Он осторожен, нетороплив, скромен. Если Франциск
Ассизский в духовном порыве летел над землей, то Сергий Радонежский шел по
земле, неустанно трудился на ней и звал к труду других.
"...Жизнь Сергия, - указывает Б. Зайцев, - дает образ постепенного,
ясного внутренне-здорового движения. Это непрерывное, не драматическое
восхождение. Святость растет в нем органично. Путь Савла, почувствовавшего
себя Павлом - не его путь."
Другими словами типичный русский святой, которого Русь признала
своим народным святым, образцом русской святости, духовно гораздо более
гармоничен, чем типичный святой западного мира - Франциск Ассизский.
У Сергия Радонежского "нету грусти. Но как будто бы всегда он в
сдержанном, кристально-разряженном, прохладном воздухе".
Вспоминая рассказы современников о Преподобном, Ключевский говорил,
что "читая эти рассказы, видишь пред собою практическую школу благонравия,
в которой сверх религиозно-иноческого воспитания главными житейскими
науками были уменье отдавать всего себя на общее дело, навык к усиленному
труду и привычка к строгому порядку в занятиях, помыслах и чувствах.
Наставник вел ежедневную дробную терпеливую работу над каждым отдельным
братом, над отдельными особенностями каждого брата, приспособляя их к целям
всего братства. По следующей самостоятельной деятельности учеников
Преподобного Сергия видно, что под его воспитательным руководством лица не
обезличивались, личные свойства не стирались, каждый оставался сам собой и,
становясь на свое место, входил в состав сложного и стройного целого, как в
мозаической иконе различные по величине и цвету камешки укладываются под
рукой мастера в гармоническое выразительное изображение. Наблюдение и
любовь к людям дали уменье тихо и кротко настраивать душу человека и
извлекать из нее, как из хорошего инструмента лучшие ее чувства, - то
уменье, перед которым не устоял самый упрямый русский человек XIV века, кн.
Олег Иванович рязанский, когда по просьбе великого князя московского
Димитрия Ивановича, как рассказывает летописец, "старец чудный" отговорил
"суровейшего" рязанца от войны с Москвой, умилив его тихими и кроткими
речами и благоуветливыми глаголами.
Так воспиталось дружное братство, производившее, по современным
свидетельствам, глубокое назидательное впечатление на мирян. Мир приходил к
монастырю с пытливым взглядом, каким он привык смотреть на монашество, и
если его не встречали здесь словами прийди и виждь, то потому, что такой
зазыв был противен Сергиевой дисциплине. Мир смотрел на чин жизни в
монастыре Преподобного Сергия, и то, что он видел, быт и обстановка
пустынного братства поучали его самым простым правилам, которыми крепко
людское христианское общежитие. В монастыре все было бедно и скудно, или,
как выразился разочарованно один мужичок, пришедший в обитель Преподобного
Сергия повидать прославленного величественного игумена, "все худостно, все
нищетно, все сиротинско"; в самой ограде монастыря первобытный лес шумел
над кельями и осенью обсыпал их кровли палыми листьями и иглами; вокруг
церкви торчали свежие пни и валялись неубранные стволы срубленных деревьев;
в деревянной церковке за недостатком свечей пахло лучиной; в обиходе братии
столько же недостатков, сколько заплат на сермяжной ряске игумена; чего ни
хватись, всего нет, по выражению жизнеописателя; случалось, вся братия по
целым дням сидела чуть не без куска хлеба. Но все дружны между собою и
приветливы к пришельцам, во всем следы порядка и размышления, каждый делает
свое дело, каждый работает с молитвой, и все молятся после работы; во всех
чуялся скрытый огонь, который без искр и вспышек обнаруживался живительной
теплотой, обдававшей всякого, кто вступал в эту атмосферу труда, мысли и
молитвы. Мир видел все это и уходил ободренный и освеженный, подобно тому,
как мутная волна, прибивая к прибрежной скале, отлагает от себя примесь,
захваченную в неопрятном месте, и бежит далее светлой прозрачной струей.
Надобно припомнить людей ХI века, их быт и обстановку, запас их умственных
и нравственных средств, чтобы понять впечатление этого зрелища на набожных
наблюдателей. Нам, страдающим избытком нравственных возбуждений и
недостатком нравственной восприимчивости, трудно уже воспроизвести
слагавшееся из этих наблюдений настроение нравственной сосредоточенности и
общественного братства, какое разносили по своим углам из этой пустыни
побывавшие в ней люди XIV века. Таких людей была капля в мое православного
русского населения. Но ведь и в тесто немного нужно вещества, вызывающего в
нем живительное брожение. Нравственное влияние действует не механически, а
органически. На это указал Сам Христос, сказав: "Царство Божие подобно
закваске." Украдкой западая в массы, это влияние вызывало брожение и
незаметно изменяло направление умов, перестраивало весь нравственный строй
души русского человека XIV века. От вековых бедствий этот человек так
оскудел нравственно, что уже не мог не замечать в своей жизни недостатка
этих первых основ христианского общежития, но еще не настолько очерствел от
этой скудости, чтобы не чувствовать потребности в них.
Пробуждение этой потребности и было началом нравственного, а потом и
политического возрождения Русского народа. Пятьдесят лет делал свое тихое
дело Преподобный Сергий в Радонежской пустыне; целые полвека приходившие к
нему люди вместе с водой из его источника черпали в его пустыне утешение и
ободрение и, воротясь в свой круг, по каплям делились им с другими. Никто
тогда не считал гостей пустынника и тех, кого они делали причастниками
приносимой ими благодатной росы, - никто не думал считать этого, как
человек, пробуждающийся с ощущением здоровья, не думает о своем пульсе. Но
к концу жизни Сергия едва ли вырывался из какой-либо православной груди на
Руси скорбный вздох, который бы не облегчался молитвенным призывом имени
св. старца. Этими каплями нравственного влияния и выращены были два факта,
которые легли среди других основ нашего государственного и общественного
звания и которые оба связаны с именем Преподобного Сергия. Один из этих
фактов - великое событие, совершившееся при жизни Сергия, а другой - целый
сложный и продолжительный исторический процесс, только начавшийся при его
жизни. Событие состояло в том, что народ, привыкший дрожать при
одном имени татарина, собрался наконец с духом, встал на поработителей и не
только нашел в себе мужество встать, но и пошел искать татарских полчищ в
открытой степи и там повалился на врагов несокрушимой стеной, похоронив их
под своими многотысячными костями. Как могло это случиться? Откуда взялись,
как воспитались люди, отважившиеся на такое дело, о котором боялись и
подумать деды? Глаз исторического знания уже не в состоянии разглядеть хода
этой подготовки великих борцов 1380 года; знаем только, что Преподобный
Сергий благословил на этот подвиг главного вождя русского ополчения,
сказав: "иди на безбожников смело, без колебания, и победишь" - и этот
молодой вождь был человек поколения, возмужавшего на глазах Преподобного
Сергия и вместе с князем Димитрием Донским бившегося на Куликовом
под. Чувство нравственной бодрости, духовной крепости, которое
Преподобный Сергий вдохнул в русское общество, еще живее и полнее
воспринималось русским монашеством. В жизни русских монастырей со времени
Сергия начался замечательный перелом: заметно оживилось стремление к
иночеству. В бедственный первый век ига это стремление было очень слабо: в
сто лет 1240-1340 г. г. возникло всего каких-нибудь десятка три новых
монастырей. Зато в следующее столетие 1340-1444 гг., когда Русь начала
отдыхать от внешних бедствий и приходить в себя, из куликовского поколения
и го ближайших потомков вышли основатели до 150 новых монастырей. Таким
образом древнерусское монашество было точным показателем нравственного
состояния своего мирского общества: стремление покидать мир усиливалось не
оттого, что в миру скоплялись бедствия, а по мере того, как в нем
возвышались нравственные силы. Это значит, что русское монашество было
отречением от мира во имя идеалов, ему непосильных, а не отрицанием мира во
имя начал, ему враждебных. Впрочем, исторические факты здесь говорят не
более того, что подсказывает самая идея православного иночества. Эта связь
русского монастыря с миром обнаружилась и в другом признаке перелома, в
перемене самого направления монастырской жизни со времени Преподобного
Сергия. До половины XIV века почти все монастыри на Руси возникали в
городах или под их стенами; с этого времени решительный численный перевес
получают монастыри, возникавшие вдали от городов, в лесной глухой пустыне,
ждавшей топора и сохи. Так к основной цели монашества, в борьбе с
недостатками духовной природы человека, присоединилась новая борьба с
неудобствами внешней природы; лучше сказать, эта вторая цель стала новым
средством для достижения первой.
Преподобный Сергий со своею обителью своими учениками был образцом и
начинателем в этом оживлении монастырской жизни, "начальником и учителем
всем монастырем, иже в Руси", как называет его летописец. Колония
Сергиевской обители, монастыри, основанные учениками Преподобного или
учениками его учеников, считались десятками, составляли почти четвертую
часть всего числа новых монастырей во втором веке татарского ига, и почти
все эти колонии были пустынные монастыри подобно своей митрополии. Но,
убегая от соблазнов мира, основатели этих монастырей служили его насущным
нуждам. До половины XIV века масса русского населения, сбитая врагами в
междуречье Оки и верхней Волги, робко жалась здесь по немногим расчищенным
среди леса и болот полосам удобной земли. Татары и Литва запирали выход из
этого треугольника на запад, юг и юго-восток. Оставался открытым путь на
север и северо-восток за Волгу; но то был глухой непроходимый край, кой-где
занятый дикарями финнами; русскому крестьянину с семьей и бедными пожитками
страшно было пуститься в эти бездорожные дебри. "Много было тогда
некрещеных людей за Волгой", т. е. мало крещенных, говорит старая летопись.
одного заволжского монастыря о временах до Сергия. Монах-пустынник и пошел
туда смелым разведчиком. Огромное большинство новых монастырей с половины
14 до конца 15 века возникло среди лесов костромского, ярославского и
вологодского заволжья: этот волжско-двинский водораздел стал северной
Фиваидой православного Востока. Старинные памятники истории Русской церкви
рассказывают, сколько силы духа проявлено было русским монашеством в этом
мирном завоевании финского языческого Заволжья для христианской Церкви и
русской народности. Многочисленные лесные монастыри становились здесь
опорными пунктами крестьянской колонизации: монастырь служил для
переселенца-хлебопашца и хозяйственным руководителем, и ссудной кассой, и
приходской церковью, и, наконец, приютом под старость. Вокруг монастырей
оседало бродячее население, как корнями деревьев сцепляется зыбучая
песчаная почва. Ради спасения души монах бежал из мира в заволжский лес, а
мирянин цеплялся за него и с его помощью заводил в этом лесу новый русский
мир. Так создавалась верхне-волжская Великороссия дружными усилиями монаха
и крестьянина, воспитанных духом, какой вдохнул в русское общество
Преподобный Сергий.
Напутствуемые благословением старца, шли борцы, одни на юг за Оку на
татар, другие на север за Волгу на борьбу с лесом и болотом."
СИЛЬНЫЕ ДУХОМ
I
"Говорят иногда, - пишет известный философ нашей эпохи Н. Лосский, -
что у русского народа женственная природа. Это неверно: русский народ,
особенно великорусская ветвь его, народ, создавший в суровых исторических
условиях великое государство, в высшей степени мужествен; но в нем особенно
примечательно сочетание мужественной природы с женственною мягкостью". (34)
Тяжела и трудна была жизнь русского человека всюду, и на севере, и
на юге, и в лесу, и в степи. Знаменитый исследователь древней Руси И.
Забелин пишет:
"Южный земледелец должен был жить всегда наготове для встречи врага,
для защиты своего пахотного поля и своей родной земли. Важнейшее зло для
оседлой жизни заключалось в том, что никак нельзя было прочертить
сколько-нибудь точную и безопасную границу от соседей-степняков. Эта
граница ежеминутно перекатывалась с места на место, как та степная
растительность, которую так и называют Перекати Полем. Нынче пришел
кочевник и подогнал свои стада или раскинул свои палатки под самый край
пахотной нивы; завтра люди, собравшись с силами, прогнали его или дарами и
обещаниями давать подать удовлетворили его жадность. Но кто мог ручаться,
что послезавтра он снова не придет и снова не раскинет свои палатки у самых
земледельческих хат? Поле, как и море - везде дорога, и невозможно положить
на нем границы, особенно таких, которые защищали бы, так сказать, сами
себя. Жизнь в чистом поле, подвергаясь всегдашней опасности, было похожа на
азартную игру...
Лес, по своей природе, не допускал деятельности слишком отважной или
вспыльчивой. Он требовал ежеминутного размышления, внимательного
соображения и точного взвешивания всех встретившихся обстоятельств. В
лесу, главнее всего, требовалась широкая осмотрительность. От этого у
лесного человека развивался совсем другой характер жизни и поведения, во
многом противоречащий характеру коренного полянина. Правилом лесной жизни
было: "Десять раз примерь и один раз отрежь". Правило Полевой жизни,
заключалось в словах: "либо пан, либо пропал". Полевая жизнь требовала
простора действий, она прямо вызывала на удаль, на удачу, прямо бросала
человека во все роды опасности, развивая в нем беззаветную отвагу и
прыткость жизни. Но за это самое она же делала из него игралище разных
случайностей.
Лесная жизнь воспитывала осторожного промышленного, политического
хозяина, полевая жизнь создавала удалого воина и богатыря".
Нельзя не согласиться с проф. И. А. Ильиным, что: "бремя,
исторически возложенное на русский народ, было чрезвычайно велико. Оно было
гораздо более тяжким, чем бремя западно-европейских народов; а сроки
необходимые для того, чтобы управиться с этим бременем были исторически
урезаны и сокращены. На протяжении своей истории русский народ жил в более
тяжелых условиях, чем западные народы его задачи были более велики, сложны
и трудны". (35)
В подтверждение своего вывода проф. И. А. Ильин приводит следующие
доводы:
"...Роковое значение для России имеет незащищенность ее границ. Ее
равнина открыта для нападений с северо-запада, с запада, с юго-запада, с
юга и с юго-востока. Все великое переселение народов шло через ее просторы,
и именно на нее обрушилась татарская в орда из Азии. Возникая и слагаясь,
Россия не могла опереться ни на какие естественные рубежи; она имела только
два исхода: или завоевать всю равнину и оружием защищать и замирять свои
окраины, или гибнуть под ударами восточных кочевников и западных
завоевателей. Вот почему наша история есть история непрерывного военного
напряжения, история самообороны и осады. От Дмитрия Донского до смерти
Петра Великого Россия провоевала пять шестых своей жизни: издревле русский
пахарь погибал без меча, а русский воин кормился косою и сохою. Так возник
в России и сословно-крепостной строй - из необходимости все учесть и все
использовать для обороны страны. История русского народа есть история его
самоотверженного служения; и забота наших предков была всегда не в том, как
лучше устроиться или как легче пожить, а о том, как вообще прожить,
продержаться хоть как-нибудь, справиться с очередной опасностью.
"Необходимо признать, что хозяйственная, государственная и
культурная жизнь страны тем труднее, чем больше территория страны и чем
многочисленнее ее население (конечно, при прочих равных условиях). Большое
государство должно прежде всего подчинить себе пространство, эту
разбрасывающую, разъединяющую и выходящую из повиновения силу и затем
вовлечь в свою жизнь, - взимая и давая, служа и заставляя служить, обороняя
и воспитывая, несметное множество человеческих душ. Чем обширнее территория
и население страны, тем более укорененным должно быть правосознание, тем
более сильной должна быть волевая сила центральной власти. Малое
государство легче строить, чем большое.
Здоровый рост и развитие России прерваны и искажены татарским игом и
задержаны им не менее, чем на 300 лет".
С тех пор вся история России состояла в том, что она отстаивала свою
самобытность от вторжения обогнавших нас западных народов и догоняла их в
деле цивилизации и культуры. Русский народ со всех сторон был окружен
беспощадными врагами, старавшимися его стереть с лица земли.
"Надо было или присоединить все эти земли, или погибнуть, - такой
вывод делает известный исследователь древней Руси В. Сергеевич в своей
работе "Древности русского права". Не от недостатка ума русского человека и
не от недостатка у него воли, как это обычно изображается, происходят
многие неустройства русской жизни, а от недостатка времени.
II
Времени, вот больше всего всегда не хватало России отставшей от
Запада за долгие годы татарщины. Но и в те короткие сроки, которые давала
суровая судьба великороссу, он сумел добиться многого под руководством
своих национальных вождей - Царей. Пассивны ли русские? Конечно, нет.
"...Русские люди - по тайге и тундрам - прошли десять тысяч верст от
Москвы до Камчатки и Сахалина, а динамическая японская раса не ухитрилась
переправиться через 50 верст Лаперузова пролива? Или - почему семьсот лет
германской колонизационной работы в Прибалтике дали в конечном счете один
сплошной нуль? Или, - как это самый пассивный народ в Европе - русские,
смогли обзавестись 21 миллионом кв. км., а динамические немцы так и
остались на своих 450.000? Так что: или непротивление злу насилием, или
двадцать один миллион кв. километров. Или любовь к страданию, - или
народная война против Гитлера, Наполеона, поляков, шведов и прочих. Или
Русская литературная психология абсолютно несовместима с основными фактами
русской истории.
"...Русский народ всегда проявлял исключительную политическую
активность. И в моменты серьезных угроз независимости страны подымался
более или менее, как один человек. В Польше основная масса населения -
крестьянство - всегда оставалось политически пассивной, и польские мятежи
1831 и 1863 года, направленные против чужеземных русских завоевателей,
никакого отклика и поддержки в польском крестьянстве не нашли. К разделам
Польши польское крестьянство оставалось совершенно равнодушным и польский
сейм ("немой" гродненский сейм 1793 года) единогласно голосовал за второй
раздел... при условии сохранения его шляхетских вольностей. Мининых в
Польше не нашлось - ибо для Мининых в Польше не было никакой почвы". (36)
Являются ли русские прирожденными анархистами, как их нередко
пытаются изобразить? Тоже, конечно, нет.
"...В русской психологии никакого анархизма нет. Ни одно массовое
движение, ни один "бунт", не подымались против государственности. Самые
страшные народные восстания - Разина и Пугачева - шли под знаменем монархии
- и при том легитимной монархии. Товарищ Сталин - с пренебрежением
констатировал: Разин и Пугачев были царистами". Многочисленные партии
Смутного Времени - все - выискивали самозванцев, чтобы придать легальность
своим притязаниям,- государственную легальность. Ни одна партия этих лет не
смогла обойтись без самозванца, ибо ни одна не нашла бы в массе никакой
поддержки. Даже полудикое казачество, - филибустьеры русской истории, - и
те старались обзавестись государственной программой и ее персональным
выражением - кандидатом на престол. К большевизму можно питать ненависть и
можно питать восторг. Но никак нельзя утверждать, что большевистский строй
есть анархия. Я как-то назвал его "гипертрофией этатизма" - болезненным
разращением государственной власти, монополизировавшей все: от философии до
селедки. Это каторжные работы - но это не анархия...
"Российская Империя строилась в процессе истинно нечеловеческой
борьбы за существование. Британская строилась в условиях такой же
безопасности, какою пользовался в свое время, - до изобретения паровоза,
любой средневековый барон: Англия сидела за своими проливами, как барон за
своими стенами, и при всякой внешней неудаче или угрозе имел полную
возможность "сидеть и ждать". Мы такой возможности не имели никогда - ни
при Батые, ни при Гитлере". (37)
Шестьсот лет русский народ вел упорную борьбу с ордами кочевников.
А борьба за выходы к морю?
Только в 1721 г. мы получили выход в Балтийское море, в 1774 в
Черное и только в 1861 утверждаемся на берегах Тихого Океана. 1000 лет
борьбы за то, что Европа имела в самом начале своей политической жизни! Во
что это обошлось русскому народу и не сказалось ли это на его характере?
Немудрено, что в то время, когда Данте уже написал свою Божественную
комедию (1311 г.), а в Западной Европе были университеты, мы только
собирались вокруг маленького княжества московского и Калита только начинал
"промышлять" на медные деньги государство Российское.
Тяжесть исторического задания создала две отличительные особенности
русской государственности: жертвенный характер, преобладание в ней общего
над индивидуальным. А это привело к тому, что русская государственность в
правовом отношении строилась по системе объективной законности, а не по
системе субъективных прав.
Все сословия, все чины, весь народ обречены были силою исторических
условий на крайне напряженное пожизненное, беспредельное служение
государству.
Из трех самых больших империй мира - Римской, Британской и Русская,
Русская преодолела наиболее тяжелые испытания. Историческое непосильное
бремя русский народ смог преодолеть только потому, что он всегда в высшей
степени обладал не мнимой безгранностью и безмерностью, а тем драгоценным
качеством, которое Данилевский определил как "дисциплинированный
энтузиазм".
Московская Русь выжила и победила потому, что ее святые, ее цари и
ее население в любых исторических условиях всегда с огромным упорством
гнули веками одну и ту же линию - защиту национальной независимости и
национальной культуры.
Московскую Русь создавали не Обломовы и Чацкие, а Сергий
Радонежский, Дмитрий Донской, Иван III и Иван IV, Ермак и Иван Сусанин,
миллионы безвестных тружеников и самоотверженных стойких духом воинов.
Обломовы, Чацкие и подобные им "лишние люди появились на Руси только
после совершенной Петром революции в результате неоправданного ничем
слепого копирования европейских идей, чуждых духу самобытной русской
культуры.
Русский народ, который до сих пор европейцами и русскими европейцами
изображавшийся как нация Обломовых, вся жизнь которого до сих пор прошла в
чрезвычайно тяжелых исторических условиях, создал самое огромное
государство, которое было наиболее человечным вплоть до того, как
большевики начали строить в России жизнь согласно идей европейской
философии.
III
Всяко национальное искусство выпукло отражает в себе духовные
качества создавшего его народа. Очень отчетливо выражает духовные качества
и идеалы русского народа и искусство допетровской Руси.
Как отразились, например, идеалы новгородцев и псковичей в иконописи
Новгородской и Псковской школы? "Идеал новгородца сила, - пишет известный
исследователь русского искусства академик Грабарь к статье "Андрей Рублев",
- и красота его - красота силы".
"Его святые, - пишет о новгородских иконописцах В. Н. Лазарев, -
волевые подвижники с энергичными, резкими, порою пронзительными лицами,
всегда готовые активно вмешаться в круговорот жизни. Они предполагают
внешний мир, они обращаются к зрителю. Божество новгородца - это деятельное
божество. В чем он воплотил в опоэтизированной форме свой идеал, полный
силы и душевной стойкости".
Один из исследователей Новгородской и Псковской иконописи дает очень
высокую оценку новгородским и псковским иконам "с их умными, мужественными
лицами". Исследователь фресок Снетогорского монастыря пишет, что иконописцы
изображают "мужественные, подчас даже несколько грубоватые типы, поражающие
необычайным реализмом и выражением какой-то неистовой силы". (38)
Древние храмы Псковской области В. Н. Лазарев характеризует так:
"Коренастые, приземистые, с мощными стенами, с многочисленными
приделами и притворами, они как бы вросли в землю. В них великолепно
выражены сила и твердость русского характера". (39)
МИФ О БЕЗМЕРНОСТИ РУССКОЙ ДУШИ
I
Среди русской интеллигенции широко был, распространен миф о
бескрайности, безгранности русского национального характера. Черты своего
неуравновешенного характера - результаты своей беспочвенности, русская
интеллигенция переносила на весь русский народ. В своей известной книге
"Русская идея", получившей широкое распространение среди иностранцев Н.
Бердяев вещал, например:
"...В душе русского народа есть такая же необъятность, безгранность,
устремленность в бесконечность, как и в русской равнине... Русский народ не
был народом культуры по преимуществу, как народы Западной Европы, он был
народом откровений, он не знал меры и легко впадал в крайности".
Уродливые типы, порожденные детищем Петра Первого - антирусской
западнической интеллигенцией и крепостническим шляхетством, скопированным
Петром Первым с польского шляхетства, все эти Онегины, Печорины, Обломовы,
объявлялись характерными национальными русскими типами.
Но это был только один из бесчисленных мифов, выдуманных
интеллигенцией о русском народе и России. В своей спорной, но весьма
интересной по мыслям книге "Ульмская ночь" М. Алданов совершенно
справедливо выступает против мифа о бескрайности русского характера.
"Ничего похожего на бескрайность, - пишет он, - нет в лучшем из ранней
русской прозы, - в "Фроле Скобееве", в "Повести временных лет", в
"Горе-Злосчастии". А записки старых русских путешественников, как
подлинные, так апокрифические? Все эти умные и толковые люди скорее
удивлялись безмерности западной". (40)
Русский героический эпос дает огромный материал, показывающий всю
ложность мифа о безмерности русской души и исключительной полярности
русского национального характера.
При сопоставлении русских былин с героическим эпосом народов
средневековой Европы - в смысле безмерности характеров героев, именно герои
русского эпоса оказываются людьми, лишенными необузданных, безмерных
страстей.
"О "Нибелунгах" не стоит и говорить: там все "безмерно" и свирепо.
Остановимся лишь на "Песне о Роланде", поскольку Франция "классическая
страна меры". Какие характеры, какие тяжелые страсти в этой поэме?
Безупречный, несравненный рыцарь Роланд, гнусный изменник Ганелон, святой
Тюрпен, рог Роланда, в который рыцарь дует так, что у него кровь хлынула из
горла. Карл Великий, слышащий этот рог за тридевять земель и мчащийся на
помощь своему слуге для разгрома 400-тысячной армии неверных, - все это
"безмерно". А речь Роланда перед боем, а его гибель, а его невеста - где уж
до нее по безмерности скромной и милой Ярославне! А смерть Оливье! А казнь
изменника! В "Слове о полку Игореве", напротив, все очень просто, сильных
страстей неизмеримо меньше, и за грандиозностью автор не гоняется. Ни
безупречных рыцарей, ни отвратительных злодеев. В средние века рыцари,
говорят, шли в бой и умирали под звуки "Песни о Роланде". Под звуки "Слова
о Полку Игореве" воевать было бы трудно. Обе поэмы имеют громадные
достоинства, но безмерности в русской во всяком случае неизмеримое меньше -
снова скажу, слава Богу. А былины? Какая в них бескрайность? Эти чудесные
произведения, в сущности, по духу полны меры, благоразумия, хитрецы,
добродушия, беспечности. Один из новейших историков русской литературы
пишет: "В былинах истоки русского большевизма и его прославление"! Я этого
никак не вижу. По сравнению с западно-европейскими произведениями такого же
рода, былины свидетельствуют, напротив, об очень высоком моральном уровне.
В них нет ни пыток, ни истязаний, да и казней очень мало. Нет и
"ксенофобии". Об индусском богатыре Дюке Степановиче автор былины
отзывается ласково, как и об его матери "честной вдове Мамельфе
Тимофеевне", а Владимир стольно-киевский так же ласково приглашает его: "Ты
торгуй-ка в нашем граде Киеве, - Век торгуй у нас беспошлинно". (41)
Об отсутствии безмерности русской души наглядно свидетельствует "и
русское законодательство времен Владимира Святого и Ярослава Мудрого; оно
было гораздо умереннее и гуманнее многих западно-европейских. В "Русской
Правде" штраф преобладает над казнями и даже над тюрьмой. В ту пору в
Германии отец имел право собственной властью казнить сына. Не умевший
читать и писать князь Владимир, услышав, что у Соломона сказано: "Вдаяй
нищему Богу взаим дает", велел "всякому нищему и убогому приходить на
княжий двор брать кушанье и деньги из казны". (42)
И средним людям средневековой Руси и выдающимся представителям
средневековой Руси была глубоко чужда интеллигентская безмерность и
интеллигентская истеричность. Такой выдающийся представитель средневековой
Руси, как Нил Сорский не принимал безмерность как неотъемлемое свойство
русского народного характера и осуждая ее писал:
"И самая же добрая и благолепная делания с рассуждением подобает
творити и во благо время... Бо и доброе на злобу бывает ради безвременства
и безмерия".
Не менее метко и другое замечание М. Алданова:
"...Отметить зло в ангеле, отметить добро в демоне, это идея чисто
русская и, кстати сказать, противоположная бескрайностям: умеряющая, не
слишком восторженная, - мир не делится на черное и белое. Это тоже ведь из
Нила Сорского".
Да, это из Нила Сорского! А разве Нил Сорский не является типичным
образованным человеком Московской Руси - характерной чертой которого была
гармоничность, та внутренняя цельность духа, которая по мнению И. В.
Кириевского (43) является полной противоположностью раздвоению сил разума у
людей европейской культуры.
Достоевский считает, что всякая односторонность и исключительность -
черта европеизированной русской интеллигенции, а не национального характера
русского народа. В книге известного философа Н. Лосского "Достоевский и его
христианское миропонимание", мы, например, читаем: "Всякую
односторонность и исключительность он осуждает, - пишет Лосский, - и
считает ее не соответствующей русскому характеру. В 1861 г., как и в
дальнейшей своей деятельности вплоть до пушкинской речи, он говорит, что "в
русском характере замечается резкое отличие от европейского, резкая
особенность, что в нем по преимуществу выступает способность
высоко-синтетическая, способность всеприимчивости, всечеловечности". (44)
А там, где есть резкая способность к всепримирению, к синтезу, там
нет места бескрайности, как типичной черте национального характера. Н.
Лосский правильно отмечают, что наличие известных крайностей в характере
русского человека не есть свойство только русского народного характера,
"что каждый народ, как целое, совмещает в себе пары противоположностей.
Например, русскому народу присущи и религиозный мистицизм и земной
реализм..."
"В практической жизни для русского народа в высшей степени
характерны, с одной стороны, например, странники "взыскующие града", вроде
Макара Ивановича (один из героев романа "Подросток". Б. Б.), но с другой
стороны, не менее характерны и деловые люди, создавшие, например, русскую
текстильную промышленность или волжское пароходство. Сочетание таких
противоположностей, как религиозный мистицизм и земной реализм, имеется,
конечно, не только у русских, но и у французов, немцев, англичан... ". (45)
II
"...Под "русской безмерностью", - указывает М. Алданов, - иностранцы
теперь (это не всегда так было) разумеют крайние, прямо противоположные и
взаимно исключающие мысли, ведущие, разумеется, и к крайним делам в
политике, к подлинным потокам крови".
С такой трактовкой "русской безмерности" М. Алданов решительно не
согласен.
Парируя нелепые ссылки на Разинщину, Пугачевщину и другие восстания
и бунты, как на доказательство врожденой безмерности русского народа, -
Алданов резонно указывает, что и "...на западе были точно такие же
восстания, и подавлялись они так же жестоко. Прочтите у Жан-Клода, у Эли
Бенуа, что делали во Франции "Драгуны" в 1685 году. Людей рвали щипцами,
сажали на пики, поджаривали, обваривали, душили, вешали за нос. Это было в
самой цивилизованной стране Европы, в пору grand siecle в царствование
короля, который не считался жестоким человеком. Впрочем, и Стенька и
Емелька, по случайности тоже действовали и были казнены при самых гуманных
монархах. И вы легко найдете во Франции того времени такие же образцы и
ницшеанства с кистенем и демоничности со щипцами, притом в обоих лагерях.
Между тем Франция никак не причисляется к странам "бескрайности", напротив
она считается страной меры. Да и ничего не было ни мистического, ни
иррационального, ни даже максималистского в причинах, лозунгах, требованиях
русских восстаний. Астраханские бунтари не хотели платить подать на бани и
желали раздачи хлеба голодным. Булавин обещал, своим людям, что они будут
вдоволь есть и пить. Бунтарям, сбегавшимся к Разину и Пугачеву, смертельно
надоели поборы и насилия воевод и помещиков. И над всем преобладали
ненависть, зависть, желание пожить вольной, необычной жизнью, уйти от жизни
тяжелой и осточертевшей. То же самое было в западно-европейских восстаниях.
По учению Хомякова, тоже очень любившего "бескрайности", русский народ
"вышел в отставку" после избрания царя Михаила Федоровича... " (46)
Иван Грозный, на которого русские интеллигенты любят особенно
ссылаться, как на олицетворение русской бескрайности, - М. Алданов не
считает типичным русским царем.
"...Иван Грозный, - указывает он, - нисколько не характерен ни для
русской культуры, ни для русских царей. Другие, цари обычно делали
приблизительно то же, что делало громадное большинство монархов в других
странах... "
Общеизвестно, что пытки заимствованы русским средневековым
законодательством от германских народов. В смысле своего размаха и
изощренной жестокости пытки всех европейских народов далеко оставляют за
собой пытки русского законодательства. В этом отношении "безмерные" русские
оказались неважными учениками у европейцев, которых русские европейцы
выдают за образец меры во всем.
Завороженные самогипнозом об идеальной Европе, русские историки
судят Московскую Русь не по реальной, утопавшей в крови Европе, а по
идеальной, никогда не существовавшей Европе.
"Европейские народы воспитывались не кнутом и застенками", - гордо
заявляет историк Ключевский, возмущаясь существованием пыток в Московской
Руси, заимствованных, как мы уже указывали, у запада. Это заведомая
историческая ложь.
Русские историки очень любят вспоминать об опричниках Иоанна
Грозного, но забывают о диком разгуле святейшей инквизиции по всей Европе,
о Варфоломеевской ночи, о городах, в которых были сожжены все женщины по
обвинению в связи с нечистой силой, о том, что саксонский судья Карпцоф в
одной крошечной Саксонии казнил 20.000 человек. О Иоанне Грозном и
безмерности его души вопят все, и русские и немецкие историки. Но ни одни
из русских и немецких историков не вспоминает о крайностях души немецкого
судьи Карпцофа.
По Уложению отца Петра, смертная казнь налагалась за 60 видов
преступлений. Во Франции же, которая "воспитывалась не кнутом и застенком",
казнили за 115 преступлений, то есть смертная казнь применялась без малого
в два раза больше, чем в России в царствование Алексея Михайловича. В
Англии, куда Петр также ездил учиться мере и гармонии, в его время было
казнено 90.000 человек. До поездки Петра заграницу Московские застенки были
детской игрой, по сравнению, с застенками современной Европы.
Обучившись европейской "гуманности", Петр, вернувшись на родину,
увеличил, по примеру европейских законодательств, больше чем в три раза
применение смертной казни. Если при его отце она применялась в 60 случаях,
то он стал применять ее в двухстах случаях.
III
В большой русской политике трудно обнаружить следы безмерности и
крайностей русской души. Русская большая политика, наоборот, чрезвычайно
характерна своей редкой последовательностью на протяжении ряда веков.
Определив исторические цели, русские государственные деятели с редким
упорством стремились их выполнить.
Поэтому нельзя ничего возразить М. Алданову, когда он пишет:
"...Во внешней политике (это теперь "модный" вопрос) цари были
империалистами в меру, как столь многие другие правители. Отличие в их
пользу: ни один из русских царей никогда не стремился к мировому
господству. Это выгодно отличает их от Александра Македонского, от Цезаря,
от Наполеона, от Карла Великого, в меньшей степени от Карла V. Цари
чрезвычайно редко командовали своими армиями, не считали себя великими
полководцами, следовательно и психологически не могли стремиться к военной
славе". (47)
Я лично совершенно согласен с М. Алдановым, когда он даже события
большевистской революции не считает доказательством врожденных крайностей
русской души. Русская душа в крайностях большевистской революции, по его
мнению, не повинна.
"...У самого Ленина своих личных идей было немного. Его идеи шли
частью от Маркса, частью от Бланки. Да он и изучал философию так, как в
свое время немецкие офицеры изучали русский язык: сама по себе она ему была
совершенно не нужна, но ее необходимо было изучить для борьбы с врагом. Как
же можно считать большевистскую идею русской?" (48)
И М. Алданов справедливо замечает, что очень часто русские писатели
выдавали за русские типы - типы заимствованные из иностранной литературы.
Русские писатели второго и третьего ряда в данном случае не были особенно
оригинальны. Они только рабски копировали русских "мыслителей" из числа
западнической интеллигенции, которые как сороки тянули из чужих гнезд в
свое космополитическое гнездо все, что привлекало их жадный взор.
Поэтому, что можно возразить против следующего возражения М.
Алданова сторонникам теории о бескрайности русского характера.
"...не на вершинах, а пониже вершин русской художественной
литературы особенно часто за подлинно-русское выдавалось то, что в
действительности им никак не было. В пору появления "На дне" сколько было
восторгов у бесчисленных в то время поклонников Максима Горького по поводу
"русской" философии старца Луки, с его "утешительной неправдой", благодаря
которой несчастные люди забывают о своей беде и нужде! Горький никогда
никаких своих идей не имел, - я достаточно и читал и знал его. Старец Лука
свою философию позаимствовал у Ибсеновского доктора Реллинга. Он тоже
проповедовал "ложь жизни".
- Ложь жизни"? Не ослышался ли? - спрашивает доктор Грегерс Берде.
- Нет, я сказал "ложь жизни". Потому что надо вам знать, ложь жизни
есть стимулирующий принцип. Отнимая у среднего человека ложь жизни, вы
вместе с тем отнимаете у него счастье.
Цитирую по очень плохому переводу; вероятно, в подлиннике это звучит
лучше". (49)
Звучало это, конечно, недурно, но старец Лука свою философию
позаимствовал все же не у Нила Сорского, не у Сергия Радонежского, не у
Оптинских старцев, а у ...Ибсеновского доктора Реллинга.
Русские святые, старцы и мирские мыслители руководствовались совсем
не теми идеями, которые вещали Лука и другие выразители псевдорусской
безмерности.
"...самые замечательные мыслители России (конечно, не одной России),
- пишет М. Алданов, - в своем творчестве руководились именно добром и
красотой. В русском же искусстве эти ценности часто и тесно перекрещивались
с идеями судьбы и случая. И я нахожу, что это в сто раз лучше всех
"бескрайностей" и "безмерностей", которых в русской культуре, к счастью,
почти нет и никогда не было, - или же во всяком случае было не больше, чем
на Западе. Выдумка эта почему то (мне не совсем понятно, почему именно),
польстила русскому национальному самолюбию, была на веру принята
иностранцами и стала у них общим местом". (50)
Чем скорее русские люди расстанутся с лживым мифом о русской
безмерности, тем будет для них лучше. Очень плохо, когда человек имеет
превратное понятие о своем характере. Но неизмеримо хуже, когда он имеет
совершенно превратное представление о характере народа, к которому он
принадлежит.
МИФ О РУССКОЙ ЛЕНИ
I
В 1947 году, в американском журнале "Лайф" появилась статья под
заглавием "Россия со стороны". Автор этой интересной и весьма обоснованной
статьи, выступает в защиту России и русского народа. Автор статьи считает
наивными представления англичан и других европейцев, о русских, как о
варварах, лишь недавно приобщившихся ко "всемирной европейской
цивилизации". Он справедливо указывает, что с самого начала появления
русских на исторической арене и до сих пор, вокруг имени русского народа не
рассеивается туман глупых и злостных измышлений, измышлений столь
невежественных, что, даже, стыдно их и опровергать.
Объясняются все заблуждения европейцев - поразительным невежеством и
духовной ограниченностью людей, которых национальное самомнение превращает
в слепых, не умеющих разбираться в самых очевидных фактах.
С "легкой" руки европейских историков и путешественников, за русским
народом утвердилось имя ленивого, неэнергичного народа. Это тоже один из
исторических лже-мифов.
Эта легенда опровергается, во-первых, самым фактом существования
России, одного из величайших государств мира. Как ленивый и неэнергичный
народ мог создать крупнейшее государство на нашей планете? На самом же
деле, Россия занимает 1/6 часть земной суши. Русскими же исследованы
гораздо большие пространства чем те, которые им принадлежат. Русскими
исследована пятая часть земли - 24.000.000 кв. километров.
Уже новгородцы, в XI веке, проявили себя, как выдающиеся
исследователи и колонизаторы. Они утвердились на побережье Белого моря, в,
так называемой, Югорской земле, на подступах к Уралу, на островах
Ледовитого океана: Новой Земле и Груманте (Шпицбергене).
В позднейшее время русские направили свое внимание на Ближний
Восток, Среднюю, Центральную Азию и Индию. Не Марко Поло, как считают на
Западе, а тверской купец Афанасий Никитин, был первым, кто посетил и описал
Индию. Афанасий Никитин оставил замечательные записки "Хождение за три
моря", по богатству фактических сведений не менее ценные, чем дневник
следующего за ним европейского путешественника по Индии, Марко Поло.
Через сто лет после Никитина, купец Леонтий Юдин, "был для торгу в
Бухаре и в Индии 7 лет". Погиб он при набеге яицкого атамана Нечая на
Хивинское ханство в 1608 году.
В 1696-97 гг. проник в Индию купец Семен Маленький. Он был в Агре,
Дели и был принят императором Аурензибом. Возвращаясь в Россию Семен
Маленький умер в Пемахе.
Через 80 лет Филипп Еврамов из Бухары через Кашгар, Яркенд и Тибет
прошел в Индию и оттуда через Англию вернулся в Россию. Походом Ермака в
конце XVI столетия началась великая эпопея исследования и покорения
северной Азии. При царе Борисе Годунове, на севере Сибири возникает уже
крупный торговый пункт Мангазея, центр пушной торговли русских с сибирскими
племенами. Меньше, чем в 80 лет русские прошли всю северную Азию и
утвердились на побережье Тихого океана.
В первой третьи XVIII века, отряд русских исследователей достиг уже
западного побережья Северной Америки.
Ленивые москвичи создали к моменту восшествия на трон Петра I
сильную и крепкую духом страну, которая сумела побороть многочисленных
врагов и все бесчисленные препятствия, которые ставила ей на пути суровая и
бедная природа.
II
Трудно найти такую другую страну, как Россия, которая бы в столь
неблагоприятных исторических и природных условиях создала столь великое
государство и столь великую культуру, располагая такими ничтожными
средствами.
"...Ядро русской государственности, - указывает И. Солоневич в
"Народной Монархии", - к концу пятнадцатого столетия имело около двух
миллионов населения и около пятидесяти тысяч кв. километров территории. Оно
было расположено в самом углу тогдашнего мира, было изолировано от всех
культурных центров, но открыто всем нашествиям с севера (шведы), с запада
(Польша), с востока и юга (татары и турки). Эти нашествия систематически, в
среднем приблизительно раз в пятьдесят лет, сжигали на своем пути все, в
том числе и столицу. Оно не имело никаких сырьевых ресурсов, кроме леса и
мехов, даже и хлеба своего не хватало. Оно владело истоками рек, которые
никуда не вели, не имело доступа ни к одному морю - если не считать Белого,
и по всем геополитическим предпосылкам - не имело никаких шансов сохранить
свое государственное бытие. В течение приблизительно четырехсот лет это
"ядро" расширило свою территорию приблизительно в четыреста раз - от 50.000
до 20.000.000 кв. километров".
"...Мы можем установить такой твердый факт: русский народ, живший и
живущий в неизмеримо более тяжелых условиях, чем какой бы то ни было иной
культурный народ истории человечества, создал наиболее мощную в этой
истории государственность. Во времена татарских орд Россия воевала по
существу против всей Азии - и разбила ее. Во времена Наполеона Россия
воевала по существу против всей Европы и разбила ее. Теперь - в трагически
искалеченных условиях, опирающаяся на ту же Россию коммунистическая партия
рискует бросить свой вызов по существу всему остальному человечеству,
правда уже почти без всяких шансов на успех, но все-таки рискует. Если бы
не эти трагически искалеченные условия, то есть если бы не февраль 1917
года с его логическим продолжением в октябре, то Россия имела бы больше
трехсот миллионов населения, имела бы приблизительно равную американской
промышленность, имела бы культуру и государственность, неизмеримо
превышающую американскую и была бы "гегемоном" не только Европы. И все это
было создано на базе заболоченного окско-волжского суглинка, отрезанного от
всех мировых путей".
"...Если пятьсот лет тому назад "Россия" это были пятьсот тысяч
квадратных километров, на которых жило два миллиона русских людей, а к
настоящему времени - это двадцать миллионов кв. км., на которых живут
двести миллионов людей, то дело тут не в географии и не в климате, а в том
биологическом инстинкте народа, в той его воле к жизни, которые позволили
ему стать "победителем в жизненной борьбе". Дело тут не в царях, дело в той
дарвинской реакции на среду, которая оказалась правильнее, скажем,
испанской или польской. Несмотря на все ошибки, падения и катастрофы,
идущие сквозь трагическую нашу историю, народ умел находить выход из,
казалось бы, вовсе безвыходных положений, становиться на ноги после
тягчайших ошибок и поражений, правильно ставить свои цели и находить
правильные пути их достижения. Если бы не эти свойства - никакая
"география" не помогла бы. И мы были бы даже не Испанией или Польшей, - а
не то улусом какой-нибудь монгольской орды, не то колониальным владением
Польши не то восточно-европейским "комиссариатом" берлинского министерства
восточных дел.
Если всего этого не случилось, а "случилась" Российская Империя, то
совершенно очевидно, что в характере, в инстинкте, в духе русского народа
есть свойства, которые, во-первых, отличают его от других народов мира -
англичан и немцев, испанцев и поляков, евреев и цыган и которые, во-вторых,
на протяжении тысячи лет проявили себя с достаточной определенностью".
"...В последнее столетие существования Московского Царства, Россия,
при среднем населении в пять миллионов человек, держала в среднем в мирное
время под оружием армию в двести тысяч бойцов, то есть, около 4% всего
населения страны, около 8% всего мужского населения страны и около четверти
всего взрослого мужского населения страны. Переведем этот процент на язык
современности. Для САСШ это означало бы постоянную, кадровую армию в
составе около шести миллионов. Это - в мирное время, а мирные времена были
для Москвы, да и для Петербурга, только исключениями. Армия предвоенного
времени в три миллиона кажется САСШ уже почти невыносимым бременем. Что
было бы, если бы САСШ были бы вынуждены содержать шестимиллионную армию все
время и пятнадцатимиллионную почти все время? Что осталось бы от
американских свобод и от американского богатства?"
Московская Русь, столетие перед появлением Петра, постоянно
содержала огромную армию, в которой находилось около четвертой части всех
взрослых мужчин. И так было постоянно. Четвертая часть всех мужчин не
занималась производительным трудом а только оберегала страну от нашествий
врагов.
Что бы осталось от прославленных богатств САСШ, если бы американцам
приходилось строить свое государство в таких же условиях, как русским. Надо
думать, что вообще никаких Соединенных Штатов не возникло бы.
Об этом ярко свидетельствует та недалекая, эгоистическая политика,
которую ведет правительство США по отношению к своим будущим убийцам -
большевикам.
Выдающиеся подбородки - это только на Западе и в Америке являются
необходимой принадлежностью для людей с сильной волей.
На Руси с древнейших времен неказистые и невзрачные собой, как и
Суворов, русские люди тысячи и тысячи раз проявляли огромную силу воли и
бестрепетное мужество, несмотря на то, что подбородки у них выдавались
значительно менее, чем у героев американских фильмов.
ПРИЧИНЫ БЕДНОСТИ МОСКОВСКОЙ РУСИ
I
Решающей силой в жизни всякого народа является, к счастью, не
география и климат, как это до сих пор обычно убеждали нас историки,
иностранные и русские. Историческая судьба народа определяется не климатом
и географией, а его духом.
География и климат страны могут воздвигать или не воздвигать на пути
народа различные препятствия, но определяет путь государственного
строительства и его дух - дух народа строителя.
"В результате тысячелетнего процесса расширения России и
четырехсотлетнего процесса расширения САСШ, обе нации оказались
обладательницами совершенно разных территорий.
Территория САСШ охраняется от всякого нашествия двумя океанами. Она
представляет собою опрокинутый треугольник Миссисипи - Миссури со всеми его
притоками. САСШ не имеют ни одной замерзающей гавани. Их северная граница
имеет среднюю температуру Киевской губернии. Их естественные богатства
огромны и расположены в самых старых областях страны.
Россия ни от каких нашествий не охранена ничем. Ее реки упираются
или в Ледовитый Океан, или в Каспийский тупик, или в днепровские пороги.
Россия не имеет, собственно, ни одной незамерзающей гавани - единственное
государство мира, отрезанное от морей не только географией и историей, но
даже и климатом. Замерзающие реки и моря заставляли русский торговый флот
бездействовать в течение трех - шести месяцев в году - и одно это уже
ставило наш морской и речной транспорт в чрезвычайно невыгодные условия по
сравнению со всеми остальными странами мира.
Весь ход исторического развития САСШ в модернизированной форме
повторяет нравы первых поселенцев и последних сквайеров и траперов Дальнего
Запада, где неограниченные поселенцы Северной Америки и ее последние
"пионеры" воевали только за "расширение территории". Россия воевала главным
образом, за свое физическое существование и как нации и, просто, как суммы
"физических лиц". (51)
Американским поселенцам пришлось бороться с дикими и разрозненными
племенами, нам с сильнейшими и культурнейшими народами мира, жившими, как и
Америка в несравненно лучших географических условиях.
"Климат России является для земледелия одним из самых худших на
земном шаре, - пишет проф. С. Прокопович в книге "Народное хозяйство СССР",
- природа дала ей совершенно недостаточное количество в одних частях ее
тепла, в других - осадков...
...Неблагоприятные климатические условия - холод на севере и
северо-востоке, недостаток осадков в Закаспийской области и средней Азии, -
являются причиной того, что в 1926 году посевная площадь Союза СССР
составляла только 5,3% всей его территории, а в 1938 году - 6,5%.
Незначительные размеры тех зон, на которых население может с успехом
заниматься земледелием, порождает то парадоксальное явление, что при
плотности населения в 6,6 на кв. километр в 1914 году Россия страдала в
дореволюционное время от малоземелья и аграрного перенаселения".
Центральные области России, в которых в течение веков жила основная
масса русского народа, очень бедны также ископаемыми богатствами.
"...Россия на протяжении всей своей истории, - указывает Прокопович,
- страдала от бедности ископаемыми Восточно-Европейской равнины. Население
этой равнины имело в своем распоряжении только глину, дерево, лыко, кожи,
шерсть, лен, пеньку. Дерево было его главным поделочным материалом; до
конца XIX века баржи, плававши а по русским рекам, строились из одного
дерева, без гвоздей. В доме и хозяйстве русского крестьянина количество
металлических изделий, железа и меди, было крайне ничтожным. Еще в XVII
веке из металлов в России добывалось только железо, - ремесленным способом
в мелких кузницах из болотных и озерных руд северно-западной ее части и
заводским способом под Тулою, Каширою и Липецком. Лишь при Петре Великом, в
начале XVII века были построены первые железные и медные заводы на Урале;
затем была организована добыча серебро-свинцовых руд на Алтае и
Забайкалье".
II
Сторонники демократии всегда указывают на богатство Америки и на ее
свободу, как на результат республиканского образа правления. А бедность
русского народа объясняют тем, что Россией управляла монархия.
Это совершенно ложное утверждение, которое не имеет под собой
никакой реальной исторической почвы.
Да, в мировой истории нет более крайних противоположностей, чем
история России и САСШ.
"САСШ являются наиболее республиканской страной в мире, страной,
которая основала свою национальную самобытность на революционном восстании
против английской монархии.
Действительно, под главенством монархии русский народ не разбогател.
Но В. Ключевский, не говоря уже о других историках, публицистах, философах
и писателях, не догадался поставить вопрос несколько иначе: какие шансы
были у русского народа выжить ? И - в какую географию поставила его судьба?
Факт чрезвычайной экономической отсталости России по сравнению с
остальным культурным миром не подлежит никакому сомнению. По цифрам 1912
года народный доход на душу населения составлял: в САСШ 720 рублей (в
золотом довоенном исчислении), в Англии - 500, в Германии - 300, в Италии -
230 и в России - 110. Итак, средний русский - еще до Первой Мировой войны,
был почти в семь раз беднее среднего американца. (52)
Но наша бедность тоже не имеет никакого отношения к образу
правления, который существовал в России - самодержавию. Или точнее - наша
бедность результат географической обездоленности России.
Русский народ за свою историю преодолел такие колоссальные
препятствия, стоявшие на его историческом пути, что только круглые невежды
или непримиримые враги его могут повторять нелепый миф о русской лени.
Едва ли какой из других народов мира сумел построить величайшую
империю в таких неблагоприятных географических и политических условиях, как
русский народ.
У русского народа было очень мало шансов, не только построить
величайшую империю в мире, но и даже просто выжить. Наша бедность очень
мало зависела от того, что в России была монархия. Если бы в России тысячу
лет была республика, она не была бы богаче. Бедность России зависела от
географической обездоленности России.
"...История России есть история преодоления географии России. Или -
несколько иначе: наша история есть история того, как дух покоряет материю,
и история САСШ есть история того, как материя подавляет дух... "
"Благоговейное изумление охватывало первых переселенцев в Северную
Америку при взгляде на ее природу. Джон Смис писал: "Никогда еще и небо и
земля не были так согласны в создании места для человеческого жительства".
Действительно: мягкий климат, плодородная земля, обилие леса и дичи,
незамерзающее море с обилием рыбы, возможность почти любой
сельскохозяйственной культуры умеренного климата, лесные промысла, которые
давали сырье для судостроения, гавани, которые обеспечивали этому
судостроению и материальную и транспортную базу, - и никаких нашествий:
индейцы без боя отступали вглубь страны, поставляя оттуда меха для
дальнейшего товарооборота. Это была, действительно, "Господа Бога
собственная страна".
Что было в Москве? Тощий суглинок, маленькая Москва-река, суровый
климат, ближайшие моря отрезаны от всех сторон, из-за Оки, с "Дикого поля"
непрерывная всегдашняя, вечно нависающая угроза смертоносного татарского
набега.
Если в Северной Америке "небо и земля", действительно, как будто
сговорились в "создании места для человеческого жительства", то в России,
как будто и небо и земля, и климат и география, и история и политика, как
будто сговорились, чтобы поставить народ в казалось бы совершенно
безвыходное положение: а ну-ка, попробуйте!
Исходное ядро русской государственности выросло в географических
условиях, которые не давали абсолютно никаких предпосылок для какого бы то
ни было роста. Москва не имела никаких "естественных богатств", если не
считать леса, который давал пушнину и в котором можно было кое-как
спрятаться от татарских орд. Как торговый пункт, любой пункт нашей
территории, в какой можно, закрыв глаза ткнуть пальцем - был если и не
лучше, то никак не хуже Москвы - Новгород, Киев, Вильна или Галич. Все они
были ближе к культурным центрам тогдашнего мира, все они, кроме Киева, были
вдали от татарских нашествий, Новгород и Киев. занимали узловые пункты
водного транспорта, Галич располагал богатейшими соляными копями. Москва не
имела даже и пахотной земли."
III
Свобода русского народа, уровень его богатства зависела вовсе не от
самодержавия, а от огромных расходов, которые требовались постоянно на
содержание огромной армии в течении веков постоянно, находившейся в
постоянной боевой готовности.
Бедность России объясняется другим. Трудно стать богатыми на земле,
половина которой находится в полосе вечной мерзлоты, а остальная часть в
районе вечных нашествий извне.
Россия несла бремя бедности много веков и за это время успела не
только к ней приспособиться, но и выработать целую философию бедности. В
сущности, знаменитая русская смекалка и есть ни что иное, как одна из форм
приспособления к бедности, и недаром смекалка так возвеличена в русском
фольклоре. Но дух русской смекалки исходит из бедности, просто как из
непреложного факта. Философия же бедности хочет этот факт оценить и
осмыслить.
Основная черта этой философии - идеализация бедности, восприятие ее,
как блага, в высшем, разумеется, смысле. Философия имела две ветви: барскую
и простонародную; идеализация бедности, свойственна обеим, правда,
осуществлена она у бар и у мужиков по разному.
Бедность, согласно этой русской философии, конечно, бремя, иногда
тяжкое до чрезвычайности; но это отнюдь не просто несчастье, от которого
нужно отделаться, а, при невозможности приходится терпеть.
"...Великое тягло государственной обороны из века в век падало
главным образом на великорусские и малорусские плечи, - и при Олеге и при
Сталине, - и при Кончаках и при Гитлерах. Но мы никогда не воевали наемными
армиями, никогда не зарабатывали ни на рабах, ни на опиуме, и никогда не
пытались становиться ни на какую расовую теорию. Очень нетрудно установить
очень близкое родство между английским "долгом белого человека" и немецкой
"высшей расой". В Российской Империи не было: ни белых человеков, ни высших
рас. Татарское, то есть монгольское население России никто и никогда не
рассматривал ни в качестве "низшей расы", ни в качестве "цветной расы".
Но тем не менее для западного мира САСШ с неравноправием негров были
прогрессивной страной, старая Россия с неравноправием евреев была
реакционной страной. Реакционная Российская Империя имела министрами и
армян, и греков, и поляков, и татар, и немцев; революционная Франция орала
"а ба ле меток" и лишала арабов Северной Африки не только политических, но
и гражданских прав. (53)
III
Бедность, происходящая от бедности природы, от постоянных нашествий
врагов, пробудила многие "...благодатные силы в душе русского народа;
источник смирения; источник высоких даров, несущий в себе благо и никакого
зла, кроме физического; воспитательница духовных сил русского народа, знак
его избранничества.
Эти бедные селенья,
Эта скудная природа,
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный,
Исходил, благословляя.
Россия будет вечно помнить эти гениальные стихи Тютчева, которые с
предельным совершенством выразили правду русской бедности. Русский народ не
только не пал под бременем бедности, но сумел в ней найти источник душевных
сил. Он отнесся к ней, не как к врагу, который должен быть уничтожен, и не
как к непреодолимому злу, перед которым нужно опустить руки в тупом
отчаянии. Он увидел в ней испытание, за которым чувствовал он благую Волю
Божию. В этом отношении сказалась великая нравственная одаренность русского
народа. Россия действительно оказалась способной быть прекрасной в рубище.
И до известной степени бедность стала его воспитательницей.
Конечно, не бедность создала положительные черты характера русского
народа. Напротив, русский народ, в силу своей нравственной одаренности,
сумел превратить бедность в оселок, на котором он оттачивал свои
добродетели. Бедность до поры до времени оказалась не в силах исказить его
духовного лика. Христианская интуиция подсказала ему правильное отношение к
бедности. В свою очередь бедность, правильно воспринятая, до известной
степени способствовала сохранению и развитию лучших и благороднейших сторон
русского характера. Русский характер нашел в себе силы вынести жесточайшую
бедность и сумел даже самую эту бедность сделать средством воспитания... "
(54)
1. Журнал "За свободу" ∙ 176
2. Эти и другие цитаты взяты из сборника Г. Федотова "Новый град"
стр. 18, 19, 20, 21, 22.
3. "Наши Задачи"; бюллетень РОВС-а.
4. И. Солоневич. "Народная Монархия".
5. И. Солоневич. "Народная Монархия".
6. Данилевский автор знаменитой книги "Россия и Европа", в которой
выдвинув теорию о самобытных культурно-исторических типах цивилизаций он
доказал, что Россия представляет собою самобытный культурный мир.
7. В. Шубарт. Европа и душа Востока, стр. 55.
8. Вся история русской интеллигенции пронизана нескрываемой нена-
вистью к историческому прошлому до Петра I.
9. А. А. Шахматов. Общерусские летописные своды XIV и XV веков. Жур-
нал Мин. Нар. Просв. 1900 г., Т. IX, стр. 91
10. И. Солоневич. Белая Империя.
11. П. Ковалевский. Исторический путь России, стр. 25.
12. В то время как вся история русской интеллигенции пронизана инте-
ресом к чужой, европейской истории.
13. Верную оценку личности Пушкина делает Вальтер Шубарт в своем исс-
ледовании "Европа и душа Запада". Он пишет: "...со словом Россия следует
связывать не только мысль о Достоевском. Ведь и Пушкин - русский, более
гармонически настроенный, чем Гете, а в своем внутреннем спокойствии и
светлой преображенной эстетике более близкий грекам, нежели творец Фаус-
та. Русские тоже имели свою готическую эпоху, ибо они воплощали гармони-
ческий прототип еще в более чистой форме нежели запад" (В. Шубарт. "Ев-
ропа и душа Востока", 53 стр.).
14. И. Солоневич. Белая Империя.
15. Владимирский Сборник.
16. В. А. Рязановский. Обзор русской культуры. стр. 479.
17. "За Правду" ∙196.
18. В. Шубарт. Европа и душа Востока. Стр. 51-52.
19. Проф. Рязановский. Обзор русской культуры. стр. 308.
20. Проф. Рязановский. Обзор русской культуры. стр. 386.
21. Проф. Рязановский. Обзор русской культуры. стр. 483.
22. Проф. Рязановский. Обзор русской культуры. стр. 490.
23. Проф. Рязановский. Обзор русской культуры. стр. 490.
24. Проф. Рязановский. Обзор русской культуры. стр. 484.
25. Проф. Рязановский. Обзор русской культуры. стр. 337.
26. "Русская Мысль", ∙ 501, 1952 год.
27. "Русская Мысль", ∙ 501, 1952 год.
28. "Русская Мысль", ∙ 501, 1952 год.
29. С. Платонов. Стр. 22.
30. Мельников-Печерский. "В лесах", стр. 301.
31. Мельников-Печерский. "В лесах", часть II, глава I.
32. см. Известия Академии Наук, отделение литературы и языка, том IV,
выпуск 2, стр. 62, 1945 г.
33. И. Солоневич. "Народная Монархия".
34. Н. Лосский. Достоевский и его христианское миропонимание, стр. 369.
35. Проф. И. А. Ильин. Историческое бремя России.
36. И. Солоневич. Народная Монархия.
37. И. Солоневич. Народная Монархия.
38. История русского искусства. Том 11, стр. 354.
39. История русского искусства. Том 11, стр. 11. Примечание: Там, где
это особо не оговаривается, цитаты из "Истории русского искусства" за-
имствованы из второго издания.
40. Л. Алданов. Ульмская ночь. 232 стр.
41. Л. Алданов. Ульмская ночь. стр. 257 - 258.
42. Л. Алданов. Ульмская ночь. 261 стр.
43. Кириевский. О характере просвещения Европы и о его отношении к
просвещению
России. Стр. 217-218.
44. Н. Лосский, стр. 366.
45. Н. Лосский, стр. 366.
46. М. Алданов. Ульмская ночь. Стр. 241.
47. М. Алданов. Ульмская ночь. Стр. 243.
48. М. Алданов. Ульмская ночь. Стр. 235.
49. М. Алданов. Ульмская ночь. Стр. 253 - 254.
50. М. Алданов. Ульмская ночь. Стр. 253 - 254.
51. И. Солоневич. Народная Монархия.
52. Эта цитата и цитаты заимствованы из "Народной Монархии".
53. И. Солоневич. Народная Монархия.
54. Заимствовано из переданной мне Н. И. Осиновым рукописи, в которой
он разбирает вопрос, какую роль сыграла бедность в истории русского на-
рода.
Борис Башилов
ТИШАЙШИЙ ЦАРЬ И ЕГО ВРЕМЯ
I
В 1953 году исполнилось 250-летие с того дня когда основав
Санкт-Петербург, Петр прорубил окно в Европу. То самое знаменитое окошко,
сквозь которое, благодаря действиям русской интеллигенции, провалилось все
русское государство.
В этом же году, в том же октябре, четыреста лет назад, за 150 лет до
основания Санкт-Петербурга другим русским Царем Иоанном Грозным было
прорублено другое окно, окно на восток, в древнюю Азию.
2 октября 1552 года, руководимые Иоанном Грозным войска, взяли
приступом столицу Казанского царства, Казань. После взятия Казани, Волга
стала вся русской рекой, распахнулось окно в бесконечные просторы Азии.
Это окно, открытое в просторы Азии принесло Русскому народу
неизмеримо больше пользы, чем все окна, открытые на запад.
Но одновременно Московские цари, задолго до Петра, упорно старались
прорубить в стенах своего царства и другое окошко на запад.
"...Стремление к самобытности и довольство косностью, - пишет С.
Платонов, - развивалось на Руси как-то параллельно с некоторым стремлением
к подражанию чужому. Влияние западно-европейской образованности возникло на
Руси из практических потребностей страны, которых не могли удовлетворить
своими средствами.
Нужда заставляла правительство звать иноземцев. Но, призывая их и
даже лаская, правительство, в то же время, ревниво оберегало от них чистоту
национальных верований и жизни. Однако, знакомство с иностранцами все же
было источником "новшеств". Превосходство их культуры неотразимо влияло на
наших предков, и образовательное движение проявилось на Руси еще в XVI
веке, хотя и на отдельных личностях (Вассиан Патрикеев и др.). Сам Грозный
не мог не чувствовать нужды в образовании; за образование крепко стоит и
политический его противник князь Курбский. Борис Годунов представляется нам
уже прямым другом европейской культуры".
Борис Годунов еще решительнее, чем Иоанн Грозный стал стремиться,
чтобы в Россию стала проникать западная культура. Борис Годунов ясно повел
курс на сближение России с западным миром, от которого она сторонилась от
времен Александра Невского.
"Близость к образованному Ивану развила и в Борисе вкус к
образованности, а его ясный ум определенно подсказал ему стремление к
цивилизованному западу. Борис призывал на Русь и ласкал иностранцев,
посылал русскую молодежь заграницу учиться (любопытно, что ни один из них
не вернулся назад в Россию) и своему горячо любимому сыну дал прекрасное,
по тому времени, образование" (1).
Свою дочь Ксению Борис Годунов хотел выдать за датского принца.
Борис Годунов посылал заграницу русских юношей обучаться разным ремеслам.
Борис Годунов приглашал в Россию иностранных ученых, техников, врачей и
военных. Уже при Борисе Годунове были созданы войска на западно-европейский
манер.
При Борисе Годунове в Россию приезжали из Англии и других стран,
горных дел мастера, суконщики, доктора, аптекари, архитекторы. Был создан
аптекарский приказ, создавший при Борисе Годунове особые "Аптекарские
сады", в которых разводились лекарственные травы.
Наступившая после смерти Бориса Годунова великая смута помешала
постепенному, благотворному усвоению Россией западной культуры.
Не надо забывать, что в результате смуты погибло почти около
половины населения. Когда умер Иоанн Грозный, в России было 15 миллионов, а
при вступлении на престол Михаила Романова, было всего 8 миллионов.
При Иоанне Грозном Москва, насчитывавшая 40.000 домов, была больше
Лондона, а при Михаиле Романове в ней насчитывалось всего 10 тысяч домов.
Бурные и трагические события в эпоху великой смуты вдохновили не только
русских, но и иностранных писателей на ряд произведений.
Великий испанский драматург Лопе-де-Вега написал пьесу о Дмитрии
Самозванце "Великий Князь Московский". Фридрих Шиллер перед смертью работал
над трагедией о Дмитрии Самозванце.
II
Яркой и своеобразной духовной личностью был отец Петра I - царь
Московской Руси Алексей Михайлович.
Для того, чтобы избежать упреков в намеренном искажении исторической
перспективы я буду опираться на произведения последнего крупного историка
западнического направления С. Ф. Платонова, горячего поклонника Петра I.
Царь Алексей Михайлович, по определению С. Платонова был "очень
определенным человеком, с оригинальною умственной и нравственной
физиономией.
Современники искренно любили царя Алексея Михайловича. Самая
наружность царя сразу говорила в его пользу и влекла к нему. В его живых
голубых глазах светилась редкая доброта: взгляд этих глаз, по отзыву
современников, никого не пугал, но ободрял и обнадеживал. Лицо Государя,
полное и румяное, с русой бородой, было благодушно приветливо и в то же
время серьезно и важно, а полная (потом даже чересчур полная) фигура его
сохраняла величавую и чинную осанку. Однако, царственный вид Алексея
Михайловича ни в ком не будил страха: понимали, что не личная гордость царя
создала эту осанку, а сознание важности и святости сана, который Бог на
него возложил".
Привлекательная внешность отражала в себе, по общему мнению,
прекрасную душу. Достоинства царя Алексея с немалым восторгом описывали
лица, вовсе от него независимые, - именно далекие от царя и Москвы
иностранцы. Один из них, например, сказал, что Алексей Михайлович "такой
государь, какого бы желали иметь все христианские народы, но немногие
имеют" (Рейтенфельс). Другой ставил царя "на ряду с добрейшими и мудрейшими
государями" (Коллинс). Третий отзывался, что "Царь одарен необыкновенными
талантами, имеет прекрасные качества и украшен редкими добродетелями: и он
покорил себе сердца всех своих подданных которые столько же любят его,
сколько и благоговеют перед ним" (Лизек). Четвертый отметил, что при
неограниченной власти своей "...Царь Алексей не посягнул ни на чье
имущество, ни на чью жизнь, ни на чью честь..." (Мейерберг).
"Эти отзывы, - пишет С. Платонов, - получат еще большую цену в наших
глазах, если мы вспомним, что их авторы вовсе не были друзьями и
поклонниками Москвы и москвичей". (2)
Положительный отзыв о царе Алексее дает и один из первых русских
западников-ренегатов, отказавшийся даже от своего русского имени Котошихин.
Даже он, хуливший все русское в своих записках называет царя Алексея
"Гораздо Тихим".
"...В домашней жизни цари, - пишет известный исследователь русской
старины, И. Забелин в своей книге "Домашний быт русских царей в XVI и XVII
вв." - представляли образец умеренности и простоты. По свидетельству
иностранцев к столу царя Алексея Михайловича подавались всегда самые
простые блюда, ржаной хлеб, немного вина, овсяная брага или легкое пиво, а
иногда одна только коричная вода. Но и этот стол никакого сравнения не имел
с теми, который Государь держал во время постов".
"Великим постом, - пишет иностранец Коллинс, - Царь Алексей обедал
только три раза в неделю, а именно: в четверток, субботу и воскресенье, в
остальные же дни кушал по куску черного хлеба с солью, по соленому грибу
или огурцу и пил по стакану полпива. Рыбу он кушал только два раза в
Великий пост. Кроме постов, он ничего мясного не ел по понедельникам,
средам и пятницам: одним словом, ни один монах не превзойдет его в
строгости постничества. Можно считать, что он постился восемь месяцев в
год, включая шесть недель Рождественского поста и две недели других
постов".
Натура, или как выражается С. Платонов "Природа Царя Алексея
Михайловича" была впечатлительная чуткая, живая и мягкая, общительная и
веселая. "Эти богатые свойства были в духе того времени обработаны
воспитанием. Алексея Михайловича приучили к книге и разбудили в нем
умственные запросы. Склонность к чтению и размышлению развила светлые
стороны натуры Алексея Михайловича и создала из него чрезвычайно
привлекательную личность. Он был один из самых образованных людей
московского общества того времени: следы его разносторонней начитанности,
библейской, церковной и светской разбросаны во всех его произведениях.
Видно, что он вполне овладел тогдашней литературой и усвоил себе до
тонкости книжный язык. В серьезных письмах и сочинениях он любит пускать в
ход цветистые книжные обороты, но вместе с тем, он не похож на тогдашних
книжников-риторов, для красоты формы жертвовавших ясностью и даже смыслом.
У царя Алексея продуман каждый его цветистый афоризм, из каждой книжной
фразы смотрит живая и ясная мысль. У него нет пустословия: все, что он
прочел, он продумал; он, видимо, привык размышлять свободно и легко
высказывать то, что надумал, и говорил, при том только то, что думал.
Поэтому его речь всегда искренна и полна содержания. Высказывался он
чрезвычайно охотно, и потому его умственный облик вполне ясен".
Тишайший царь много читал и много размышлял о прочитанном.
"И это размышление, - указывает С. Платонов, - состояло не в том
только, что в уме Алексея Михайловича послушно и живо припоминались им
читанные тексты и чужие мысли, подходящие внешним образом к данному времени
и случаю. Умственная работа приводила его к образованию собственных
взглядов на мир и людей, а равно и общих нравственных понятий, которые
составляли его собственное философско-нравственное достояние. Конечно, это
не была система мировоззрения в современном смысле; тем не менее в сознании
Алексея Михайловича был такой отчетливый моральный строй и порядок, что
всякий частный случай ему легко было подвести под его общие понятия и дать
ему категорическую оценку. Нет возможности восстановить, в общем содержании
и системе, этот душевный строй, прежде всего потому, что и сам его
обладатель никогда не заботился об этом. Однако, для примера укажем хотя бы
на то, что, исходя из религиозно-нравственных оснований, Алексей Михайлович
имел ясное и твердое понятие о происхождении и значении царской власти в
Московском государстве, как власти богоустановленной и назначенной для
того, чтобы "рассуждать людей вправду" и "беспомощным помогать". Вот слова
царя Алексея князю Г. Г. Ромодановскому: "Бог благословил и предал нам,
государю, править и рассуждать люди своя на востоке и на западе и на юге и
на севере вправду". Для царя Алексея это была не случайная красивая фраза,
а постоянная твердая формула его власти, которую он сознательно повторял
всегда, когда его мысль обращалась на объяснение смысла и цели его
державных полномочий.
В письме к князю Н. И. Одоевскому, например, царь однажды помянул о
том, "как жить мне, государю, и вам, боярам", и на эту тему писал: "а мя,
великий государь, ежедневно просим у Создателя, ...чтобы Господь Бог...
даровал нам, великому Государю, и вам, боярам, с нами единодушно люди Его,
Световы, разсудити вправду, всем равно".
Взятый здесь пример имеет цену в особенности потому, что для
историка в данном случае ясен источник тех фраз царя Алексея, в которых
столь категорически нашла себе определение, впервые в Московском
государстве, идея державной власти. Свои мысли о существе царского служения
Алексей Михайлович черпал, по-видимому, из чина царского венчания или же
непосредственно из главы 9-й Книги Премудрости Соломона.
Не менее знаменательным кажется и отношение царя к вопросу о внешнем
принуждении в делах веры. С заметною твердостью и смелостью мысли, хотя и в
очень сдержанных фразах, царь пишет по этому вопросу митрополиту Никону,
которого авторитет он ставил в те года необыкновенно высоко. Он просит
Никона не томить в походе монашеским послушанием сопровождавших его
светских людей: "не заставляй у правила стоять: добро, государь владыко
святый, учить премудра - премудрее будет, а безумному - мозолие ему есть!"
Он ставит Никону на вид слова одного из его спутников, что Никон "никого де
силою не заставит Богу веровать". При всем почтении к митрополиту, "не в
пример святу мужу", Алексей Михайлович видимо разделяет мысли несогласных с
Никоном и терпевших от него подневольных постников и молитвенников. Нельзя
силою заставить Богу веровать - это по всей видимости убеждение самого
Алексея Михайловича".
Отец Петра I, как это отмечают все его современники, русские и
иностранцы, был очень религиозен. Его религиозности С. Платонов дает очень
высокую оценку.
"Чтение, - пишет он, - образовало в Алексее Михайловиче очень
глубокую и сознательную религиозность. Религиозным чувством он был
проникнут весь. Он много молился, строго держал посты и прекрасно знал все
церковные уставы. Его главным духовным интересом было спасение души. С этой
точки зрения он судил и других. Всякому виновному царь, при выговоре,
непременно указывал, что он своим поступком губит свою душу и служит
сатане. По представлению, общему в то время, средство к спасению души царь
видел в строгом последовании обрядности и поэтому очень строго соблюдал все
обряды. Любопытно прочесть записки дьякона Павла Алеппского, который был в
России в 1655 году с патриархом Макарием Антиохийским и описал нам Алексея
Михайловича в церкви среди клира. Из этих записок всего лучше видно, какое
значение придавал царь обрядам и как заботливо следил за точным их
исполнением. Но обряд и аскетическое воздержание, к которому стремились
наши предки, не исчерпали религиозного сознания Алексея Михайловича.
Религия для него была не только обрядом, но и высокой нравственной
дисциплиной".
III
Будучи глубоко верующим, очень религиозным человеком, Тишайший Царь
вместе с тем не был ханжой
"Живая, впечатлительная, чуткая и добрая натура Алексея Михайловича,
- пишет С. Платонов, - делала его очень способным к добродушному веселью и
смеху".
В другом месте своих очерков С. Платонов отмечает, что "при
постоянном религиозном настроении и напряженной моральной вдумчивости,
Алексей Михайлович обладал одною симпатичною чертою, которая, казалось бы,
мало могла уживаться с его аскетизмом и наклонностью к отвлеченному
наставительному резонерству. Царь Алексей был замечательный эстетик - в том
смысле, что любил и понимал красоту. Его эстетическое чувство сказывалось
ярче всего в страсти к соколиной охоте, а позже - к сельскому хозяйству.
Кроме прямых ощущений охотника и обычных удовольствий охоты с ее азартом и
шумным движением, соколиная потеха удовлетворяла в царе Алексее и чувство
красоты."
В "Уряднике сокольничья пути" он очень тонко рассуждает о красоте
разных охотничьих птиц, о прелести: птичьего лета и удара, о внешнем
изяществе своей охоты. Для него "его государевы красные и славные птичьи
охоты" урядство или порядок "уставляет и объявляет красоту и удивление";
высокого сокола лет - "красносмотрителен и радостен"; копцова (то есть
копчика) добыча и лет - "добровиден". Он следит за красотою сокольничего
наряда и оговаривает, чтобы нашивка на кафтанах была "золотная" или
серебряная: "к какому цвету какая пристанет"; требует, чтобы сокольник
держал птицу "подъявительно к видению человеческому и ко красоте
кречатьей", то есть так, чтобы ее рассмотреть было удобно и красиво.
Элемент красоты и изящества вообще играет не последнюю роль в "урядстве"
всего охотничьего чина царя Алексея.
То же чувство красоты заставляло царя Алексея увлекаться внешним
благочестием церковного служения и строго следить за ним, иногда даже
нарушая его внутреннюю чинность для внешней красоты. В записках Павла
Алеппского можно видеть много примеров тому, как царь распоряжался в
церкви, наводя порядок и красоту в такие минуты, когда, по нашим понятиям,
ему надлежало бы хранить молчание и благоговение. Не только церковные
церемонии, но и парады придворные и военные необыкновенно занимали царя
Алексея Михайловича с точки зрения "чина" и "урядства"; то есть внешнего
порядка, красоты и великолепия. Он, например, с чрезвычайным усердием
устраивал смотры своим войскам перед первым Литовским походом, обставляя их
торжественным и красивым церемониалом. Большой эстетический вкус царя
сказывался в выборе любимых мест: кто знает положение Савина-Сторожевского
монастыря в Звенигороде, излюбленного царем Алексеем Михайловичем, тот
согласится, что это - одно из красивейших мест всей Московской губернии;
кто был в селе Коломенском, тот помнит, конечно, прекрасные виды с высокого
берега Москвы-реки в Коломенском. Мирная красота этих мест - обычный тип
великорусского пейзажа - так соответствует характеру "гораздо тихого" царя.
Соединение глубокой религиозности и аскетизма с охотничьими
наслаждениями и светлым взглядом на жизнь не было противоречием в натуре и
философии Алексея Михайловича. В нем религия и молитва не исключали
удовольствий и потех. Он сознательно позволял себе свои охотничьи и
комедийные развлечения, не считал их преступными, не каялся после них. У
него и на удовольствия был свой особый взгляд. "И зело потеха сия полевая
утешает сердца печальные", - пишет он в наставлении сокольникам: - будити
охочи, забавляйтеся, утешайтеся сею доброю потехою..., да не одолеют вас
кручины и печали всякия".
Таким образом в сознании Алексея Михайловича охотничья - потеха есть
противодействие печали, и подобный взгляд на удовольствие не случайно
соскользнул с его пера: по мнению царя, жизнь не есть печаль, и от печали
нужно лечиться, нужно гнать ее - так и Бог велел. Он просит Одоевского не
плакать о смерти сына: "Нельзя, что не поскорбеть и не прослезиться, и
прослезиться надобно - да в меру, чтоб Бога наипаче не прогневать". Но если
жизнь - не тяжелое, мрачное испытание, то она для царя Алексея и не
сплошное наслаждение. Цель жизни - спасение души, и достигается эта цель
хорошею благочестивою жизнью; а хорошая жизнь, по мнению царя, должна
проходить в строгом порядке: в ней все должно иметь свое место и время;
царь, говоря о потехе, напоминает своим сокольникам: правды же и суда
милостивыя любве и ратнаго строя николиже позабывайте: делу время и потехе
час".
Таким образом страстно любимая царем Алексеем забава для него,
все-таки, только забава и не должна мешать делу. Он убежден, что во все,
что бы ни делал человек, нужно вносить порядок, "чин". "Хотя и мала вещь, а
будет по чину честна, мерна, стройна, благочинна, - никтоже зазрит, никтоже
похулит, всякий похвалит, всякий прославит и удивится, что и малой вещи
честь и чин и образец положен по мере". Чин и благоустройство для Алексея
Михайловича - залог успеха во всем: "без чина же всякая вещь не утвердится
и не крепится; безстройство же теряет дело и возставляет безделье , -
говорит он.
Поэтому царь Алексей Михайлович очень заботился о порядке во всяком
большом и малом деле. Он только тогда бывал счастлив, когда на душе у него
было светло и ясно, и кругом все было светло и спокойно, все на месте, все
почину. Об этом-то внутреннем равновесии и внешнем порядке более всего
заботился царь Алексей, мешая дело с потехой и соединяя подвиги строгого
аскетизма с чистыми и мирными наслаждениями. Такая непрерывно владевшая
царем Алексеем забота позволяет сравнить его (хотя аналогия здесь может
быть лишь очень отдаленная) с первыми эпикурейцами, искавшими своей
"атараксии", безмятежного душевного равновесия, в разумном и сдержанном
наслаждении".
Потехи Тишайшего царя, которыми он тешится в минуты отдыха от
государственных занятий ничем не напоминают грубых дикарских забав
"просветившегося" в Европе его сына Петра. В одном из оставшихся после него
писем, Алексей Михайлович пишет Матюшкину:
"...тем утешаюся, что стольников безпрестани купаю ежеутр в пруде...
за то: кто не поспеет к моему смотру, так того и купаю!"
"Очевидно, - замечает С. Платонов, - эта утеха не была жестокою, так
как стольники на нее видимо напрашивались сами. Государь после купанья в
отличье звал их к своему столу: "у меня купальщики те ядят вдоволь" -
продолжает царь Алексей, - "а ныне говорят: мы де нароком не поспеем, так
де и нас выкупают да и за стол посадят. Многие нароком не поспевают". Так
тешился "гораздо тихий" царь, как бы преобразуя этим невинным купаньем
стольников жестокие издевательства его сына Петра над вольными и невольными
собутыльниками. Само собою приходит на ум и сравнение известной книги
глаголемой "Урядник сокольничья пути" царя Алексея с не менее известными
церемониалами "всешутейшего собора" Петра Великого. Насколько "потеха" отца
благороднее "шутовства" сына и насколько острый цинизм последнего ниже
целомудренной шутки Алексея Михайловича! Свой шутливый охотничий обряд,
"чин" производства рядового сокольника в начальные, царь Алексей обставил
нехитрыми символическими действиями и тарабарскими формулами, которые по
наивности и простоте не много стоят, но в основе которых лежит молодой и
здоровый охотничий энтузиазм и трогательная любовь к красоте птичьей
природы. Тогда как у царя Петра служение Бахусу и Ивашке Хмельницкому
приобретало характер культа, в "Уряднике" царя Алексея "пьянство"
сокольника было показано в числе вин, за которые "безо всякие пощады быть
сослану на Лену". Разработав свой "потешный" чин производства в сокольники
и отдав в нем дань своему веселью, царь Алексей своеручно написал на нем
характерную оговорку: "правды же и суда и милостивые любве ратного строя
николиже позабывайте: делу время и потехе час!"
Уменье соединять дело и потеху заметно у царя Алексея и в том
отношении, что он охотно вводил шутку в деловую сферу. В его переписке не
раз встречаем юмор там, где его не ждем. Так, сообщая в 1655 г. своему
любимцу "верному и избранному" стрелецкому голове А. С. Матвееву разного
рода деловые вести, Алексей Михайлович между прочим пишет: "посланник
приходил от шведского Карла короля, думный человек, а имя ему Уддеудла.
Таков смышлен: и купить его, то дорого дать что полтина, хотя думный
человек; мы, великий государь, в десять лет впервые видим такого глупца
посланника!" Насмешливо отозвавшись вообще о ходах шведской дипломатии,
царь продолжает: "Тако нам, великому государю, то честь, что (король)
прислал обвестить посланника, а и думного человека.. Хотя и глуп, да что же
делать? така нам честь!" В 1666 году в очень серьезном письме сестрам из
Кокенгаузена царь сообщал им подробности счастливого взятия этого крепкого
города и не удержался от шутливо-образного выражения: "а крепок безмерно:
ров глубокой - меньшей брат нашему Кремлевскому рву; а крепостью - сын
Смоленскому граду; ей, чрез меру крепок!" Частная, не деловая переписка
Алексея Михайловича изобилует такого рода шутками и замечаниями. В них нет
особого остроумия и меткости, но много веселого благодушия и наклонности
посмеяться.
VI
Алексей Михайлович, хотя и получил от своих современников прозвище
Тишайшего, был однако, весьма вспыльчив. Вспылив на кого-нибудь он давал
волю языку, награждая провинившегося нелестными эпитетами.
Но гнев у Алексея Михайловича очень быстро проходил и он снова
становился весел, приветлив и ласков с членами семьи, придворным людом и
боярами.
"Алексей Михайлович, - пишет С. Платонов, - и в своем гневе не
постоянен и отходчив, легко и искренно переходя от брани к ласке. Даже
тогда, когда раздражение государя достигало высшего, предела, оно скоро
сменялось раскаянием и желанием мира и покоя. В одном заседании боярской
думы, вспыхнув от бестактной выходки своего тестя боярина И. Д.
Милославского, царь изругал его, побил и пинками вытолкал из комнаты. Гнев
царя принял такой крутой оборот, конечно потому, что Милославского по его
свойствам и вообще нельзя было уважать. Однако добрые отношения между
тестем и зятем от того не испортились: оба они легко забыли происшедшее.
Серьезнее был случай со старым придворным человеком родственником царя по
матери Родионом Матвеевичем Стрешневым, о котором Алексей Михайлович был
высокого мнения. Старик отказался, по старости, от того, чтобы вместе с
царем "отворить" себе кровь. Алексей Михайлович вспылил, потому что отказ
представился высокоумием и гордостью, - и ударил Стрешнева. А потом он не
знал, как задобрить и утешить почитаемого им человека, просил мира и слал
ему богатые подарки.
Но не только тем, что царь легко прощал и мирился доказывается его
душевная доброта. Общий голос современников называет его очень добрым
человеком. Царь любил благотворить. В его дворце в особых палатах на полном
царском иждивении жили так называемые "верховые (то есть дворцовые)
богомольцы , "верховые нищие" и "юродивые". "Богомольцы были древние
старики, почитаемые за старость и житейский опыт, за благочестие и
мудрость. Царь в зимние вечера слушал из рассказы про старое время о том,
что было "за тридцать и за сорок лет и больши". Он покоил их старость
также, как чтил безумие, Христа ради юродивых, делавшее их неумытными и
бесстрашными обличителями и пророками в глазах всего общества того времени.
Один из таких юродивых, именно Василий Босой или "Уродивый", играл большую
роль при царе Алексее, как его советник и наставник. О "брате нашем
Василии" не раз встречаются почтительные упоминания в царской переписке.
Опекая подобный люд при жизни, царь устраивал "богомольцам" и "нищим"
торжественные похороны после их кончины и в их память учреждал "кормы" и
раздавал милостыню по церквам .и тюрьмам. Такая же милостыня шла от царя и
по большим праздникам; иногда он сам обходил тюрьмы, раздавая подаяние
"несчастным". В особенности пред "великим" или "светлым" днем Св. Пасхи, на
"страшной" неделе, посещал царь тюрьмы и богадельни, оделял милостыней и
нередко освобождал тюремных "сидельцев", выкупал неоплатных должников,
помогал неимущим и больным. В обычные дни той эпохи рутинные формы "подачи"
и "корма" нищим Алексей Михайлович сумел внести сознательную стихию любви к
добру и людям".
Отец Петра I, по словам С. Платонова "ревниво оберегал чистоту
религии и, без сомнения, был одним из православнейших москвичей; только его
ум и начитанность позволяли ему гораздо шире понимать православие, чем
понимало большинство его современников. Его религиозное сознание шло
несомненно дальше обряда: он был философ-моралист; и его философское
мировоззрение было строго-религиозным. Ко всему окружающему он относился с
высоты религиозной морали, и эта мораль, исходя из светлой, мягкой и доброй
души царя, была не сухим кодексом отвлеченных нравственных правил, суровых
и безжизненных, а звучала мягким, прочувствованным, любящим словом,
сказывалась полным ясного житейского смысла теплым отношением к людям.
Склонность к размышлению, вместе с добродушием и мягкостью природы,
выработали в Алексее Михайловиче замечательную для того времени тонкость
чувства, поэтому и его мораль высказывалась иногда поразительно хорошо,
тепло и симпатично, особенно тогда, когда ему приходилось кого-нибудь
утешать".
"...Не одна нищета и физические страдания трогали царя Алексея
Михайловича. Всякое горе, всякая беда находили в его душе отклик и
сочувствие. Он был способен и склонен к самым теплым и деликатным дружеским
утешениям, лучше всего рисующим его глубокую душевную доброту. В этом
отношении замечательны его знаменитые письма к двум огорченным отцами князю
Никите Ивановичу Одоевскому и Афанасию Лаврентьевичу Ордин-Нащокину об их
сыновьях. У кн. Одоевского умер внезапно его "первенец" взрослый сын князь
Михаил в то время, когда его отец был в Казани. Царь Алексей сам особым
письмом известил отца о горькой потере. Он начал письмо похвалами
почившему, причем выразил эти похвалы косвенно - в виде рассказа о том, как
чинно и хорошо обходились князь Михаил и его младший брат князь Федор с
ним, государем, когда государь был у них в селе Вешнякове. Затем царь
описал легкую и благочестивую кончину князя Михаила: после причастия он
"как есть уснул; отнюдь рыдания не было, ни терзания".
Светлые тоны описания здесь взяты были, разумеется, нарочно, чтобы
смягчить первую печаль отца. А потом следовали слова утешения, пространные,
порою прямо нежные слова. В основе их положена та мысль,. что светлая
кончина человека без страданий, "в добродетель и в покаянии добре", есть
милость Господня, которой следует радоваться даже и в минуты естественного
горя. "Радуйся и веселися, что Бог совсем свершил, изволил взять с милостию
своею; и ты принимай с радостию сию печаль, а не в кручину себе и не в
оскорбление". "Нельзя, что не поскорбеть и не прослезиться, - прослезиться
надобно, да в меру, чтоб Бога наипаче не прогневать!" Не довольствуясь
словесным утешением Алексей Михайлович пришел на помощь Одоевским и самым
делом: принял на себя и похороны: "на все погребальные я послал (пишет он),
сколько Бог изволил, потому что впрямь узнал и проведал про вас, что опричь
Бога на небеси, а на земли опричь меня, никого у вас нет". В конце
утешительного послания царь своеручно приписал последние ласковые слова:
"Князь Никита Иванович! не оскорбляйся, токмо уповай на Бога и на нас будь
надежен"!
Комментируя это письмо царя, С. Платонов заключает: "В этом письме
ясно виден человек чрезвычайно деликатный, умеющий любить и понимать
нравственный мир других, умеющий и говорить, и думать и чувствовать очень
тонко".
"...То же чувство деликатности, основанной на нравственной
вдумчивости, сказывается в любопытнейшем выговоре царя воеводе князю Юрию
Алексеевичу Долгорукому. Долгорукий в 1658 году удачно действовал против
Литвы и взял в плен гетмана Гонсевского. Но его успех был следствием его
личной инициативы: он действовал по соображению с обстановкой, без спроса и
ведома царского. Мало того, он почему-то не известил царя вовремя о своих
действиях и, главным образом, об отступлении от Вильны, которое в Москве не
одобрили. Выходило так, что за одно надлежало Долгорукого хвалить, а за
другое порицать. Царь Алексей находил нужным официально выказать
недовольство поведением Долгорукого, а неофициально послал ему письмо с
мягким и милостивым выговором. "Позволяем тебя без вести (то есть без
реляции Долгорукого) и жаловать обещаемся", писал государь, но тут
добавлял, что эта похвала частная и негласная; "и хотим с милостивым словом
послать и с иною нашею государевою милостию, да нельзя послать: отписки от
тебя нет, неведомо против чего писать тебе!" Объяснив что Долгорукий сам
себе устроил "безчестье", царь обращается к интимным упрекам: "Ты за мою,
просто молвить, милостивую любовь ни одной строки не писывал ни о чем!
Писал к друзьям своим, а те - ей, ей! - про тебя же переговаривают да
смеются, как ты торопишься, как и иное делаешь"..."Чаю, что князь Никита
Иванович (Одоевский) тебя подбил; и его было слушать напрасно: ведаешь сам,
какой он промышленник! послушаешь, как про него поют на Москве". Но
одновременно с горькими укоризнами царь говорит Долгорукому и ласковые
слова: "Тебе бы о сей грамоте не печалиться любя тебя пишу, а не кручинясь;
а сверх того сын твой скажет, какая немилость моя к тебе и к нему!" ...
"Жаль конечно тебя: впрямь Бог хотел тобою всякое дело в совершение не во
многие дни привести... да сам ты от себя потерял!" В заключение царь жалует
Долгорукого тем, что велит оставить свой выговор втайне: "а прочтя сию нашу
грамоту и запечатав, прислать ее к нам с тем же, кто к тебе с нею приедет".
Очень продумано, деликатно и тактично это желание царя Алексея добрым
интимным внушением смягчить и объяснить официальное взыскание с человека,
хотя и заслуженного, но формально провинившегося. Во всех посланиях царя
Алексея Михайловича, подобных приведенному, где царю приходилось обсуждать,
а иногда и осуждать проступки разных лиц, бросается в глаза одна любопытная
черта. Царь не только обнаруживает в себе большую нравственную чуткость, но
он умеет и любит анализировать: он всегда очень пространно доказывает вину,
объясняет против кого и против чего именно погрешил виновный и насколько
сильно и тяжко его прегрешение".
V
Еще более ярко выступает благородство Тишайшего Царя в его отношении
к боярину А. Н. Ордин-Нащокину, у которого сбежал заграницу сын с казенными
деньгами и государственными бумагами.
Как поступил в подобном случае с своим сыном сын Тишайшего Царя -
Петр I - мы хорошо знаем. Отец же Петра I , вскормленный религиозной
культурой Московской Руси, стал утешать Ордин-Нащокина.
"Горе А. Л. Ордин-Нащокина, - пишет С. Платонов, - по мнению Алексея
Михайловича, было горше, чем утрата кн. Н. И. Одоевского. По словам царя,
"тебе, думному дворянину, больше этой беды вперед уже не будет: больше этой
беды на свете не бывает!" На просьбу пораженного отца об отставке царь
послал ему "от нас, великого государя, милостивое слово". Это слово было не
только милостиво, но и трогательно. После многих похвальных эпитетов
"христолюбцу и миролюбцу, нищелюбцу и трудолюбцу" Афанасию Лаврентьевичу,
царь тепло говорит о своем сочувствии не только ему, Афанасию, но и его
супруге в "их великой скорби и туге". Об отставке своего "доброго ходатая и
желателя" он не хочет и слышать, потому что не считает отца виноватым в
измене сына". Царь сам доверял изменнику, как доверял ему отец: "Будет
тебе, верному рабу Христову и нашему, сына твоего дурость ставить в
ведомство и соглашение твое ему! и он, простец, и у нас, великого государя,
тайно был, и не по одно время, и о многих делах с ним к тебе приказывали
какова просто умышленного яда под языком его не видали!" Царь даже пытается
утешить отца надеждою на возвращение не изменившего, яко бы, а только
увлекшегося юноши. "А тому мы, великий государь, не подивляемся, что сын
твой сплутал: знатно то, что с малодушия то учинил. Он человек молодой,
хочет создания Владычна и творения руку Его видеть на сем свете; якоже
птица летает семо и овамо и, полетав довольно, паки ко гнезду своему
прилетает: так и сын ваш вспомянет гнездо свое телесное, наипаче же
душевное привязание от Святого Духа во святой купели, и к вам вскоре
возвратится!" Какая доброта и какой такт диктовали эти золотые слова
утешения в беде, больше которой на свете не бывает!
"И царь оказался прав, - пишет С. Платонов. - Афанасьев "сынишка
Войка" скоро вернулся из далеких стран во Псков, а оттуда в Москву, и
Алексей Михайлович имел утешение написать А. Л. Ордин-Нащокину, что за его
верную и радетельную службу он пожаловал сына его, вины отдал, велел свои
очи видеть и написать по московскому списку с отпуском на житье в отцовские
деревни".
Письмо Алексея Михайловича к будущему патриарху Никону с описанием
смерти Патриарха Иосифа, показывает, что у Тишайшего Царя в высокой степени
была развита способность давать правильную нравственную оценку своим
обязанностям и своему поведению с точки зрения нравственности:
"Вряд ли Иосиф, - замечает С. Платонов, - пользовался действительно
любовью царя и имел в его глазах большой нравственный авторитет. Но царь
считал своею обязанностью чтить святителя и относиться к нему с должным
вниманием. Потому он окружил больного патриарха заботами, посещал его,
присутствовал даже при его агонии, участвовал в чине его погребения и лично
самым старательным образом переписал "келейную казну" патриарха, "с полторы
недели еже день ходил" в патриаршие покои, как душеприказчик. Во всем этом
Алексей Михайлович и дает добровольный отчет Никону, предназначенному уже в
патриархи всея Руси. Надобно прочитать сплошь весь царский "статейный
список", чтобы в полной мере усвоить его своеобразную прелесть. Описание
последней болезни патриарха сделано чрезвычайно ярко с полною реальностью,
при чем царь сокрушается, что упустил случай по московскому обычаю
напомнить Иосифу о необходимости предсмертных распоряжений". "И ты меня,
грешного, прости (пишет он Никону), что яз ему не воспомянул о духовной и
кому душу свою прикажет". Царь пожалел пугать Иосифа, не думая, что он уже
так плох: "Мне молвить про духовную-то, и помнить: вот де меня избывает!"
Здесь личная деликатность заставила царя Алексея отступить от жестокого
обычая старины, когда и самим царям в болезни их дьяки поминали "о
духовной". Умершего патриарха вынесли в церковь, и царь пришел к его гробу
в пустую церковь в ту минуту, когда можно было глазом видеть процесс
разложения в трупе ("безмерно пухнет", "лицо розно пухнет"). Царь Алексей
испугался: "И мне прииде - пишет он -помышление такое от врага: побеги де
ты вон, тотчас де тебя, вскоча, удавит!... "И я, перекрестясь, да взял за
руку его, света, и стал целовать, а во уме держу то слово: от земли создан,
и в землю идет; чего боятися?... Тем себя и оживил, что за руку-ту его с
молитвой взял!" Во время погребения патриарха случился грех: "да такой
грех, владыка святый: погребли без звону!... а прежних патриархов со звоном
погребали". Лишь сам царь вспомнил, что надо звонить, так уж стали звонить
после срока. Похоронив патриарха, Алексей Михайлович принялся за разбор
личного имущества патриаршего с целью его благотворительного
распределения; кое-что из этого имущества царь распродал. Самому царю
нравились серебряные "суды" (посуда) патриарха, и он, разумеется мог бы их
приобрести для себя: было бы у него столько денег, "что и вчетверо цену-ту
дать", по его словам. Но государя удержало очень благородное соображение:
"Дай в том меня .владыко святый, прости (пишет царь Никону); немного и я не
покусился иным судам, да милостию Божиею воздержался и вашими молитвами
святыми. Ей-ей, владыко святый, ни маленькому ничему не точен!... Не хочу
для того: се от Бога грех, се от людей зазорно, а се какой я буду прикащик:
самому мне (суды) имать, а деньги мне платить себе же?!" Вот с какими
чертами душевной деликатности, нравственной щекотливости и совестливости
выступает перед нами самодержец XVII века, боящийся греха от Бога и зазора
от людей и подчиняющий христианскому чувству свой суеверный страх!"
VI
Традиционная точка зрения историков-западников такова: Московская
Русь к началу царствования Петра в политическом, культурном, военном и
экономическом отношении находилась на краю бездны. Если бы не Петр,
Московская Русь рухнула бы в эту бездну.
Величие Петра заключается в том, что хотя и пытками и батогами, но
он заставил жителей варварской Московии перенять от Европы начала
европейской культуры. Вместо варварского Московского царства Петр в
кратчайший срок создал по высоким образцам тогдашней Европы Российскую
Империю. В этой европеизированной России все, абсолютно все, было выше по
своей культуре, по своей морали, чем в допетровской Руси.
Вся эта схема есть стопроцентная историческая ложь, в одних случаях
бессознательная, в других случаях сознательная - но в обоих случаях
вопиющая ложь. Московская Русь на краю бездны не находилась. Трафаретное
изображение Московской Руси историками западного толка сводится к тому, что
- Петр I :
Над самой бездной
На высоте, уздой железной
Россию вздернул на дыбы.
Целая плеяда историков, зачарованная ярким поэтическим сравнением
Пушкина прошла мимо вопросов: а стояла ли Русь времен отца Петра I, Русь
Тишайшего царя Алексея "над самой бездной"? И нужно ли было эту Русь
вздергивать на дыбы, да еще уздой железной?
Поэтому очень полезно посмотреть как же изображают состояние Руси
при последнем Московском царе - Тишайшем Алексее сами историки
западнического толка. Возьмем опять обширный курс лекций по русской истории
С. Платонова, - горячего поклонника Петра I и всех его "реформ". Вот как
он расценивает состояние Московской Руси при отце Петра.
"...Царь Алексей Михайлович принимает в подданство Малороссию, ведет
необыкновенно трудную войну за нее и оканчивает блестящей победой.
Ослабевшая Польша и после царя Алексея продолжает уступать Москве: миром
1686 года отдает Москве навеки то, что временно уступила царю Алексею
Михайловичу. Отношения созданные этим миром 1686 года унаследовал Петр: при
нем ясно политическое преобладание России над Польшей".
"...На бедную, еще слабую средствами Русь при Алексее Михайловиче, -
пишет он, - обстоятельства наложили столько государственных задач,
поставили столько вопросов, требовавших немедленного ответа, что невольно
удивляешься исторической содержательности царствования царя Алексея
Михайловича.
Прежде всего внутреннее неудовлетворительное положение государства
ставило правительству много задач юридических и экономических; выражаясь в
челобитьях и волнениях (т. е. пользуясь как законными, так и незаконными
путями), - при чем волнения доходили до размеров Разинского бунта, - оно
вызвало усиленную законодательную деятельность, напряженность которой нас
положительно удивляет. Эта деятельность выразилась в Уложении, в
Новоторговом уставе, в издании Кормчей книги и, наконец, в массе частных
законоположений".
Знаменитое Уложение, или Свод всех законов по оценке С. Платонова
был "не только сводом законов, но и реформой, давшей чрезвычайно
добросовестный ответ на нужды и запросы того времени. Оно одно составило бы
славу царствования Алексея Михайловича, но законодательство того времени не
остановилось на нем".
Правительство Тишайшего царя под его непосредственным руководством
старалось идти в ногу с временем и решить целый ряд других проблем, которые
выдвигала русская жизнь.
"Рядом с крупными вопросами юридическими и экономическими, -
указывает С. Платонов, - поднялись вопросы религиозно-нравственные; вопрос
об исправлении книг и обрядов, перейдя на почву догмата, окончился, как
известно, расколом и вместе с тем сплелся с вопросом о культурных
заимствованиях. Рядом с этим встал вопрос об отношениях церкви к
государству, явно проглядывавший в деле Никона, в отношениях последнего к
царю.
Кроме внутренних вопросов назрел и внешний политический вопрос,
исторически очень важный - вопрос о Малороссии. С ее присоединением начался
процесс присоединения к Руси отпавших от нее областей, и присоединение
Малороссии был первый шаг со стороны Москвы в деле ее исторической миссии,
к тому же шаг удачный. До сих пор Литва и Польша играли в отношении Руси
наступательную роль; с этих пор она переходит к Москве.
Со всеми этими задачами Москва, еще слабая, еще не готовая к их
решению, однако, справлялась; государство на долю которого приходилось
столько труда, не падало, а росло и крепло, и в 1676 г. оно было совсем
иным, чем в 1645 г.: оно стало гораздо крепче как в отношении политического
строя, так и в отношении благосостояния.
Только признанием за Московским государством способности к
исторической жизни и развитию можно объяснить общие причины этого явления.
Это был здоровый организм, имевший свои исторические традиции и упорно
преследовавший сотнями лет свои цели".
VII
"XVII век был временем, когда Россия установила постоянное общение с
западной Европой, завязала с ней более тесные, чем ранее, торговые и
дипломатические связи, использовала ее технику и науку, воспринимала ее
культуру и просвещение. Но это было именно общение, а не влияние и ни о
какой подражательности не могло быть и речи. Учась и заимствуя, Россия
развивалась самостоятельно и брала только то, что было нужно ей, и только
тогда, когда это было необходимо для русского народа" - пишет историк
Мавродин в своей биографии Петра I ,
"Это было время накопления сил русского народа, которое дало
возможность в XVII веке осуществить подготовленные самим ходом
исторического развития России, грандиозные реформы Петра".
В основе это совершенно верная оценка положения существовавшего на
Руси перед восшествием Петра. Да, Русь была готовой к реформам, она
тянулась к ним, не будь Петра эти реформы сделал бы всякий другой царь, Но
Руси были нужны простые реформы, а не чужебесие Петра, не вытекавшая из
этого чужебесия революционная ломка всех сторон культуры Московской Руси
На всем протяжении своего исторического развития русская
государственность сохранила самоуправление крестьян (что давно уже отмечено
немцем Гакст-гаузеном и поляком В. А. Мацеевским) и последовательно
насаждала самоуправление сословное и всесословное (земское и городское).
Русская государственность никогда не знала неподвижной и косной
замкнутости сословий. В Московском государстве служилое сословие
пополнялось из самых разнообразных общественных слоев.
Тишайшему царю приходилось править Русью в очень тяжелую сложную
эпоху. Последствия великой смуты не были еще изжиты. Московское государство
только что начало оправляться от бедствий Смутного времени. Первые Романовы
не шли в борьбе за лучшее будущее напролом, как Петр I . В этом отношении
они действовали в традиционном духе великорусского племени, постепенно,
медленно, но настойчиво. Искали решений исходя из реальных возможностей.
"Своей привычкой колебаться и лавировать между случайностями жизни,
- замечает В. О. Ключевский, - великоросс часто производит впечатление
непрямоты, неискренности. Великоросс чисто думает надвое и это кажется
двоедушием, но всегда идет к прямой цели, хотя часто и недостаточно
обдуманной, но идет оглядываясь по сторонам, и потому походка его кажется
уклончивой и колеблющейся. Только вороны прямо летают, говорит русская
пословица. Природа и судьбы вели великоросса так, что приучили его выходить
на прямую дорогу окольными путями. Великоросс мыслит и действует, как
ходит. Кажется что можно придумать кривей великорусского проселка? Точно
змея проползла, а попробуйте пройти прямее: только проплутаете и выйдете на
ту же извилистую тропу".
Это удивительно точное сравнение. Те пути и тропки, по которым брели
великороссы в течение своей истории, почти всегда оказывались
единственными, по которым они могли идти. Это всегда надлежало бы помнить
историкам сурово осуждающим русский народ и русских царей, что они не шли
по тем путям, по которым двигались европейские народы.
И до Петра I Московские цари все время вели народ по пути
заимствования необходимых элементов европейской культуры.
Старый, вековой уклад жизни Московской Руси, в течение веков жившей
обособленно от Запада, начинает разрушаться. Новые веяния с каждым днем все
более и более проникают с Запада в Россию.
Но между западничеством Алексея Михайловича и Петра I существует
огромная разница. Хорошо объясняет эту разницу в своей книге "Исторический
путь России" П.Ковалевский.
"Во всем чувствуется разрушение старого уклада жизни, но все же, в
этом разница западничества Алексея Михайловича и Петра Великого, все
приспосабливается к русской жизни. Если Гурий Никитин и Сила Савин берут
иностранные образцы, они их переделывают на русский лад. Ярославские церкви
расписаны по гравюрам Пискатора, (3) но трактовка остается православной.
Это объясняется тем, что, несмотря на западничество, царь Алексей
Михайлович глубоко православен и живет в церкви".
Неправда, что только Петр начал приобщать русский народ к культуре.
Усвоение западной культуры началось задолго до Петра. Западные ученые,
архитекторы работали в России задолго до Петра, а посылку русских юношей за
границу начал еще Борис Годунов. Но усвоение западноевропейской культуры
шло естественным - нормальным путем, без крайностей. Москва и до Петра
пыталась овладеть знаниями и техникой Европы. Но Москва до Петра
действовала осторожно, как потом осторожно действовали императоры Японии,
перенимая культуру Запада.
"Москва пропиливала окно в Европу, тщательно и мудро отметая все
национально и принципиально неприемлемое, технически ненужное и морально
опасное. Петр, с его эпилептической нетерпеливостью, рубанул это "окно"
так, что расшатались все скрепы нации".(4)
Петра все считают гением, но его "гениальные реформы" только
исковеркали душу народа.
Японский император Мутсухито, живший сто пятьдесят лет спустя Петра
Великого, не был гением. Желая, чтобы японский народ усвоил технику Запада,
он стал действовать также мудро и осторожно, как раньше действовала Москва.
В результате Япония за пятьдесят лет стала страной сплошной грамотности и
догнала технически Европу. А в результате реформ "гениального" Петра Россия
до сих пор не догнала Европу в таком размере, в каком догнала ее Япония.
Абсолютно все реформы Петра своими истоками уходили в прошлое, когда
допетровская Русь еще свято верила, что она выше "Лютор и Латинян", что она
носительница чистой идеи православия.
Вывод, к которому приходит в своей книге современный западник П.
Ковалевский о культурном развитии Московской Руси таков:
"...XVIII век мог бы быть развитием и продолжением XVII и завершить
перелом, если бы Петр ограничился теми реформами, которые являлись
развитием преобразований предыдущих царствований.
Россия восприняла бы новые условия жизни и использовала бы без
ущерба для себя все, что было ценного и полезного на западе".
"Москва, - сообщает С. Платонов, - не только присматривалась к
обычаям западно-европейской жизни, но в XVII в. начала интересоваться и
западной литературой, впрочем с точки практических нужд. В посольском
приказе, самом образованном учреждении того времени, переводили вместе с
политическими известиями из западных газет для Государя, и целые книги, по
большей части руководства прикладных знаний. Любовь к чтению несомненно
росла в русском обществе в XVII веке, - об этом говорит нам обилие дошедших
до нас от того времени рукописных книг, содержащих в себе как произведения
московской письменности духовного и мирского характера, так и переводные
произведения. Подмечая подобные факты, исследователь готов думать, что
реформа начала XVIII в. и культурной своей стороной далеко не была совсем
уже неожиданной новинкой для наших предков".
"...XVII век, - признается С. Платонов, - далеко не был временем
застоя. Со времени Алексея Михайловича уже резкими чертами намечается
начало преобразовательного периода в жизни Московского государства,
является сознательное стремление к преобразованию начал нашей жизни, чего
не было еще при Михаиле Федоровиче, когда правительство строило государство
по старым до-смутным образцам".
Отец Петра, Алексей Михайлович не был человеком, который тянул
Московскую Русь в пучину политического и культурного застоя?
"...Среди западников и старозаветных людей, - пишет С. Платонов, -
не принадлежа всецело ни к тем, ни к другим, стоит личность самого царя
Алексея Михайловича".
Ответ, кажется, достаточно ясный и не дающий никакой возможности
причислить царя Алексея к слепым любителям национальной ограниченности.
Произошедшая в Англии революция и убийство Карла I оттолкнули царя
Михаила от Англии. Память о смуте была слишком свежа, русский царь и
общество не могло благосклонно относиться к заграничным смутьянам. Царь
Михаил изгоняет англичан из Холмогор и обращается с протестом ко всем
европейским королям "против злочинств английских немцев".
Культурное сношение с Западом на некоторое время сокращается. Но в
середине столетия, во время царствования отца Петра I, в силу ряда причин
происходит снова поворот к Западу.
Царь Алексей медленно, но твердо шел по пути сближения с Западом.
"...Будучи глубоко религиозным, - сообщает С. Платонов, - царь думал
вместе с тем, что не грешит, смотря комедию и лаская немцев. В глазах
Алексея Михайловича театральное представление и общение с иностранцами не
были грехом и преступлением против религии, но совершенно позволительным
новшеством, и приятным, и полезным".
"Отдавая дань удивления творческой инициативе Великого
Преобразователя, - пишет Н. Евреинов в "Истории русского театра", - не
лишне помнить, что Петр I был сыном замечательного по своеобычности царя
Алексея Михайловича и что "яблочко от яблони не далеко падает". Хоть
Алексей Михайлович и не порывал круто со старинным укладом жизни, он отошел
от многих общепринятых в его век традиций: брал с собой жену на охоту,
водил ее на "комедию", сопровождавшуюся музыкой и пляской, приставил к
своим детям, как наставника, ученого монаха-украинца, который учил их не
только премудрости "Часослова" и "Псалтыри", но еще латинскому и польскому;
при всем том Алексей Михайлович был первым царем, разрешившим и даже
"авторизировавшим" театральные спектакли в Москве и - более того -
основавшим первый придворный спектакль".
В своей книге "Исторический путь России" П. Ковалевский, такой же
западник, как и Платонов, указывает что "вторая половина семнадцатого века,
пора замечательного расцвета искусств в Ростове Великом".(5)
"Образованные люди, вроде Митрополита Ростовского Ионы, Св. Дмитрия
Ростовского, Василия Галицкого, Артамона Матвеева, Мусина-Пушкина,
Богдановичей и других, по своему образованию не ниже самых образованных
людей Запада. Кроме Ростовского края, одним из ярких центров искусства и
культуры является. также обширный Вологодский север".
Особенно культурен был север страны, Вологодский край и Беломорье,
никогда не знавшие крепостного права. Население севера давно общалось с
англичанами, плавало в Норвегию и Англию.
Появление Ломоносова из Холмогор далеко не случайно. Грамотность в
районе Белого моря была значительно большая, чем в центральных районах
России. Многочисленные раскольничьи скиты были рассадниками грамотности и
образованности. Среди старцев встречались очень культурные для того времени
люди. Среди них встречались и иностранцы, перешедшие в древнее благочестие.
История сохранила нам, например, имя старца Выговского скита Паисия,
иностранца родом, который перед тем, как стать старцем, окончил университет
в Сорбонне.
Нельзя преувеличивать, но не надо и преуменьшать степень
образованности допетровской Руси, которая без совершенной Петром революции
постепенным заимствованием европейской техники и культуры несомненно
добилась бы таких же блестящих успехов в усвоении европейской культуры, как
этого достигла Япония, не революционным путем, по которому пошел Петр, а
путем осторожных, мудрых реформ.
При Алексее Михайловиче существовал уже первый театр и первая
газета. "Соборное Уложение" было издано в невиданном и для Западной Европы
тираже - 2000 экземпляров. Была издана "Степенная Книга" - систематическая
история московского государства, "Царственная книга" - одиннадцатитомная
иллюстрированная история мира, "Азбуковник" - своего рода энциклопедический
словарь, "Правительница" старца Эразма-Ермолая, "Домострой" Сильвестра.
Издавались буквари и учебники для правительственных и для частных школ...
Появляется большое количество сочинений на разные темы.
В Московском архиве Министерства Юстиции до февральской революции
хранились сотни разного рода сочинений, написанных в 17 веке. В семнадцатом
веке в Московской Руси расцветает музыка.
У Артамона Матвеева дом был устроен на "заморский манир". У него был
даже свой домашний театр.. Матвеев не раз показывал спектакли лицедеев
царю.
В Москву приезжало все больше и больше иностранцев. Общение с
иностранцами приводило к все большему распространению европейских обычаев.
Европейское образование с каждым годом все сильнее и сильнее
проникало в разные слои русского общества.
Приближенные бояре носят западное платье, бреют бороды, жены их,
вопреки древним обычаям, выходят из теремов. Представители высших кругов,
как Нарышкин и Артамон Матвеев имеют европейское образование, оба женаты на
иностранках. Правительство само содействует курению табака, этого
дьявольского зелья, по представлению приверженцев старины. При царском
дворе живут иностранные художники, доктора и другие иностранцы.
Иностранные "рудознатцы" производили по поручению правительства
поиски железных, медных, золотых и серебряных руд.
Уже при первом Романове возникли литейные и оружейные заводы в Туле.
Приглашались и люди чистой науки, как например, астрономы и географы.
Знаменитый европейский географ Олеарий был приглашен в Москву на основании
соображения, что "в Москве и такие люди надобны". В конце царствования царя
Михаила, на Кокуе, как народ называл Немецкую слободу под Москвой - жило
около тысячи иностранцев со своими семьями из различных европейских стран.
VIII
Итак С. Платонов, очень высоко оценивает нравственные качества и
вообще всю личность отца Петра. С. Платонов упрекает только царя Алексея в
том, что: "...При всей своей живости, при всем своем уме царь Алексей
Михайлович был безвольный и временами малодушный человек. Пользуясь его
добротою и безволием, окружавшие не только своевольничали, но забирали
власть и над самим "тихим" государем".
"...Слабость характера была одним из теневых свойств царя Алексея
Михайловича. Другое его отрицательное свойство легче описать, чем назвать.
Царь Алексей не умел и не думал работать. Он не знал поэзии и радостей
труда и в этом отношении был совершенною противоположностью своему сыну
Петру. Жить и наслаждаться он мог среди "малой вещи", как он называл свою
охоту и как можно назвать все его иные потехи. Вся его энергия уходила в
отправление того "чина", который он видел в вековом церковном и дворцовом
обиходе. Вся его инициатива ограничивалась кругом приятных "новшеств",
которые в его время, но независимо от него, стали проникать в жизнь
московской знати. Управление же государством не было таким делом, которое
царь Алексей желал бы принять непосредственно на себя".
Несколькими страницами раньше С. Платонов пишет, что "Злых и мерзких
дел за царем Алексеем современники не знают; однако иногда они бывали им
недовольны. В годы его молодости, в эпоху законодательных работ над
Уложением (1649 г.) настроение народных масс было настолько неспокойно, что
многие давали волю языку. Один из озлобленных реформами уличных озорников
Савинка Корепин болтал на Москве про юного государя, что царь, "глядит изо
рта у бояр Морозова и Милославского: они всем владеют, и сам государь все
это знает да молчит".
Итак С. Платонов упрекает царя Алексея в том, что он не работал с
такой напряженностью, с какой работал его сын и, что он не вмешивался как
тот во все области управления государством.
"Добродушный и маловольный, подвижной, но не энергичный и не
рабочий, - пишет С. Платонов, - царь Алексей не мог быть бойцом и
реформатором. Между тем течение исторической жизни поставило царю Алексею
много чрезвычайно трудных и жгучих задач и внутри, и вне государства;
вопросы экономической жизни, законодательные и церковные, борьба за
Малороссию, бесконечно-трудная, - все это требовало чрезвычайных усилий
правительственной власти и народных сил".
С. Платонов упрекает Тишайшего царя в том, что он только следит за
работой своих доверенных лиц, только дает общее направление их
деятельности: "Сначала за царя Алексея правил Борис Ив. Морозов, потом
настала пора кн. Никиты Ив. Одоевского; за ним стал временщиком патриарх
Никон, правивший не только святительские дела, но и царские; за Никоном
следовали Ордин-Нащокин и Матвеев. Во всякую минуту деятельности царя
Алексея мы видим около него доверенных лиц, которые правят. Царь же, так
сказать, присутствует при их работе, хвалит их или спорит с ними, хлопочет
о внешнем "урядстве", пишет письма о событиях, - словом суетится кругом
действительных работников и делателей. Но ни работать с ними, ни увлекать
их властною волею боевого вождя он не может".
Но в тех же самых "Лекциях по русской истории" С. Платонова мы
находим совершенно противоположную оценку отца Петра I, как
государственного деятеля, которая полностью уничтожает оценку приведенную
выше. С. Платонов с завидной решительностью опровергают сам себя.
Общий вывод, который делает Платонов в начале раздела "Время царя
Алексея" таков:
"При отце Петра I на еще неокрепшую ни политически, ни экономически
Русь, события наложили огромное бремя сложных государственных задач,
требовавших немедленного ответа." И со всеми этими задачами правительство
Тишайшего царя, по словам Платонова, "однако, справлялось": "Государство,
на долю которого приходилось столько труда, не падало, а; росло и крепло и
в 1676 году (к концу царствования Алексея Михайловича, - Б. Б.): оно стало
гораздо крепче как в отношении политического строя, так и в отношении
благосостояния".
И все эти похвалы царствованию отца Петра I заканчиваются
справедливым выводом, что "только признанием за Московским государством
способности к исторической жизни и развитию, можно объяснить общие причины
этого явления". Ибо по мнению Платонова:
"Это был здоровый организм, имевший свои исторические традиции и
упорно преследовавший сотнями лет свои цели".
А если Московская Русь, по мнению С. Платонова, была здоровым
организмом, если Московская Русь росла и крепла и к концу царствования отца
Петра I стала гораздо крепче и в политическом и экономическом отношениях,
то спрашивается на краю какой бездны стояла тогда Русь? И для чего это было
нужно вздергивать этот набиравший с каждым годом силу здоровый
государственный организм, на дыбы, да еще уздой железной?
Вопиющие противоречия находятся и в оценках С. Платонова о царе
Алексее, как государственном деятеле.
Согласимся с точкой зрения С. Платонова, что маловольный и
нерешительный царь Алексей, ни боец, ни реформатор, царь только суетится
вокруг действительных работников. Но посмотрим теперь, какие же плоды
приносила работа подобранных царем государственных деятелей, по мнению С.
Платонова.
"Много критических минут пришлось тогда пережить нашим предкам и,
все-таки, бедная силами и средствами Русь успела выйти победительницей из
внешней борьбы, успевала кое-как справляться и с домашними затруднениями.
Правительство Алексея Михайловича стояло на известной высоте во всем том,
что ему приходилось делать: являлись способные люди, отыскивались средства,
неудачи не отнимали энергии у деятелей; если не удавалось одно средство, -
для достижения цели искали новых путей".
Таким образом, по оценке самого С. Платонова "правительство Алексея
Михайловича стояло на известной высоте во всем, что ему приходилось
делать". Можно ли дать лучшую оценку какому-нибудь правительству, на долю
которого выпало "много критических минут", из которых оно тем не менее
вышло победителем.
Самое же любопытное, что после этой высокой оценки качества
правительства, созданного царем Алексеем, С. Платонов дает следующую
характеристику роли, которую играет царь Алексей в правительственной
деятельности:
"Шла, словом, горячая, напряженная деятельность, и за всеми
деятелями эпохи, во всех сферах государственной жизни видна нам добродушная
и живая личность царя Алексея. Чувствуется, что ни одно дело не проходит
мимо него: он знает ход войны; он желает руководить работой дипломатии; он
в думу боярскую несет ряд вопросов и указаний по внутренним делам; он
следит за церковной реформой; он в деле Патриарха Никона принимает
деятельное участие. Он везде, постоянно с разумением дела, постоянно
добродушный, искренний и ласковый".
Эта характеристика, по которой царь Алексей является душой и
возглавителем всей "горячей и напряженной деятельности" в корне
противоречит той характеристике С. Платонова, согласно которой он только
суетится "кругом действительных работников".
Но, сделав характеристику, приведенную выше, С. Платонов снова
старается умалить организаторскую роль царя Алексея, обвиняя его в том, что
"нигде он не сделает ни одного решительного движения, ни одного резкого
шага вперед. На всякий вопрос он откликнется с полным его пониманием, не
устранится от его разрешения; но от него совершенно нельзя ждать той
страстной энергии, какою отмечена, деятельность его гениального сына, той
смелой инициативы, какой отличался Петр".
Спрашивается, почему это "резкие движения и резкие шаги" в
государственной деятельности должны считаться какой-то доблестью, а не
недостатками сильно вредящими деятельности государства.
Если историк С. Платонов прав и царь Алексей, не сделав ни одного
резкого шага, ни одного резкого движения на всякий вопрос откликался с
полным его пониманием, не устранялся от его разрешения, если ни одно дело
государственного значения "не проходило мимо царя", если он везде и всюду
"действовал с разумением дела". Если он "знает ход войны", желает
руководить работой дипломатии, а "в думу боярскую он несет ряд вопросов и
указаний", если за "всеми деятелями эпохи, во всех сферах государственной
жизни видна нам добродушная и живая личность царя Алексея", то мы должны
сказать, что он был на высоте своей высокой должности и что он был
идеальным царем, до которого далеко было его неуравновешенному сыну.
Вывод, к которому мы приходим ознакомившись с приведенными выше
оценками деятельности правительства царя Алексея - следующий: Царь Алексей
оставил очень добротные традиции правительственной деятельности.
IX
"Отец Петра, Алексей Михайлович, - пишет почитатель Петра I Н.
Добролюбов, в своей обширной рецензии на "Историю Царствования Петра
Великого" Н. Устьянова, - отличался добротою души и любовью ко благу своих
подданных". За этой верной оценкой следует обычная лживая выдумка
западников. "...Но он не имел столько энергии, чтобы совершенно избавиться
от влияния других людей, которые окружили его и обращали во зло его благие
намерения".
Познакомимся же с нравственным обликом людей, окруживших отца Петра
I. Что это были за "дурные люди" ?
Эпоха, в которую правил царь Алексей, по свидетельству С. Платонова,
поставила перед ним ряд чрезвычайно жгучих проблем и "требовало
чрезвычайных усилий правительственной власти". Как же царь Алексей
организовал работу правительственного аппарата? Каких людей подобрал вокруг
себя царь Алексей и как работали подобранные им государственные деятели?
Какие люди окружали отца Петра мы можем увидеть из следующей
характеристики друга царя Артамона Сергеевича Матвеева и дипломата Афанасия
Лаврентьевича Ордин-Нащокина, которую дает им С. Платонов в своих лекциях
по русской истории.
"...Из названных нами практических деятелей, - указывает С.
Платонов, - поборников образования, первое место принадлежит Афанасию
Лаврентьевичу Ордин-Нащокину (о нем ст. Иконникова в "Русск. Старине" за
1883 г. Х и XI). Это был чрезвычайно даровитый человек, дельный дипломат и
администратор. Его светлый государственный ум соединялся с редким в его
время образованием: он знал латинский, немецкий и польский языки и был
очень начитан. Его дипломатическая служба дала; ему возможность и
практически познакомиться с иностранной культурой, и он являлся в Москве
очень определенным западником; таким его рисуют сами иностранцы (Мейерберг,
Коллинс), дающие о нем хорошие отзывы. Но западная культура не ослепила
Нащокина он глядел далее подражания внешности, даже вооружался против тех,
кто перенимал одну внешность".
По какому пути пошло бы усвоение западной культуры без реформ Петра,
показывает жизнь Афанасия Ордин-Нащокина, начальника Посольского Приказа.
Ордин-Нащокин был прекрасно, по европейски образован. Ордин-Нащокин хотел,
чтобы на Руси многое делалось "с примера сторонних чужих земель".
По его мнению надо было переделывать на западный лад многое, но
далеко не все. В жизни Ордин-Нащокин придерживался старых обычаев.
Ордин-Нащокин стоял за заимствование у запада науки и техники.
"Доброму, - говорил он, - не стыдно навыкать со стороны у чужих". Но
он был умнее и культурнее, чем Петр, и понимал, что Русь обладает
самобытной духовной культурой, совершенно непохожей на европейскую. И он
говорил, что иноземное платье "не по нас, а наше не по них".
Ордин-Нащокин стремился установить торговые и политические сношения
с Индией, Бухарой, Хивой, Персией, с Китаем. Он понимал, что будущее
русского государства на морях и всячески стремился добиться гаваней на
Балтийском море, заботился о создании постоянной армии.
Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин был автором проекта создания
Купецкого приказа (Министерства торговли). Новоторговый устав,
разработанный им предусматривал введение единой таможенной пошлины и правил
торговли, введение покровительственной политики по отношению к бурно
развивавшейся торговле.
Торговые связи Московской Руси развивались очень быстро. Вязьма
вела, например, торговлю с 45 городами, купцы Тихвина с 35 городами.
Росла и внешняя торговля с Англией, Голландией, Данией и другими
странами Европы.
Ордин-Нащокин намечал введение широкого самоуправления в городах,
вел переговоры об аренде гаваней на Балтийском море.
То есть, правительство Алексея Михайловича делало именно то, что
делало бы всякое другое национальное правительство, разумно
придерживающееся национальных традиций.
То, что Московская Русь не застыла на своем культурном развитии, а
двигалась вперед признает даже советский историк Б. В. Кафенгауз, автор
книги "Россия при Петре I".
"Эти частичные изменения, - пишет он, - были недостаточны, но они
показывают, в каком направлении двигалась жизнь страны. В этом отношении
интересен видный деятель 80-х годов XVII века князь Василий Голицын. Он
знал польский и латинский языки, его великолепный дом в Москве был устроен
по образцу дворцов западно-европейской знати, убран картинами, зеркалами и
т.п.: у него была значительная библиотека из русских и иностранных книг. По
словам одного из иностранцев, встречавшегося с ним, В. Голицын думал о
заведении постоянного войска, о поездках дворян заграницу для учения, об
установлении новой поголовной или подушной подати взамен подворной и будто
бы подумывая о необходимости освобождения крестьян от власти, помещиков,
что, впрочем, мало вероятно. Таким образом, передовые, образованные
вельможи уже понимали необходимость некоторых реформ, которые были
осуществлены лишь позднее, в царствование Петра I ".
Ближайший друг царя Алексей Ртищев, все время печется об увеличении
на Руси справедливости: он устраивает богоугодные заведения, первый в мире
поднимает вопрос о человеческом отношении с пленными. Многие из москвичей
считали его святым человеком.
В. Головина иностранец Невиль называет "великим умом и любимым ото
всех".
В правление Софьи, под руководством Головина было возведено в Москве
больше 3 тысяч каменных домов. Размах строительства не меньший, чем
строительство Петра I в заложенном им Петербурге, за что он прославлен
Даже советский историк В. Мавродин в биографии Петра Великого, и тот,
перечислив государственных деятелей, действовавших в эпоху Тишайшего царя,
пишет:
"Все это свидетельствовало о смелости мысли, о размахе и глубине
идей передовых людей Московской Руси XVII века, той самой "Московии,
которую многие невежественные и ограниченные, самовлюбленные и тупые
иноземные послы и путешественники считали "дикой" и "Азиатской страной".
И глубоко прав был Белинский, когда говорил о делах и людях
допетровской Руси (пока он еще не перешел в лагерь социалистов): "Боже мой,
какие эпохи, какие лица! Да их стало бы нескольким Шекспирам и Вальтер
Скоттам!"
Х
В своей статье "Трагедия русской интеллигенции", виднейший
представитель западнической интеллигенции, проф. Г. Федотов, писал:
"...Со времени Грозного оборона государства во все растущей мере
зависит от иностранцев. Немецкая слобода, выросшая в Москве, стоит перед
ней живым соблазном. Как разрешить эту повелительную поставленную судьбой
задачу: усвоить немецкие хитрости, художества, науку, не отрекаясь от своих
святынь? Возможна ли простая прививка немецкой техники к православному
быту? Есть люди, которые еще в наши дни отвечают на этот вопрос
утвердительно. Но техника не падает с неба. Она вырастает, как побочный
плод, на дереве разума: а разум не может не быть связан с Логосом. Пустое
место, зиявшее в русской душе именно здесь, в "словесной", разумной ее
части, должно быть заполнено чем-то. В десятилетие и даже в столетие не
выращивается национальный разум. Значит, разум тоже будет импортироваться
вместе с немецкими пушками и глобусами. Иначе быть не может. Но это
страшно. Это означает глубокую деформацию народной души, вроде пересадки
чужого мозга, если бы эта операция, была возможна. Жестоко пробуждение от
векового сна. Тяжела расплата - люди нашего поколения ощущают это, как
никогда. Но другого пути нет. Кто не понимает этого, тот ничего не понимает
в истории России и русской интеллигенции..."
Никакого пустого места в душе человека Московской Руси не зияло.
Московская Русь просто только отстала. Национальный разум в столетие,
конечно, не выращивается. Но русский народ давно имел национальный разум.
Примером того является вся блестящая культура Киевской Руси и культура
Московской Руси, убитая Петром. То, что сделал Петр, было, действительно,
деформацией души, попыткой пересадки чужого мозга.
Чем за это заплатил русский народ (и продукт пересадки чужого мозга
- русская интеллигенция) - мы знаем.
Другой путь был - это путь Японии. Путь не пересадки чужого мозга, а
простой пересадки чужой техники. Вот благодаря этому правильному пути
Япония и совершила гораздо более блистательные успехи на фронте техники и
грамотности, чем Россия.
"Подобно России Япония заимствовала западную цивилизацию, но
император Мутсухито не сделал роковую ошибку Петра. Он бережно отнесся к
духовному лику своего народа, его самобытности, его древним обычаям и не
насиловал его души слепым и варварским поклонением всему иностранному. Взяв
от Европы цивилизацию, японцы сохранили свою культуру. Они ревниво отстояли
свое японское естество, свою духовную цельность и не уродовали их на
голландский, французский или немецкий образец. В этом отношении
преобразователя Японии следует поставить выше Полтавского Победителя". (6)
Другой путь был. Трагедия русской интеллигенции - этого
искусственного слоя, есть результат ложного пути - совершенной Петром
революции и тот, кто не понимает этого, тот ничего не понимает в истории
русской интеллигенции, да и в русской истории вообще.
Но несмотря на ложность своей основной идеи, статья Г. Федотова
содержит ряд интересных и правильных мыслей.
"Интеллигенция, - восклицает он и задает вопрос: "Знаете ли, кто
первые русские интеллигенты?" и дает следующий ответ:
"...При царе Борисе были отправлены заграницу - в Германию, во
Францию, в Англию - 18 молодых людей. Ни один из них не вернулся. Кто
сбежал неведомо куда, - спился, должно быть, - кто вошел в чужую жизнь. Нам
известна карьера одного из них - Никанора Олферьева Григорьева, который в
Англии стал священником реформированной церкви и даже пострадал в 1643 году
от пуритан за свою стойкость в новой вере".
Каков духовный облик первых русских европейцев?
Г. Федотов дает следующую характеристику своим духовным предкам:
"...Не привлекательны первые "интеллигенты", первые идейные
отщепенцы русской земли. Что характеризует их всех, так это поверхность и
нестойкость, подчас моральная дряблость. Чужая культура, неизбежно
воспринимаемая внешне и отрицательно, разлагала личность, да и оказывалась
всего соблазнительнее для людей слабых, хотя и одаренных, на их несчастье,
острым умом. От царя Дмитрия (Лжедимитрия) к кн. Ивану Андреевичу
Хворостину, отступившему от православия в Польше и уверявшему, что "в
Москве народ глуп", "в Москве не с кем жить", - к Котошихину, из Швеции
поносившему ненавистный ему московский быт, - через весь XVII век тянется
тонкая цепь еретиков и отступников, на ряду с осторожными поклонниками
Запада, Матвеевыми, Голицыными, Ордин-Нащокиными..."
Сын руководителя Посольского Приказа при царе Алексее Михайловиче,
Ордин-Нащокин, сбежавший в Польшу, тоже принадлежит к числу первых
западников.
"...до того увлекся западом, что бежал из России и сын русского
резидента в Польше Тяпкина, который получил образование в Польше и
благодарил короля польского за науку в высокопарных фразах на латинском
языке" (С. Платонов). Князю И. Хворостинину, автор обширного, недавно
изданного в САСШ, исследования "Обзор русской культуры", проф. В. А.
Рязановский дает следующую характеристику:
"...Князь И. А. Хворостинин, воевода, происходивший из старинного и
славного рода, в молодости получил латинское образование, увлекался
католическими идеями, а позднее впал в религиозное вольнодумство и развил в
себе презрение ко всем порядкам Московского государства. Его за
вольнодумство дважды ссылали в монастырь, лишили дворянства. Он раскаялся и
был прощен, умер в 1625 г. Человек умный и озлобленный, Хворостинин оставил
после себя записки ("Словеса дней и царей"), содержавшие его рассуждения о
современности". (7)
"Это был своеобразный русский вольнодумец на католической подкладке,
- характеризует Хворостинина В. Ключевский, - проникшийся глубокой
антипатией к византийско-церковной черствой обрядности и ко всей русской
жизни, ею пропитанной, - отдаленный предок Чаадаева". (8)
Не более привлекателен и моральный облик Г. Котошихина, которого
проф. Рязановский определяет так:
"...Г. Котошихин был подьячим Посольского приказа. Он потерпел
большие неприятности по службе и в 1664 году бежал заграницу. Он побывал в
Польше, Германии и обосновался в Швеции, где за убийство своего хозяина
(по-видимому на романической почве) был казнен. В Швеции Котошихин написал
сочинение о современной России (без заглавия), известное под титулом "О
России в царствование Алексея Михайловича".
"...Котошихин осуждает все порядки Московского государства, весь быт
московского общества, не находя здесь ни одного светлого явления.
"...Однотонная черная краска, - замечает проф. Рязановский, -
которой изображает всю жизнь Московской Руси Котошихин, и то
обстоятельство, что данное сочинение было написано или по прямому заказу
шведского правительства или с целью удовлетворить желание последнего,
подрывает доверие к его объективности и заставляет относиться с известной
осторожностью к его сообщениям". (9)
XI
Лживым легендам о том, что допетровская Русь стояла в политическом и
военном отношении на краю бездны и что от этой бездны она была спасена
военными реформами Петра и его полководческим гением, пора положить конец.
Реформы проведенные Петром в русской армии, которые ставятся ему в
заслугу, начаты вовсе не им, они наверно с еще большим успехом были бы
проведены всяким другим царем.
На путь реорганизации русской армии стал уже Иоанн Грозный, который
обладал военным талантом в несравненно большей степени, чем Петр. Первые
Романовы, в том числе и отец Петра I продолжали начатое Иоанном Грозным
дело.
Проф. Военной Академии А. 3. Мышлаевский в своем исследовании
"Офицерский вопрос в XVII веке", утверждает:
"...по мере того, как историческая наука начинает относиться к XVII
веку с более пристальным вниманием, значение этого века, как предтечи эпохи
реформ (Петр Великий) выясняется с полной убедительностью. Нет той крупной
меры царя, решение которой не было бы так или иначе подготовлено его
предшественниками... "
То же самое утверждает и генерал Штейфон в своей книге "Национальная
военная доктрина".
"К концу XVII столетия поместные и стрелецкие войска уже не являлись
факторами, характеризующими русское военное творчество того времени, ибо
идейно и формально принадлежали прошлому. Несравненно более полно и ярко
отражались московские военные идеи в войсках иноземного строя. Эти
последние, являясь переходной формой к окончательному установлению
регулярства, и оказали свое ценное содействие делу Петровских военных
реформ".
А в другом месте он формулирует это утверждение еще более
категорично:
"Государство, недавно пережившее глубочайшее потрясение смутного
времени, экономически подорванное этой смутой и подвергнувшееся ударам
извне, могло, конечно, избрать только путь, по которому и пошло Московское
правительство XVII века: созданием новых войск (иноземного строя),
постепенно и осторожно, но настойчиво и систематически вытесняет уже
устаревшую поместную систему.
Необходимо отметить, что в 1681 году, т.е. менее чем за год до
вступления малолетнего Петра на престол, Московское правительство уже
обсуждало вопрос о переходе всей армии на иноземный строй".
Только в 1890 году в Военной Академии была создана кафедра истории
русского военного искусства. Но эта дисциплина не играла ту роль, которую
она заслуживала.
Генерал Б. Штейфон в работе "Национальная военная доктрина" так
оценивает учебные программы военной Академии:
"Составители программы по-видимому считали, что в русском прошлом
вообще не содержится данных, представляющих научный интерес, что в России
как будто бы не имелось военного искусства, а потому изучать его эволюцию и
особенности не представляется поучительным, ни тем более необходимым.
В результате подобного понимания задач высшего военного образования,
слушатели Академии выходили из ее стен наделенные обильными разнообразными
знаниями об эволюции военных идей и форм европейского военного искусства,
от времени классической древности до Наполеона и одновременно почти не
осведомленными, а, главное, и не заинтересованными прошлым своей армии, той
армии, которую они были призваны обучать и воспитывать, которой они должны
были руководить.
Такая система воспитания и образования формировала и соответствующее
военное мировоззрение, привившее русским офицерам Генерального Штаба (того
времени) типичные черты военного космополитизма".
В 1905 году комиссии, обследовавшей Военную Академию, была подана
докладная записка, написанная проф. Мышлаевским и М. В. Алексеевым, в
которой они выступали за уничтожение кафедры истории русского военного
искусства. В ней они писали:
"Критическое отношение к курсу (История военного искусства в России)
заставляет с полной откровенностью признать все его несовершенства.
...Предмет озаглавлен "История военного искусства в России", а
потому лицам недостаточно ознакомленным с потребностями чтения, дается
основание предполагать, будто в стенах Академии насаждается сепаратный
взгляд на существование особого военного искусства в виде противоположности
и противовеса искусству западно-европейскому".
Авторы записки считали, что русского военного искусства не было и не
может быть. "Столь ужасные взгляды А. 3. Мышлаевского и М. В. Алексеева, -
пишет ген. Штейфон, - к счастью не были усвоены Академией, ибо в это время
уже появилась научная сила в лице А. К. Банова". (10)
Свое вредное воздействие записка все же сыграла. В следующей главе
своей книги "Национальная военная доктрина" ген. Штейфон указывает: "проф.
Банову надо было преодолеть ту неприязненную психологическую обстановку,
какая создалась вне стен Академии под воздействием Мышлаевского, Алексеева
и Сухомлинова".
"Тот "штурм власти", - продолжает ген. Штейфон, - какой так яростно
велся в те годы, был лишь частичным проявлением того натиска
антинациональных сил, который был направлен вообще против русской
государственности и, следовательно, против определенного цикла идей.
Настроение российско-радикальной интеллигенции неизбежно передавалось, в
той или иной степени и военной среде, образуя в ней внешне, быть может,
неясные, но по существу вполне определенные течения. Как следствие таких
настроений, в нашем Генеральном Штабе образовалась либеральная группа,
известная в военных кругах под именем "младотурок", Не касаясь политических
взглядов этой группы, по-видимому очень пестрых, важно отметить, что она
была однородна по своему военному мировоззрению. Младотурки были убеждены,
что русские военные идеалы, русское военное просвещение должны
вдохновляться по преимуществу западными образцами. Поэтому на публичных
собраниях и в печати горячо обсуждались французская и немецкие доктрины.
Одни были сторонниками французских взглядов, другие - немецких. Только
русское самобытное военное искусство не встречало сочувствия среди
младотурок, оно их не увлекало, и в нем они не чувствовали моральной мощи и
красоты".
На эту группу младотурок, работавших во время мировой войны в
главной ставке, и оперлась масонская пятерка при организации свержения
Николая II.
XII
Московская Русь при Тишайшем царе начала отвоевывать у своих
вековечных врагов захваченные ими русские земли. Были отняты Юрьев, Двинск,
присоединена Малороссия, взяты обратно Могилев, Витебск, Смоленск.
Война с Польшей (1654-1667 гг.), по оценке В. Ключевского
"окончательно определили господствующее положение русского государства в
восточной Европе и с нее начинается политический упадок Польши".
Эти войны велись теми самыми войсками нового строя, создание которых
приписывается Петру I .
Русские цари никогда не опирали своей власти на наемные войска.
"Царизм" не знал ни преторианцев, ни янычар и, когда потребовалось, смело
перешел к организации армии на демократическом начале всеобщей воинской
повинности,
На Западе при Алексее Михайловиче был разбит вековечный главный враг
Московской Руси - Польша; на востоке передовые отряды русских мореходов уже
оказались в Америке.
В 1630 году было приступлено к созданию солдатских, рейтарских и
драгунских полков. В 1632 году было уже 6 солдатских полков нового строя.
Для обучения солдат, рейтар и драгун были приглашены иностранцы. В том же
1632 году был сформирован первый конный полк нового строя (рейтарский).
Во время русско-польской войны были сформированы еще два солдатских
полка, отдельная солдатская рота и драгунский полк. Всего за три с
половиною года было сформировано 10 полков нового строя, общей численностью
в 17.000 человек.
Этим было положено в Московской Руси основание регулярной армии.
По окончании войны с Польшей, для охраны южных границ были
сформированы солдатские и драгунские части, в составе которых находилось
около 14.000 человек. В 1647-1648 году на южной степной границе были
созданы воинские части из так называемых поселенных драгун. Во время войны
за освобождение Украины принимало участие 14.000 так называемых Комарицких
драгун и 4 полка драгун, сформированных в Белгородском разрядном полку. На
северо-западной: границе вместо драгунских полков формировались солдатские
полки.
В период войны за освобождение Украины солдатская служба стала
постоянной повинностью тяглого населения.
В 1658, 59, 60 и 1661 году в три набора было собрано в солдатские
полки 51 тысяча человек.
В 1663 году в русской армии было уже 55 солдатских полков нового
строя, в которых насчитывалось 50-60.000 солдат. В конных рейтарских полках
в 1663 году состояло 18.000 человек. Кроме рейтарских полков существовали
еще полки копейщиков и гусар, в которых находилось около 3 тысяч человек. В
1631 году в полках нового строя служило 190 иностранцев. В 1662-63 году
среди капитанов полков нового строя большинство были уж русские. В 1674
году шестью рейтарскими полками из восьми уже командовали русские.
В 1678 году в документах упоминаются уже русские генералы Шепелев,
Косигов, Кровков и Змиев.
В 1681-81 году среди всех начальных людей полков нового строя,
иноземцев уже было 10-15 процентов.
Во время первого Крымского похода 1687 года из 113.000 человек, на
долю полков европейского строя приходилось 75.459 человек или 67 процентов.
Такое же примерно соотношение было и во втором Крымском походе. Все
военные реформы Петра I были уже подготовлены всем предшествующим
развитием военного искусства в Московской Руси.
Если к концу царствования Петра регулярная армия достигла 80
процентов, то это было только естественным развитием начавшегося процесса.
Иностранец Невиль сообщает, что Василий Голицын делился с ним своими
замыслами о дальнейшем преобразовании русских войск, которые начаты были
уже отцом Петра Первого, Алексеем Михайловичем.
"Уже в XVII веке в Москве, - указывает С. Платонов, - старались
устроить правильные войска, увеличивая число стрелецких полков и образуя
полки "иноземного строя" (солдатские, рейтарские, драгунские) из людей
разных общественных состоянии. С помощью иностранных офицеров достигнуты
были большие результаты; солдатские полки ко времени Петра выросли уже до
размеров внушительной военной силы".
Что же такое особенное сделал Петр, за что ему без конца кадят
фимиам и возводят в создатели современной русской армии? Он сделал только
то, что обязательно бы сделал всякий другой русский царь, то есть развивал
начатое его предшественниками дело реорганизации русской армии.
Большевики, например, ставят вопрос так, как будто бы, если бы их не
было, то в Москве бы до сих пор не было бы метро. Но метро в Москве,
конечно, было бы и без большевиков. Разница была бы только в том, что на
постройке его не были загублены сотни людей. Так и с пресловутыми
"реформами" Петра. Все действительно необходимые реформы были бы сделаны и
всяким другим царем, только с меньшей жестокостью и безалаберностью.
"Петр, - пишет С. Платонов, - воспользовался старым военным
материалом, он сделал регулярные полки господствующим, даже исключительным
типом военной организации (только малороссийские и донские казаки сохранили
старое устройство). Кроме того, изменив быт солдат, он иначе, чем прежде
стал пополнять войска. Только в этом отношении он и может считаться творцом
новой русской армии. Давая ему такое название, мы должны помнить, что
регулярная армия (совершенная или нет) создавалась уже в XVII веке".
Регулярные полки, то есть полки европейского образца были
преобладающими в русской армии уже к моменту вступления Петра I на царский
престол. Историки-западники только всегда умалчивают об этом
обстоятельстве. Вот точные данные:
В "Уставе ратных пушечных и других дел", составленном в начале XVII
века, отражены все знания эпохи. Возрождения в этих областях. Ни по
эрудиции, ни по опыту, Устав не уступал "хитрым премудростям" заморским.
При чем это не была рабская копировка европейских военных уставов, а они
были переработаны применительно к русским условиям.
За первое десятилетие второй половины XVII века количество ратных
людей западно-европейского образца увеличилось с 7% до 79%. Из 98.150
человек перечисленных в смете на 1662 год (стрельцы сюда не входят из
общего количества в 98.150 человек солдат, драгун, гусар и рейтар было
77.764 человек (79%)". (11)
Московская Русь имела в это время самую большую национальную армию в
Европе.
В конце 70 годов Московское правительство могло отправить в поход до
200.000 воинов.
К этому времени иноземцы почти полностью исчезли из русских войск.
Не малых успехов Московская Русь достигла в области вооружения своего
войска. Ударно-кремневый замок в Европе появился около 1670 года. Ружья с
ударно-кремневыми замками на вооружении русской армии появились уже в
первой половине семнадцатого столетия.
Уже в XVII столетии русские оружейные мастера изготовляли нарезное
ручное оружие, заряжающееся с казенной части. Но технические возможности
страны не позволяли широко использовать это изобретение.
Зато раньше, чем в Европе в русской артиллерии были введены нарезные
(винтовальные) пушки. Первые нарезные орудия в Московской артиллерии
появились в начале XVII столетия, в европейской лишь в конце века. В XVII
же веке вводятся на вооружение и нарезные пушки, заряжающиеся с казенной
части (с клиновыми и поршневыми затворами).
В 1678 году в 150 городах, подчиненных разрядному приказу, было 3675
орудий. (12)
Во время походов во второй половине XVII века русские войска имели
от 350 до 400 пушек. По количеству орудий русская артиллерия превышала
артиллерию любой европейской армии того времени.
В 1647 году на русском языке был издан большой том (286 страниц)
сочинения датчанина Вильгаузена "Учение и хитрость ратного строения
пехотных людей".
В комплектовании полков иноземного образца правительство пошло по
русскому образцу; не по пути набора наемников, а по пути обязательной
воинской повинности из числа коренного населения страны. Зачисленные в
полки нового строя проходили военное обучение и находились, на полном
содержании государства.
Национальная регулярная армия в Московском государстве появилась
раньше чем в Европе, где таковые возникли только в конце 18 века.
Теория, что будто бы Петр I являлся создателем русской регулярной
армии - миф. Сам Петр себя создателем регулярной армии не считал. В
манифесте о воинском уставе, изданном 30 марта 1716 года он писал: "Понеже
всем есть известно, коим образом отец наш... в 1647 году начал регулярное
войско употреблять и устав воинский издан был".
XIII
Знаток древней и европейской истории Виппер в своей книге
"Круговорот истории" так оценивает качество общественного и политического
строя Московской Руси:
"...Культура, которою жило великорусское племя в свою блестящую
московскую эпоху... Рыцарское войско, дисциплина поместного дворянства,
государственные дороги - нечто единственное в тогдашней Европе, система
податей, устройство приказов, сложная художественна символика придворной
жизни, и изумительное дипломатическое искусство московских деятелей". (13)
А политика и дипломатия Московской Руси была действительно на много
выше современной им политики и дипломатии западного мира. Приведу примеры
из хорошо знакомой мне области русской истории - истории колонизации
Сибири, поразительные успехи которой известны каждому действительно
образованному человеку. Этих удивительных успехов в чрезвычайно короткое
время добилась исключительно благодаря мудрой и гибкой политике, которая
проводилась во время колонизации огромных пространств Сибири.
В своей книге "Галеоты идут в Америку", характеризуя эту политику, я
писал:
"Первый период русской колонизации в Северной Азии заканчивается
исследованием и покорением племен живущих по берегам реки Оби. Двигаясь по
Оби, русские достигли побережья Ледовитого океана. Во время этого первого
этапа колонизации, все походы для покорения новых племен и новых земель,
совершались под руководством центральных правительственных органов,
находившихся в Москве. Начальнику каждого отряда, отправлявшегося в
неизвестные земли вручалась подробная инструкция, как он должен вести себя
и что он должен делать.
Но как только казачьи отряды переходят Обь, в Москве начинают
понимать, что в дальнейшем нет возможности руководить действиями всех
двигающихся на восток по собственной инициативе русских людей. И Москва
сразу меняет тактику. Вместо подробных наказов теперь московские воеводы
приказывают предводителям отрядов только всемерно "радеть о государевом
деле" и поступать "смотря по тамошнему делу".
Как видим, "невежественные" русские чиновники еще в 16 веке были
достаточно гибки и умели быстро менять политику колонизации в зависимости
от измеряющихся обстоятельств. Успех завоевания Сибири и великих
географических открытий в ней есть результат умелого сочетания действий
государственной инициативы и широчайших народных масс. В завоевании Сибири
государевы воеводы и народ действовали дружно, рука об руку.
Вывод, который делает историк-западник Виппер в упоминавшейся выше
книге "Круговорот истории" в результате анализа состояния Московского
государства, следующий:
"Если Московское государство выдержало смуту XVII века, и смогло
опять восстановиться, то это объясняется именно крепким строением
национального целого, тем, что национальность срослась со своей культурой,
что эта культура давала смысл и направление национальным силам. Для
национальной энергии великороссам XVI века очень характерна политика
Грозного в Ливонском крае, восточной половиной которого Москва владела в
течении 20 лет. Если принять во внимание тогдашнюю редкость населения,
неразвитость путей сообщения, техническую отсталость от Запада, - какую
удивительную энергию проявила Москва в колонизации торговой и
земледельческой, какой напор и какую цепкость в деле распространения своей
национальной культуры. И как жалки по сравнению с этим попытки русификации
того же края в конце XIX века, когда великая империя, выстроенная на
европейскую ногу обладала громадными техническими, военными и финансовыми
ресурсами".
Нельзя не согласиться с следующей правильной оценкой, которую делает
И. Солоневич в "Народной Монархии", что время царствования двух первых
царей из династии Романовых "было, можно сказать, классической эпохой нашей
монархии, повторенной в сильно измененных условиях в 19-м веке. Было "едино
стадо и един пастырь", но не в стиле "Айн фюрер, айн Рейх", не в стиле
вождизма. Ибо монархия есть единоличная власть, подчиненная традициям
страны, ее вере и ее интересам, иначе говоря, власть одного лица, но без
отсебятины. Вождь - тоже одно лицо, но с отсебятиной. Первые два Романовы -
Михаил и Алексей в невероятно тяжких условиях послереволюционной и
послевоенной разрухи и в исключительно короткий промежуток времени успели и
восстановить страну, и установить некое нормальное равновесие между слоями
и классами народа - указать каждому его место и его тягло" (т. е.
обязанности. - Б.Б.)
Что: "русская история выработала совершенно определенный тип
"Царя-Хозяина", - расчетливого и осторожного "собирателя Земли, ее
защитника и устроителя, чуждого каких бы то ни было авантюрных порывов - но
и чуждого той индивидуальной яркости, какую дает в политике авантюра.
Русские цари были очень плохими поставщиками материала для легенд."
"...Жизнь огромного народа ставила свои очередные задачи - и эти
задачи решались с той осторожной мудростью, какая дается сознанием столь же
огромной ответственности. Иногда это решение казалось слишком медленным, но
оно всегда оказывалось окончательным. Мы сейчас живем в период какой-то
судорожной решимости, и мы, может быть, больше, чем другие поколения
истории, может оценить сомнительные преимущества эпилептических движений в
политике".
Идеального царя русский народ представляет себе именно таким, каким
был царь Алексей, а не его взбалмошный сын. В представлении русского народа
царь должен быть религиозным, добрым и справедливым человеком, уметь
подбирать себе добрых советников и помощников, давать им широкую свободу
работать на благо народа, быть главой государства, а не размениваться на
мелочи, не делать то, что должны делать царевы слуги. Таким именно царем и
был царь Алексей. Он был таким царем, каким по мнению русского народа
должен быть царь, а его сын Петр был вождем, реформатором, бойцом,
революционером, палачем, плотником, шкипером, чем угодно, но только не
русским православным царем, каким он должен бы был быть.
ПРИЧИНЫ РАСКОЛА И ЕГО ТРАГИЧЕСКИЕ РЕЗУЛЬТАТЫ
I
"...Лжедимитрий и смута, - пишет С. Платонов, гораздо ближе, чем
прежде, познакомили Русь "с латынниками и лютерами", и в XVII веке в Москве
появилось и осело очень много военных, торговых и промышленных иностранцев,
пользовавшихся большими торговыми привилегиями и громадным экономическим
влиянием в стране. С ними ближе познакомились москвичи, и иностранное
влияние таким образом усиливалось. Хотя в нашей литературе и существует
мнение, что будто бы насилия иностранцев во время смуты окончательно
отвратили русских от духовного общения с иностранцами (см. Кояловича
"Историю русского народного самосознания". СПб. 1884 г.), однако никогда
прежде московские люди не сближались так с западными европейцами, не
перенимали у них так часто различных мелочей быта, не переводили столько
иностранных книг, как в XVII в. Общеизвестные факты того времени ясно
говорят нам не только о практической помощи со стороны иноземцев
московскому правительству, но и об умственном культурном влиянии западного
люда, осевшего в Москве, на московскую среду. Это влияние, уже заметное при
царе Алексее в средине XVII века, конечно, образовалось исподволь, не
сразу, и существовало ранее царя Алексея при его отце. Типичным носителем
чуждых влияний в их раннюю пору был князь Иван Андреевич Хворостинин (умер
в 1625 г.), - "еретик", подпавший влиянию сначала католичества, потом
какой-то крайней секты, а затем раскаявшийся и даже постригшийся в монахи".
С момента появления на Руси киевских ученых и греков, в России
начинает проявляться с каждым годом все сильнее борьба двух направлений:
национального и западного.
"В половине же XVII века, - указывает С. Платонов, - рядом с
культурными западно-европейцами появляются в Москве киевские схоластики и
оседают византийские ученые монахи. С той поры три чуждых московскому
складу влияния действуют на москвичей: влияние русских киевлян, более чужих
греков и совсем чужих немцев".
Когда патриархом становится властолюбивый Никон, в большом
количестве появляются в Москве киевские и греческие духовные деятели.
В царствование Алексея Михайловича в Московской Руси происходит
борьба трех направлений: защитники национальной старины, грекофилы
(сторонники греческой формы православия) и западники.
В пятидесятых годах в Москве образуется ученое братство из
прибывших из Малороссии монахов. Один из монахов, Симеон Полоцкий получает
доступ к царскому двору. Исследователи деятельности малороссийских монахов
указывают, что они внесли в православие ряд чуждых ему идей, которые они
заимствовали от католичества. Взгляды Симеона Полоцкого о преосуществлении
Даров и об исхождении Святого Духа и от Сына, развивал также и его ученик
Сильвестр Медведев.
Киевляне и греки вносят в церковную реформу чуждую русскому
национальному православию струю западной церковности.
Эта струя вызывает энергичные протесты со стороны тех, кто начал
церковные реформы и кто хотел провести их считаясь с русским традиционным
православием.
II
Московская Русь, за исключением короткой эпохи Патриарха Никона, не
знала борьбы Государства с Церковью и Церкви с Государством, которая
характерна для истории европейских государств.
Московская Русь достигла такой добровольной симфонии всех видов
власти, как никогда не знала Западная Европа. Московская Русь не знала
внутри-национальных и религиозных войн. Она знала только войны из-за
уделов, которые были борьбой за первенство в общей родине, которая всеми
соперниками - Суздалем, Новгородом, Тверью, Рязанью и Москвой, - считалась
общей родиной. Войны между Тверью и Москвой, Новгородом и Москвой, были
войнами не за уничтожение общерусского центра, а войнами за создание
общерусского центра. И Тверь и Москва не хотели быть отдельными
независимыми государствами, как Бельгия и Голландия, а хотели быть
общенациональными центрами.
Строгановы, если бы хотели, в любой момент могли отделиться от
средневековой Руси. То же могли легко сделать Сибирские воеводы, обладавшие
неограниченной властью за тридевять земель от Москвы. Провести
"демократическим" способом самоопределение вплоть до отделения могли и
создатели русской Аляски Григорий Шелихов и Александр Баранов. Но никто из
них никогда не думал отделиться от России. Когда татары потребовали
чудовищный выкуп в 200 тысяч тогдашних рублей за захваченного в плен
Великого Московского Князя Василия, вся Русь собирала деньги на его выкуп и
наибольшую сумму денег на выкуп дали Строгановы. Население средневековой
Руси приходило в ужас от одной мысли, что прекратится наследственная
династия, видя в ней династию национальных вождей, стоящих во главе
национальной борьбы за национальные цели.
Тесная связь царской власти со всей нацией в Московской Руси еще
более укреплялась формой ее отношений с Православной Церковью.
Религиозная жизнь в Московской Руси была построена более правильно
чем после Петра. Духовенство в Московской Руси не было замкнуто кастою.
Низшее духовенство пополнялось за счет наиболее нравственных и образованных
мирян.
Монашество представляло все слои народа от князей до бездомных
людей. Высшая церковная власть состояла как из представителей аристократии,
так и из одаренных людей народных низов. По своему составу священство,
монашество и высшая церковная иерархия представляли собой все слои нации.
Все же важнейшие церковные вопросы решались на церковных соборах, на
которых собирались все высшие иерархи церкви. Царь имел, конечно, большое
влияние на Церковь, но и Церковь тоже имела большое влияние на царей.
Союз Церкви с Государством и Государства с Церковью, который
существовал в Московской Руси, выражался не в одностороннем, а во взаимном
влиянии. Царь ведь являлся как бы представителем всех мирян при высших
органах церковной власти и требовал "свою, совершенно законную, долю в этой
власти".
Большинство крупных русских историков: Ключевский, Соловьев, Шмурло,
являющихся по складу своего мировоззрения, западниками, - изображали,
обычно, раскол как борьбу невежественных религиозных фанатиков против
исправления ошибок в богослужебных книгах, против крещения тремя перстами.
Эта точка зрения на раскол должна быть пересмотрена. Раскол духовно гораздо
более глубокое явление, чем его обычная традиционная оценка. Раскол это
начало той многовековой трагедии, естественным завершением которой является
большевизм. Раскол это начало глубокой болезни русского духа, в силу
исторических обстоятельств до сих пор не получившего своего полного,
национального выражения.
Церковная реформа, приведшая к расколу, началась в благодатной
духовной атмосфере Троицко-Сергиевской Лавры, в стенах которой витал дух
Сергия Радонежского. Группа духовных деятелей вырабатывает план широкой
церковной реформы.
Но проходит некоторое время и инициаторы церковной реформы резко
восстают против нее.
Обратите внимание, против церковных реформ восстают в первую очередь
те, кто являлся их зачинателями.
Вероятно тут дело вовсе не в мелочах церковного обряда, а в чем то
более серьезном.
Более правильно подходил к проблеме исправления богослужебных книг
предшественник Никона, патриарх Иосаф. Он хотел произвести исправление,
придерживаясь текста древних греческих и славянских книг. И на самом деле,
разве только одни русские переписчики искажали текст, а греческие
переписчики священных книг никаких ошибок не делали.
"Справщики", работавшие при патриархе Иосафе "не отнеслись к делу
слепо, без рассуждения. Считаясь с установившимися в Москве обрядами, не
принятыми греческой церковью, но и не отвергнутыми ею, справщики оставили
эти обряды неприкосновенными".(14)
Иоанн Грозный во время своего спора с иезуитом Поссевиным заявил:
- Греки нам не Евангелие. У нас не греческая, а русская вера, -
Иоанн Грозный выразил общенародную точку зрения на греческое православие.
Войдя в унию с католичеством в 1439 г. греки, по мнению русских,
потеряли право на первое место в православном мире. Они перестали соблюдать
православную веру в чистоте.
В том, что греки способны на любую сделку со своей совестью убеждало
русских и нечистоплотное поведение греческого духовенства в Москве, куда
оно приезжало за сбором милостыни в пользу греческой Церкви.
Живший в это время в Москве хорват Юрий Крижанич писал: "В настоящее
время греки не занимаются ни искусствами, ни науками, так что сами они -
слепые и вожди слепых, то каковы были учители таковыми же свойственно стать
и их ученикам". (15)
"Греки, - писал Юрий Крижанич, - за пенязи (деньги) посвящают
свинопасов и мужиков, за пенязи отпускают людям грехи без исповеди и
покаяния, всякие святыни они обращают в товар".
Один из образованных москвичей того времени, Арсений Суханов,
поехавший в Грецию для покупки древних священных книг, отрицательно
отзывается о благочестии греков. Он видел церкви без престолов, храмы,
содержащиеся в нечистоте, обнаружил искажение догматов, обрядов, подражание
католикам в богослужении.
Арсений Суханов в результате своей поездки пришел к выводу, что в
греческом православии высохли "ручьи Божественной Мудрости" и поэтому
"греки вовсе не источник всем нам веры".
"И папа не глава церкви и греки не источник, - писал он, - а если и
были источником, то ныне он пересох"; "вы и сами, говорил он грекам,
страдаете от жажды, как же вам напоить весь свет из своего источника?" Из
498 греческих рукописей и книг, привезенных Арсением Сухановым из Греции,
только семь-восемь рукописей могли служить образцами для исправления, а
остальные сами имели массу описок.
III
Прежде чем стать патриархом, Никон принадлежал к числу членов кружка
ревнителей благочестия, во главе которого стоял царский духовник
Вонифатьев. Члены кружка имели большое влияние даже при размещении
епископских кафедр; они же прочили в Патриархи Вонифатьева, но за его
отказом остановились на Никоне. Когда Никон приступил к реформам по
греческому образцу, то он отвернулся от них, перестал с ними советоваться
...и вызвал сетования и Аввакума, и Неронова. Первый говорил: "когда
поставили Патриархом его, так друзей не стал и в Крестовую пускать". А
Неронов: "доселе ты друг нам был".
Шаблонное утверждение противников старообрядчества, что будто бы они
впали в раскол "по скудости ума" ложно.
Противниками Никона оказались самые даровитые и умные люди эпохи,
как протопоп Аввакум, как Спиридон Потемкин, знаток "Лютерской ереси",
знавший греческий, латинский, еврейский, польский и немецкий языки, как
Федор дьякон, Неронов, Лазарь Вонифатьев. Они пошли в раскол не по скудости
ума, а потому что были убежденные последователи православия, готовые отдать
жизнь за веру предков.
Реальной причиной раскола были не "скудость ума", а слепое, рабское
преклонение Никона перед греческой обрядностью и пренебрежение традициями
русской Церкви.
Никон после отстранения старых справщиков призвал "искусных мужей"
из иностранцев. Главную роль среди них играли грек Паисий Лигарид и Арсений
Грек.
Арсений Грек трижды менял вероисповедание, одно время он был даже
мусульманином.
Уроженец острова Хиос, Лигарид получил образование в Риме в
созданной папою Григорием XIII Греческой гимназии. Лигарид написал
"Апологию Петра Аркудия", известного своей пропагандой унии с католицизмом
в юго-западной России. В католическом духе написаны и другие сочинения
Лигарида. Знавший хорошо взгляды Лигарида, Лев Алладцкий писал своему другу
Бертольду Нигузию:
"...Лигарид три года назад удалился из Рима в Константинополь для
посещения своего отечества Хиоса и для распространения в той стране римской
веры".
За расположение Паисия Лигарида к латинству Патриарх Нектарий
отлучил его от Православной Церкви.
Вот каких "искусных мужей" поставил Никон во главе исправления
священных книг.
Неудивительно, что это вызвало сильное возмущение как среди бывших
справщиков, так и среди духовенства и народа.
Не мог не возмущать и девиз, под которым Никон стал продолжать
исправления. Павел Алеппский пишет, что Никон заявлял: "Я русский, сын
русского, но моя вера греческая". Это заявление шло вразрез с народным
пониманием, сформулированным Иоанном Грозным во время его спора с иезуитом
Поссевином:
- Греки нам не Евангелие. У нас не греческая, а русская вера.
К удивлению и ужасу всех социальных слоев Московской Руси, греческие
духовные лица, зараженные латинством, становятся руководителями в
исправлении древних богослужебных обрядов и древних богослужебных книг.
"Понятно, - замечает С. Платонов, - что такая роль их не могла
понравиться московскому духовенству и вызвала в самолюбивых москвичах
раздражение. Людям, имевшим высокое представление о церковною первенстве
Москвы, казалось, что привлечение иноземцев к церковным исправлениям,
необходимо, должно было выйти из признания русского духовенства
невежественным в делах веры, а московских обрядов - еретическими. А это шло
вразрез с их высокими представлениями о чистоте православия в Москве. Этим
оскорблялись их национальная гордость и они протестовали против
исправлений, исходя именно из этого оскорбленного национального чувства".
(16)
С. Платонов совершенно неправ. Дело шло не об оскорблении
национального чувства, а об оскорблении религиозного чувства. В 1654 году
был созван Церковный Собор. В ответ на речи патриарха Никона и царя
Алексея, Собор ответил, что надо:
"Достойно и праведно исправить против старых харатейных греческих"
(то есть старинных греческих рукописей). То есть, по постановлению Собора
исправление текста священных книг необходимо производить сличая
первоначальные славянские переводы с современными им греческими книгами.
Нельзя было исправлять древние священные книги по новым греческим книгам, в
которые после флорентийской унии вкралось много исправлений. Но
постановление Собора Никоном не было исполнено.
Приглашенные Никоном греки стали делать исправления по новым
греческим книгам, часть которых была напечатана в Венеции и других
католических странах Европы. Получив новые книги священники увидели в них
не только исправление описок, но и много новых слов, которые в старых
книгах были переведены по иному. Так что дело шло уже не об исправлении
ошибок, а о совершенно новых переводах священных книг.
IV
До Никона жизнь русской православной церкви шла в духе соборности.
Все спорные и неясные вопросы решались по общему согласию на церковных
соборах. Властолюбивый Никон больше походил не на русского патриарха, а на
главу католической церкви. "Энергичная, но черствая натура Никона, - пишет
С. Платонов, - не могла отвечать царю на его идеальную симпатию таким же
чувством. Никон был практик, Алексей Михайлович - идеалист. Когда Никон
стал патриархом с условием, что царь не будет вмешиваться в церковные дела,
значение Никона было очень велико; мало-помалу, он становился в центре не
только церковного, но и государственного управления.
Благодаря ошибочным действиям Никона была нарушена симфония между
царской властью и церковью, благодаря дружному сотрудничеству которых в
течении веков Русь собрала национальные силы и сбросила татар. После смуты,
когда государством правил фактически отец юного царя Михаила, патриарх
Филарет, удельный вес церковной власти сильно вырос. При царе Алексее,
вековое равновесие между царской и церковной властью нарушается.
Одно время современники считали власть Никона фактически большей,
чем власть царя. С. Платонов справедливо заявляет, что ежели бы Никон не
был Патриархом, его можно бы считать временщиком, и действительно власть
Никона держалась не на законе, не на обычае, а только на личном
расположении царя к Никону. В Служебнике 1655 года Никоном было помещено,
например, следующее:
"...Да даст же Господь им Государям (т.е. Царю Алексею Михайловичу и
Патриарху Никону. - Б. Б.)... желание сердец их; да возрадуются все живущие
под державою их..." "Таким образом, - замечает С. Платонов, - Никон свое
правление называл державою и свою власть равнял открыто с Государевою".
Как относился в это время к властному, честолюбивому Никону Царь
Алексей, показывает следующий факт: к Царю в Саввином монастыре во время
его посещения обратился однажды дьякон Мирского Митрополита, которого Никон
запретил в священнослужении. Дьякон просил Царя позволить ему служить
литургию в предстоящее воскресенье, но Царь, конечно, отказал: "Я боюсь
Патриарха Никона, а ну как отдаст мне свой посох и скажет: возьми его и сам
паси монахов и священников. Я не вмешиваюсь и не противоречу тебе, когда ты
повелеваешь своими генералами и воеводами, зачем же ты мешаешь мне
управлять священниками и монахами?" Один из бывших друзей Никона говорил
ему: "Какая тебе честь, владыко святый, что всякому ты страшен. Государеви
цареви власти уже не слыхать, от тебя всем страх и твои посланники пуще
царских всем страшны!"
Никон слишком преувеличил размеры власти Патриарха. "По его понятию
власть Патриарха чрезвычайно высока, она даже выше верховной власти
светской: Никон требовал полного невмешательства светской власти в духовные
дела и вместе с тем оставлял за Патриархом право на широкое участие и
влияние в политических делах; в сфере же церковного управления Никон считал
себя единым и полновластным владыкой. С подчиненным ему духовенством он
обращался сурово, держался гордо и недоступно, словом, был настоящим
деспотом в управлении клиром и паствой. Он был скор на тяжелые наказания,
легко произносил проклятия на провинившихся и вообще не останавливался
перед крутыми мерами". (17) По энергии характера и по стремлении к власти
Никона Платонов сравнивает с властолюбивым папою Григорием VII
Гильдебрантом.
Когда в 1653 году была переиздана так называемая "Кормчая Книга", то
Никон между прочим прибавил подложную грамоту Константина Великого
(Donatino Konstantini), которою папы старались оправдать свою светскую
власть. "Подобная прибавка, - пишет С. Платонов, - была сделана Никоном,
конечно, в видах большего возвышения патриаршей власти". Тут не лишне
вспомнить, что Симеоном Полоцким, после смерти Царя Алексея, при его сыне
Феодоре, был составлен проект "извлечь Никона из ссылки на далеком севере и
поставить его папой над 4-мя русскими Патриархами".
Ю. Ф. Самарин пишет в книге "Феофан Прокопович и Стефан Яворский":
"Из всех дел и слов Никоновых, до нас дошедших, усматривается его
двойственное стремление: отрешить безусловно церковные владения, управление
ими и судопроизводство в них от всякой подчиненности верховной власти,
изолировать их в государстве, другими словами, гражданские права
духовенства, как сословия, вознести на степень существенных прав самой
Церкви, и в то же время в области Церкви всю власть сосредоточить в своих
руках, водворить монархическое начало: эти две цели клонились к одной
главной: возвести Церковь на степень самостоятельного государства в
государстве. Поэтому все предшествующие учреждения (которыми Цари ввели
управление церковными имениями в состав общего государственного управления,
подчинив его своему надзору, нисколько, впрочем его не стесняя,
Монастырский Приказ и пр.). Никон считал беззаконным вмешательством в
судопроизводство церковное, расписание церковных имуществ, предписанное
Царем возбуждало в нем негодование". (18)
Нельзя не отметить также, что Никон был главным виновником
прекращения работы Земских Соборов в царствование Алексея Михайловича. "Не
сомневаемся, - заявляет С. Платонов, - что главным виновником перемены
правительственного взгляда на соборы был патриарх Никон. Присутствуя на
соборе 1648 года в сане архимандрита, он сам видел знаменитый собор; много
позднее он выразил свое отрицательное к нему отношение в очень резкой
записке. Во второй половине 1652 года стал Никон патриархом. В это время
малороссийский вопрос был уже передан на суждение соборов. Когда же в 1653
году собор покончил с этим вопросом, новые дела уже соборам не
передавались. Временщик и иерарх в одно и то же время, Никон не только пас
Церковь, но ведал и все государство. При его то власти пришел конец земским
соборам".
Митрополит Макарий говорит о гордости и властолюбии Никона в период
его патриаршества. "Никон при всем уме не умел поставить себя на такой
высоте, как следовало бы по отношению к своему царственному другу, не умел
сдерживать своей необузданной гордости и властолюбия и с упорством
оставался верен тому началу, которое высказал еще при избрании его на
патриаршую кафедру, т.е. чтобы сам царь слушал его во всем, как Патриарха.
В своей дружбе с царем Никон желал быть лицом господствующим и позволял
себе такие вещи, которые не могли не оскорблять Государя и, повторяясь
нередко, неизбежно должны были вести к столкновению и размолвкам, взаимному
охлаждению друзей и наконец привести к разрыву". (19)
Даже такой пристрастный защитник Никона, как проф. Зызыкин, и тот в
своем исследовании "Патриарх Никон" пишет: "Конечно, Никон восстанавливал
против себя своей бескомпромиссностью, прямолинейностью, суровостью". А
Ключевский характеризует Никона так: "Из русских людей XVII века я не знаю
человека крупнее, своеобразнее Никона. Но его не поймешь сразу: это -
довольно сложный характер и, прежде всего, характер очень неровный. В
спокойное время, в ежедневном обиходе, он был тяжел, капризен, вспыльчив и
властолюбив, больше всего самолюбив". Все, кто объективно подойдут к той
отрицательной роли, которую, не желая, сыграл Никон в истории раскола
русской православной Церкви, не могут не согласиться с следующим
заключением Ю. Самарина:
"Вообще в этой многосложной и великой тяжбе Царя с Патриархом,
правда и неправда, действительные вины Никона и клеветы на него
возведенные, важное и ничтожное так перемешано и сбито, что, вероятно, уже
оно не предстанет никогда во всей ясности и строгости. Может быть, к
свержению Никона не было достаточных причин; может быть, он мог бы получить
разрешение от бесстрастных судей; но не менее того, стремление Никона,
мысль, которую он преследовал, но не успел осуществить, и которой
современники и обвинители его не могли узреть ясно и очистить от мелких
обстоятельств, эту мысль нельзя не осудить, как противную духу Православной
Церкви. Никон хотел для Церкви независимости от государства в самом
государстве, для Патриарха власти неограниченной, самодержавной, вообще
замысел его клонился к тому, чтобы основать в России частный национальный
папизм".
Поведение Никона после Отказа от Патриаршества, после того, как Царь
не удовлетворил одного его требования, напоминает поведение не Патриарха, а
строптивой женщины. То он отказывается от Патриаршества, хотя его к этому
никто не вынуждал и благословляет на выборы нового Патриарха, потом просит
прощения у Царя за свой образ действий, потом уходит в Воскресенский
монастырь и до Царя снова доходят слухи, что Никон не хочет "быть в
патриархах", то он является в Успенский Собор "сшел я с престола никем не
гоним, теперь пришел на престол никем незванный".
Царь долго терпел все это странное поведение Патриарха (с июля 1658
г. до осени 1659 года) и только осенью велел созвать духовный собор. И
Духовный Собор решил, что поскольку Никон самовольно оставил паству, он
должен быть лишен Патриаршества. Ибо... От начала Московского государства
ни от кого не было такого бесчестия, какое учинил бывший Патриарх "Никон;
для своей прихоти, самовольно без нашего повеления и без Соборного совета,
Соборную Церковь оставил и патриаршества отрекся..."
Никон обладал такими чертами характера, что он конечно, не мог быть
Патриархом - духовным лицом, за действиями которого следят миллионы глаз. К
Никону мы должны применить ту же мерку, что и к Петру Первому. Мало того,
что они желали блага народа. Исторических деятелей судят не за их благие
намерения, а за результаты их благих намерений. Благих же результатов не
принесли ни дело Никона, ни дело Петра I... Тут большую роль сыграло как,
какими методами пытались они провести в жизнь свои хорошие замыслы..
Радикальная ломка обрядности, которую затеял Никон всего через сорок
лет после Великой Смуты, была совсем не ко времени. Приводилась она
недопустимыми, грубыми способами, которые не могли не вызвать
противодействия со стороны духовенства и народа.
Положение русской Церкви вовсе не было таким, чтобы необходимо было
идти на такие грубые жестокие моры, на которые пошел деспотичный Никон. "Те
различия, которые образовались между греческими и русскими богослужебными
книгами и греческими и русскими: обрядами, - пишет проф. Голубинский, - не
представляли ничего существенного и важного, чтобы касалось веры или
составляло нарушение положительных установлений Вселенской Церкви.
Существование разностей в обрядах и Богослужении у частных Поместных
Церквей допускалось в соответствии с преданием, выраженным Святым Папой
Григорием Двоесловом в словах: "при единстве веры Церкви не вредит
различный обычай". (20) Нельзя не согласиться с Соловьевым, что нужное и
важное дело, как исправления богослужебных книг, благодаря особенности
тяжелого и неприятного характера Никона и неразумному поведению, привело к
весьма печальным результатам.
"Спасается мир не через мудрейших, - писал протопоп Аввакум
Плещееву, - мудрейшие отступили, говорят, что блудили Отцы наши в церковных
догматах и много времени Церковь была в погружении, а теперь они умудрились
исправлять, следовательно, не верят слову Христову о непогрешимости Церкви
и являются хулителями Бога и Церкви". И такая точка зрения Аввакума вовсе
не грозила "Полным прекращением церковного развития", как ошибочно
утверждает в своем исследовании о Никоне проф. Зызыкин. Это естественная
точка зрения нормального человека, считающего, чтобы важнейшее религиозное
дело не проводилось руками таких духовно-нечистоплотных чужеземцев, каковы
были в большинстве случаев греки.
Характерно то, что в начале своей деятельности и сам Никон очень
низко расценивал греков и малороссийских ученых. Неронов однажды сказал
Никону:
"Да ты же, святитель, иноземцев законоположения хвалишь и обычаи их
премлешь, благоверными и благочестивыми радетелями их нарицаешь, а мы
прежде всего у тебя же слыхали, много раз говаривал ты нам, гречане де и
малороссы потеряли веру и крепость, да и добрых нравов у них нет, покой де
и честь их прельстили, и своим де грехам работают, а постоянства в них не
объявилось и благочестия нимало. А ныне они у тебя и святые люди и
законоучители?"
Но после приезда патриарха Паисия и патриарха Афанасия Пателяра, он
резко изменил свое отношение к грекам. Даже такой панегирист Никона, как М.
Зызыкин и тот заявляет: "Его учителями были греки - вселенские учителя
Церкви". Ведь сам же Никон позже, после того, как он узнал насколько
лицемерны и подкупны греки, он сказал Александрийскому патриарху:
"Знаю де я без вашего поучения как жить, а что де клобук и панагию
сняли, и они б с клобука жемчуг и панагию разделили по себе, а достанетца
де жемчугу золотников по 5 и по 6 и золотых по 10".
Приводя эти слова Никона проф. Зызыкин пишет: "Это был приговор о
греках Патриархах самого Никогда, некогда увлекавшегося всем греческим".
То есть Патриарх Никон признал, наконец, что его противники были
правы, выступая против того, чтобы важнейшей церковной реформой руководили
корыстолюбивые иностранцы.
Патриарх Никон не знал "средних путей и неумел останавливаться на
середине дороги. Решив до конца согласовать русские церковные обряды с
греческими, Никоя вводит в России греческие амвоны, греческий архиерейский
посох, греческие клобуки и мантию, греческие церковные напевы, начинает
строить монастыри по греческому образцу, приближает к себе греков, слушает
их во всем, действует по их указаниям и советам. Всюду у него становятся на
первое место греки и греческое (как позже у Петра I немцы и все немецкое.
- Б. Б.), а все русское, освященное подчас вековой стариной, отходит назад
в тень.
"Покладистые восточные патриархи, - пишет С. Мельгунов в своем
исследовании "Религиозно-общественные движения в ХVII-ХVIII вв. в России",
- осудили Никона именно на основании греческих законов, и Никону пришлось
тогда признать, что "греческие правила не прямые, печатали их еретики".
V
Никон вовсе не пытался отстаивать только "известную долю церковной
самостоятельности", как пытается доказать в своем исследовании "Патриарх
Никон" проф. Зызыкин. Никон преследовал совсем иные и далеко идущие цели.
"Патриарх Никон, - пишет проф. Каптерев, - переносит к нам греческие
амвоны, архиерейские посохи, клобуки, мантии, греческие церковные напевы,
принимает греческих живописцев, мастеров серебряного дела, строит по
образцу греческих монастырей. Слушает во всем греков, отдавая предпочтение
греческому авторитету перед вековой русской стариной. Это его приводило к
столкновению с почитателями русской старины". (21) Мало считаясь с
многовековыми традициями Православной Церкви, Никон стал ломать
установившиеся в течение веков церковные обряды. Естественно, что это не
могло понравиться ни русскому духовенству, ни русскому народу. Не
понравилось бы это и ни одному народу в мире, уважавшему религию своих
предков. Старые богослужебные книги, после получения новых, Никон велел
отбирать и уничтожать. Но священники и народ не хотели отдавать древних
священных книг.
"Посланные Никоном пытались отнимать силой, и тогда происходили
драки, увечья, даже смертоубийство из-за книг. Из многих церквей мирские
люди тайком брали старые книги, и как драгоценности уносили с собой в леса,
в пустыни, в тундры отдаленного севера куда бежали, спасаясь от Никоновских
новшеств". (22) Грубые меры, применяемые сторонниками Никона при
отобрании старинных книг, потрясли души простых людей. Они стали думать:
"Как же так сотни лет по этим книгам правили службу по всей Руси, священные
тайны по ним совершали, а теперь это не священные книги, а ни весть что. По
этим книгам столько русских праведниками и Божьими Угодниками стали, а
теперь они ни во что считаются".
На Великом Соборе 1667 года, отвечая на обвинение его в ереси,
протопоп Аввакум говорил Вселенским патриархам: "Вселенские учители! Рим
давно пал и ляхи с ним же погибли, до конца остались врагами христиан (т.е.
православным христианам). Да и у вас православие пестро (т.е. не чисто), от
насилия турского Магомета, немощни есте стали и впредь приезжайте к нам
учиться; у нас благодати Божией самодержство, до Никона отступника в нашей
России у благочестивых Князей и Царей было православие чисто и непорочно, и
Церковь не мятежная и первые наши пастыри, как двумя перстами крестились,
так и другим повелели".
"Патриархи задумались, - рассказывает Аввакум, - и наши что волченки
завыли, облевать стали на отцов своих говоря: не смыслили наши святые; не
ученые де люди были, чему им верить? Они де грамоты не умели. О, Боже
Святый. Како претерпе святых Своих толикая досаждения?" Произнося эти
слова, Аввакум несомненно передавал настроения большего числа жителей
Московской Руси.
Кто же были правы - Святые отцы, угодившие Богу и прославившихся
чудесами или восставший на их авторитет Никон? Конечно, святые.
"Держу до смерти, яко же приях, - писал Аввакум, - не прелагаю
предел вечных. До нас положено, лежи оно так во веки веков".
"Чудо, как в познание не хотят прийти, - возмущается Аввакум
действиями никониан. - Огнем, да кнутом, да виселицей хотят веру утвердить!
Которые Апостолы - то научили так? - Не знаю! Мой Христос не приказал нашим
Апостолам так учить, еже бы огнем, да кнутом, да виселицей в веру
приводить".
"Оппозиция церковным исправлениям, - сообщает С. Платонов, - была во
всем государстве; она являлась, напр., во Владимире, в Нижнем Новгороде, в
Муроме; на крайнем севере, в Соловецком монастыре, еще с 1657 года
обнаруживается резкое движение против "новин" и переходит в открытый бунт,
в известное Соловецкое возмущение, подавленное только в 1676 году.
Огромное нравственное влияние Соловков на севере Руси приводит к тому, что
раскол распространяется по всему северу. И нужно заметить, что в этом
движении за церковную старину принимают участие не только образованные люди
того времени (напр., духовенство), но и народные массы. Писания
расколоучителей расходятся быстро и читаются всеми. Исследователей удивляет
изумительно быстрое распространение раскола; замечая, что он, с одной
стороны, самостоятельно возникает сразу во многих местностях без влияния
расколоучителей из Москвы, а с другой стороны, очень легко прививается их
пропагандой, где бы она ни появилась, - исследователи вместе с тем, не
могут удовлетворительно объяснить причин такого быстрого роста церковной
оппозиции". Объяснить это, мне думается, можно только всенародностью
протеста против неудачных церковных реформ.
Большинство историков обычно всегда подчеркивали дикий фанатизм
старообрядцев, их смешное пристрастие к двоеперстию и другим незначительным
обрядам. Будто бы вся правда и прогрессивность была на стороне Никона. Это,
конечно, пристрастная трактовка раскола, трактовка его с позиции людей
ориентирующихся на западную, а не на русскую самобытную культуру. Народ
защищал вовсе не буквы и разные мелкие обряды, он был возмущен тем, что
Никон нарушил древние традиции православия. Сотни лет, с времен св.
Владимира, многие поколения русских людей исполняли обряды определенным
образом, крестились двумя перстами и вдруг оказалось, что все это они
делали ошибочно неправильно, а что правильно делали только греки. Если даже
это было и так, то и то нельзя такие вещи заявлять народу в такой
категорической форме, как это делал Никон. И, уже совсем нельзя,
правильность такого заявления подтверждать суровыми пытками и казнями.
Распевая молитвы, сотни людей сжигали себя, чтоб только не исполнять указы
Никона, искажавших, по их мнению, древние, истинные формы Православия.
Древняя Русь, вплоть до церковного раскола была духовно единой. Все
одинаково верили, принадлежали к одной духовной культуре. И цари, и бояре,
и дворяне, и крестьяне - все члены средневековой Руси. Средневековая Русь
была самобытным государством. Высшие и низшие классы были звенья единого
национального целого. Церковный раскол вызвал первую трещину. Реформы Петра
вызвали много других трещин в национальном сознании.
Разница в образовании, в быте, между различными слоями русского
общества была количественная, а не качественная, каковой она стала после
петровских реформ. Раскол раздробил духовное единство русского народа в
один из самых трудных моментов его истории. В тот момент, когда Россия
вплотную столкнулась с проблемой культурной связи с Европой, в народе
возник религиозный раскол.
Раскол, по словам Л. Тихомирова, обнаружил, что мы русские "сами не
знаем во что веруем, и чтя одних и тех же святых, одну и ту же Апостольскую
церковь - считаем друг друга погибшими, отлученными, преданными анафеме или
антихристу". (23) Раскол был роковым обстоятельством в эпоху, когда
русскому народу необходимо было учиться у запада. Именно в результате
раскола петровские реформы приняли такой подражательный, обезьяний
характер. Л. Тихомиров, Владимир Соловьев и многие другие мыслители
справедливо указывают на теснейшую взаимосвязь между расколом и характером
петровских реформ.
VI
Первая основа самобытности всякого народа, вера - была разорвана на
две части. Спор во время раскола шел ведь вовсе не о мелочах обрядности,
как обычно изображали суть раскола сторонники западно-европейской культуры.
"История и будущность теократии", - дело шло не о тех частных пунктах,
которые выставлялись (впрочем совершенно искренно) спорящими сторонами, а
об одном общем вопросе весьма существенного значения. Чем определяется
религиозная истина: решениями ли власти церковной или верностью народа
древнему благочестию? Вот вопрос величайшей важности, из за которого на
самом деле произошла беспримерная и доселе непримиримая распря между
"никонианами" и "староверами".
Старообрядцы обвиняли церковную власть в том, что она отступила от
древнего православного благочестия. Таким образом сторонники древнего
благочестия считали как бы, что сила церкви не в церковной иерархии, а в
верящем народе. Церковная же власть в лице Никона, грубо заменившая
установившиеся формы обрядности, своими преследованиями старообрядцев, по
словам В. Соловьева, заявила: "что вся сила церкви сосредотачивается в ней
одной, что власти церковной принадлежат безусловно и исключительно все
права, а народу только обязанности и послушание".
Не все, конечно, могли согласиться с таким толкованием понятия, что
такое церковь. Не надо забывать, что до Никона, церковная организация
русской церкви была очень демократична. В деревнях, то есть среди
большинства народа, священники обычно выбирались самими мирянами из числа
наиболее нравственных и грамотных членов сельской общины. Раскол, конечно,
"гораздо глубже вопроса о книжном исправлении", - как это верно указывает в
своей брошюре "Исторический путь России" Ковалевский.
Протопоп Аввакум и другие вожди раскола, стоявшие прежде за
необходимость исправления богослужебных книг и изменения некоторых обрядов,
восстали против церковных реформ, когда увидели, что за образец чистоты
веры берется, почему-то греческое православие, а правильными книгами
почему-то признаются одни греческие богослужебные книги, как будто
греческие переписчики не так же ошибались при переписке, как русские.
Такая постановка вопроса была, конечно, оскорбительной для
большинства русских людей. Получалось так, что в течение многих столетий
русские люди верили, молились не так, как надо. Если бы даже это обстояло и
так, то считаясь с человеческой природой нельзя было открыто мотивировать
такую точку зрения. Нельзя было совершать и тех насилий, которые совершил
Никон и другие сторонники церковной реформы над противниками ее в том виде,
в котором она проводилась.
Вожди старины имели право выступать против крайностей церковных
реформ, которые проводились с той же грубостью, как несколько позже и
реформы Петра.
Не ко времени задуманная Патриархом Никоном "обрядовая реформа", к
тому же насильственно проведенная нетактичным патриархом толкнула
оскорбленную русскую душу на решение бежать в дебри старообрядчества с
царского пути общей православно-национальной культуры. Это было величайшим
духовным несчастьем в жизни русской церкви и народа. Тем более, что вслед
за этим, глубокий общий духовный раскол потряс душу нации. Отделение
старообрядчества проходило не только по линии церковных споров, но и по
всей линии культурной психологии.
В старообрядчество ушла Русь, верная не только религиозному, но и
культурному прошлому, не желавшая новшеств ни в церкви, ни в жизни.
Протопоп Аввакум и другие вожди раскола инстинктивно чувствовали,
что проводимая так церковная реформа добра России не принесет. Что
пренебрежение к традиционному православию вызовет затем пренебрежение к
национальным обычаям и национальным формам жизни вообще. Как известно, так
и произошло. За церковными насильственными реформами последовали
насильственные реформы Петра. Исторически все же оказались правы вожди
раскола, которые бессознательно чувствовали всю гибельность стремительного
чужебесия. Вожди раскола действительно стояли за реформы, но были против
революции, которая бы искалечила все самобытные начала русской веры,
культуры и государственности.
"Ссылка Аввакума и старообрядцев, - пишет П. Ковалевский, - трагедия
для русской жизни и для русской культуры, так как она оторвала более
половины просвещенного класса, загнала его в Сибирь или в подполье,
отстранила от государственной и церковной жизни. Пока были крепки
православные устои и цари были церковны, западное влияние исправлялось и
приспособлялось к местным условиям, но в момент петровской ломки, русские
культурные силы не оказались в состоянии оказать влияние западной волне,
которая их захлестнула, а обескровленная церковь попала в плен к
государству".(24)
Староверы были самыми яркими охранителями начал русской духовной
самобытности. Других равных им по силе мы в русской истории не знаем. В 17
веке при отсутствии печати, хороших путей сообщения, сурово преследуемые
церковными и светскими властями, они сумели создать сильнейшее народное
движение в защиту близкой их душе родной старины. Это были люди сильного,
цельного духа. Не желая быть предателями дедовской веры, они сами сжигали
себя и своих жен и детей в молельных и скитах, когда Петр I усилил гонение
на них. И они были духовно выше своих противников никониан.
Правильно писал автор статьи, напечатанной в одном из издававшихся в
Германии русских журналов, после Второй мировой войны, что:
"Старообрядчество и никонианство, - было разновидностью драматического
раскрытия русской духовной культуры. Староверы были такие же борцы за
русскую культуру, как и никониане, но они имели превосходство над своими
противниками в том, что они шли до конца, - без надежды на победу, в
надежде на правоту свою клали голову на плаху, восходили на костры, гибли
тысячами перед высшим судьей - Христом".
VII
В расколе виноват не только Никон, но и царь Алексей. Основная вина
царя Алексея находится вовсе не в области политической, и не в том, что он
не желал заимствовать нужное с Запада, а в том, что он поддержал намерение
Никона изменить традиционные русские обряды, на греческие. А в том, что
после низложения Никона, которое тот вполне заслужил, царь Алексей не внял
голосу народа и не поставил перед новым Патриархом вопрос о необходимости
пересмотра введенных Никоном реформ.
Низложение Никона не привело к возврату на древний до-никоновский
путь. На Соборе 1667 года были признаны неправильными решения знаменитого
Стоглавого Собора во времена святого Макария и Иоанна Грозного, в которых
излагались как должно понимать основы Православия. Собор, на котором
участвовали тоже греки, признал решения Стоглавого Собора незаконными и
чуть ли не еретическими. Все доводы "раскольников" о правоте решений
Стоглавого Собора были оставлены без внимания. Собор признал исправления,
сделанные в новых церковных книгах, сделанные по новым греческим книгам,
правильными и всех, кто не почитают таковых книг объявил "раскольниками" и
предал анафеме. Анафеме были преданы Аввакум, диакон Феодор, инок Епифаний
и ряд других сторонников решений Стоглавого Собора.
Это было роковое решение, которое могло только углубить религиозную
смуту. Отмена решений Стоглавого Собора и признание его решений ложными
подрывало веру в истинность религиозного авторитета и всех других Соборов.
Если в делах веры ошиблись все высшие иерархи Церкви, участвовавшие на
Стоглавом Соборе, то, следовательно, могут ошибиться и участники Собора
1667 года. Осужденные "раскольники", не подчинились этим ошибочным решениям
и писали:
"Держим православие, бывшее прежде Никона Патриарха и книги держим
письменные и печатные, изданные от пяти патриархов: Иова, Гермогена,
Филарета, Иосафа и Иосифа Московских всей России и хощем собором, бывшем
при царе Иване Васильевиче, правы быти, на нем же был и Гурий, наш
Казанский чудотворец, с сими книгами живем и умираем".
Великий Собор 1667 года поступил совершенно неправильно объявив
раскольников еретиками. Ведь их расхождение с церковью относились не к
догматам, а только к обрядам. Анафема на раскольников, провозглашенная так
называемым "Великим Собором" только испортила все дело.
"В крутой резкости перемен отчасти кроются причины если не появления
самого раскола, то быстроты и широты его распространения". (25)
Начались преследования "раскольников" еще при жизни царя Алексея.
Сначала преследования носили случайный характер. Но тем не менее, пойдя
вслед за Никоном по неправильному пути, изменив своему высокому
христианскому воззрению, что нельзя заставить веровать силою, Тишайший царь
совершил роковую ошибку. Углубленная его преемниками, эта ошибка привела к
самым трагическим последствиям. Она положила начало отхода сначала от
религиозных традиций, а затем и от национальных политических идеалов.
После смерти царя Алексея, в царствование его сына Федора и
правление царевны Софьи преследование раскольников расширилось.
В 1681 году была запрещена продажа и распространение древних книг и
сочинений, оправдывающих старое православие, начались розыски и
преследования старообрядцев. В 1682 году по повелению царя Федора был
сожжен самый видный вождь раскола Аввакум. Но это только усилило
сопротивление. Даже монахи Соловецкого монастыря отказались служить по
новым книгам и 10 лет отбивались от царских воевод, посланных взять
Соловецкий монастырь. Выступление Никиты Пустосвята в 1682 году в защиту
древних истинных обрядов было расценено уже как государственное
преступление и ему была отрублена голова. При Софье был издан закон
окончательно запрещающий раскол. Тех, кто укрывал старообрядцев, били
кнутом, "раскольников", соблазняющих сторонников реформированного на
греческий образец православия стали казнить.
Государство пошло по ложному пути вслед за церковью. Хранителям
древнего, настоящего русского православия пришлось бежать в глухие леса,
где они стали основывать свои скиты и уходить в изгнание в чужие земли: в
Лифляндию, в Польшу и в Крым.
Ложный шаг всегда вызывает следующий еще более ложный. В то самое
время, как старообрядцам рубили головы, правительством было разрешено
иезуитам проповедовать католичество. В 1685 году иезуиты открыли в Москве
школу и начали проповедовать католичество среди иностранцев и русских.
Вместе с иезуитами усилили свою деятельность и жившие в немецкой слободе
протестанты разных толков.
Единый прежде религиозно русский народ стал раскалываться на куски.
А этим самым подготавливалась благоприятная почва для разрушения всех
устоев русской национальной жизни, так что если говорить о бездне, на краю
которой, по мнению историков-западников, находилась Русь накануне
восшествия на престол Петра I , то эта бездна заключалась не в политическом
и социальном строе Московской Руси, не в отсталости от запада, а в отходе
от древнего, уставившегося со времен святого Владимира, понимания
Православия и традиционной обрядности, существовавшей семь веков.(26)
Этот отход не мог не вызвать потрясений в душе народа, не мог не
отозваться самым отрицательным образом на его дальнейшей судьбе.
"...Среди старообрядцев, наблюдающих гибель истинной церкви и
ожидающих скорого наступления кончины мира, развилось движение ускорить
уход из зараженного ересью мира и унаследовать царство небесное путем
пострадания за веру, именно самосожжения. Это течение мысли нашло поддержку
и у протопопа Аввакума, который также призывал свою паству пострадать за
веру, потерпеть здесь в огня небольшое время и затем унаследовать на вечно
царство небесное. И сам он кончил жизнь на костре по приказу правительства.
Однако при жизни Аввакума это движение не имело еще большего
распространения. Оно значительно усилилось при правительнице Софьи после
неудачной попытки вожаков старообрядчества (священники Сергий, Никита
Пустосвят и некоторые др.) поднять стрельцов против патриарха и церкви
(1682 г.).
Воинские команды посылались для разорения скитов и центров
старообрядчества и ареста главарей и упорствующих. Появление таких команд
усиливало эпидемию самосожжения. Считаю, что до 20.000 человек
старообрядцев погибло этой ужасной смертью". (27)
VIII
Роль раскола в дальнейшем развитии русской православной церкви,
правильно определяет проф. В. Рязановский в своем "Обзоре русской
культуры". "Что касается положения русской православной церкви после
раскола, то ее положения внешне не изменилось, но раскол несомненно имел
неблагоприятные последствия. Он ослабил церковь изнутри благодаря уходу
довольно значительного числа верующих и благодаря последовавшей затем розни
в церкви - борьбе с ушедшими в раскол. В этой борьбе церковь, точнее
церковная иерархия, больше прибегала к помощи государства, чем прежде,
больше сближалась с ним и подпадала под его влияние. Все это и создало
почву для церковной реформы Петра I и начала XVIII века". (28)
Раскол, подорвав народную веру, обессилил церковную организацию и
внес путаницу в народное мировоззрение. Утеряв чистоту самобытного
религиозного мировоззрения, разделившись на два лагеря, народ не смог
отстоять подчинения церкви государству, которое провел Петр, Подчинение
церкви государству, это характерная идея протестантской Европы, которой
подражал во всем Петр. Понимание церкви в результате раскола спуталось не
только у рядового человека тогдашней Руси, но и у самого Петра. Нельзя не
согласиться с Львом Тихомировым, (29) что "факт истории состоит в том, что
без церковной смуты такая ломка была бы невозможна даже и для Петра. В
данную минуту она стала возможна, во-первых, психологически - так как
понимание церкви подорвалось и у самого Петра: и у него, как у множества
других стал вопрос: где церковь?"
Идее Святой Руси, - Петр I противопоставил идею светского
государства и светской культуры. С Петром пришло на Русь совершенно другое
просвещение, идущее от иного корня. В первом случае целью было небо, здесь
- земля. В первом случае законодателям был Бог, здесь - автономный человек
с его силой научного разума. В одном случае критерием поведения было
мистическое начало греха, в другом - утилитарная мораль общежития.
В "Духовном Регламенте", изданном Петром, - Никон по своему "замаху"
сравнивается с папами, добивавшимися абсолютной власти над церковью. И
действительно идея патриаршества, в том виде, как ее понимал Никон глубоко
чужда духу православия, это есть идея церковного самодержавия, при котором
церковь должна подчинить себе государство, то есть идея папства. Если бы
Никон добился чего хотел, он бы сделался православным папой. Упреки,
которые делаются в "Духовном регламенте" справедливы, но сам "Духовный
регламент" есть свидетельство величайшего насилия Петра над русской
церковью.
Личности Никона и Петра очень похожи друг на друга. Похожи друг на
друга по своим методам и крайностям и реформы Никона и Петра, которые на
самом деле вовсе никакие не реформы, а самые настоящие революции, и очень
жестокие революции, оставившие ужасный след в русской истории и приведшие в
конце концов Россию к большевизму.
Никон действовал в церкви как Петр I, Петр I действовал в
государстве, как Никон.
Сходство основных черт характера Никона и Петра Первого очень ясно
видно из следующей характеристики Никона Ключевским: "У него была слабость,
которою страдают нередко сильные, но мало выдержанные люди: он скучал
покоем, не умел терпеливо выжидать, ему постоянно нужна была тревога,
увлечение, смелою ли мыслью, или широким предприятием, даже просто хотя бы
ссоры с противным человеком". Таким же человеком был и Петр I .
Что является величайшим счастьем в жизни народа? - спрашивает
Достоевский в "Дневнике писателя за 1876 год", и отвечает: "Всякому
обществу, чтобы держаться и жить, надо кого-нибудь и что-нибудь уважать
непременно, и, главное, всем обществом, а не то, чтобы каждому как он
хочет про себя". "Всякая высшая и единящая мысль и всякое верное единящее
всех чувство - есть величайшее счастье в жизни нации".
В результате раскола и возникшей, в значительной степени благодаря
ему, революции (так называемых "реформ" Петра), русское общество на целые
столетия, вплоть до наших дней, лишилось величайшего счастья в жизни нации
- единящих всю нацию чувств, когда царь думал и верил также как весь народ.
В очерке "Русские в Латвии" еврейский журналист А. Седой пишет, что
для современных русских старообрядцев в Латвии характерны: "...Тишина,
строгость и благолепие". Эти черты старообрядчества показывают, чем была бы
Россия, не исковеркай Никон и Петр национальные начала жизни.
Европейское умственное иго, которого опасался еще Александр Невский
и во имя спасения от которого добровольно пошел в физическую неволю к
монголам, стало возможно только благодаря расколу, который определил собой
страстный подражательный характер реформ Петра.
Автор "Истории древней русской литературы" проф. Гудзий в главе об
Аввакуме делает очень интересное признание, что "Проявившиеся в реформе
Никона элементы самокритики, разрушая существующее представление о
непогрешимости старины и подрывая ее устойчивый авторитет, тем самым
косвенно прокладывали дорогу для более решительного пересмотра всех
традиционных основ русской жизни". Этот решительный пересмотр всех
традиционных основ русской жизни и произвел Петр I .
Порвав все нити с 800-летней исторической традицией, Петр Первый,
конечно, не смог создать из России чисто европейское государство, а только
искалечил душу народа, заложив своей революцией сверху прочные основы для
неизбежной революции снизу, которая рано или поздно должна была уничтожить
все чужеродные начала, внесенные реформами Петра в русскую жизнь.
Восшествие на престол Петра знаменует собой начало развития в России
формы западного абсолютизма и конец русской национальной формы монархии. А
в ряде случаев Петр действует даже не как абсолютный монарх западного типа,
а как революционный диктатор, который источник свой неограниченной власти
видит только в своей личной воле и личных принципах, не имеющих никакой
опоры в национальных традициях страны.
1. Это и все другие высказывания С. Платонова взяты из его "Лекций по
русской истории". Издание 9-ое. Петроград. 1915 г.
2. С. Платонов. Лекции, стр. 402-403.
3. Явное преувеличение.
4. И. Солоневич. Белая Империя. 175 стр.
5. И не только в Ростове, но и в Ярославле, Вологде и в. других городах.
6. Керсновский. История Русской Армии, стр. 580-581.
7. В. А. Рязановский. Обзор русской культуры, стр. 464.
8. Ключевский. Курс русской истории, III, 312 стр.
9. Рязановский. стр. 465-466.
10. Уже в трудах Д. Ф. Масловского, Михневича, Мышлаевского мы можем
найти проблески понимания, что в своей основе военное искусство национально
и что русское военное искусство зиждется на иных принципах, чем
европейское. Но в конце своей научной деятельности, из карьеристских
соображений А. 3. Мышлаевский перешел в ряды представителей военного
космополитиз-ма, а научная деятельность Банова, сторонника взгляда о
самобытности русского военного искусства была прервана революцией.
11. Дополнение к Актам Историческим, Том. IX, ∙106
12. Дополнение к Актам Историческим. Том IX.
13. Виппер. Круговорот истории. Стр. 64 и др.
14. С. Князьков. "Как начался раскол в Русской Церкви".
15. Белокуров. Из духовной жизни Московского общества XVII века, стр.
123.
16. С. Платонов. Лекции по русской истории. 9 издание. Петроград. 1915 г.
Все остальные цитаты взяты тоже из Лекций.
17. С. Платонов. Лекции по русской истории. Стр. 370.
18. Ю. Самарин. Сочинения. Том V, стр. 226.
19. Митрополит Макарий, том XII.
20. Проф. Голубинский. "К нашей полемике со старообрядцами" Б. В. 1892.
21. Проф. Н. Ф. Каптерев. "Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович",
1912 г.
22. С. Князьков. Как начался раскол в русской церкви.
23. Л. Тихомиров, Монархическая Государственность.
24. П. Ковалевский. Исторический путь России.
25. С. Князьков. Как начался раскол в русской церкви.
26. А сущность до-никоновского понимания христианства заключалась в том,
что
нельзя заставить людей веровать насилием.
27. Милюков. Очерки русской культуры. Том II, V. 77
28. Рязановский. стр. 481.
29. Л. Тихомиров. "Монархическая Государственность".
БОРИС БАШИЛОВ
РОБЕСПЬЕР НА ТРОНЕ
ПЕТР I И ИСТОРИЧЕСКИЕ РЕЗУЛЬТАТЫ СОВЕРШЕННОЙ ИМ РЕВОЛЮЦИИ
ОГЛАВЛЕНИЕ
I. КАК ВОСПИТЫВАЛСЯ ПЕТР I
II. "ИДЕЙНЫЕ" РУКОВОДИТЕЛИ ПЕТРА I
III. ХАРАКТЕР ПЕТРА I И ЕГО ОТРИЦАТЕЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ
IV. ИСТОКИ НЕНАВИСТИ ПЕТРА I КО ВСЕМУ РУССКОМУ
V. У КАКОЙ ЕВРОПЫ УЧИЛСЯ ПЕТР I
VI. НАЧАЛО РАЗГРОМА НАЦИОНАЛЬНОЙ РУСИ
VII. ОБЪЯВЛЕНИЕ ВОЙНЫ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ
VIII. ЛОЖЬ О НЕИЗБЕЖНОЙ ГИБЕЛИ МОСКОВСКОЙ РУСИ
IX. СМЯТЕНИЕ НАРОДА. НАРОД ПРИНИМАЕТ ПЕТРА I ЗА АНТИХРИСТА
X. ВСЕШУТЕЙШИЙ СОБОР И ЕГО КОЩУНСТВА
XI. ПЕТР I И МАСОНЫ
XII. ПРОТЕСТАНТСКИЙ ХАРАКТЕР ЦЕРКОВНОЙ "РЕФОРМЫ" ПЕТРА I
XIII. УНИЧТОЖЕНИЕ ПАТРИАРШЕСТВА И ПОДЧИНЕНИЕ ЦЕРКВИ ГОСУДАРСТВУ
XIV. РАЗГРОМ ПРАВОСЛАВИЯ
XV. УНИЧТОЖЕНИЕ САМОДЕРЖАВИЯ. ЗАМЕНА ПОЛИТИЧЕСКИХ ПРИНЦИПОВ
САМОДЕРЖАВИЯ ПРИНЦИПАМИ ЕВРОПЕЙСКОГО АБСОЛЮТИЗМА
XVI. АДМИНИСТРАТИВНЫЕ "РЕФОРМЫ" ПЕТРА I. СУРОВАЯ ОЦЕНКА ЭТОЙ
"РЕФОРМЫ"
КЛЮЧЕВСКИМ
XVII. ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА ПЕТРА I - НИЖЕ ПОЛИТИКИ ПРЕДШЕСТВОВАВШИХ ЕМУ
ЦАРЕЙ
XVIII. МИФ О "ВОЕННОМ ГЕНИИ" ПЕТРА I
XIX. ВЕЛИКИЙ РАСТОЧИТЕЛЬ НАРОДНЫХ СИЛ. "ПОБЕДЫ", ДОСТИГНУТЫЕ ЦЕНОЙ
РАЗОРЕНИЯ
СТРАНЫ И МАССОВОЙ ГИБЕЛИ НАСЕЛЕНИЯ
XX. ГЕНЕРАЛЬНАЯ ОБЛАВА НА КРЕСТЬЯНСТВО. ЗАМЕНА КРЕПОСТНОЙ
ЗАВИСИМОСТИ
КРЕПОСТНЫМ ПРАВОМ
XXI. ЛЖИВОСТЬ ЛЕГЕНДЫ, ЧТО "РЕФОРМЫ ПЕТРА" ДВИНУЛИ ВПЕРЕД РУССКУЮ
КУЛЬТУРУ
XXII. "ПТЕНЦЫ ГНЕЗДА ПЕТРОВА" В СВЕТЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПРАВДЫ
XXIII. "БЛАГОДЕТЕЛЬНЫЕ РЕФОРМЫ" ИЛИ АНТИНАЦИОНАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ?
НЕПОСТИЖИМАЯ ЛОГИКА РУССКИХ ИСТОРИКОВ.
XXIV. РОБЕСПЬЕР НА ТРОНЕ
XXV. ИСТОРИЧЕСКИЕ РЕЗУЛЬТАТЫ СОВЕРШЕННОЙ ПЕТРОМ АНТИНАРОДНОЙ
РЕВОЛЮЦИИ
XXVI. ВОПРОС ОТ КОТОРОГО ЗАВИСИТ - "БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ РОССИИ"
ПРЕДИСЛОВИЕ
"Петр I - одновременно Робеспьер и Наполеон на троне
(воплощение революции)".
А. С. Пушкин. О дворянстве.
Ни одно имя в русской истории не обросло таким огромным числом
легенд и мифов, в основе которых таится историческая ложь, как имя Петра.
Читаешь сочинения о Петре, и характеристики его, выдающихся русских
историков, и поражаешься противоречию между сообщаемыми ими фактами о
состоянии Московской Руси накануне восшествия Петра на престол,
деятельностью Петра и выводами, которые они делают на основе этих фактов.
Первый биограф Петра Крекшин обращался к Петру:
"Отче наш, Петр Великий! Ты нас от небытия в небытие произвел".
Денщик Петра Нартов называл Петра земным Богом.
Неплюев утверждал: "На что в России не взгляни, все его началом
имеет". Лесть придворных подхалимов Петру была почему - то положена
историками в основу характеристики его деятельности.
И. Солоневич проявляет совершенно законное удивление, что "Все
историки, приводя "частности", перечисляют вопиющие примеры безалаберности,
бесхозяйственности, беспощадности, великого разорения и весьма скромных
успехов и в результате сложения бесконечных минусов, грязи и крови
получается портрет этакого "национального гения". Думаю, что столь
странного арифметического действия во всей мировой литературе не было еще
никогда".
Да, другой столь пристрастный исторический вывод найти очень трудно.
Спрашивается - стоит ли нам, свидетелям ужаснейшего периода в
истории России - большевизма, заниматься выяснением вопроса, является или
нет Петр Первый гениальным преобразователем русского государства? Неужели
для современного мыслителя и историка нет других - более важных и
значительных тем в период, когда русские нуждаются в установлении верного
исторического взгляда на то, каким образом они докатились до большевизма.
На этот вопрос надо ответить со всей решительностью, что вопрос об
исторической роли Петра I, - самый важный вопрос. Миф о Петре как
гениальном реформаторе, "спасшем" русское государство от неизбежной гибели
связан с мифом о том, что Московская Русь находилась на краю бездны. Эти
лживые мифы историков, принадлежавших к лагерю русской интеллигенции,
совершенно искажают историческую перспективу. В свете этих мифов история
допетровской Руси, так же как и история так называемого Петербургского
периода, выглядит как нелепое сплетение нелепых событий. Придерживаясь этих
двух мифов совершенно невозможно обнаружить историческую закономерность в
развитии русской истории после Петра I. Но эта историческая законность
причины уродливого развития русской жизни после Петра I, легко
обнаруживается, стоит только понять, что Петр был не реформатором, а
революционером ("Робеспьером на троне", - по меткой оценке Пушкина). Тогда
легко устанавливается причинная связь между антинациональной деятельностью
"гениального" Петра, разрушительной деятельностью масонства и духовного
детища последнего - русской интеллигенции в течении так называемого
Петербургского периода русской истории, и появлением в конце этого периода
"гениальных" Ленина и Сталина. Это все звенья одной и той же цепи, первые
звенья которой были скованы Петром Первым.
Тот, кто не понимает, что Петр I - это "Альфа", а Ленин - "Омега"
одного и того закономерного исторического процесса - тот никогда не будет
иметь верного представления о действительных причинах появления большевизма
в стране, которая всегда мечтала стать Святой Русью.
I. КАК ВОСПИТЫВАЛСЯ ПЕТР I
Сумбурность всех начинаний Петра в значительной степени объясняется
тем, что Петр не имел систематического образования, что он до двадцати с
лишним лет, в силу сложившихся обстоятельств вращался, главным образом,
среди невежественных людей, которые не сумели привить будущему царю ни
православного миросозерцания, ни русских исторических традиций, соблюдая
которые Русь сумела выйти невредимой из всех препятствий, стоявших у нее на
пути.
Петр не имел ни традиционного русского образования, ни настоящего
европейского. Это был самоучка, не желавший считаться ни с какими
национальными традициями. Это в зрелую пору сознавал и сам Петр.
Императрица Елизавета сказала раз Петру III: "Я помню, как отец, увидев
меня с сестрой за уроками, сказал со вздохом: "Ах, если бы меня в молодости
учили, как следует". Перед тем, как попасть в чуждую среду Кокуя, Петр не
получил обычного воспитания в духе православия и национальных традиций,
которые обычно получали Московские царевичи. А это было очень неплохое для
своего времени воспитание.
Московские цари воспитывались в Кремле, который давал и "правила
одухотворяющие и оправдывающие власть", и некоторые "политические понятия",
на которых строилось Московское государство, и некоторое представление о
"физиологии народной жизни". И по степени образования, и по нравственным
качествам, и по воспитанию Петр I был несравненно ниже не только своего
отца, но и других Московских царей. Вспомним характеристику, которую давал
С. Платонов отцу Петра, последнему Московскому царю, воспитанному в духе
русских национальных традиций. (1)
"Алексея Михайловича приучили к книге и разбудили в нем умственные
запросы. Склонность к чтению и размышлению развила светлые стороны натуры
Алексея Михайловича и создала из него чрезвычайно светлую личность. Он был
одним из самых образованных людей Московского общества: следы его
разносторонней начитанности, библейской, церковной и светской, разбросаны
во всех его произведениях".
"...в сознании Алексея Михайловича был такой отчетливый моральный
строй и порядок, что всякий частный случай ему легко было подвести под
общие понятия и дать ему категорическую оценку".
"Чтение и образованность, - пишет С. Платонов, - образовали в
Алексее Михайловиче очень глубокую и сознательную религиозность.
Религиозным чувством он был проникнут весь". "Царь Алексей был
замечательный эстетик - в том смысле, что он понимал любую красоту".
Отец Петра "без сомнения был одним из православнейших москвичей, -
пишет С. Платонов, - только его ум и начитанность позволяли ему гораздо
шире понимать православие, чем понимало его большинство его современников.
Его религиозное сознание шло несомненно дальше обряда: он был
философ-моралист; и его философское мировоззрение было строго-религиозным.
Ко всему окружающему он относился с высоты своей религиозной морали и эта
мораль, исходя из светлой, мягкой и доброй души царя, была не сухим
кодексом отвлеченных нравственных правил, а звучала мягким,
прочувствованным, любящим словом, сказывалась полным ясного житейского
смысла теплым отношением к людям. Тишайший царь в духовном отношении был
вполне на уровне своего высокого звания.
Это был правитель с твердыми и ясными взглядами, одухотворяющими и
оправдывающими власть, которою он обладал, с твердыми политическими
понятиями, с высокой устойчивой моралью, с широко развитой способностью
логически рассуждать, глубоко понимавший логику исторического развития и
традиционные особенности русского быта.
Он любил размышлять, детально обдумывал задуманные государственные
мероприятия, не увязал в мелочах государственного строительства отчетливо
представлял себе, что выйдет из намеченного преобразования.
Опираясь на православие отец Петра имел ясное и твердое понятие о
происхождении и значении царской власти в Московской Руси, как о власти
богоустановленной и назначенной для того, чтобы Бог по Его словам даровал
ему и боярам "с ними единодушны люди его, световы, разсудити вправду, всем
ровно".
Таков был этот Московский царь, воспитанный в духе религиозных и
национальных традиций Московской Руси. Так эти традиции отшлифовали
богатую, глубокую натуру отца Петра.
Большинство недостатков Петра, как государственного деятеля
объясняется именно тем, что он не получил воспитания в национальном духе,
какое получил его отец.
"При полной противоположности интересов, родня царя (Милославские и
Нарышкины. - Б. Б.), - пишет С. Платонов, - расходились и взглядами и
воспитанием. Старшие дети царя (особенно Федор и четвертая дочь Софья)
получили блестящее по тому времени воспитание под руководством С.
Полоцкого". (2)
Каковы были характерные черты этого воспитания? Это было религиозное
воспитание. "В этом воспитании, - подчеркивает С. Платонов, - силен был
элемент церковный". Правда в этом религиозном воспитании было заметно
польское влияние, проникавшее через живших в Москве монахов из Малороссии.
Любимцы вступившего на престол после смерти Алексея Михайловича, царя
Федора, - по словам С. Платонова, - "постельничий Языков и стольник
Лихачев, люди образованные, способные и добросовестные. Близость их к царю
и влияние на дела были очень велики. Немногим меньше значение князя В. В.
Голицына. В наиболее важных внутренних делах времени Федора Алексеевича
непременно нужно искать почина этих именно лиц, как руководивших тогда всем
в Москве". (3)
Мать же Петра I, вторая жена Алексея Михайловича, по сообщению
Платонова, "вышла из такой среди (Матвеевы), которая, при отсутствии
богословского воспитания, впитала в себя влияние западно-европейской
культуры". Ее воспитал А. Матвеев.
Вот это то обстоятельство, надо думать, и послужило причиной сначала
равнодушия, а зачем и презрения Петра I к русской культуре, религиозной в
своей основе, а вовсе не тяжелые сцены, виденные им во время распри между
Милославскими и Нарышкиными.
Артамон Матвеев был женат на англичанке Гамильтон. У него было много
друзей среди населявших немецкую слободу иностранцев и от них он, также как
наверное и его воспитанница, усвоил если не презрение, то во всяком случае
пренебрежительное отношение к традициям родной страны.
"Нарышкины из дома Матвеева вынесли знакомство с западной культурой.
Сын А. С. Матвеева, - пишет С. Платонов, - близкий к Петру, был образован
на европейский лад. У него был немец доктор. Словом, не только не было
национальной замкнутости, но была некоторая привычка к немцам, знакомство с
ними, симпатии к западу. Эта привычка и симпатии перешли и к Петру и
облегчили ему сближение с иноземцами и их наукой".
Царица Наталья не хотела отдать сына учить монахам и призвала учить
его недалекого "своего человека" Никиту Зотова. Это тот самый пьяница
Никита Зотов, "всешутейший отец Ианникий, Пресбургский, Кокуйский и
Всеяузский патриарх, который после Нарышкина, мужа глупого, старого и
пьяного", стал патриархом созданного в Немецкой слободе Всешутейшего собора
- кощунственной пародии на православные церковные соборы.
II. "ИДЕЙНЫЕ" РУКОВОДИТЕЛИ ПЕТРА I
Пристрастие к иностранцам Петру внушил сменивший Зотова авантюрист
шотландец Менезиус. К иностранцам тянулись русские сверстники Петра:
бесшабашный пьяница князь Борис Голицын, знавший латинский язык и друживший
с иностранцами и сын воспитателя матери Петра Андрей Матвеев, знавший также
иностранные языки и тянувшийся ко всему иностранному, как и его отец,
первый западник Артамон Матвеев,
Уже в правление царевны Софьи было много недовольных, что она начала
дружить с иностранцами, вела переговоры с гугенотами и иезуитами, начала,
по мнению современников впадать в "латинские прелести".
Против такой политики Софьи, в числе других, был и Патриарх Иосаф. И
это было законное опасение.
"Немецкая слобода, - пишет в своей работе "Петр Великий"
Валишевский, - стала Европой в миниатюре, где так же как и там кипели
политические страсти, а над умами господствовали идеи английской революции.
Прибывшие эмигранты жили там интересами, которые захватывали общество у них
на родине. Немецкая слобода переживала приподнятое настроение. Шотландец
Патрик Гордон увлекался успехами лондонского королевского общества.
Английские дамы пудами выписывали романы и поэтические произведения
национальных писателей. Поддерживалась деятельная переписка с Европой".
Голландский резидент Ван Келлер каждую неделю досылал курьера в
Гаагу, который осведомлял его о всех политических событиях, происшедших в
Европе.
Национальный и политический состав Кокуя, как называли москвичи
немецкую слободу, был очень разношерстен. Кого только не было в Кокуе:
кальвинисты, католики, лютеране, сторонники убитого во время Великой
английской революции короля Карла Стюарта, приверженцы короля Вильгельма
Оранского, английских. и шотландских масонов и всякого рода авантюристы.
Вертелся в Кокуе и известный международный: авантюрист, волохский
грек Спафарий, с 1672 года работавший в Посольском Приказе, иезуиты, и
будущие "идейные руководители" Петра I, швейцарец Лефорт и упоминавшийся
уже выше шотландец Патрик Гордон.
В такой разношерстной среде оказался юный Петр, когда он стал
посещать Кокуй. Международный сброд, живший в Кокуе отнюдь не отличался
высокой нравственностью. Как всегда, в космополитической среде, нравы в
Кокуе не отличались патриархальностью, имели место распущенность, кутежи и
разгул.
Уже при жизни матери Петр не соблюдал многих из древних обычаев,
которые он должен был соблюдать, как русский царь. Петр, как утверждает С.
Платонов, "совершенно самостоятельно устраивал свою личную жизнь. В эти
годы (1689 - 1699 гг. - Б. Б.), он окончательно сблизился с иноземцами.
Прежде они являлись около него, как учителя и мастера, необходимые для
устройства потех; теперь же мы видим около Петра иностранцев - друзей,
сотрудников и наставников в деле, товарищей в пирушках и веселье". (4)
В годы "безответственных и безудержных "потех", в Немецкой слободе,
на кораблях и на маневренных полях окончательно выявились все те склонности
и особенности характера Петра, которые вызвали против него - определенный
протест в народе и которые доселе вызывают наше удивление и недоумение...".
(5)
Отмечая безобразное, недопустимое для царя поведение И. Солоневич
верно замечает:
"Первоначальной общественной школой Петра был Кокуй, с его
разноплеменными отбросами Европы, попавшими в Москву, на ловлю счастья и
чинов. Если Европа в ее высших слоях особенной чинностью не блистала, то
что уж говорить об этих отбросах. Особенно в присутствии царя,
обеспечивавшего эти отбросы от всякого полицейского вмешательства. Делали -
что хотели. Пили целыми сутками - так, что многие и помирали. И не только
пили сами - заставляли пить и других, так что варварские москвичи бежали от
царской компании, как от чумы". (6)
"Это было бы смешно, если бы не было так безобразно", - говорит по
этому поводу Ключевский.
III. ХАРАКТЕР ПЕТРА I И ЕГО ОТРИЦАТЕЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ
"К своему совершеннолетию, - пишет академик Платонов, - Петр
представлял собою уже определенную личность: с точки зрения "истовых
москвичей" он представлялся необученным и невоспитанным человеком,
отошедшим от староотеческих преданий". (7)
Слово "истовых" С. Платонов берет совершенно напрасно. "Необученным
и невоспитанным человеком, отошедшим от староотеческих преданий", Петр
представляется всем, кто только читал ту характеристику отца Петра, которая
принадлежит перу самого С. Платонова и который, как мы видим, чрезвычайно
высоко оценивает личность Тишайшего царя, как религиозного, хорошо
образованного человека и правителя, имевшего очень возвышенное
представление о смысле царской власти. Сам Платонов пишет:
"И не только поведение Петра, но и самый характер его не всем мог
нравиться. В природе Петра, богатой и страстной, события детства развили
долю зла и жестокости. Воспитание не могло сдержать эти темные стороны
характера, потому что воспитания у Петра не было. Вот отчего Петр был скор
на слово и руку". (8)
Ключевский в своих оценках отдельных сторон личности Петра, все
время противоречит себе. Так Ключевский пишет, что "Петр по своему
духовному складу, был один из тех простых людей, на которых достаточно
взглянуть, чтобы понять их". (9) То он объявляет Петра - "одной из тех
исключительно счастливо сложенных фигур, какие по неизведанным причинам от
времени до времени появляются в человечестве". Как совместить две взаимно
исключающих друг друга оценки личности Петра?! Если Петр был одним из
простых людей, на которых достаточно взглянуть, чтобы понять их, то как он
мог быть тогда счастливой фигурой, какие только время от времени появляются
в человечестве? Если же Петр обладал гениальной натурой, то как его можно
считать простым человеком, на которого достаточно взглянуть, чтобы понять
его? "Исключительно счастливо сложенная фигура Петра I" по словам
Ключевского обладала следующими качествами. У Петра был "недостаток
суждения и нравственная неустойчивость", он "не охотник до досужих
размышлений, во всяком деле он лучше соображал средства и цели, чем
следствия".
Говоря попросту Петр не умел последовательно мыслить, видел только
цель, разбирался лучше в частностях, чем в целом и не был способен
предвидеть какие следствия даст реализация начатого им дела. Проведенная
Петром административная ломка, или как вежливо называют историки - реформы,
по словам Ключевского "не обнаружили ни медленно обдуманной мысли, ни
созидательной сметки". То есть Петр не обладал ни одним из самых основных
качеств, которые необходимы для самого заурядного правителя.
"Сам Петр сознавался в двух своих главных недостатках: отсутствии
самообладания и настоящего образования. Он сам в раскаянии говаривал,
приходя в себя от гнева: "Я могу управлять другими, но не могу управлять
собой".
Спрашиваются, как можно считать гениальным царем человека, который
сам признается, что он не может управлять своими чувствами и поступками.
Ключевский считал Петра исключительно счастливо сложенной натурой,
Платонов говорит о темных сторонах его натуры, Костомаров пишет, что Петр
никак не мог быть "нравственным образцом для своих подданных".
Исключительно счастливо сложенная натура, как о том свидетельствуют
современники и исследователи Петровской эпохи, оказывается, была в
действительности натурой исключительно неуравновешенной, исключительно
жестокой и сумасбродной.
Простым человеком, которого можно понять с первого взгляда, Петра
назвать никак уж нельзя.
"Часто Петром, - пишет хорошо изучивший его личность Мережковский, -
овладевает как бы "внезапный демон иронии"; по лицу точно из бронзы
изваянного "чудотворца-исполина" пробегает какая - то жалкая, смешная и
страшная судорога; вдруг становится он беспредельно насмешливым и даже
прямо кощунственным отрицателем, разрушителем всей вековечной народной
святыни, самым ранним из русских "нигилистов"...
"Он страшно вспыхивал, - пишет Платонов, - иногда от пустяков, и
давал волю гневу, причем иногда бывал жесток. Его современники оставили нам
свидетельства, что Петр многих пугал одним своим видом, огнем своих глаз.
Примеры его жестокости увидим на судьбе стрельцов".
"Часто на пиру чьи-нибудь неосторожные слова вызывали со стороны
Петра вспышку дикой ярости. Куда девался радушный хозяин или веселый
гость?! Лицо Петра искажалось судорогой, глаза становились бешеными, плечо
подергивалось и горе тому, кто вызвал его гнев!"
Предок знаменитого археолога Снегирева, Иван Савин рассказывал, что
в его присутствии Петр убил слугу палкой за то, что тот слишком медленно
снял шляпу. Генералиссимусу Шеину на обеде, данном имперским послом
Гвариеном, в присутствии иностранцев Петр кричал: "Я изрублю в котлеты весь
твой полк, а с тебя самого сдеру кожу, начиная с ушей". У Ромодановского и
Зотова, пытавшихся унять Петра, оказались тяжелые раны: у одного оказались
перерубленными пальцы, у другого раны на голове".
Случаев, доказывающих, что Петр совершенно не умел владеть собой,
современники приводят бесчисленное количество.
Петр охотно принимал участие в розыске, пытках, казнях. В нем
причудливо сочетались веселый нрав и мрачная жестокость.
"Петр в жестокости, - пишет проф. Зызыкин в своем исследовании о
Патриархе Никоне, - превзошел даже Иоанна Грозного. Иоанн Грозный убил
своего сына в припадке гнева, но Петр убил хладнокровно, вынуждая Церковь и
государство осудить его за вины, частью выдуманные, частью изображенные
искусственно, как самые вероломные". (10)
Он мог совершенно непостижимо соединять веселье с кровопролитием. 26
июня 1718 года в сыром, мрачном каземате, ушел в небытие его единственный
сын, а на следующий день Петр шумно праздновал годовщину Полтавской
"виктории" и в его саду все "довольно веселились до полуночи".
Мстительность Петра не знала пределов. Он приказал вырыть гроб
Милославского и везти его на свиньях. Гроб Милославского был поставлен
около плахи так, - чтобы кровь казненных стрельцов лилась на смертные
останки Милославского. Трупы казненных стрельцов по приказу Петра сваливали
в ямы, куда сваливали трупы животных. И такого человека историк Ключевский
считают возможным охарактеризовать как "исключительно счастливо сложенную
натуру".
Историк Шмурло описывает свое впечатление от бюста Петра I работы
Растрелли, следующим образом:
"Полный духовной мощи, непреклонной воли повелительный взор,
напряженная мысль роднят этот бюст с Моисеем Микель-Анджелло. Это поистине,
грозный царь, могущий вызвать трепет, но в то же время величавый,
благородный".
А академик, художник Бенуа так передает свое впечатление от гипсовой
маски, снятой с лица Петра в 1718 году, когда он вел следствие о мнимой
измене царевича Алексея.
"Лицо Петра сделалось в это время мрачным, прямо ужасающим своей
грозностью. Можно представить себе, какое впечатление должна была
производить эта страшная голова, поставленная на гигантском теле, при этом
еще бегающие глаза и страшные конвульсии, превращающие это лицо в чудовищно
фантастический образ".
Бюст Растрелли, изображающий Петра величавым и благородным есть плод
работы придворного скульптора, которые испокон веков привыкли приукрашивать
своих царственных натурщиков.
Гипсовая маска, снятая с лица Петра, надо думать, все же вернее
передает общее выражение лица Петра, чем бюст Растрелли, на котором Петр I
похож на ...Моисея!! Это только один из бесчисленных интеллигентских
вымыслов о Петре.
На самом деле Петр I, как верно отметил историк Костомаров, "Сам
Петр, своею личностью мог бы быть образцом для управляемого и
преобразуемого народа только по своему безмерному, неутомимому трудолюбию,
но никак не по нравственным качествам своего характера".
Что чрезвычайно характерно для личности Петра, это черты
беспрерывного и непомерного шутовства. Они скрывают царственную голову под
колпаком Арлекина, придают балаганные гримасы суровой маске и особенно при
всех превратностях жизни, полной крупных событий и бурных деяний,
перемешивают пустое с серьезным, фарс с драмой. И другая отрицательная
черта нравственной личности Петра, это его самодурство. Оно не знает ни в
чем предела. Иоанн Грозный - ребенок перед Петром I.
И в глумлениях над церковью, над прадедовскими традициями, над
живыми людьми, ни в чем Петр не знает удержу.
Полубояров, слуга Петра, пожаловался ему, что его жена отказывается
под предлогом зубной боли исполнять свои супружеские обязанности. Петр
немедленно позвал Полубоярову и, несмотря на ее крики и вопли, немедленно
вырвал ей зуб.
Один из птенцов гнезда Петрова, Ягужинский, заявил Петру, что он не
хочет жить с женой, а хотел бы жениться на дочери канцлера Головкина. Желая
унизить в лице Головкина старую аристократию, Петр объявил брак
расторгнутым, и велел заключить Ягужинскую в монастырь.
Увидев в Копенгагенском музее мумию, Петр выразил желание купить ее
для своей кунсткамеры. Получив отказ, Петр вернулся в музей, оторвал у
мумии нос, всячески изуродовал ее и сказал: "Теперь можете хранить".
Когда адмирал Головкин сказал, что ему не нравится уксус, Петр
схватил большой пузырек с уксусом и влил его содержимое в рот своему
любимцу.
В январе 1725 года восьмидесятилетний старик из известной фамилии,
Матвей Головнин, должен был согласно приказу участвовать в шествии, одетый
чертом. Так как он отказался, то его по приказанию Петра схватили,
совершенно раздели, надели ему на голову картонный колпак с рожками, и в
продолжении часа заставили сидеть на льду на Неве. Он схватил горячку и
умер.
Петр I в моральном отношении стоит несравненно ниже Иоанна Грозного.
Набезобразничал без всякого политического смысла он больше. Погубил людей
без всякого смысла тоже больше. Иоанн Грозный грешил, но потом каялся. Убив
в состоянии запальчивости непреднамеренно своего сына, Иоанн Грозный
несколько дней в отчаянии просидел у гроба Царевича Ивана. Петр
предательски нарушил данную Царевичу Алексею клятву, что он его не тронет.
Предательски отдал на суд окружавшей его сволочи. Присутствовал при его
пытках и преспокойно пел на панихиде по задушенному по его приказу сыне. И
том не менее для историков Иоанн Грозный "безумный изверг", а Петр I -
"беспорочный гений"?!
IV. ИСТОКИ НЕНАВИСТИ ПЕТРА I КО ВСЕМУ РУССКОМУ
I
После своего восшествия на престол, Петр сближается с шотландцем
Патриком Гордоном, ярым католиком, находившимся в постоянных сношениях с
иезуитами. Гордон ненавидел Россию, как и все католики и иезуиты. Он мечтал
вернуться в Шотландию. Жил Гордон в Москве только преследуя английские
политические цели.
Ключевский не прав, называя Патрика Гордона "нанятой саблей". Патрик
Гордон не раз вызывался английским королем Карлом II и Яковом II в Англию
для докладов о своей политической деятельности в Москве и для получения
дальнейших указаний о том, как ему надлежит действовать.
Патрик Гордон действовал по двум линиям, и как англичанин и как
масон.
"Встречи Петра, - пишет В. Ф. Иванов, автор книги "От Петра до наших
дней", - не могли не оставить известных следов и не оказать на Петра
влияния. Не без основания историки масонства указывают, что Гордон и Петр
принадлежали к одной масонской ложе, при чем Гордон был первым
надзирателем, а Петр - вторым". (11)
В 1690 году Петр сблизился с швейцарцем Лефортом, влияние которого
на Петра было исключительно огромным. Петр попал в полную духовную кабалу к
Лефорту и Патрику Гордону. Они стали для него непререкаемыми духовными
авторитетами в то время, как авторитет всех русских государственных
деятелей и Патриарха, окончательно померк в его глазах.
"Думают, что Лефорт, доказывая царю превосходство западноевропейской
культуры, развил в нем слишком пренебрежительное отношение ко всему
родному. Но и без Лефорта, по своей страстности, Петр мог воспитать в себе
это пренебрежение", - указывают С. Платонов. (12)
Тут и думать нечего, и Лефорт, и Патрик Гордон, и другие обитатели
Кокуя также презиравшие и ненавидевшие тогдашнюю Московию, как современную
Россию современные европейцы и американцы, конечно, сделали все, чтобы
внушить будущему царю презрение и ненависть не только к национальной
религии, историческим традициям, но и ненависть к самому русскому народу. И
они достигли больших успехов в поставленной себе цели. (13)
Кокуй, немецкая слобода под Москвой, в которой стал дневать и
ночевать Петр, "оказала на него большое влияние, - указывает С. Платонов, -
он увлекся новыми для него (формами и отношениями, отбросил этикет, которым
была окружена личность Государя, щеголял "немецком" платье, танцевал
"немецкие" танцы, шумно пировал в "немецких" домах. Он даже присутствовал
на католическом богослужении в слободе, что, по древнерусским понятиям,
было для него вовсе неприлично". (14)
Петр вел в Кокуе образ жизни, с точки зрения московских традиций
совершенно недостойный царя. Чинную жизнь в Московских дворцах Петр сменил
на безобразничание в обществе сомнительных иностранцев в кабаках и веселых
домах Кокуя. Поведение Петра в Кокуе и в Преображенском дворце, в который
он переехал из ненавистного Кремля, ничем не напоминает нравственную,
наполненную духовными интересами жизнь его отца.
В доме Лефорта, по словам современника Петра Куракина, - "началось
дебошство, пьянство так великое, что невозможно описать".
Подобное поведение царя шло вразрез с представлениями москвичей о
том, как должен вести себя православный царь. У москвичей был жив в памяти
благородный образ отца его, его благочестие, его величавый истинно царский
стиль жизни.
В народе, естественно, возникает недовольство поведением молодого
царя. Да и как не возмущаться странным и неприличным поведением молодого
царя. И. Солоневич метко сравнивает поведение Петра с поведением
гимназиста, сжегшего свои книги и с наглым озорством показывающего всем
взрослым кукиш: "Накося - выкусите".
Даже в изданной в 1948 году советским издательством "Молодая
Гвардия", биографии Петра, историк В. Мавродин и тот признает, что Петр
ненавидел все русское.
"Но близость Петра к "Кокую", это "фамилиарите", - пишет он, - с
пестрым населением немецкой слободы имели и отрицательную сторону.
В своем, еще незрелом уме Петр путал бородатых стрельцов и
церемониал кремлевских покоев, обычаи царского двора и его благолепие, то
есть все, что как бы олицетворяло собой порядки, породившие и страшное 15
мая 1682 года и ненавистную Софию и ее "ближних бояр", со всеми сложным и
многообразным укладом русской национальной жизни. Возненавидев стрельцов и
бояр, он возненавидел и среду, их породившую, и обстановку, их окружавшую.
Увидев язвы на теле Московского государства, обратив внимание на
бесчисленные недостатки (положим не на такие уж бесчисленные. - Б. Б.)
русской действительности, он начал отворачиваться от нее. Раздраженный
Москвой, он повернулся лицом к иноземному Кокую, подчас слишком опрометчиво
решая спор запада и Руси в пользу первого, слишком неразборчиво заимствуя у
Запада на ряду с полезным, ненужное для Руси". (15)
В Кокуе, к ужасу всех москвичей, русский царь завел себе любовницу
немку, дочь винного торговца, Анну Монс... Как стали относиться москвичи
после всего этого к молодому царю, сыну Тишайшего царя? На этот вопрос С.
Платонов дает следующий ответ:
"...Дружба Петра с иноземцами, эксцентричность его поведения и
забав, равнодушие и презрение к старым обычаям и этикету дворца, вызывали у
многих москвичей осуждение - в Петре видели большого греховодника". (16)
И надо сказать, москвичи имели право так думать.
Немецкие кафтаны, пьянство с иностранцами, дикие выходки, все это
москвичи расценивали как ребячью блажь. Надеялись, что когда юный царь
женится - то он остепенится. Но и женитьба не положила конец недостойному
поведению царя. Как мы увидим дальше, Петр заимствовал в Кокуе, а позже в
Европе, главным образом ненужное для России, а то, что он заимствовал
полезного, благодаря насильственным и жестоким мерам, он тоже превращал
только во вредное для России и русского народа.
"Ненависть к Москве, - законно утверждает И. Солоневич в "Народной
Монархии", - и ко всему тому, что связано с Москвой, которая проходит через
всю "реформаторскую" деятельность. Петра, дал, конечно, Кокуй. И Кокуй же
дал ответ на вопрос о дальнейших путях. Дальнейшие пути вели на Запад, а
Кокуй был его форпостом в варварской Москве. Нет Бога кроме Запада и Кокуй
пророк Его. Именно от Кокуя технические реформы Москвы наполнились иным
эмоциональным содержанием: Москву не стоило улучшать - Москву надо было
послать ко всем чертям со всем тем, что в ней находилось, с традициями, с
бородами, с банями, с Кремлем и с прочим."
Юность, проведенная среди иностранного сброда в Кокуе привела к
тому, что в Петре Первом, по характеристике Ключевского "вырастал правитель
без правил, одухотворяющих и оправдывающих власть, без элементарных
политических понятий и общественных сдержек".
II
Петр Первый, как мы видим из характеристики основных черт его
личности, Ключевским, - не мог иметь и не имел стройного миросозерцания. А
люди, не имеющие определенного миросозерцания, легко подпадают под влияние
других людей, которых они признают для себя авторитетами. Такими
авторитетами для Петра, как мы видим, били Патрик Гордон и Лефорт, влияние
которого на Петра, как признают все современники, было исключительно.
Петр не самостоятельно дошел до идеи послать все московское к черту
и переделать Россию в Европу. Он только слепо следовал тем планам, которые
внушили ему Патрик Гордон и Лефорт до поездки заграницу и различные
европейские политические деятели, с которыми он встречался в Европе.
Политические деятели Запада, поддерживая намерения Петра насаждать
на Руси европейскую культуру, поступали так, конечно, не из бескорыстного
желания превратить Россию в культурное государство. Они, конечно, понимали,
что культурная Россия стала бы еще более опасна для Европы. Они были
заинтересованы в том, чтобы Петр проникся ненавистью к русским традициям и
культуре. Понимали они и то, что попытки Петра насильственно превратить
Россию в Европу обречены заранее на неудачу и что кроме ослабления России
они ничего не дадут. Но это то именно и нужно было иностранцам. Поэтому то
они и старались утвердить Петра в намерении проводить реформы как можно
быстрее и самым решительным образом.
В книге В. Иванова "От Петра до наших дней" мы читаем: "Передовой ум
Петра, безудержно восхваляется в сочинении Франсиса Ли, расточаются похвалы
намерению Петра произвести реформы. В Торнской гимназии во время диспута
утверждалось, что русские до сих пор жили во мраке невежества и что Петру
суждено развить в Московии науку и искусство". "Уже в Митаве Петр раскрыл
свое инкогнито и, - как пишет историк Валишевский, - поразил гостей
"насмешками над нравами, предрассудками, варварскими законами своей
родины".
"Интересно проследить, - пишет В. Ф. Иванов, - первое заграничное
путешествие Петра: а) Идея поездки дается Лефортом, кальвинистом и
пламенным поклонником Вильгельма III, б) относительно маршрута идет
переписка с Витзеном, который поджидает посольство в Амстердаме, в) Лейбниц
принимает самое горячее участие во всех событиях поездки и старается
создать европейское общественное мнение в пользу будущего реформатора
России, г) конечная цель поездки - свидание с масонским королем Вильгельмом
Ш Оранским и вероятно посвящение Петра в масонство". (17)
Историк Православной Церкви А. Доброклонский, например, считает, что
"протестантской идее о том, что Государь есть "глава религии", научили
Петра протестанты. Как говорят, в Голландии Вильгельм Оранский советовал
ему самому сделаться "главой религии", чтобы быть полным господином в своих
владениях". (18)
Петр дважды встречался с Вильгельмом III Оранским, который по мнению
историка русского масонства В. Ф. Иванова вовлек Петра в масоны.
"Единственно реальное и ощутительное, что вынес Петр из своей
поездки в чужие края, - резюмирует Иванов, - это отрицательное отношение к
православной религии и русскому народу. Сомнение и скептицизм в истинности
своей веры, вынесенные им из общения с Немецкой слободой, окрепли во время
заграничной поездки.
Петр вернулся домой новым человеком. Старая Московская Русь стала
для Петра враждебной стихией".
"...На далеком Западе, - пишет С. Платонов в книге "Петр Великий", -
слабели последние связи Петра с традиционным московским бытом; стрелецкий
бунт порвал их совсем. Родина провожала Петра в его путешествие ропотом
неодобрения, а встретила его возвращение прямым восстанием".
Петр не понимал, что русский народ, являясь носителем особой, не
европейской культуры имеет свое собственное понимание христианства и свою
собственную государственную идею и свою собственную неповторимую
историческую судьбу.
Этого же до сих пор не понимают русские интеллигенты типа
Мельгунова, Г. Федотова. Рассуждения проф. Федотова чрезвычайно характерны
для современных последышей западничества, которые всегда питали испуг перед
мыслью о том, что русская культура таила в себе возможности самобытного
политического, социального и культурного творчества, не такого, как
западная Европа. Это все отголоски мнения Петра, что русские животные,
которых надобно сделать людьми, то есть европейцами.
Россия для Федотова это не страна органической, самобытной культуры.
Это страна, лишенная культуры мысли, бессловесная страна.
"...Понятно, - пишет Федотов, - почему ничего подобного русской
интеллигенции не могло явиться на Западе - и ни в одной из стран
органической культуры. Ее условие - отрыв. Некоторое подобие русской
интеллигенции мы встречаем в наши дни в странах пробуждающегося Востока: в
Индии, в Турции, в Китае. Однако, насколько мы можем судить, там нет ничего
и отдаленно напоминающего по остроте наше собственное отступничество: нет
презрения к своему быту, нет национального самоунижения - "мизопатрии". И
это потому, что древние страны Востока были не только родиной великих
религий и художественных культур, но и глубокой мысли. Они не
"бессловесны", как древняя Русь. Им есть что противопоставить европейскому
разуму, и они сами готовы начать его завоевание". (19)
Подобная постановка вопроса - типично интеллигентская постановка
вопроса. Ни тяжелый трагический опыт русской интеллигенции, ни еще более
трагический опыт реализации политических и социальных замыслов русской
интеллигенции ничему не смог научить русских интеллигентов. А Г. Федотов -
интеллигент чистой воды. Он, до сих пор, даже после успешного японского
опыта не в силах понять, что можно было превосходно привить немецкую
технику к русскому православному быту, как это и делали до Петра.
Техника Киевской Руси была не только не ниже, а даже выше
современной ей европейской. Привить технику к Московскому православному
быту это значит возвратить Московскую Русь на тот путь, по которому
Киевская Русь шла до татарского нашествия.
Рассуждения Федотова типичный интеллигентский абсурд. Нет, конечно,
необходимости его оспаривать, хотя нелепость его ясна для всех, кто не
построил историю Киевской и Московской Руси на интеллигентский образец и не
превращал такое яркое, самобытное явление, как средневековая Русь - в
пустое место, в котором Логос не был связан с разумом. (!?).
V. У КАКОЙ ЕВРОПЫ УЧИЛСЯ ПЕТР I
Петр очаровался западными порядками, хотя очаровываться, собственно,
было нечем. Нравственные и политические принципы современной Петру Европы
были несравненно ниже нравственных и политических принципов Московской
Руси.
"Миф о человеколюбивой, благоустроенной Европе и варварской Москве
есть сознательная ложь, - пишет И. Солоневич в "Народной Монархии. -
Бессознательной она быть не может: факты слишком элементарны, слишком
общеизвестны и слишком уж бьют в глаза". Это жестокий для большинства
русских историков, но совершенно верный вывод.
Положение Европы, в которую поехал учиться Петр, во многих отношения
было хуже, чем положение в Московской Руси. Историки интеллигентского толка
слишком уж произвольно распределяют свет и тени, слишком уж живописуют
варварство Московской Руси и процветание тогдашней Европы. В Англии только
незадолго закончилась революция. Европа еще не залечила кровавых ран,
нанесенных Тридцатилетней войной. Война прекратилась только вследствие
того, что разоренное население Франции и бесчисленных немецких
государств-карликов стало вымирать с голода. По всей Европе пылали костры
инквизиции, на которых жгли еретиков и ведьм. Бельгия и Голландия также,
как и все государства, были переполнены нищими, бродягами и разбойниками. В
одном из германских городов все женщины были сожжены по обвинению в том,
что они ведьмы.
Какова была законность в "просвещенной и культурной" Европе,
показывает деятельность саксонского судьи Карпцофа. Он в одной только
крошечной Саксонии ухитрился за, свою жизнь казнить 20.000 человек. В
Италии и Испании, где свирепствовала инквизиция, дело было еще хуже. Нельзя
забывать, что последний случай сожжения еретика произошел в 1826 году, сто
двадцать пять лет после поездки Петра в гуманную и просвещенную Европу.
Таковы были порядки в Европе, которая по словам Ключевского, воспитывалась
"без кнута и застенка" и куда Петр поехал учиться более лучшим порядкам,
чем московские.
И. Солоневич нисколько не искажает исторического прошлого, когда
заявляет в "Народной Монархии":
"Самого элементарнейшего знания европейских дел достаточно, чтобы
сделать такой вывод: благоустроенной Европы, с ее благо-попечительным
начальством Петр видеть не мог, и по той чрезвычайно простой причине, что
такой Европы вообще и в природе не существовало". (20)
"Не нужно, конечно, думать, что в Москве до-петровской эпохи был рай
земной или, по крайней мере, манеры современного великосветского салона. Не
забудем, что пытки, как метод допроса и не только обвиняемых, но даже и
свидетелей, были в Европе отменены в среднем лет сто-полтораста тому назад.
Кровь и грязь были в Москве, но в Москве их было очень намного
меньше. И Петр, с той, поистине, петровской "чуткостью", которую ему
либерально приписывает Ключевский - вот и привез в Москву стрелецкие казни,
личное и собственноручное в них участие - до чего московские цари, даже и
Грозный, никогда не опускались; привез Преображенский приказ, привез
утроенную порцию смертной казни, привез тот террористический режим, на
который так трогательно любят ссылаться большевики. А что он мог привезти
другое?
В отношении быта Москве тоже нечему было особенно учиться. На Западе
больше внимания уделяли постройке мостовых, Московская Русь больше уделяла
внимания строительству бань. На Западе больше внимания уделяли красивым
камзолам и туфлям с затейливыми пряжками, русские стремились к тому, чтобы
под простыми кафтанами у них было чистое тело..."
В царских палатах, в Боярской думе, в боярских домах, не ставили
блюдец на стол, чтобы на них желающие могли давить вшей. В Версальских
дворцах такие блюдца ставили. Пышно разодетые кавалеры и дамы отправляли
свои естественные потребности в коридорах роскошного Версальского дворца. В
палатах Московских царей такого не водилось.
Для того, чтобы не искажать исторической перспективы нельзя ни на
одно мгновение забывать о том, что западный мир, куда прибыл Петр I, был
уже в значительной части безрелигиозный мир.
"Западный мир, куда прибыл Петр I, был уже безрелигиозный мир и
объевропеевшиеся русские, прибывшие с Петром Великим, стали агентами этой
европеизации, не стремясь нисколько принимать форму западного
христианства", - пишет знаменитый английский историк Арнольд Тойнби в своей
книге "Мир и Запад".
Петр учился уже у безрелигиозного Запада, разлагавшегося под
влиянием всевозможных рационалистических и материалистических идей.
"Европеизацией, - правильно заключает И. Солоневич, - объясняются и
петровские кощунственные выходки. Описывая их, историки никак не могут
найти для них подходящей полочки. В Москве этого не бывало никогда. Откуда
же Петр мог заимствовать и всепьянейший синод, и непристойные имитации
Евангелия и креста, и все то, что с такою странной изобретательностью
практиковал он с его выдвиженцами?
Историки снова плотно зажмуривают глаза. Выходит так, как будто вся
эта хулиганская эпопея с неба свалилась, была, так сказать, личным капризом
и личным изобретением Петра, который на выдумки был вообще горазд. И только
Покровский в третьем томе своей достаточно похабной Истории России
(довоенное издание), - скупо и мельком сообщая о "протестантских симпатиях
Петра", намекает и на источники его вдохновения. Европа эпохи Петра вела
лютеранскую борьбу против католицизма. И арсенал снарядов и экспонатов
петровского антирелигиозного хулиганства был, попросту, заимствован из
лютеранской практики. Приличиями и чувством меры тогда особенно не
стеснялись, и подхватив лютеранские методы издевки над католицизмом, Петр
только переменил адрес - вместо издевательств над католицизмом, стал
издеваться над православием. Этот источник петровских забав наши историки
не заметили вовсе.
VI. НАЧАЛО РАЗГРОМА НАЦИОНАЛЬНОЙ РУСИ
Вернувшись из заграницы Петр не заезжает к жене, не останавливается
во дворце, а едет прямо в дорогой своему сердцу Кокуй. Не правда ли,
несколько странный поступок для русского царя.
На следующий день, во время торжественного приема в Преображенском,
он уже сам начал резать боярские бороды и укорачивать боярские кафтаны. И
после этого насаждения "европейской культуры" Петр возобновил следствие о
бунте стрельцов, хотя стрельцы были жестоко наказаны уже и перед его
отправкой заграницу.
Главой Преображенского розыскного приказа был Федор Ромодановский.
"Собою видом как монстра, нравом злой тиран, превеликий нежелатель добра
никому, пьян во все дни", - так характеризует один из современников этого
палача. Своей невероятной жестокостью этот палач наводил ужас на всех.
"В Преображенском приказе начались ужасающие пытки стрельцов, -
сообщает С. Платонов. (21) - Перед окнами кельи насильно постриженной
Софьи по приказу Петра было повешено несколько стрельцов. Всего же в Москве
и в Преображенском было казнено далеко за тысячу человек". Ужасы, пережитые
Москвой в осенние дни 1698 года историк С. Соловьев характеризует как время
"террора". К ужасу Москвичей они впервые увидели русского царя в роли
жестокого палача.
"Петр сам рубил головы стрельцам, - пишет С. Платонов, - и заставлял
то же делать своих приближенных и придворных".
"По свидетельству современников, в Преображенском селе ежедневно
курилось до 30 костров с угольями для поджаривания стрельцов. Сам царь с
видимым удовольствием присутствовал при этих истязаниях". (22)
"...17 сентября, в день именин царевны Софьи, в селе Преображенском,
в 14 застенках начались пытки. Пытки отличались неслыханной жестокостью", -
пишет С. Мельгунов в своей работе "Прошлое старообрядцев".
...30 сентября совершилась первая казнь в селе Преображенском. Петр
Великий собственноручно отрубил головы пятерым стрельцам.
30 сентября было повешено у Покровских ворот 196 человек. 11 октября
было казнено 144 человека, 12 октября - 205, 13 октября - 141.
"Сто девяносто пять стрельцов было повешено у ворот Новодевичьего
монастыря и перед кельей царевны Софьи; трое из них, повешены подле самых
окон, так что Софья могла легко достать до них рукой, держали в руках
челобитные. Целых пять месяцев трупы не убирались с мест казни"...
17 октября Петр устроил в Преображенском новое издевательство над
несчастными стрельцами.
"17 октября, - пишет историк Соловьев", - приближенные царя рубили
головы стрельцам: князь Ромодановский отсек четыре головы; Голицын по
неумению рубить, увеличил муки доставшегося ему несчастного; любимец Петра,
Алексаша (Меньшиков), хвалился, что обезглавил 20 человек".
Став сам к ужасу народа палачем, Петр хотел, чтобы палачами стали и
придворные. "Каждый боярин, - сообщает Соловьев, - должен был отсечь голову
одного стрельца: 27 октября для этой цели привезли сразу 330 стрельцов,
которые и были казнены неумелыми руками бояр, Петр смотрел на зрелище, сидя
в кресле, и сердился, что некоторые бояре принимались за дело трепетными
руками". Ходили слухи, что один из стрельцов, которого пытал Петр, плюнул
ему в лицо, крикнув: "Вот тебе, собачий сын, антихрист!"
"Петр самолично присутствовал при допросах и пытках стрельцов, когда
скрипела дыба и свистели батоги, когда хрустели кости, рвали жилы и шипело
мясо, прижигаемое каленым железом". (23) 30 сентября, когда был казнен 341
стрелец, Петр был, вечером на пиру, устроенном Лефортом и по свидетельству
автора одних мемуаров "оказывал себя вполне удовлетворенно и ко всем
присутствующим весьма милостивым".
Многие из стрельцов были казнены по новому, по заморскому: их
колесовали. Это была первая из "прогрессивных" реформ, примененная Петром
по возвращении на родину.
"Ужасающий стрелецкий розыск, 1689 г. - пишет С. Платонов, - в
третий раз поставил Петра пред тою враждебною ему средою, в которой на
первом, наружном плане стояли стрельцы, а за ними придворные круги с
Милославскими в центре и все вообще хулители Петра. В третий раз ликвидируя
политическую смуту, Петр проявил неимоверное озлобление против своих
антагонистов.
...Наблюдавшие личную жизнь Петра в эти дни современники отмечают,
что царь способен был приходить в чрезвычайное раздражение, даже в
бешенство. В сентябре 1698 года, на пиру в известном нам доме Лефорта, Петр
рассердился на своих ближайших сотрудников и пришел в такое неистовство,
что стал рубить своею шпагою окружающих без разбора, в кого попадал удар, и
многих серьезно поранил. Его успел унять его любимец Алексашка Меньшиков.
Но недели три спустя сам Алексашка был на балу до крови побит Петром по
пустячному делу - за то, что танцевал, не сняв сабли. А еще через несколько
дней на пиру у полковника Чамберса Петр опрокинул Лефорта на землю и топтал
ногами. Все это признаки чрезвычайного душевного возбуждения". (24)
Так вел себя в области политической деятельности Петр I, которого
историк Ключевский характеризует как "исключительно счастливо сложенную
фигуру" (?!).
"Ряд ошеломляющих событий 1698 года, - замечает Платонов, - страшно
подействовал и на московское общество и на самого Петра. В обществе
слышался ропот на жестокости, на новшества Петра, на иностранцев, сбивших
Петра с пути. На голос общественного неудовольствия Петр отвечал
репрессиями: он не уступал ни шагу на новом пути, без пощады рвал всякую
связь с прошлым, жил сам и других заставлял жить по новому". (25)
Если согласиться с Ключевским и признать Петра "исключительно
счастливо сложенной фигурой", то Ленина и Сталина надо тогда признать еще
более "счастливо сложенными натурами". Еще более великими, чем Петр,
гениями святотатства и разрушения.
"Утро стрелецкой казни, - как верно замечает в своих очерках
русского масонства, Иванов, - сменилось непроглядной ночью для русского
народа".
Петр - Антихрист - "Зверь, вышедший из бездны", - решил народ.
Писатель Галицкий за то, что он назвал Петра Антихристом, был копчен на
медленном огне, над костром.
VII. ОБЪЯВЛЕНИЕ ВОЙНЫ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ
Однажды в присутствии царицы Натальи Патриарх упрекнул Петра, сказав
ему:
- Ты русский царь, а дома ходишь в иноземной одежде.
На это Петр дерзко заявил:
- Чем заботиться о моих портных, думай лучше о делах церкви.
Еще когда была жива мать Петра, он уже сказал Патриарху, чтобы ни
он, ни другие представители церкви не являлись на совещания по
государственным делам.
"Уничтожается церемония в Неделю Ваий, в которой царь раньше
участвовал лишь как первый сын Церкви, а не как главный ее распорядитель.
Церемония эта с одной стороны возвышала перед народом сан Патриарха, а с
другой стороны имела в виду упрочить и авторитет государственной власти
Государя через участие его перед лицом всего народа в религиозной церемонии
в качестве первого сына Церкви. До смерти матери и Петр участвовал в этой
церемонии, держа за повод осла, на котором сидел Патриарх Адриан, но между
1694 и 1696 г. этот обряд был отменен, как якобы унизительный для царской
власти".
Прекратился обряд страшного суда перед великим постом, с
прекращением церковного настроения в правящих сферах. Обряд пещного
действия, иллюстрировавший ту истину, что над государственной властью стоят
высшие законы Божий, прекратился, когда восхваление принципа перестало
соответствовать действительности (IV, 514, прим, 7); была нарушена
неприкосновенность церковной собственности, перешедшей сначала в управление
государства, а потом и в его собственность. Обряд в неделю Ваий был
оставлен в 1676 году для одного Патриарха и вовсе прекратился после смерти
матери царя Наталии Кирилловны, последовавшей в 1694 году (Скворцов,
Патриарх Адриан. Православный собеседник. 1912, I); - затем Патриарх был
лишен Петром права печалования, которое существовало несколько веков.
"...Патриарх перестал быть официальным советником царя и исключен из
царской Думы; но этого мало: было еще одно право Патриарха, которое служило
проводником идеи правды в государственное строительство. Это - право
печалования перед царем за опальных и обиженных, которое было публично
посрамлено царем и в своем падении символизировало падение авторитета
Патриарха". (26) У Соловьева описана эта сцена последнего печалования в
связи с стрелецким бунтом. "Делались страшные приготовления к казням,
ставились виселицы по Белому и Земляному городам, у ворот под Новодевичьим
монастырем и у 4-х съезжих изб возмутившихся полков. Патриарх вспомнил, что
его предшественники становились между царем и жертвами его гнева,
печаловались за опальных, умаляли кровь. Адриан поднял икону Богородицы,
отправился к Петру в Преображенское. Но царь, завидев Патриарха, закричал
ему: "К чему эта икона? Разве твое дело приходить сюда? Убирайся скорее и
поставь икону на свое место. Быть может, я побольше тебя почитаю Бога и
Пресвятую Его Матерь".
Наступление на самостоятельность Церкви Петр вел день за днем.
Вскоре после смерти матери Петр перестает участвовать в религиозных
процессиях, в которых раньше обязательно принимали участие цари.
Отмена шествия в Неделю Ваий, крестных ходов на Богоявление, в
Цветную неделю было воспринято стрельцами как превышение Петром прав царя и
послужило основной причиной восстания стрельцов в 1698 году.
Начиная с 1695 года последний Патриарх Адриан уже прекратил
"обращения, послания, окружные грамоты к народу, да и не бесполезно ли было
это делать, когда властною рукой царя вводилось то, с чем боролся Патриарх:
иноземные обычаи, поругание русского платья и русского ношения бороды,
насмешка над церковным укладом жизни. Патриарх должен был молчать и стать
орудие царя в церковном управлении".
Но вынужденное бездействие и молчание Патриарха было не самое плохое
из числа тех унижений, которые Петр подготовлял Православию.
VIII. ЛОЖЬ О НЕИЗБЕЖНОЙ ГИБЕЛИ МОСКОВСКОЙ РУСИ
I
"Поведение Петра, его нелюбовь к Московской старине и "немецкий"
характер реформы, вооружили против Петра слепых ревнителей старины.
Представители "старой веры", раскольники, ненавидели Петра и почитали его
прямо Антихристом..." - так начинает проф. Платонов главу "Церковное
управление" в своем учебнике русской истории. Эта фраза является типичным
образчиком отношения дореволюционных русских историков-западников к
петровским реформам.
Разберем эту фразу в смысле ее исторической объективности и
национальной настроенности. Академик Платонов берет почему то в кавычки
слово "немецкий", желая, видимо, подчеркнуть, что реформы Петра не носили
сугубо подражательный характер. Петр, конечно, подражал немцам, как тогда
называли всех иностранцев. Церковная реформа Петра есть подражание
протестантскому западу и в этом смысле, конечно, она не русская, а
немецкая.
"Православие, с его ясностью, терпимостью, великой любовью ко всякой
Божьей твари на Божьей земле, с его ставкою на духовную свободу человека -
не вызывало в русском народе решительно никакой потребности вырабатывать
какое бы то ни было иное восприятие мира. Всякая философия в конечном счете
стремится выработать "цельное миросозерцание; к чему было вырабатывать
новое, когда старое, православное, нас вполне удовлетворяло.
...Поэтому в средневековой Руси мы не находим никаких попыток
заменить православное мировоззрение каким-нибудь иным мировоззрением,
религиозным или светским". (27)
П. Милюков совершенно неверно в своих "Очерках русской культуры"
утверждает, что будто бы Московская Русь не имела национального сознания.
На это совершенно ложное утверждение Милюкова И. Солоневич резонно
возражает, что П. Милюков совсем забывает о том, что данная эпоха
формулировала национальное сознание почти исключительно в религиозных
терминах.
"Идея Москвы - Третьего Рима - может показаться чрезмерной, может
показаться и высокомерной, но об отсутствии национального самосознания она
не говорит никак. Совершенно нелепа та теория отсутствия гражданственности
в Московской Руси, о которой говорят все историки, кажется, все без
исключения. Мысль о том, что московский царь может по своему произволу
переменить религию своих подданных показалась бы москвичам совершенно
идиотской мыслью. Но эта, идиотская для москвичей мысль, была вполне
приемлемой для тогдашнего запада. Вестфальский мир, закончивший
Тридцатилетнюю войну, установил знаменитое правило quius relio, eius
religio - чья власть, того и вера: государь властвует также и над религией
своих подданных; он католик - и они должны быть католиками. Он переходит в
протестантизм - должны перейти и они. Московский царь, по Ключевскому, имел
власть над людьми, но не имел власти над традицией, то есть над неписанной
конституцией Москвы. Так где же было больше гражданственности: в quius
relio, или в тех москвичах, которые ликвидировали Лжедимитрия за нарушение
московской традиции? "
Правда, во время раскола русская народная душа пережила сильную
драму. Ведь, как верно пишет Лев Тихомиров в главе "Противоречие принципов
Петровской эпохи", - "государственные принципы всякого народа тесно связаны
с его национальным самосознанием, с его представлениями о целях его
существования".
Карамзин пишет, что все реформы в Московской Руси делались
"постепенно, тихо, едва заметно, как естественное вырастание, без порывов
насилия. Мы заимствовали, но как бы нехотя, применяя все к нашему и новое
соединяя со старым".
"Деды наши уже в царствование Михаила и его сына присвоили себе
многие выгоды иноземных обычаев, но все еще оставались в тех мыслях, что
правоверный россиянин есть совершеннейший гражданин в мире, а святая Русь -
первое государство".
И. Солоневич очень верно отмечает в "Народной Монархии", что:
"Состояние общественной морали в Москве было не очень высоким - по
сравнению - не с сегодняшним, конечно, днем, а с началом двадцатого
столетия. Но в Европе оно было много ниже. Ключевский, и иже с ним, не
знать этого не могли. Это - слишком уж элементарно. Как слишком элементарен
и тот факт, что государственное устройство огромной Московской Империи было
неизмеримо выше государственного устройства петровской Европы,
раздиравшейся феодальными династическими внутренними войнами, разъедаемой
религиозными преследованиями, сжигавшей ведьм и рассматривавшей свое
собственное крестьянство, как двуногий скот - точка зрения, которую
петровские реформы импортировали и в нашу страну".
"План преобразования, если вообще можно говорить о плане, был
целиком взят с запада и так как если бы до Петра в России не существовало
вообще никакого общественного порядка, административного устройства и
управительного аппарата".
Произвести Московское государство из "небытия в бытие" Петр никак не
мог. "Комплексом неполноценности, - как справедливо отмечает И. Солоневич.
- Москва не страдала никак. Москва считала себя Третьим Римом, последним в
мире оплотом и хранителем истинного христианства. И Петровское
чинопроизводство "в люди" москвичу решительно не было нужно".
II
Будучи великим народом, русский народ, в виду своего большого
культурного своеобразия, не мог откуда-нибудь со стороны заимствовать
готовые государственные и культурные формы. Попытка Петра Первого
механически пересадить в Россию чуждую ей духовно форму государства и
чуждую форму культуры, закончившаяся в наши дни большевизмом, наглядно
доказывает губительность механического заимствования чужой культуры.
Разговоры о том, что без этих реформ сверху, Русь бы неизбежно
погибла, относятся к числу вымыслов западнически настроенной интеллигенции,
стремившейся оправдать безобразные насилия Петра над душой русского народа.
В наши дни самому захудалому литературному критику известно, что
Достоевский является самым выдающимся мыслителем. Так вот, Достоевский
отмечал, что всякая мысль о самобытности русской государственности и
русской культуры приводит убежденных и наемных русских европейцев в
бешенство. В "Дневнике писателе за 1876 год" Достоевский, например, писал:
"Словом вопросы хоть и радикальные, но страшно как давно
износившиеся. Тут главное - давнишний, старинный, старческий и исторический
уже испуг наш перед дерзкой мыслью о возможности русской самостоятельности.
Прежде, когда-то все это были либералы и прогрессисты и таковыми
почитались, но историческое их время прошло, и теперь трудно представить
себе что-нибудь их ретрограднее. Между тем, в блаженном застое своем на
идеях сороковых и тридцатых годов, они все еще себя считают передовыми.
Прежде они считались демократами, теперь же нельзя себе представить более
брезгливых аристократов в отношении к народу. Скажут, что они обличали в
нашем народе лишь черные стороны, но дело в том, что, обличая темные, они
осмеяли и все светлое, и даже так можно сказать, что в светлом-то они и
усмотрели темное. Не разглядели они тут, что светло, что темно! И
действительно, если разобрать все воззрения нашей европействующей
интеллигенции, то ничего более враждебного здоровому, правильному и
самостоятельному развитию русского наряда нельзя м придумать". (28)
Генеалогию славянофилов Ф. Достоевский выводил от тех слоев
Московской Руси, которые клали голову на плаху, которые жгли сами себя и
детей своих, но не желали переделываться в европейцев.
"Я полагаю, что для многих славянофилы наши - как с неба упали, а не
ведут свой род еще с реформы Петра, как протест всему, что в ней было
неверного и фанатически исключительного".
Федор Достоевский так же как и Пушкин, являющийся не только
величайшим русским писателем, но и глубоким, чисто русским мыслителем,
дает, например, такую оценку достижений Московской Руси до восшествия Петра
на престол:
"Царь Иван Васильевич употреблял все усилия, чтобы завоевать
Балтийское побережье, лет сто тридцать раньше Петра. Если б завоевал его и
завладел его гаванями и портами, то неминуемо стал бы строить свои корабли,
как и Петр, а так как без науки их нельзя строить, то явилась бы неминуемо
наука из Европы, как и при Петре. Наши Потугины бесчестят народ наш
насмешками, что русские изобрели самовар, но вряд ли европейцы примкнут к
хору Потугиных. Слишком ясно и понято, что все делается по известным
законам природы и истории, и что не скудоумие, не низость способностей
русского народа и не позорная лень причиною того, что мы так мало произвели
в науке и промышленности. Такое-то дерево вырастает в столько-то лет, а
другое вдвое позже его. Тут все зависит от того, как был поставлен народ
природой, обстоятельствами, и что ему прежде всего надо было сделать. Тут
причины географические, этнографические, политические, тысячи причин и все
ясных и точных. Никто из здравых умов не станет укорять и стыдить
тринадцатилетнего за то, что ему не двадцать пять лет. "Европа, дескать,
деятельнее и остроумнее пассивных русских, оттого и изобрела науку, а они
нет". Но пассивные русские в то время, как там изобретали науку, проявляли
не менее удивляющую деятельность: они создавали царство и сознательно
создали его единство. Они отбивались всю тысячу лет от жестоких врагов,
которые без них низринулись бы и на Европу. Русские колонизировали
дальнейшие края своей бесконечной родины, русские отстаивали и укрепляли за
собою свои окраины, да так укрепляли, как теперь мы, культурные люди, и не
укрепим, а, напротив, пожалуй, еще их расшатаем".
...Все эти полтора века после Петра, мы только и делали, что
выживали общение со всеми цивилизациями человеческими, роднение с их
историей, с их идеалами. Мы учились и приучали себя любить французов и
немцев и всех, как будто те были нашими братьями, и несмотря на то, что те
никогда не любили нас, да и решили нас не любить никогда. Но в этом
состояла наша реформа, Петрово дело, что мы вынесли из нее, в полтора века,
расширение взгляда, еще не повторявшееся, может быть, ни у одного народа ни
в древнем, ни в новом мире. До-петровская Россия была деятельна и крепка,
хотя и медленно слагалась политически; она выработала себе единство и
готовилась закрепить свои окраины; про себя же понимала, что несет внутри
себя драгоценность, которой нет нигде больше - православие, что она -
хранительница Христовой истины, но уже истинной истины, настоящего Христова
образа, затемнившегося во всех других верах и во всех других народах. Эта
драгоценность, эта вечная, присущая России и доставшаяся ей на хранение
истина, по взгляду лучших тогда русских людей, как бы избавляла их совесть
от обязанности всякого иного просвещения. Мало того, в Москве дошли до
понятия, что всякое более близкое общение с Европой даже может вредно и
развратительно повлиять на русский ум и на русскую идею, извратить самое
православие и совлечь Россию на путь гибели, "по примеру всех других
народов".
IX. СМЯТЕНИЕ НАРОДА. НАРОД ПРИНИМАЕТ ПЕТРА I ЗА АНТИХРИСТА
I
Неуместно берет Платонов в кавычки и слово "старой веры". Старая
вера существовала, в этой старой вере Русь жила столетия и иронизировать
над ней не следует.
Вся фраза вообще построена так, что в ней совершенно отсутствует
историческая объективность. Сторонники старой веры и приверженцы старых
национальных порядков академиком Платоновым называются почему то, слепыми
ревнителями старины. Петр так презирал все национальные обычаи, так дерзко
и нагло попирал все, чем века держалась Русь, так оскорблял национальное
чувство народа, был таким слепым ревнителем чужих западных порядков, что
вооружил своими действиями не только слепых, но и сознательных сторонников
национальной старины и врагов скороспелой революции, устроенной Петром.
Петр так не любил и так издевался над всем, чем народ жил столетия, что
народные массы имели законное основание ненавидеть его и считать его
насильником и даже Антихристом. Так же бы поступил всякий другой народ,
любящий и уважающий свою религию и свое прошлое. Это понимают сейчас не
только русские национально-мыслящие историки, но и иностранные
исследователи русской истории и культуры.
Немецкий ученый Вальтер Шубарт в своей известной книге "Запад и душа
Востока" заявляет, например: "Однако, как только прометеевская волна залила
Россию, народ тотчас же инстинктивно понял в чем дело, он назвал
Антихристом Петра I. Антихристом, якобинцем и сыном революции он назвал и
Наполеона, царством Антихриста зовут и Советский Союз русские, оставшиеся
верными церкви".
Все русские историки-интеллигенты всегда очень произвольно объясняют
движения русских народных масс, идейные стремления, которыми руководились
народные массы не принимаются в расчет. В выгодных для проповедуемой ими
политической концепции случаях историки считают, что "Глас народа - глас
божий", а в невыгодных - законные идейные устремления народа объявляют
"бессмысленными бунтами", реакционными по своей сущности. Так именно все
историки оценивают не только стрелецкий бунт 1698 года, но и все другие
восстания народных масс против Петра I.
На самом же деле ничего реакционного в народных восстаниях против
антинациональной революционной деятельности Петра I не было. Это была
законная и естественная реакция народа против беспощадного разрушения всех
основ национальной религии и национального уклада жизни. Уже само поведение
царя было вызовом народу. Петр открыто презирал все народные обычаи. Он
сбросил парчовые царские одежды, нарядился в иноземные камзолы. Законную
царицу заточил в монастырь, а сам стал сожительствовать с "Монсовой
девкой". Пьянствовал с иностранцами, создал в Кокуе "всешутейший собор",
кощунственную пародию на православную церковь, церковные соборы и
патриарха.
Бунт стрельцов 1698 года вовсе не был бессмысленным бунтом слепых
защитников московского варварства. Это был естественный бунт против
презирающего свой народ и национальные традиции, нечестивого отступника. И
верхи и низы народа поняли, что Петр решил не продолжать усвоение отдельных
сторон западной цивилизации, как это делали предшествующие ему цари,
улучшить и еще более укрепить милое их уму и сердцу здание самобытной
русской культуры и цивилизации, а что Петр решил разрушить все основы
Московской Руси.
Законное возмущение народа привело к восстаниям против "царя
кутилки" и "мироеда".
"В населении укоренялась мысль, что наступает конец мира, говорили о
пришествии Антихриста, чтобы не отдаться в руки правительства тысячи
предпочитали покончить сами собой.
Сотни людей, собравшись вместе, погибали голодной смертью или
подвергали себя самосожжению. Такое самоубийство считалось делом
богоугодным. По всей стране, в глухих лесах, пылали костры, где
старообрядцы со своими женами и детьми добровольно погибали в огне.
Обыкновенно эти самосожжения происходили на глазах воинских команд,
открывших убежища беглецов. Нередко бывали случаи, когда во время таких
самосожжений с пением молитв погибало 800-1000 человек одновременно". (29)
2700 человек сожгло себя в Палеостровском скиту, 1920 человек в
Пудожском погосте.
Брадобритие по понятию русских было грехом. Сам Христос носил
бороду, носили бороды и апостолы, бороду должны носить и все православные.
Только еретики бреют бороду. Петр, вернувшись из Европы приказал насильно
брить бороды и носить иноземное платье. У городских застав находились
специальные соглядатаи, которые отрезали у прохожих и проезжих бороды и
обрезывали полы у длинной национального покроя одежды. У сопротивлявшихся
бороды просто вырывались с корнем.
4 января 1700 года всем жителям Москвы было приказано одеться в
иноземные платья. На исполнение приказа было дано два дня. На седлах
русского образца было запрещено ездить. Купцам за продажу русского платья
был милостиво обещан кнут, конфискация имущества и каторга.
"Не понимая происходящего, - констатирует С. Платонов, - все
недовольные с недоумением ставили себе вопрос о Петре: "какой он царь?" и
не находили ответа. Поведение Петра, для массы загадочное, ничем не похоже
на старый традиционный чин жизни московских государей, приводило к другому
вопросу: "никакого в нашем царстве государя нет?" И многие решались
утверждать о Петре, что "это не государь, что ныне владеет". Дойдя до этой
страшной догадки, народная фантазия принялась усиленно работать, чтобы
ответить себе, кто же такой Петр или тот, "кто ныне владеет?"
Уже в первые годы XVIII в. появилось несколько ответов. Заграничная
поездка Петра дала предлог к одному ответу; "немецкие" привычки Петра
создали другой. На почве религиозного консерватизма вырос третий ответ,
столь же легендарный, как и первые два. Во-первых, стали рассказывать, что
Петр во время поездки заграницу был пленен в Швеции и там "закладен в
столб", а на Русь выпущен вместо него царствовать немчин, который и владеет
царством. Вариантами к этой легенде служили рассказы о том, что Петр в
Швеции не закладен в столб, а посажен в бочку и пущен в море. Существовал
рассказ и такой, что в бочке погиб за Петра верный старец, а Петр жив,
скоро вернется на Русь и прогонит самозванца-немчина. Во-вторых, ходила в
народе легенда о том, будто Петр родился от "немки беззаконной", он
замененный. "И как царица Наталья Кирилловна стала отходить с сего света и
в то число говорила: ты, де, не сын мой, замененный". На чем основалось
такое объяснение происхождения Петра, высказывали наивно сами рассказчики
легенды: "велит носить немецкое платье знатно, что родился от немки".
В-третьих, наконец, в среде, кажется, раскольничьей, выросло убеждение, что
Петр антихрист, потому что гонит православие, "разрушает веру
христианскую". Получив широкое распространение в темной массе народа, все
эти легенды спутывались, варьировались без конца и соединялись в одно
определение Петра: "он не государь - латыш: поста никакого не имеет; он
льстец, антихрист, рожден от нечистой девицы". (30)
"...Мироед! - говорили в народе, - весь мир переел: на него,
кутилку, перевода нет, только переводит добрые головы". "С тех пор, как он
на царство сел, красных дней но видно, все рубли да полтины".
В 1705 году вспыхнуло восстание в Астрахани. Бунт начался из-за
того, что Петровский губернатор поставил у дверей церквей солдат и приказал
у всех, кто приходит с бородами, вырывать их с корнем.
"Стали мы в Астрахани, - писали в своих грамотах астраханцы, - за
веру христианскую и за брадобритие, и за немецкое платье, и за табак, и что
к церкви нас и жен наших и детей в русском старом платье не пущали, а
которые в церковь Божью ходили и у тех платье обрезывали и от церквей
Божьих отлучали, выбивали вон и всякое ругательство нам и женам нашим и
детям чинили воеводы и начальные люди".
В своей челобитной царю астраханские люди жаловались на притеснения
со стороны поставленных Петром иностранцев. "А полковники и начальные люди
немцы, - указывалось в челобитной, - ругаючись христианству многие тягости
им чинили и безвинно били в службах, по постным дням мясо есть заставляли и
всякое ругательство женам и детям чинили". Иностранцы служилых людей и жен
их "по щекам и палками били". Полковник Девин тех, "кто придет бить челом и
челобитчиков бил и увечил на смерть, и велел им и женам, и детям их делать
немецкое платье безвременно, и они домы свои продавали и образа святые
закладывали; и усы и бороды брил и щипками рвал насильственно".
Один из вождей восстания говорил: "Здесь стали за правду и
христианскую веру... Ныне нареченный царь, который называется царем, а
христианскую веру нарушил: он уже умер душою и телом, не всякому так
умереть". Восстание в Астрахани продолжалось восемь месяцев.
В 1707 году по тем же религиозным и национальным мотивам поднимает
восстание на Дону казак Булавин. К Булавину собирались все, кто хотел
постоять "за истинную веру христианскую" против "худых людей и князей и
бояр, и прибыльщиков и немцев и Петровых судей". Во время восстания тысячи
и тысячи отдали свои жизни в борьбе за "старую веру и дом Пресвятой
Богородицы" и за всю чернь. Восстание было ликвидировано только к осени
1708 года. Часть восставших, не желая подчиниться царю-отступнику, вместе с
атаманом Некрасовым (около 2.000 чел.) ушла в Турцию. Как и следовало
ожидать, особенно сильное сопротивление предпринятой Петром революционной
ломке основ русской национальной жизни, оказали старообрядцы.
Возникает небывалое до тех пор еще в мировой истории событие, народ
начинает бороться с царем как с Антихристом. В то время когда широкие массы
народа начинают считать Петра Антихристом, Платонов считает "что роль Петра
в проведении реформ была сознательна и влиятельна, разумна и компетентна".
II
В раскольническом сочинении "Собрание святого писания об Антихристе"
давалась следующая оценка антинациональной деятельности Петра I:
"И той лжехристос нача превозноситися паче всех глаголемых богов,
сиречь помазанников и нача величатися и славитися пред всеми, гоня и муча
православных христиан, истребляя от земли память их, распространяя свою
новую жидовскую веру и Церковь во всей России; в 1700 г. обнови по
совершенноем своея злобы совершении, новолетие Янусовское и узаконив от
оного вести исчисление, а в 1721 г. приях на себя титлу патриаршую,
именовася Отцом Отечества и главой Церкви Российской и бысть самовластен,
не имея никого в равенстве себе, восхитив на себя неточию царскую власть,
но и святительскую и Божию, бысть самовластный пастырь, едина безглавная
глава над всеми, противник Христов, Антихрист...
Якоже папа в Риме, тако и сей лжехристос нача гонити и льстити и
искоренити остаток в России православные веры, и свои новые умыслы уставляя
и новые законоположения полагая, по духовному и по гражданскому
расположению, состави многие регламенты и разосла многие указы во всю
Россию с великим угрешением о непременном исполнении онях, и устави Сенат и
Синод и сам бысть над ними главою, судьей главнейшим; и тако нача той
глаголемый Бог паче меры возвышатися. Той же Лжехристос сие содела от
гордости живущего в нем духа, учини народное описание, исчисляя вся мужска
пола и женска, старых и младенцев, и живых и мертвых, возвышался над ними и
изыскуя всех дабы ни един мог сокрытися рук его и обладая их даньми
великими не точию на живых, но и на мертвых таково тиранство учини - и с
мертвых дани востребовав: сего и в давние времена бывшие мучители не
творили. И тако той Лжехристос восхитив на себя царскую и святительскую
власть и вступи на высочайшую степень патриаршескую, яко свидетельствует о
том изданная им книга "Духовный Регламент" лист 3 в 9 пунктах: како для
чего уничтожи патриаршество, дабы ему единому властвовать, не имея равна
себе, но, вместо того устави Синод".
"Означенное суждение, - пишет проф. Зызыкин, - исходившее из толщ
народных, показывает, что превращение православного царя в главу Церкви не
прошло без народного протеста, и чуткой народной совести претил царепапизм,
как явление порожденное не православием, а языческой культурой
до-христианского Рима, и усугубленный протестантским пониманием объема
светской власти в церковных делах. Сочинения Феофана, наталкивавшие на
сомнения в мощах, в святых, в иконах, и вызванные этим духом мероприятия по
свидетельствованию мощей, житий святых, чудес, акафистов, запрещение
строить Церкви без разрешения Синода, закрытие часовен, запрещение ходить
по домам с иконами - тяжело действовало на религиозные чувства народа.
Главными виновниками народ почитал Феофана и Феодосия, этого "апостола
лютеранства", по выражению Царевича Алексея Петровича". (31)
В проповеди своей 12 марта 1713 г. в день имении Царевича Алексея
Петровича, Стефан Яворский резко осуждал реформу церковного управления на
протестантский манер:
"Того ради не удивляйся, что многомятежная Россия наша доселе в
кровных бурях волнуется; не удивляйся, что по толикам смятениям доселе не
имамы превожделенного мира. Мир есть сокровище неоцененное, но тии только
сим сокровищем богатятся, которые любят Господний закон; а кто закон Божий
разоряет, оттого мир далече отстоит. Где правда, там и мир. Море, свирепое
море - человече законопреступный, почто ломаеши, сокрушаеши раззоряеши
берега? Берег есть закон Божий, берег есть во еже - не прелюбы сотвори, не
вожделети жены ближнего, не оставити жены своея; берег есть воеже хранити
благочестие, посты, а наипаче четыре-десятницу; берег есть почитание иконы.
Христос гласит в Евангелии: "Аще кто Церковь прослушает, буди тебе яко
язычник и мытарь".
А в проповеди, произнесенной в 1710 году, Яворский говорил: "Сияла
Россия, мати наша, прежними времены благочестиям, светла аки столб
непоколебимый в вере православной утверждена. Ныне же что? усомневаюся о
твердости твоей, столпе непреклонный, егда тя вижду ветрами противными
отовюда обуреваема".
"В результате раскола, "в атмосфере поднятой им
гражданско-религиозной войны ("стрелецких бунтов"), - по словам русского
западника Федотова, - воспитывался великий Отступник, сорвавший Россию с ее
круговой орбиты, чтобы кометой швырнуть в пространство". (32)
Г. Федотов ведет родословную интеллигенции от Петра, он пишет, что:
"По-настоящему, как широкое общественное течение, интеллигенция
рождается с Петром..." И признав это, он имеет мужество признать то, что
обычно не признают русские западники, что "Сейчас мы с ужасом и отвращением
думаем о том сплошном; кощунстве и надругательстве, каким преломилась в
жизни Петровская реформа. Церковь ограблена, поругана, лишена своего главы
и независимости. Епископские кафедры раздаются протестанствующим
царедворцам, веселым эпикурейцам и блюдолизам. К надругательству над
церковью и бытом прибавьте надругательство над русским языком, который на
полстолетия превращается в безобразный жаргон. Опозорена святая Москва, ее
церкви и дворцы могут разрушаться, пока чухонская деревушка обстраивается
немецкими палатами и церквами никому неизвестных угодников, политическими
аллегориями новой Империи..."
И дальше Г. Федотов заявляет то, о чем в наши дни хранят уже
совершенно гробовое молчание русские европейцы - поклонники Петра и
ненавистники большевиков. "...Не будет преувеличением сказать, что весь
духовный опыт денационализации России, предпринятый Лениным, бледнеет перед
делом Петра. Далеко щенкам до льва. И провалившаяся у них "живая" церковь
блестяща удалась у их предшественника, который сумел на два столетия
обезвредить национальные силы православия".
X. ВСЕШУТЕЙШИЙ СОБОР И ЕГО КОЩУНСТВА
На Церковном Соборе 1667 года было сформулировано следующее
понимание духовной и царской власти: "Да будет признано заключение, что
Царь имеет преимущество в делах гражданских, а Патриарх в делах Церковных,
дабы таким образом сохранилась целою и непоколебимою стройность церковного
учреждения". Этот взгляд находился в силе до 1700 года, до начала церковной
реформы, проведенной Петром I, когда он осуществил идею европейского
протестантизма.
Прежде чем провести эту реформу, сын Тишайшего царя прошел
длительный путь отталкивания от православия. "На Кокуе началось, - как
вспоминает князь Куракин: - "дебошство, пьянство так велико, что невозможно
описать". В этой обстановке зародился и вырос "Всешутейший Собор", - пишет
Иванов с "неусыпной обителью шутов и дураков. Друзья протестанты во главе с
Лефортом настраивают Петра против православия. Петр охладевает к своей
религии, "все симпатии переносит к протестантам".
"Всешутейший Собор имел весьма сложную организацию и, конечно, был
создан не русской головой". (33)
"На этой почве безудержного разгула, - указывает С. Платонов, -
вырос и знаменитый "всешутейший собор" с "неусыпаемой обителью" шутов и
дураков. Если последняя "обитель" отражала в себе старый туземный обычай
держать шутов и ими забавляться, то "собор мог сложиться в форме грубой
пародии сначала на "католицкую" иерархию, а потом, по мере увеличения затеи
и на православное архиерейство, - только в обстановке, разноверного, в
большинстве протестантского и вольномысленного общества немецкой слободы.
"Всешутейший собор" был попыткой организовать ритуал пьяных оргий в виде
мистерий Бахуса. Пьяницы составляли правильную коллегию служившую Бахусу
под главенством "Патриарха" и состоявшую из разных священных чинов до
"дьяконов... включительно". "Имея резиденцию в Пресбурге (почему патриарх и
назывался Пресбургским), собор действовал там и в слободе, а иногда
выскакивал и на московские улицы, к великому соблазну православного
народа". (34)
"...Борясь с Патриаршеством, - указывает М Зызыкин, - которое по
своему государственному положению было олицетворением тех церковных
идеалов, которые призвано было иметь и само государство по теории симфонии,
Петр принужден был озаботиться в этой борьбе с церковными идеалами жизни
житейским и теоретическим дискредитированием того, кто своим саном и
положением в государстве был носителем их для членов Церкви и для членов
государства, то - есть с Патриархом".
С целью дискредитирования Патриарха и вообще церковных властей, по
свидетельству Скворцова, автора исследования "Патриарх Андриан", - Петром
был создан "всешутейший", сумасброднейший и всепьянейший собор" князя
Иоаникиты, Патриарха Пресбургского, Яузского и всего Кокуя.
При патриархе Пресбургском находилось 12 кардиналов, епископов и
архимандритов, составленных из числа самых больших пьянчуг и безобразников
Москвы и Кокуя - Московской иностранной слободы". Все эти лица носили с
одобрения Петра прозвища, которые, по словам историка Ключевского, никогда
не смогут появиться в печати".
Ларец для хранения бокалов являлся копией переплета Евангелия.
"Одним словом, - .пишет Ключевский, - это была неприличнейшая пародия
церковной иерархии и церковного богослужения, казавшаяся набожным людям
пагубой души, как бы вероотступлением, противление коему - путь к венцу
мученическому". (35)
По свидетельству современников Петра Первого: - эта "игра" пьяных
самодуров в боярских дворах была такая "трудная, что многие к тем дням
приготовлялись как к смерти"; "сие славление (праздники) многим было
бесчестное и к наказанию от шуток не малому; многие от дураков были биваны,
облиты и обруганы". (36)
Вот как описывает в своем "Дневнике" Корб, секретарь посольства
австрийского императора Леопольда, знаменитый "Всешутейший Собор" Петра
Первого. Дело было в Москве, в 1699 году, во время страшного розыска и
казни стрельцов, когда Петр, по словам Пушкина, был "по колена в крови".
"Февраль 21. - Особа, играющая роль Патриарха, со всей труппой
своего шутовского духовенства праздновала торжественное посвящение богу
Вакху дворца, построенного царем и обыкновенно называемого дворцом Лефорта.
Шествие, назначенное по случаю этого обряда, выступило из дома полковника
Лимы. Патриарха весьма приличное облачение возводило в сан Первосвященника:
митра его была украшена Вакхом, возбуждавшим своей наготой любовные
желания; Амур и Венерой украшали посох, чтобы показать какой паствы был сей
пастырь. За ним следовала толпа прочих лиц, изображавших вакханалию: одни
несли большие кружки, наполненные вином, другие - сосуды с медом, иные -
фляги с пивом, с водкой, последним даром в честь Сына Земли. И как, по
причине зимнего времени, они не могли обвить свои головы лаврами, то несли
жертвенные сосуды, наполненные табаком, высушенным в воздухе, и, закурив
его, ходили по всем закоулкам дворца, выпуская из дымящегося рта самые
приятные для Вакха благоухания и приличнейший фимиам... "
Чем этот антирелигиозный маскарад, проводимый царем Петром лучше
таких же дурацких религиозных карнавалов, устраиваемых в религиозные
праздники комсомольцами, наряжавшихся как и Петр патриархами и
священниками. Не есть ли эти комсомольские карнавалы простое подражание
всешутейшему собору Петра, почитаемого большевиками ревнителем западной
культуры. То, что Петр попирал народные традиция во имя будущего блага
народа - не есть оправдание. Тогда надо оправдывать и большевиков, которые
уверяют, что они тоже надругались над всем, что дорого сердцу народа во имя
прекрасного будущего.
"Сам Петр был протодьяконом в этом соборе. У собора были свои
молитвы и песнопения, свои облачения и т.д.". Бывало, что на первой неделе
поста, когда богобоязненные москвичи посвящали все время постам и молитвам,
"всепьянейший собор" Петра в назидание верующих устраивал шуточную
покаянную процессию" "Его всешутейшество" выезжал окруженный своими
сподручниками в вывороченных полушубках на ослах, волах или в санях,
запряженных свиньями, козлами и медведями. Такое подражание церковному
богослужению в глазах народа было богохульством и поруганием веры". (37)
Об уставе этого всешутейшего собора даже составитель биографии Петра
Первого В. Мавродин, изданной советским издательством "Молодая Гвардия",
отзывается так: "Придет время, когда Петр, как мы увидим, старательно
выработает другой устав, устав "Всешутейшего и сверхпьянейшего собора",
который даже с точки зрения самых отъявленных вольнодумцев XVIII века
явится олицетворением богохульства".
Во время свадьбы учителя Петра 84-летнего Зотова, наряженные в маски
собутыльники Петра сопровождали Зотова с женой "в главную церковь, где
венчал их столетний священник. Перед этим последним, потерявшим уже зрение
и память и еле стоявшим с очками на носу, держали две свечи, и в уши
кричали ему, какие он должен читать молитвы перед брачною парою". (38)
Выборы нового патриарха всешутейшего собора в 1718 году были
кощунственной пародией на церковный чин избрания патриарха всея Руси.
"Бахус, - пишет историк Шмурло, - несомый монахами, напоминал образ,
предшествуемый патриарху на выходе; речь князя-кесаря напоминала речь,
которую Московские цари обыкновенно произносили при избрании Патриархов".
(39)
"Наконец, - утверждает Иванов, - это не было временным явлением,
вызванным к жизни каким-нибудь обстоятельством, нет это было постоянным
убеждением Петра и признанием его необходимости. Яростные нападки на
Церковь и глумление над обрядами Православной Церкви, доходившие до
открытого кощунства, Петр сохранил до самой смерти". (40)
В самые кровавые дни своей жизни, во время казней стрельцов, во
время казней по делу о мнимом заговоре царевича Алексея, Петр всегда
устраивал кощунственные игрища Всешутейшего Собора. Только кончились
изуверские казни мнимых соучастников царевича Алексея, как в Преображенском
селе было устроено торжество по случаю облачения нового Папы Всешутейшего
Собора Петра Бутурлина в ризы и митру по образу патриарших. На этом
кощунственном сборище присутствовал и местоблюститель Патриаршего Престола
Феофан Прокопович. Присутствовал он часто и на других сборищах Всешутейшего
Собора. И в этой непристойной, кощунственной обстановке обсуждал с Петром
проекты замены патриаршества Синодом.
Петр любил уродовать все. Когда умер карлик Петра I "Нарочитая
Монстра", за гробом шли самые ужасные уроды, которых удалось собрать.
Похороны карлика Петр, как и все, что делал, превратил в кощунство и
издевательство. Издевался над живыми, издевался над прахом Милославского,
издевался над трупом своего "Нарочитого Монстры".
Великана-Гренадера, в детской распашонке вели на помочах два
карлика. Шесть ручных медведей везли в тележке спеленатого как младенца
крошечного карлика. В конце процессии шел Петр и бил в барабан. Ни жизнь,
ни смерть, ничто не было свято для Петра, который сам в нравственном смысле
был ничем иным, как "нарочитым монстрой".
Даже советский историк В. Мавродин в своей биографии Петра Первого
признается, что "Собор, имевший своим центром Пресбург, "потешную фортецию"
(крепость) на Яузе, кутил и гулял и по слободе, и по Москве, вызывая подчас
не столько смех, сколько страх и негодование богомольной столицы.
Во время этих шествий из дома в дом, маскарадов, святок, в которых
нередко принимало участие несколько сот пьяных людей, "игра" была такая
"трудная, что многие к тем дням подготовлялись как бы к смерти", а многим
она стоила здоровья и даже жизни.
И вполне естественно, что боярская Москва с замиранием сердца
следила за своим царем: вернет ли ему Бог рассудок, пойдет ли он по пути
отца и деда или навсегда собьется с дороги. И куда повернет этот "пьянчужка
- царь", "царь Кокуйский" святорусскую землю и матушку Москву, кто знает".
(41)
В "Истории русского театра" Н. Евреинова, изданной недавно Чеховским
издательством, мы читаем: "Не только в самом театре - понимая "театр" в
популярном смысле этого слова, - но и во всевозможных обрядах-пародиях на
театрализацию, для которой, Петр не жалел ни времени, ни денег, легко
заметить ту же политико-преобразовательную тенденцию, неуклонно проводимую
этим царем почти во всех областях государственного правления.
Насаждая всюду европейское просвещение, Петр I боролся, путем этих
театральных пародий, как со старинными обрядами языческого происхождения,
так и с обрядами чисто церковными, получившими верховное благословение
Патриарха" (подчеркнуто мною. - Б. Б.).
Плохо это или хорошо, когда царь борется с помощью кощунственных
пародий с церковными обрядами, одобренными Патриархом, - это господина
Евреинова мало интересует, он отмечает только, что эта борьба была
"особенно интенсивна" "и потому на редкость красочно-театральна" (в
"аттракционных целях"). "Видя в консервативной церковной власти очаг
сопротивления. его реформам, - равнодушно повествует Н. Евреинов, Петр "был
принужден к "субординации" непослушной ему церкви всякими мерами, кончая
провозглашением самого себя главою православной Церкви и упразднением
патриаршества. Отсюда становится понятным, "Всешутейший всепьянейший
Собор", периодическому ритуалу которого Петр придал столь
соблазнительно-сатирическую форму и для которого не пожалел времени на
подробную театральную разработку деталей".
Несмотря на свое восхищение "на редкость красочно-театральной
постановкой сборищ членов "всешутейшего собора" Н. Евреинов все-таки
признает, что "если бы при театральных пародиях подобного рода
присутствовали только члены "всешутейшего собора", можно было бы не
придавать им большого значения; мало ли как коротают время великие мира
сего! Но на эти безжалостно-сатирические пародии были допускаемы и
посторонние зрители и притом в таком количестве, какое позволяет говорить о
"народе", как о массовом свидетеле всех этих издевательств - театральных
потех". "Это-то и требовалось зачинателю подобного рода театральных
пародий. Смех убивает - знал этот большой юморист, смех изничтожает, в
глазах других, то чему они поклоняются. А предметом этих театральных
пародий служило как раз то, что, по мнению Петра, подлежало изничтожению".
В революционной деятельности Петра было много надуманного, лишнего.
Лишней и абсолютно вредной была та сторона его деятельности, которую
известный театральный деятель Н. Евреинов в своей "Истории русского театра"
называет "театрализацией жизни". Будучи западником Н. Евреинов, конечно,
восхищается и этой стороной деятельности царя-революционера. "Эта задача
великой театрализации жизни, - пишет он, - была разрешена Петром с успехом
неслыханным в истории венценосных реформаций. Но на этой задаче,
по-видимому, слишком истощился сценический гений Петра!"
Какую же задачу поставил Петр в области "театрализации жизни?" На
этот вопрос Н. Евреинов отвечает так: "Монарх, самолично испытавший
заграницей соблазн театрального ряжения, восхотел этого ряжения для всей
Руси православной". Эта дикая затея не вызывает у Н. Евреинова никакого
возмущения, а наоборот, даже сожаление. "На переряжение и передекорирование
Азиатской Руси, - пишет он, - ушло так много энергии, затрачено было так
много средств, обращено, наконец, столько внимания, что на театр в узком
смысле слова, гениальному режиссеру жизни, выражаясь вульгарно, просто "не
хватало пороху". О том, что на создание русского театра у Петра не хватало
пороху, об этом Н. Евреинов сожалеет, а о том, что он всю Россию заставил
играть трагический фарс, за это Н. Евреинов называет Петра "Гениальным
режиссером жизни".
Русские европейцы всегда извиняются за вульгарные обороты речи, и
никогда за вульгарный стиль мышления.
XI. ПЕТР I И МАСОНЫ
Первые масонские ложи возникли в России после возвращения Петра из
Европы. С масонами встречался и сам Петр и Б. П. Шереметьев.
"На Мальте, - сообщает Иванов, - Шереметеву была сделана самая
торжественная встреча. Он участвовал на большом празднике Мальтийского
ордена в память Иоанна Предтечи. Ему там давали торжественный банкет.
Гранд-магистр возложил на него драгоценный золотой с алмазами крест"
(Иванов. От Петра I до наших дней).
По возвращении в Москву 10 февраля 1699 года Шереметев представился
царю, на банкете у Лефорта, убравшись в немецкое платье и имея на себе
мальтийский крест. От царя он получил "милость превысокую". Царь поздравил
его с Мальтийской Кавалерией, позволил ему всегда носить на себе этот
крест, и затем состоялся указ, чтобы Шереметев писался в своих титулах
"Мальтийским Свидетельствованным Кавалером". (42)
"В России свет масонства, - пишет Т. Соколовская, - проник по
преданию при Петре Великом: документальные же данные относятся к 1731
году". (43)
Известный Пыпин в своем исследовании "Русское масонство" пишет, что
"масонство в Россию по преданию ввел сам Петр, он будто был привлечен в
масонство самим Кристофором Вреном (или Реном), знаменитым основателем
английского масонства; первая ложа существовала в России еще в конце XVII
ст. Мастером стула был в ней Лефорт, первым надзирателем Гордон, а вторым
сам Петр. По другому рассказу Петр вывез из своего путешествия (второго
1717 г.) масонский статут и на его основании приказал открыть или даже сам
открыл ложу в Кронштадте".
Вот почему, может быть, имя Петра пользовалось таким почитанием в
русских масонских ложах, существовавших в 18 веке. Вот почему они распевали
на своих сборищах "Песнь Петру Великому", написанную Державиным.
В одной рукописи Публичной Библиотеки, - сообщает Вернадский в своей
книге "Масонство в царствование Екатерины II", - рассказывается, что Петр
принят в Шотландскую степень св. Андрея". "Его письменное обязательство
существовало в прошлом веке в той же ложе, где он принят и многие оное
читали".
По указанию того же Вернадского "среди рукописей масона Ленского
есть обрывок серой бумаги, на котором записано такое известие: "Император
Петр I и Лефорт были в Голландии приняты в Тамплиеры".
В.В. Назаревский в своей книге "Из истории Москвы" сообщает, - "в
находящейся в Москве Сухаревой Башне, по сохранившемуся преданию происходят
тайные заседания какого-то "Нептуновского общества". Председательствовал на
этих тайных заседаниях друг Петра Первого масон Лефорт. Петр был первым
надзирателем Нептуновского общества, а архиепископ Феофан Прокопович
оратором этого общества. Первый адмирал флота Апраксин, а также Брюс,
Фергюссон (фармазон), князь Черкасский, Голицын, Меньшиков, Шереметев и
другие высокопоставленные лица были членами этого общества, похожего на
масонское.
История и предания скрыли от нас происхождение и цель этого тайного
общества, но среди москвичей еще долгое время спустя ходили слухи, что в
Сухаревой Башне хранилась в тайне черная книга, которая была замурована в
стену, заколочена алтынными гвоздями и которую охраняли двенадцать нечистых
духов.
Доказать сейчас документально, что Нептуново общество было масонским
и сам Петр был масоном, конечно, трудно. Но то, что он стал в значительной
степени жертвой деятельности масонов, которые внушили ему мысль о
необходимости превращения России в Европу, это несомненно. С масонами Петр
общался в немецкой слободе, встречался со многими масонами он и во время
своих заграничных путешествий.
Крайний космополитизм Петра - вероятно плоды внушений со стороны
масонов, встречавшихся в разно время с Петром.
"Петр I, - пишет Иванов, - стал жертвой и орудием страшной
разрушительной силы, потому что не знал истинной сущности братства вольных
каменщиков. Он встретился с масонством, когда оно еще только начало
проявлять себя в общественном движении и не обнаружило своего подлинного
лица.
Масонство - двуликий Янус: с одной стороны братство, любовь,
благотворительность и благо народа; с другой атеизм и космополитизм,
деспотизм и насилие".
Вся программа, сначала масонской по своему духу, а затем
западнической "прогрессивной", либеральной и революционной интеллигенции во
всех своих чертах была сконструирована уже Петром и его идейными
вдохновителями иностранцами, протестантами и масонами. "Эта программа -
указывает Иванов, - сводилась к следующему: "забвение или открытая
ненависть к прошлому. Взгляд на православие и борьба с ним, как силой
реакционной и враждебной прогрессу.
Борьба за отделение Церкви от государства, с церковным авторитетом,
духовенством и монашеством, гонение православной Церкви. Национальное
безразличие, рабское преклонение перед всем иностранным и инославным и
сатанинская ненависть к националистам и патриотам, как "бородачам" и
"черносотенцам".
Поход против самодержавия, за его ограничение или свержение. Взгляд
на народ, как на средство для достижения своих целей. Любовь не к
отечеству, а к человечеству и стремление стать гражданами вселенной. С
Петра не остается никаких связей с прошлым. Правящий класс и интеллигенция
перестают быть хранителями быта. Бытовое исповедничество заменяется
западно-европейским мировоззрением. Русские образованные классы очутились
как бы в положении "не помнящих родства", а интеллигенция сделалась
"наростом" на русской нации".
В главе "Эпоха Петра явилась колыбелью масонства и передовой
интеллигенции", Иванов указывает:
"Властители дум" русского общества получили свои познания от
масонской премудрости. . .
Под знаменами пятиконечной звезды прошли: Артамон Матвеев, князь В.
В. Голицын, "Птенцы гнезда Петрова", Прокопович, Посошков, Татищев,
Кантемир, кн. Щербатов, Сумароков, Новиков, Радищев, Грибоедов, декабристы,
Герцен, Бакунин, Нечаев, либералы, радикалы, социалисты, Ленин.
...В течение двух столетий передовая интеллигенция шла под знаменем
мятежа против божеских и человеческих установлений. Они шли от рационализма
к пантеизму и закончили атеизмом и построением Вавилонской башни.
Коллегии, Верховный тайный совет, Конституция кн. Димитрия Голицына,
проекты кн. Никиты Панина, наконец Екатерины П, конституция гр. Строганова,
план гр. Сперанского, "Правда" Пестеля, планы декабристов, утопические
мечты Петрашевцев, анархизм Бакунина, - гимны мировому социальному
перевороту Герцена, поножовщина Нечаева и "Грабь награбленное" Ильича - все
это этапы борьбы за представительную монархию, демократию, социализм и
коммунизм, уничтожение православного русского царства, и, говоря словами В.
А. Жуковского "возвышение в достоинство совершенно свободного скотства".
...Россию и народ привела к гибели воспитанная масонством
либерально-радикально-социалистическая интеллигенция.
История русской революции - есть история передовой,
либерально-радикально-социалистической интеллигенции.
История либерально-радикально-социалистической интеллигенции есть по
существу история масонства.
В результате, вместо единого прежде народа, одинаково верившего,
одинаково думавшего, имевшего одинаковые обычаи, возникло как бы два
отдельных народа. Верхи стали европейцами, весь народ остался русским по
своим верованиям, миросозерцанию и обычаям. В результате Петровской
революции высшие европеизированные круги русского общества стали каким-то
особым народиком внутри русского общества.
"Это, - писал Ф. Достоевский, - теперь какой-то уж совсем чужой
народик, очень маленький, очень ничтожненький, но имеющий, однако, уже свои
привычки и свои предрассудки, которые и принимаются за своеобразность. И
вот, оказывается теперь даже и с желанием своей собственной веры". (44)
Таков был трагический результат попытки Петра сделать Россию
Европой.
Безудержное чужебесие высших кругов, как и предсказывал Юрий
Крижанич, не прошло для России даром. Спустя два столетия оно привело к
новому разгрому русской государственности.
Реформы Петра, как и церковные реформы, которые проводил Никон,
были, конечно, нужны. Но проводить их надо было не так, как проводили их
Петр Великий и Никон. В том же виде, как они были проведены, реформы
приняли характер насильственных революций и несомненно принесли больше
вреда, чем пользы.
XII. ПРОТЕСТАНТСКИЙ ХАРАКТЕР ЦЕРКОВНОЙ "РЕФОРМЫ" ПЕТРА I
Ключевский признавался, что он в своих исторических исследованиях не
задавался вопросом о том, "какие перемены произвели реформы Петра в
понятиях и нравах и вообще в духовной жизни народа". Попытаемся заняться
этим вопросом мы, опираясь на исторические факты и выводы, сделанные как
Ключевским так и другими русскими историками.
"Духовный регламент", исковеркавший судьбу Православной Церкви,
составил Феофан Прокопович, - беглый униат, бывший одно время учеником
иезуитов и протестантов, почитатель философов-атеистов. Многие из
современников подозревали, что Феофан вообще был безбожник.
В произнесенной в Успенском соборе проповеди Феофан не постеснялся
заявить, что главой Православной Церкви является не Христос, а царь.
"...Феофан, - пишет проф. Зызыкин, - пропитанный протестантским
рационализмом относился к народному пониманию религии с величайшим
презрением и пристрастие к обряду почитал грубым ханжеством и преследовал.
Он в корне подрывал все то, что считалось основой русского благочестия.
Народ видел, что преследуются самые дорогие предметы его религиозного
почитания, что обычай и верования дедов провозглашаются "бабьими баснями",
"душепагубными дуростями"; недовольство народа выражалось в разных формах,
то в подметных письмах, то в появлении разных людей, критикующих церковную
реформу Петра. Так Соловьев (XV, 137) сообщает о появлении в Москве
Нижегородского посадского Андрея Иванова, пришедшего за 400 верст сообщить
царю, что он - еретик, разрушает христианскую веру.
Все внешние формы религии были дороги каждому человеку, как видимое
выражение православия; обряд тесно соединялся в уме с представлением о вере
и нарушение его почиталось грехом. А Петр хотел репрессиями устранить,
веками выработанный религиозный склад жизни и естественно нажил врагов.
Представление же его о путях спасения уже исходило в действительности из
иного неправославного учения, результатом чего было его отношение и к
монашеству; иные были у него и канонические понятия о правительственной
власти в Церкви, полученные из протестантского учения; отсюда его понятие о
возможности отмены патриаршества светской властью. Народ инстинктивно
чувствовал, что все это не может делать царь православный".
"Не получая удовлетворения в православной богословской науке, тогда
плохо и мало разработанной, Феофан от католических доктрин (он изучал
богословие в Киевской Академии и католических коллегиях Львова, Кракова и
Рима. - Б. Б.), обратился к изучению протестантского богословия и,
увлекаясь им, усвоил некоторые протестантские воззрения, хотя был
православным монахом. Эта наклонность к протестантскому мировоззрению, с
одной стороны, отразилась на богословских трактатах Феофана, а с другой
стороны - помогла ему сблизиться с Петром в воззрениях на реформу. Царь,
воспитавшийся на протестантской культуре, и монах, закончивший свое
образование на протестантском богословии, прекрасно поняли друг друга".
(45)
В ряде своих сочинений Феофан Прокопович доказывает, что государство
имеет право управлять церковью, как оно хочет. Это ли не типичный
протестантский взгляд на Церковь. Феофан Прокопович и не пытался скрывать
протестантский характер своих идей. Его душа была предана "короне
немецкой". Он считал, что цитадель протестантства - Германия, это духовная
мать всех стран. Протестантским богословам Феофан заявлял:
"Если желаете знать обо мне, что я за человек, знайте, что я всецело
предан всем любящим истину... Так и теперь я расположен к вам. . . "
Когда вышел составленный Ф. Прокоповичем "Духовный регламент",
протестанты расценили как свою победу над православием. В одной изданной в
те времена брошюре автор с радостью писал:
"Вместо Папы русские имели своего Патриарха, значение которого в их
стране так же велико, как и значение Папы в Италии и в Римско-Католической
церкви".
"...Но в правление Петра эта религия изменилась во многом, ибо он
понял, что без истинной религии никакие науки не могут приносить пользы. В
Голландии и Германии он узнал, какая вера наилучшая истинная и спасающая, и
крепко запечатлел в своем уме. Общение с протестантами еще более утвердило
его в этом образе мыслей; мы не ошибемся, если скажем, что Его Величество
представлял себе истинную религию в виде лютеранской. Ибо, хотя в России до
сих пор еще не все устроено по правилам нашей истинной религии, однако тому
уже положено начало, и мы тем менее можем сомневаться в счастливом успехе,
что мы знаем, что только грубые и упорные умы, воспитанные в своей
суеверной греческой религии, не могут быть изменены сразу и уступают только
постепенно; их, как детей, следует приводить шаг за шагом к познанию
истины". Автор с восторгом пишет о Петре I: "что касается до призывания
святых, то Его Величество указал, чтобы изображение Святого Николая нигде
не стояло в комнатах, чтобы не было обычая приходя в дом сначала кланяться
иконам, а потом хозяину. Система обучения в школах совершенно лютеранская и
юношество воспитывается в правилах нашей истинной евангельской религии.
Чудеса и мощи также уже не пользуются прежним уважением".
Еще в больший восторг автора приводит отмена патриаршества. "Царь
отменил патриаршество и по примеру протестантских князей объявил себя
самого верховным епископом всей страны".
"Морозов сообщает, - указывает Зызыкин, - что сначала в Синод хотели
ввести и протестантских пасторов и сделать его высшим административным
учреждением и для других христианских Церквей (первое время ему и подлежали
лютеранские Церкви). Это было окончательным уничтожением особности Церкви,
высший орган которой получал бытие от государства и становился одним из
государственных учреждений. В соответствии с этим исповедь и проповедь
поставлены на службу государству. Преступления государственные духовник
открывал полиции, а проповедь признана была стать одним из политических
средств для государства". О сильном влиянии протестантства указывает и С.
Платонов. Он пишет: "С реформой Петра протестантская культура стала широко
влиять на Русь". (46)
А Павлов в своем "Курсе русского церковного права" говорит прямо:
"Взгляд Петра Великого на Церковь ...образовался под давлением
протестантской системы. ...Была же введена и инквизиция из которой впрочем
ничего не вышло".
XIII. УНИЧТОЖЕНИЕ ПАТРИАРШЕСТВА И ПОДЧИНЕНИЕ ЦЕРКВИ ГОСУДАРСТВУ.
Подписав 25 января 1721 года "Духовный регламент" Петр подчиняет
православную церковь государству. Одним ударом он уничтожил патриаршество,
обезглавил русскую церковь, "обмирщил" русское государство, носившее до той
поры религиозный облик, одним росчерком пера уничтожил все результаты
национального строительства в течении веков. "Только чрезвычайное
непонимание идеи своей власти, - указывает Л. Тихомиров, - могло двинуть
Петра на путь такого отношения к вере и поставить церковь, как неоднократно
выражались в "Вавилонское пленение". (47) "Духовный регламент" Петра
Великого есть, - как справедливо заявляет Л. Тихомиров, - величайший акт
абсолютистского произвола".
Подчинять церковь государству и нарушать этим многовековую традицию
Петр не имел никакого права. А Петр нарушил, следуя примеру протестантства.
Петр не имел никакого права узурпировать церковную власть и стать
самовольно главой православной церкви. В результате церковной реформы
интересы религиозные были удалены на второй план, а на первое место
выдвинуты интересы политические.
"И это естественно, - пишет проф. Зызыкин, - ибо церковная реформа
Петра была уничтожением прежних церковных основ русской жизни. После Петра
православие перестало быть определяющей стихией государственного
строительства в России; оно, продолжая существовать, определило жизнь масс
народа, процветало в монастырях, скитах, давало святых подвижников, но оно
уже не было той связывающей само государство стихией, которое отметало бы
влияние любых философских систем, постепенно друг друга сменяющих".
Петр I отбросил высшие идеалы и понизил их "до уровня утилитаризма
во всех сферах жизни, утилитаризма и языческого патриотизма, забывшего тот
идеал святости и красоты, который потенциально живет в народе, как некий
неистребимый идеал, осуществляемый в отдельных личностях, но уже не
составлявший со времен Петра души государственного строительства. Выражаясь
на государственном языке на смену теории симфонии пришла теория
просвещенного абсолютизма с его культом государства ради государства".
"Петру I, - справедливо замечает проф. Зызыкин в другом месте, - был
противен сам институт патриаршества, как символ других основ жизни, не тех,
которые он проводил с Феофаном Прокоповичем. Ему нужно было не оцерковление
государства, а полное его омирщение, ибо для него руководящим началом было
уже не создание Святой Руси, а принцип государственной пользы,
истолкованной самостоятельно самой светской властью в зависимости от
господствующих философских учений".
Петр, борясь с патриаршеством, созданным Церковью, игнорируя
церковные постановления и церковную собственность, вторгаясь властно в
церковные отношения, обнаружил полное игнорирование Церкви, как особого
учреждения, имеющего свои цели, средства и свои особые полномочия. И в этом
игнорировании ее заключался самый тяжкий разрыв с московским порядком
церковно-государственных отношений, основанных на идее симфонии властей.
"Все Петровское церковное законодательство есть разрушение основ
церковной и царской власти, связанной не только догматами веры, но и
вселенскими канонами Церкви. Таким образом пример нарушения границ должного
и допустимого для государства дан и в России впервые не в XX столетии, а в
XVII и особенно в начале XVIII-го и также не снизу, а сверху, опередив
Францию во времени". (48)
У Петра Великого, по заключению Л. Тихомирова, - не было понимания
церкви, "а с этим невозможно было понимание и собственной власти, как
русского монарха, В своем отношении к церкви он подрывал самую существенную
основу своей власти - ее нравственно-религиозный характер.
До Петра русское государство почти всегда, если не считать поры
Никона, опиралось на добровольное единение двух сил - государственной и
церковной власти. Петр Великий уничтожает эту национальную традицию,
которая насчитывала за собой 700 лет. Петр уничтожает важнейшую часть опоры
русского государства - свободную, независимую церковь".
Церковная "реформа" Петра была сознательным всесторонним переходом с
русской религиозной точки зрения, на западную, протестантскую точку зрения.
В результате создания Синода церковь стала одним из государственных
учреждений. И к несчастью, православная церковь не выступила решительно
против ложного решения Петром вопроса о взаимоотношении государства и
Церкви вплоть до революции 1917 года. Неестественные, двусмысленные
отношения между государством и церковью в равной степени отравляли и
сознание носителей государственной власти и сознание православной Церкви.
Подчиняясь Синоду православная Церковь в глубине своего сознания все же не
примирялась с антиправославным решением Петра.
То, что русские императоры в течение двух столетий после Петра вели
свое церковное управление в духе чистейшего протестантизма дало право
видному английскому богослову Пальмеру сказать следующую фразу: "Россия
теперь - империя, в которой немецкий элемент с его благородным религиозным
индифферентизмом есть голова, а греческая религия привязана к этой чужой
голове". Поэтому нельзя не согласиться с следующим выводом проф. Зызыкина:
"Духовный регламент" лишал духовенство первенствующего положения в
государстве и делал церковь уже не указательницей идеалов, которые признано
воспринимать и осуществлять государство, а просто одним из учреждений,
департаментом полиции нравов".
Синод не был учреждением, соответствующим канонам. Синод состоял не
из одних Епископов, как подобало бы высшему церковному органу по преданию
апостольскому, а и из архимандритов и даже лиц белого духовенства, мало
того, его члены носили названия, подобающие лицам гражданского ведомства:
президент, вице-президент, асессоры и пр. Они приносили присягу Государю,
как своему крайнему судье - все как в протестантских странах.
...Раньше Церковь, как самостоятельное от государственной власти
учреждение, могла и развиваться самостоятельно в самой себе, параллельно
государству и независимо от него; теперь она должна была действовать как
одно из государственных учреждений, наряду с другими государственными
учреждениями по предписаниям верховной власти "под наблюдением и
руководством из офицеров, человека доброго и смелого", как говорит Указ о
назначении обер-прокурора 11 мая 1722 года. Теперь и Церковь обращается уже
не только с увещанием, исходя из нравственного убеждения, а как
правительственное учреждение, издающее юридически обязательные акты,
неисполнение которых карается силой государственных законов. Церковь уже -
не сила нравственно-воспитательная, а учреждение, в котором физическое
принуждение возводится в систему. Сама проповедь церковная из живого слова
превращается в сухую мораль, регламентированную правительством до мелочей,
до позы проповедника, и Церковь лишается положения свободной
воспитательницы народа, свободно отзывающейся на все явления жизни".
XIV. РАЗГРОМ ПРАВОСЛАВИЯ
В материалах по истории Петра, в записях, посвященных событиям 1721
года, Пушкин помещает следующую запись: "По учреждении Синода, духовенство
поднесло Петру просьбу о назначении патриарха. Тогда - то (по свидетельству
современников, графа Бестужева и барона Черкасова) Петр, ударив себя в
грудь и обнажив кортик, сказал: "Вот вам патриарх". Так по-хулигански
ответил Петр на законное требование духовенства.
Только преследование русского духовенства при большевиках может быть
сравнимо с преследованием русского духовенства при Петре Первом. Трудно
перечислить все насилия, которые осуществил Петр против православной
церкви. Известный историк Православной Церкви Голубинский называл церковную
реформу Петра "государственным еретичеством". В "Истории греко-восточной
церкви под властью турок", написанной А. П. Лебедевым, читаем, что в
истории Константинопольской Церкви, после турецкого завоевания, мы не
находим ни одного периода такого разгрома епископата и такой
бесцеремонности в отношении церковного имущества, как это было проявлено
Петром Первым. "Русская церковь в параличе с Петра Великого. Страшное
время". Такую оценку сделал результатам церковной реформы Петра величайший
русский философ Ф. Достоевский в своей записной книжке. Это событие
принесло очень серьезные последствия, за результаты которых расплачивается
наше поколение.
Петр все старался переделать на свой лад. Заставлял строить церкви
не с куполами, а с острыми шпилями по европейскому образцу. Заставлял
звонить по новому, писать иконы не на досках, а на холсте. Велел разрушать
часовни. Приказал "Мощей не являть и чудес не выдумыват". Запрещал жечь
свечи перед иконами, находящимися вне церкви. Нищих велел ловить, бить
батожьем и отправлять на каторгу. С тех, кто подаст милостыню, приказал
взыскивать штраф в пять рублей. Петр нарушил тайну исповеди и приказал
священникам сообщать в Преображенский приказ (этот прообраз НКВД) о всех,
кто признается на исповеди о недоброжелательном отношении к его замыслам.
Петр издал, например, указ, согласно которого мужские монастыри
должны были быть превращены в военные госпитали, а монахи в санитаров, а
женские монастыри в швейные, ткацкие мастерские и мастерские кружев.
Поэтому необходимо отметить, что именно в результате сужения Петром
деятельности духовенства, после-петровская эпоха характерна сильным
огрубением народных нравов. Монастыри, в течение всей истории бывшие
рассадниками веры и образования, для Петра только "гангрена государства".
Петр так же, как и большевики, считает, что духовенство должно оказывать
только то влияние на народ, которое ему разрешает государство.
Этот вопрос особенно волновал Петра.
"Ибо в монашестве сказывался старый аскетический идеал светивший
Московскому государству, который подлежал теперь искоренению, и он
неоднократно к нему возвращался. О монашестве говорил и Указ 1701 года, и
Особое Прибавление к Духовному Регламенту, и Указ о звании монашеском 1724
г. Все они были борьбой, и литературной, и законодательной со старым
взглядом на монашество. Монастырь представлялся древне-русскому человеку
осуществлением высшего идеала на земле. "Свет инокам ангелы, свет мирянам
иноки" - вот тезис Московской Руси. Монашество почиталось чуть ли не выше
царской державы, и сами цари стремились до смерти успеть принять монашеский
чин. В лице своих подвижников, аскетов, иерархов, оно было душой
теократического строя, умственного движения и нравственного воспитания до
Петра. Хотя монашество в конце XVII века имело много отрицательных сторон,
упоминаемых его исследователями (проф. Знаменский), однако идея его
продолжала быть регулятором житейского строительства, пока властной рукой
Петр не подточил критикой самую эту идею, и через литературные труды
Феофана, и через свои законы". (49)
Прибавление к "Духовному Регламенту" относит к предрассудкам
старины, мнение будто монашество есть лучший путь ко спасению, и что хоть
перед смертью надо принять пострижение. Государство таким образом
навязывает церкви свою точку зрения на чисто церковное установление и
властно проводит ее через посредство церковных учреждений. Большого
отвержения Церкви, как самостоятельного учреждения с самостоятельными
целями и средствами трудно, кажется, себе представить. Вся вообще
монашеская жизнь была регулирована государственным законом.
"А что говорят молятся, то и все молятся... Какая прибыль обществу
от сего? Воистину токмо старая пословица: ни Богу, ни людям; понеже большая
часть бегут от податей и от лености, дабы даром хлеб есть", - говорил Петр.
Увидев, что протестантство обходится без черного духовенства, Петр
решил покончить с монашеством. 26 января 1723 г. Он издал Указ в котором
велит "отныне впредь никого не постригать, а на убылые места определять
отставных солдат".
В Прибавлении к "Духовному Регламенту" от мая 1722 года определено
кого и как принимать в монахи, до мелочей регламентируется внутренняя жизнь
в монастырях. "Весьма монахам праздным быти да не попускают настоятели,
избирая всегда дело некое, а добре бы в монастырях бы завести художества.
Волочащихся монахов ловить и никому не укрывать. Монахам никаких по кельям
писем, как выписок из книг, так и грамоток советных без собственного
ведения настоятеля никому не писать, чернил и бумаги не держать. Монахиням
в мирских домах не жить, ниже по миру скитатися ни для какой потребы.
Скитков пустынных монахам строити не попускати, ибо сие многи делают
свободного ради жития, чтобы от всякой власти и надсмотрения удален жити
возмогл по своей воле и дабы на новоустрояемом ските собирать деньги и теми
корыстовался... "
Монахам разрешено выходить из монастыря только четыре раза в год.
Запрещено переходить из монастыря в монастырь. Пострижение в монахи
разрешается исключительно с разрешения царя. В случае смерти монахов
монастырский приказ посылал в монастыри нищих, неизлечимых больных,
сумасшедших и непригодных к работе каторжан.
Монастыри не должны быть больше центрами просвещения. Петр хотел
превратить монастыри в места благотворительности и общественного призрения.
В монастыри посылались подкидыши, сироты, преступники, сумасшедшие, увечные
солдаты, и монастыри постепенно превращались в богадельни, лазареты и
воспитательные дома. Несколько женских монастырей были превращены в детские
приюты, в которых воспитывались подкидыши и сироты. (50)
У Петра был такой же взгляд на монашество, как и у его почитателей
большевиков.
"Он занят был сам преобразованием материальных сил народа, -
указывает Зызыкин, - смотрел на подданных исключительно с государственной
точки зрения, требовал чтобы решительно никто от такой именно службы не
уклонялся, и монашеское отрешение от мира для него казалось тунеядством.
Такая узко материалистическая точка зрения Петра простиралась и на
духовенство. Монастыри перестают быть центром молитвы, подвига и связью с
миром, прибежищем для обездоленных, а превращаются в монастырские
богадельни, лазареты, теряют свой собственный смысл. Вся крайность
петровского утилитарно материалистического воззрения сказалась в этой
реформе монастырей, потребовавшей от монахов материального служения
обществу, при убеждении в беспомощности их духовного служения, и уронившей
значение монастыря. Толчок, данный Петром законодательству о Церкви,
продолжался до половины XVIII в и результат его виден из доклада Синода в
1740 г.: "много монастырей без монахов, церкви монастырские без служб;
некого определять к монастырским службам ни в настоятели, ни в школы для
детей".
Монашество уменьшалось и Синод опасался, чтобы оно совсем не исчезло
в России.
XV. УНИЧТОЖЕНИЕ САМОДЕРЖАВИЯ. ЗАМЕНА ПОЛИТИЧЕСКИХ ПРИНЦИПОВ САМОДЕРЖАВИЯ
ПРИНЦИПАМИ ЕВРОПЕЙСКОГО АБСОЛЮТИЗМА
Основной принцип симфонии власти царской и духовной власти
Православной Церкви, ярко изложен в VI новелле Юстиниана. В ней говорится
следующее:
"Божественное человеколюбие дало людям, кроме иных, два высших дара
- священство и царскую власть. Первое служит божественному, второе же
блюдет человеческое благоустройство; оба происходя из божественного
источника украшают человеческое житие, ибо ничто так не возвышает царской
власти, как почитание священства. Об них обоих все всегда Богу молятся.
Если между ними будет во всем согласие, то это послужит во благо
человеческой жизни. "
Так же понималась симфония властей и в Московской Руси. Недаром
приведенный выше отрывок из сочинения Юстиниана был включен в "Кормчую
Книгу". Петр Великий решительно порывает с национальными традициями
русского самодержавия и превращается в типичного представителя западного
абсолютизма. Петр Первый с полным правом мог бы повторить слова
Людовика-Солнца: "Государство - это я". Как и Сталин, Петр считал, что он
может поступать всегда, как он считает нужным.
Петр I выводит идею своей власти не из религиозных начал, не из
православия, а из европейских политических идей. Это сказывается даже в его
внешнем виде. Он сбрасывает парчовые одежды Московских царей и появляется
всегда или в европейском камзоле, или в военном мундире.
"Строй Московского государства был воплощением христианского идеала
в его именно русском понимании христианства. В характере русского народа не
было стремления к отвлеченному знанию предметов веры, он просто искал
знания того, как надо жить. Народ стремится понять христианство, как
нравственную животворную силу, а христианскую жизнь, как жизнедеятельность
человеческого духа, нравственно возрожденного христианством. Иллюстрацией
тому является та центральная власть, в которой отражается как в фокусе
народное религиозное мировоззрение; это царская власть. Наряду с подвигом
власти, царь несет подвиг христианской церковной жизни, направленной к
непрерывному самоограничению и самоотречению". (51)
Свою идею безграничности власти царя - идею совсем чуждую
самодержавию, Петр заимствовал у английского философа Гоббса, одного из
видных представителей так называемой школы естественного права. Влияние
идей Гоббса на Петра мы можем проследить во многих случаях. В "Правде воли
монаршей", сочиненной Феофаном Прокоповичем по воле Петра, теоретические
основы монархии выводятся из взглядов Гоббса и Гуто Гроция и теории о
договорном происхождении государства. Царь, - по мнению Ф. Прокоповича, -
имеет право пользоваться всей силой власти, как ему угодно, так как он
пользуется ею во имя общих интересов.
"Понимание власти русского царя в таком неограниченном смысле было
чуждо Московскому периоду, ибо самодержавие царя считало себя ограниченным,
и безграничным почиталось условно в пределах той ограниченности, которая
вытекает из ясно сознанных начал веры и Церкви. В основе самой царской
власти лежит не договор, а вера; православный царь неотделим от
православного народа и есть выразитель его духа". (52)
Петр I, как, и Гоббс, как и все другие философы их школы, ищет
основы царской власти уже не в вере, не в религиозном предании, а в
народной воле, передавшей власть его предкам. Такое совершенно ложное
понимание идейных основ самодержавия и послужило началом той сокрушительной
революции, которую Петр I провел во всех областях жизни.
Как совершенно правильно указывает М. Зызыкин, - "обосновав
неограниченность своей власти по Гоббсовской теории в "Правде воли
монаршей" и устранив рамки, поставленные этой власти Церковью, он изменил
основу власти, поставив ее на человеческую основу договора и тем подверг ее
всем тем колебаниям, которым может подвергаться всякое человеческое
установление; согласно Гоббсу, он произвольно присвоил церковную власть
себе; через расцерковление же института царской власти, последняя теряла
свою незыблемость, неприкосновенность свойственную церковно установлению.
...В "Правде воли монаршей" подводил под царскую власть в стиле
английского философа Гоббса совершенно иное основание - передачу всей
власти народом, а идея царя - священного чина совершенно стушевывалась,
хотя и оставалась в обрядах при короновании; царь не связан уже
обязательными идеалами Церкви, как то было в теории симфонии, а сам их
дает; сегодня один царь может руководствоваться идеями утилитарной
философии, завтра - другой идеями вольтерианства, потом третий идеями
мистического общехристианства в стиле XIX века, и может в зависимости от
духа времени и моды определять и свое отношение к Церкви".
XVI. АДМИНИСТРАТИВНЫЕ "РЕФОРМЫ" ПЕТРА I. СУРОВАЯ ОЦЕНКА ЭТОЙ "РЕФОРМЫ"
КЛЮЧЕВСКИМ.
I
Административным реформам Петра Ключевский дает следующую
характеристику.
"До Петра начертана была довольно цельная преобразовательная
программа, во многом совпадавшая с реформой Петра, в ином даже шедшая
дальше ее".
"Петр, - констатирует Ключевский, - был не охотник до досужих
соображений, во всяком деле ему легче давались подробности работы, чем ее
общий план, он лучше соображал средства и цели, чем следствия".
Какой, спрашивается, можно ждать толк от реформ, если проводящий их
государственный деятель лучше соображает средства и цели, чем следствия.
Если ему лучше даются мелочи, подробности, чем общий план? Разгромив
старый, сложившийся веками правительственный аппарат Петр взамен создал еще
более громоздкую бюрократическую машину. В области административных
"реформ" Петр действовал, так, как будто до него в России не существовало
никакого правительственного аппарата.
"В губернской реформе, - сообщает Ключевский, - законодательство
Петра не обнаружило ни медленно обдуманной мысли, ни быстрой созидательной
сметки. Всего меньше думали о благосостоянии населения. Губернских
комиссаров, служивших лишь передатчиками в сношениях сената с губернаторами
неделю".
Суровый вывод Ключевского подтверждает и Лев. Тихомиров:
"Петр стремился организовать самоуправление на шведский лад и с
полнейшим презрением к своему родному, не воспользовался общинным бытом,
представлявшим все данные к самоуправлению. Исключительный бюрократизм
разных видов и полное отстранение нации от всякого присутствия в
государственных делах, делают из якобы "совершенных" петровских учреждений
нечто в высшей степени регрессивное, стоящее по идее и вредным последствиям
бесконечно ниже московских управительных учреждений". (53)
Реформированный на европейский лад государственный аппарат работал
еще хуже старого. Единственно в чем он достиг успехов, это страшное
казнокрадство.
Петровские администраторы вели себя, как в завоеванной стране. Ценил
своих губернаторов Петр не больше, чем Сталин своих председателей
облисполкомов. При каждом губернаторе были политкомиссары из гвардейцев. Ни
один из губернаторов не был уверен, что завтрашний день пройдет
благополучно. Лейб-гвардии поручику Карабанову Петр однажды дал поручение
все губернские власти "сковать за ноги и на шею положить цепь". В Москве
один уполномоченный Петром унтер-офицер Посоткин, по словам дипломата
Матвеева "жестокую передрягу учинил... всем здешним правителям, кроме
военной коллегии и юстиции не только ноги, но и шеи смирил цепями". В
Вятку, как и в другие города, был послан уже простой Гвардейский солдат
Нетесов. Беспробудно пьянствовавший в Вятке Нетесов, "забрав всех как
посадских, так и уездных лучших людей, держит их под земской конторой под
караулом и скованных, где прежде сего держаны были разбойники, и берет
взятки".
Разрушив старый аппарат, Петр по существу не создал ничего
толкового. "Губернская реформа, - пишет Ключевский, - опустошила или
расстроила центральное приказное управление... Создалось редкое по
конструкции государство, состоявшее из восьми обширных сатрапий, ничем не
объединявшихся в столице, да и самой столицы не существовало; Москва
перестала быть ею, Петербург еще не успел стать. Объединял области центр не
географический, а личный и передвижной: блуждавший по радиусам и периферии
сам государь". Начатая реформа не доводится до конца, как ее сменяла новая.
Точная копия большевистского администрирования.
"Механическое перенесение на русскую почву иноземных учреждений, -
пишет В. Мавродин, - без учета русской действительности, приводило к тому,
что неудовлетворенный деятельностью этих учреждений Петр их
совершенствовал, вводил новые, нагромождал одну канцелярию на другую,
удорожая и без того дорого стоивший государственный аппарат, создавал
сложную бюрократическую машину, носился с разнообразными "прожектами". (54)
Никаких законов в эпоху Петра фактически не существовало. Указ
следовал за указом. Разобраться в них не было никакой возможности. Где
много временных законов, там не может существовать никакой твердой
законности. "Созданные из другого склада понятия и нравов, новые учреждения
не находили себе родной почвы в атмосфере произвола и насилия. Разбоями низ
отвечал на произвол верха: это была молчаливая круговая порука беззакония и
неспособности здесь и безрасчетного отчаяния там. Внушительным
законодательным фасадом прикрывалось общее безнародье". (55) По
определению Ключевского, - "под высоким покровительством сената
казнокрадство и взяточничество достигли размеров никогда небывалых прежде -
разве только после". Ну чем, скажите, не эпоха ленинско-сталинского
административного кабака. Замените всюду Петр - Сталиным и вы будете иметь
точную картину большевистских "реформ" в области управления.
II
Петр, исполненный презрения ко всему национальному, игнорировал весь
опыт русского самоуправления, широко развитого до него и стал перестраивать
всю русскую систему правительственных учреждений и систему русского
самоуправления на европейский лад. Петр учинил полный разгром всего, что
было до него. Петра в этом отношении перещеголяли только одни большевики.
Он не оставил камня на камне от выработанной в течение веков русской
системы управления.
Можете себе представить, какая сумятица бы получилась, если в Швеции
или Германии вся местная система управления была бы в корне уничтожена, а
вместо нее была создана выросшая в совершенно других исторических условиях
русская система. А Петр сделал именно это. Петр придерживался того же
принципа, что и большевики, что государство выше личности, идеи "пользы
государства как высшего блага". Это совершенно противоречило исконному
русскому принципу. До Петра Русь жила по "Правде Божией", после Петра
Россия стала жить по принципу западного абсолютизма - "Правде воли
монаршей". По взгляду Петра человек принадлежит государству, которое во имя
блага государства может поступать с человеком, как оно хочет.
Временную историческую меру Петр Великий постоянно превращал в
постоянный принцип, наносивший большой вред России.
"...Петр был прав только для себя, для своего момента и для своего
дела, - указывает Л. Тихомиров. - Когда же эта система закабаления народа
государству возводится в принцип, она становится убийственной для нации.
Уничтожает все родники самостоятельной жизни народа. Петр же не обозначал
никаких пределов установленному им всеобщему закрепощению государству, не
принял никаких мер к тому, чтобы закрепощенная Россия не попала в руки к
иностранцам, как это и вышло тотчас после его смерти". (56)
Подводя итоги практическим результатам "реформ" Петра, Л. Тихомиров
выносит суровый приговор Петру, утверждая, что исключительный бюрократизм
разных видов и полное отстранение нации от всякого присутствия в
государственных делах, делают из яко бы "совершенных" учреждений Петра,
нечто в высшей степени регрессивное, стоящее и по идее и по вредным
последствиям бесконечно ниже Московских управительных учреждений.
Ключевский доказал, что русские самостоятельно, раньше иностранцев,
дошли до понимания выгодности единоличной власти в деле управления высшими
органами государства. Петр разрушил этот принцип. Единоличное управление
приказами было заменено коллегиями. При приказном строе все обязанности
выполняли русские, для коллегиального управления, конечно, нужны были
иностранцы. В 1717 году было учреждено 9 коллегий. Хотя президентами их
считались русские, фактически все управление центральными органами перешло
в руки вице-президентов - иностранцев. Камер-коллегией управлял барон
Нирод, военной - генерал Вейде, юстиц-коллегией - Бревер, иностранной
коллегией - еврей Шафиров, адмиралтейскою - Крейс, коммерц-коллегией -
Шмидт, Берг и мануфактур-коллегией - Брюс.
Со времен Петра земские старинные учреждения были упразднены.
Земские соборы исчезли. Непосредственное обращение народных учреждений и
отдельных лиц к верховной власти сокращено или упразднено. Московские люди
могли просить, например, об удалении от них воеводы и назначении на его
место их возлюбленного человека. Для нынешней "губернии" это невозможно,
незаконно и было бы сочтено чуть не бунтом. Да губерния не имеет для этого
и органов, ибо даже то общественное" управление, какое имеется повсюду -
вовсе не народное, а отдано вездесущему "образованному человеку, природному
кандидату в политиканы, члену будущего, как ему мечтается, парламента".
(57)
Была искажена и идея сотрудника Алексея Михайловича боярина
Ордин-Нащокина создать городские управления. Из магистратов тоже ничего не
получилось.
Учреждения организуются не для одних гениальных государей, а
применительно к средним человеческим силам. И в этом смысле учреждения
Петра были трагичны для России и были бы еще вреднее, если бы оказались
технически хороши. К счастью, они в том виде, как создал Петр, были еще
неспособны к сильному действию. Нельзя не согласиться со Львом Тихомировым,
что "управительные органы суть только орудие этого союза верховной власти и
нации. Петр же ничем не обеспечил самого союза верховной власти и нации,
следовательно отнял у них возможность контролировать действие управительных
учреждений, так сказать, подчинил всю нацию не себе, а чиновникам".
"Учреждения Петра были фатальны для России, - пишет Лев Тихомиров, -
и были бы еще вреднее, если бы оказались способными к действиям".
Петр устраивал истинно какую-то чиновничью республику, которая
должна была властвовать над Россией".
Во главе этой чиновнической республики, в итоге нелепого принципа
престолонаследия, введенного Петром I, в течения столетия стояли случайно
оказавшиеся русскими монархами люди. Эти случайные люди были окружены стаей
хищных иностранцев, которым не было никакого дела до России и страданий
русского народа.
Из Петровских коллегий ничего, конечно, хорошего не вышло, хотя они
просуществовали долго. Общий вывод Ключевского об административной
деятельности Петра следующий:
"Преобразовательные неудачи станут после Петра хроническим недугом
нашей жизни. Правительственные ошибки, повторяясь, превратятся в
технические навыки, в дурные привычки последующих правителей, - те и другие
будут потом признаны священными заветами преобразователя".
"От государственной деятельности Петра не осталось и следа или
ненужный балласт, от которого долго не знали, как отделаться. Возьмем хотя
бы наш центральный правительственный механизм. Ключевский блестяще доказал
образцовое с точки зрения целесообразности устройство наших центральных
допетровских приказов. В них было много несообразностей, не было строго
выдержанной системы в смысле распределения дел, главным образом благодаря
постепенным историческим наслоениям, которыми народы, несомненно,
культурные, например, англичане, у себя из приверженности к родной старине,
дорожат, как зеницей ока. Но в наших приказах была самобытность и, что
важнее, в них культурно-отсталые русские собственным умом и опытом дошли до
принципа, до которого даже некоторые более культурные, чем мы, народы
додумались позже нас - принципа единоличной власти в постановке и
организации центральных исполнительных правительственных органов, принципа
единоличной министерской власти, ныне ставшего незыблемой политической и
правительственной аксиомой во всем цивилизованном мире. И вот это начало
самобытно нами выработанное и искусно проведенное в жизнь в приказной
системе центральных правительственных учреждений, близорукий недоучка Петр,
ничтоже сумняшеся, рушит и заменяет заимствованным из Швеции коллегиальным
устройством. Это устройство вплоть до Александра I-го или не клеится или не
соблюдается, с тем, чтобы при Благословенном быть замененным
министерствами, по существу ничем не отличавшимися от сто лет перед этим
охаянных и разрушенных допетровских приказов. Зато как при Петре, так и
поневоле при Александре I-м, русский народ оказывается в незаслуженном
положении все заимствующего извне, не способного ни к какой самобытной
творческой деятельности как в области своей общественности, так и
государственности". (58)
В начале XIX века Петровские учреждения окончательно рухнули. Уже
печальная практика XVIII века свела постепенно к нулю "коллегиальный
принцип". Стройная французская бюрократическая централизация, созданная
Наполеоном на основе революционных идей, пленила подражательный дух
Александра I. При Александре I коллегии были заменены министерствами, то
есть правительство принуждено было вернуться назад к принципу единоначалия
в области управления, который был проведен в Московской Руси раньше чем в
Европе.
Рассмотрим и вопрос о целесообразности создания Петром новой
столицы. Очень важно помнить, что создание Северного Парадиза вдали от
центра страны не есть оригинальный замысел самого Петра. И в этом случае,
как во всех своих замыслах, он только реализовал иностранный замысел. Это
реализация старого польского замысла, который созрел в головах поляков,
которые уже в Смутное время видя, - по словам одного исследователя, -
"плотность боярской и духовной среды, замыкавшейся около государя, считали
необходимым для проведения своих планов вырвать царя из этой среды и
перенести царскую резиденцию из Москвы куда-нибудь в другое место". Дело в
том, - замечает исследователь, - что в Московской Руси "власть не
господствовала над крепким, исторически сложившимся государственным слоем,
а он сам держал ее в известном гармоническом подчинении себе". Польские
политики правильно рассчитали, что для того, чтобы уничтожить влияние
сложившегося веками государственного строя на верховную власть, столицу
нужно создать где-то на новом мосте, где бы власть не зависела от
политических традиций страны. Петр и выполнил этот польский план, как до
этого он выполнял замыслы немцев, голландцев, протестантов по разгрому
русского государства и русской культуры.
"Петровский Парадиз основан в северном крае, - писал Карамзин, -
среди зыбей болотных, в местах вынужденных на бесплодье и недостаток",
построенный на тысячах русских трупов, стал только могилой национальной
России. Петербургским генерал-губернатором был еврей Девьер - беглый юнга с
португальского корабля.
"Быть сему городу пусту", - пророчил Ф. Достоевский и его
пророчество исполнилось. Февральский бунт вспыхнул именно в этом чуждом
русскому сердцу городе, населенном космополитической по крови аристократией
и космополитической по своему духу, европействующей интеллигенцией.
XVII. ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА ПЕТРА I - НИЖЕ ПОЛИТИКИ ПРЕДШЕСТВОВАВШИХ ЕМУ ЦАРЕЙ
Ключевский так оценивает внешнюю политику Петра: "Петр следовал
указаниям своих предшественников, однако, не только не расширил, но еще
сузил их программу внешней политики.
Внешняя политика Петра была нисколько не лучше внутренней: она была
такая же непоследовательная и нелепая, как и внутренняя.
"У Петра зародился спорт, - пишет Ключевский, - охота вмешиваться в
дела Германии. Разбрасывая своих племянниц по разным глухим углам немецкого
мира, Петр втягивается в придворные дрязги и мелкие династические интересы
огромной феодальной паутины. Ни с того, ни с сего Петр впутался в раздор
своего мекленбургского племянника с его дворянством, а оно через братьев
своих... поссорило Петра с его союзниками, которые начали прямо оскорблять
его. Германские отношения перевернули всю внешнюю политику Петра, сделали
его друзей врагами, не сделав врагов друзьями, и он опять начал бросаться
из стороны в сторону, едва не был запутан в замысел свержения ганноверского
курфюрста с английского престола и восстановления Стюартов. Когда эта
фантастическая затея вскрылась, Петр поехал во Францию предлагать свою дочь
Елизавету в невесты малолетнему королю Людовику XV...
Так главная задача, стоявшая перед Петром после Полтавы решительным
ударом вынудить мир у Швеции, разменялась на саксонские, мекленбургские и
датские пустяки, продлившие томительную девятилетнюю войну еще на 12 лет.
Кончилось это тем, что Петру... пришлось согласиться на мир с Карлом
XII..." "Петр обязался помогать Карлу XII вернуть ему шведские владения в
Германии, отнятию которых он сам больше всех содействовал и согнать с
польского престола своего друга Августа, которого он так долго и
платонически поддерживал".
Управлять Россией Петру было некогда, он большую часть своего
времени то метался из одного конца страны в другой, то путешествовал по
Европе. Для того, чтобы править по настоящему Россией, у него просто не
хватало времени.
"Когда бросишь взгляд только на стол его корреспонденции с
Екатериной, - пишет Валишевский, - всего 223 письма, опубликованные
министерством иностранных дел в 1861 году, где видишь их помеченными и
Лембергом в Галиции, Мариенвердером в Пруссии, Царицыном на Волге, на юге
империи, Вологдой на севере, Берлином, Парижем, Копенгагеном, - то прямо
голова кружится.
...И таким образом всегда, от начала года до конца, с одного конца
жизни до другого. Он всегда спешил. В карете он ехал галопом; пешком он не
ходил, а бегал".
"Во все, что Петр делал, он вносил, - по словам Валишевского, -
слишком много стремительности, слишком много личной грубости, и в
особенности, слишком много пристрастия. Он бил направо и налево. И поэтому,
исправляя, все он портил..." (59)
XVIII. МИФ О "ВОЕННОМ ГЕНИИ" ПЕТРА I
Война Петра I с Швецией была самой бездарной войной в русской
истории. Петр совершенно не обладал талантом полководца. Если в Смутное
время, не имея правительства, Русь выгнала поляков за 6 лет, то Петр I,
имея огромное превосходство в силах, воевал с Швецией 21 год. Войны Петра -
это образец его бездарности как полководца. О начале Северной войны историк
Ключевский пишет следующее: "Редкая война даже Россию заставала так
врасплох и была так плохо обдумана и подготовлена".
Начало Северной войны действительно одна из наиболее бездарных
страниц в истории русских войн. Но и дальнейший ход Северной войны был
также бездарен, как и ее начало. Во время Нарвской баталии Петру было 28
лет, его противнику Карлу XII - 18 лет. у Петра было 35 тысяч солдат, у
Карла всего 8 тысяч. И все же накануне битвы струсивший Петр покинул свою
армию, доверив ее авантюристу графу де-Круа, который в разгар битвы сдался
шведам вместе с остальными иностранными проходимцами, командовавшими
войсками Петра. В "Истории Северной войны" этот малодушный поступок Петра
Первого объясняется весьма неубедительно: Петр Первый покинул Нарву
накануне решительного боя, видите ли, "для того, чтобы другие достальные
полки побудить к скорейшему приходу под Нарву, а особливо, чтобы иметь
свидание с королем Польским".
Сколько же необходимо было войск для победы над 8-тысячным отрядом
Карла XII. Ведь Петр и так имел воинов больше, чем Карл, в пять раз. Под
Нарвой ведь были хваленые петровские войска. Северная война ведь началась
через 11 лет после восшествия Петра на престол. Этот срок совершенно
достаточный, чтобы улучшить армию, при отце Петра добившую окончательно
Польшу. И где, наконец, хваленый военный и организационный гений Петра?
Против 15 тысяч шведов Петр сосредоточил в Прибалтике 60.000 своих
солдат. В начале кампании воевода Шереметев, командовавший отрядом
дворянской конницы, разбил 8-тысячный отряд шведов. То есть старый
Московский воевода с помощью старой Московской кавалерии разбил такой же
отряд шведов, который не могли под Нарвой разбить 35 тысяч
"реорганизованных" Петром войск, и от которого в страхе бежал Петр.
Летом 1702 года не гениальный Шереметев вторично разбил
шеститысячный отряд шведов. От 6 тысяч шведов в живых осталось только 560
человек. Итак первые победы над шведами были одержаны не Петром, не его
реорганизованными войсками, а дворянской конницей, которой командовал
пятидесятилетний Московский воевода. Шереметев участвовал и во взятии
Нотебурга. Шестидесятитысячным русским войском во время похода в Польшу
командовал Шереметев. Был захвачен Полоцк, занята вся Курляндия. В сентябре
1708 года Шереметев разбил 16.000 отряд генерала Левенгаупта, шедшего на
соединение с Карлом XII.
Около Гродно Карл XII окружает русский отряд; что же делает
гениальный полководец? Вместо того, чтобы наступать, как действовал
Шереметев, он, по свидетельству Ключевского, снова впадает в малодушие:
"Петр, в адской горести обретясь... располагая силами втрое больше
Карла, думал только о спасении своей армии и сам составил превосходно
обдуманный во всех подробностях план отступления, приказав взять с собой
"зело мало, а по нужде хотя и все бросить". В марте, в самый ледоход, когда
шведы не могли перейти Неман в погоню за отступавшими, русское войско,
спустив в реку до ста пушек с зарядами... "с великою нуждою", но
благополучно отошло к Киеву".
Остается Полтавская "виктория", "перл" полководческого гения Петра.
Полтавская виктория это вовсе не переломный момент Северной войны, а
добивание остатков шведской армии, измотанной многократными разгромами
Шереметева и других полководцев. Полководческий гений Петра во всех этих
разгромах не виден ни через какое увеличительное стекло. К Полтаве, - как
пишет В. Ключевский, - пришло "30 тысяч отощавших, обносившихся,
деморализованных шведов. Этот сброд два месяца осаждал Полтаву, Карл XII
три раза штурмовал Полтаву и ничего у него не получалось".
Полтаву отстоял 4-тысячный гарнизон, которому помогали 4 тысячи
вооруженных чем попало обывателей. Потом началось Полтавское сражение с
голодными, деморализованными шведами. Успех Полтавской виктории решил не
Петр, а опять-таки Шереметев, командовавший всеми войсками во время
Полтавского сражения.
Выходит, что у "гениального организатора" и полководца на 20 году
его царствования не было лучшего полководца, чем воевода Московской школы и
самой боеспособной частью армии была дворянская конница, которую Петр не
успел разгромить.
Совершенно необъясним Прутский поход Петра, если придерживаться
теории о его гениальности как полководца. Ключевский пишет: "Излишним
запасом надежд на турецких христиан, пустых обещаний со стороны господарей
молдавского и валахского и с значительным запасом собственной полтавской
самоуверенности, но без достаточного обоза и изучения обстоятельств,
пустился Петр в знойную степь, не с целью защитить Малороссию, а разгромить
Турецкую Империю". Что из этого получилось? То же самое, что и под Нарвой.
Петр, как и под Нарвой, как и под Гродно опять замалодушествовал: то он
требовал у Султана, чтобы он немедленно выдал ему Карла XII, то лил слезы,
составляя завещание и обещал, если окружившие его армию турецкие войска
пропустят его обратно в Малороссию, он отдаст Карлу XII всю завоеванную
Прибалтику. Своему любимцу, еврею Шафирову перед тем как тот отправился для
переговоров в турецкий лагерь, впавший в отчаяние Петр предложил добиваться
перемирия любой ценой. Потребует великий визирь Азова - отдать Азов,
потребует разрушить Таганрог и другие крепости - согласиться и на это... А
Карлу отдать все завоеванное в Прибалтике - кроме Петербурга. И только
благодаря Шафирову, который сумел подкупить турецких пашей, удалось
сохранить за Россией Прибалтику.
Политический же итог войн Петра I следующий: война с турками
кончилась поражением. Туркам пришлось отдать Азов, завоевания которого
стоило таких колоссальных жертв, выдать туркам половину имевшегося на
Азовском море флота, для построения которого были вырублены все воронежские
леса и загублены во время дикой спешки с постройкой кораблей тысячи
человеческих жизней. О конце Северной войны Ключевский делает следующий
вывод:
"Упадок платежных и нравственных сил народа едва ли окупился бы,
если бы Петр завоевал не только Ингрию с Ливонией, но и всю Швецию и даже
пять Швеции". Извлечь политические выгоды из победы над шведами под
Полтавой Петр не сумел, война после Полтавы длилась еще 12 лет. Кончилась
она по оценке Ключевского "тем, что Петру пришлось согласиться на мир с
Карлом XII".
Какую роль сыграл морской флот в войнах, которые вел Петр?
Оправдались ли огромные траты людских жизней и средств, которые Петр
потратил на создание его. Нет, не оправдались. Бесславный конец флота на
Азовском море известен. Пристани на Азовском море и половина флота перешли
в турецкие руки. Порт в Ревеле не был достроен. Прибалтика была завоевана
пехотой и конницей. Шведский флот в шхерах был разбит гребными галерами и
пехотой, а не парусным флотом.
Какую же, спрашивается, роль сыграл тогда созданный Петром, путем
неимоверных жертв, флот? Ни к чему не привели и все прочие затеи и реформы
Петра. И, вот, несмотря на все это, Петр I ходит в "военных гениях". Очень
символичным было и то, что Петропавловская крепость, которая по замыслу
Петра должна была бы "грозить шведу", стала не крепостью, а тюрьмой. И
первым заключ°нным этой тюрьмы был родной сын Петра, несчастный Царевич
Алексей, принесенный Петром в жертву своим революционным замыслам.
XIX. ВЕЛИКИЙ РАСТОЧИТЕЛЬ НАРОДНЫХ СИЛ. "ПОБЕДЫ", ДОСТИГНУТЫЕ ЦЕНОЙ
РАЗОРЕНИЯ СТРАНЫ И МАССОВОЙ ГИБЕЛИ НАСЕЛЕНИЯ
I
Воображаемый парадиз Петру был дороже живых людей. Царь-революционер
ничем в этом отношении не отличался от своих почитателей большевиков.
Восхваляют Петра большевики, конечно, не зря. Смысл этих восхвалений таков.
Смотрите какие зверства проделывал над Русью Петр, когда он захотел завести
европейские порядки. И все историки за это называют его раболепно великим.
Почему же нас осуждают за жестокость. Мы ведь тоже делаем жестокости во имя
блага будущих поколений. Разница только в том, что Петр строил европейский
парадиз, а мы для вас, дураков, строим парадиз социалистический на основе
европейских же идей.
Трудовой режим на Петровских фабриках и заводах мало чем отличался
от режима большевистских концлагерей. Работные люди надрывались над работой
от зари до зари, иногда по восемнадцать часов в сутки. В рудниках работали
по пояс в воде, жили впроголодь. Люди гибли сотнями от недоедания, от
непосильной работы, от заразных болезней. Тех, кто протестовал против этого
каторжного режима, ждало каленое железо, батоги, кандалы. Для того, чтобы
превратить ненавистную ему Московию в "европейский парадиз", Петр не жалел
людей. Кормили впроголодь. Один из иностранцев - современников Петра писал,
что содержание русского рабочего "почти не превышало того, во что обходится
содержание арестанта". Интересно, что бы запели почитатели Петра, если бы
им пришлось побыть в шкуре строителей немецко-голландского парадиза,
возводимого Петром.
В оценке преобразовательной деятельности в области экономики
Ключевский, как и во всех своих оценках Петра опять противоречит себе. То
он заявляет, что "Петр был крайне бережливый хозяин, зорким глазом
вникавший в каждую мелочь", то заявляет, что Петр был "правителем, который
раз что задумает, не пожалеет ни денег, ни жизни", то есть вторая оценка
начисто опровергает первую. Верна вторая оценка. Петр был "бережливым
хозяином" большевистского типа, который раз что задумают, то "не пожалеет
ни денег, ни жизней". Только почему то большевиков за подобный тип
хозяйствования зачисляют в губителей народного хозяйства, а Петра I в
гении.
Петр же прин°с вред русской экономике не меньший, чем большевики
нынче. Именно благодаря его варварской расточительности народных сил Россия
в течении 200 лет не могла догнать Европу. П. Милюков совершенно верно
считает Петра великим растратчиком народных сил и народного благосостояния.
Только Ленин и Сталин перещеголяли в этом отношении Петра. Вековые дубовые
леса в Воронежской губернии были вырублены во имя постройки каких-то двух
десятков кораблей. Миллионы бревен валялись еще десятки лет спустя,
свидетельствуя о хищнической бессистемной вырубке лесов. Целая лесная
область была превращена в степь, и в результате верховья Дона перестали
быть судоходными. 35 же построенных кораблей сгнило в водах Дона.
С такой же безумной расточительностью материальных ресурсов строился
позже порт в Ревеле. Как сообщает Ключевский "ценное дубье для Балтийского
флота - иное бревно ценилось в тогдашних рублей в сто, целыми горами
валялось по берегам и островам Ладожского озера, потому что Петр блуждал в
это время по Германии, Дании, Франции, устрояя Мекленбургские дела".
Переведя бессмысленно дубовые и сосновые леса, Петр как всегда
бросился в крайность и издал драконовские законы против "губителей леса".
На окраинах лесов были поставлены виселицы, на которых вешали крестьян,
срубивших не то дерево, которое разрешалось рубить. В этом весь Петр. Сам
он может бессмысленно уничтожать сотни тысяч людей и миллионы деревьев,
другие же за порубку дерева платят жизнью.
Вспомним с какой безумной затратой средств и человеческих жизней
строился излюбленная нелепая затея Петра - "Северный парадиз" - Петербург:
"Петербург, - сообщает П. Милюков, - раньше строили на Петербургской
стороне, но вдруг выходит решение перенести торговлю и главное поселение в
Кронштадт. Снова там по приказу царя, каждая провинция строит огромный
корпус, в котором никто жить не будет и который развалится от времени. В то
же время настоящий город строится между Адмиралтейством и Летним садом, где
берег выше и наводнения не так опасны. Петр снова недоволен. У него новая
затея. Петербург должен походить на Амстердам: улицы надо заменить
каналами. Для этого приказано перенести город на самое низкое место - на
Васильевский остров".
Во время наводнений Васильевский остров заливало. Тогда стали
возводить плотины по образцу голландских. Но плотины, защищающие от
наводнений, были не под силу тогдашней русской технике. Тогда стали
продолжать застраивать Васильевский остров несмотря на то, что он
затапливался водой при каждом наводнении. Что это не яркий пример
патологической страсти к голландщине?
Большинство начатых грандиозных строительств Петр обычно не доводил
до конца. Постройка порта в Ревеле после того, как уже была затрачена масса
материалов и труда, была потом приостановлена. Незакончено было
строительство каналов, на строительство которых согнано было кольем и
дубьем тысячи крестьян со всех концов страны. Почему кончали строить было
так же непонятно, как было непонятно, для чего начинали пороть такую
горячку в начале строительства.
Эпоха Петра, как и время Ленина и Сталина была эпохой бесконечных
нелепых экспериментов во всех областях жизни. Петр, как и большевики, снял
колокола с большинства церквей. В результате одна пушка приходилась на
каждые десять солдат. Спрашивается, зачем было переливать колокола в
ненужные пушки? На этот вопрос не отвечает ни один из историков почитателей
Петра. Большинство из "грандиозных" затей Петра были так же не нужны, как и
большинство всех других затей Петра.
II
Финансист Петр I был не лучше, чем создатель промышленности.
Ключевский сообщает, что Петр I "понимал народную экономику по своему: чем
больше колотить овец, тем больше они дают шерсти". То есть, и тут мы опять
встречаемся с типично большевистским методом. Петр I совершенно расстроил
финансовое положение страны. "Можно только недоумевать, - пишет Ключевский,
- откуда только брались у крестьян деньги для таких платежей". Населению не
оставалось денег даже на соль. Даже в Москве и в той, - сообщает
Ключевский, - "многие ели без соли, цынжали и умирали". В числе прочих
"гениальных финансовых мероприятий" был также налог на бани. Бани
приходилось забывать, ибо, как пишет Ключевский, - "в среднем составе было
много людей, которые не могли оплатить своих бань даже с правежа батогами".
Собирались всевозможные сборы: корабельный, драгунский, уздечный,
седельный, брали за погреба, бани, дубовые гробы, топоры.
Не лучше и финансовая мера Петра о выколачивании денег с помощью
воинских отрядов. Ключевский характеризует ее так:
"Шесть месяцев в году деревни и села жили в паническом ужасе от
вооруженных сборщиков... среди взысканий и экзекуций.
Не ручаюсь, хуже ли вели себя в завоеванной России татарские баскаки
времен Батыя... Создать победоносную полтавскую армию и под конец
превратить ее во 126 разнузданных полицейских команд, разбросанных по
десяти губерниям среди запуганного населения, - во всем этом не узнаешь
преобразователя". Комментируя этот отзыв Ключевского, И. Солоневич резонно
задает вопрос: "Не знаю, почему именно не узнать? В этой спешке,
жестокости, бездарности и бестолковщине - весь Петр, как вылитый, не в
придворной лести расстреллевский бюст, конечно, а в фотографическую копию
гипсового слепка. Чем военное законодательство с его железами и батыевым
разгромом сельской Руси лучше Нарвы и Прута? Или "всепьянейшего собора" ?
Или, наконец, его внешней политики?"
Но не помогали и самые жестокие способы выколачивания налогов И
петровские финансисты должны были доносить "гениальному реформатору", что
"тех подушных денег по окладам собрать сполна никоим образом невозможно, а
именно за всеконечной крестьянской скудостью и за сущею пустотой". "Это
был, - добавляет Ключевский - как бы посмертный аттестат, выданный Петру за
его подушную подать главным финансовым управлением". Что же можно добавить
к этой уничтожающей характеристике историка, считающего Петра I "гениальным
преобразователем".
Все страшные страдания рабочего люда в конечном итоге, как все, что
делается путем насилия, не дали никаких результатов. П. Милюков считает,
что из созданных Петром путем страшного насилия фабрик и заводов, только
немногие пережили Петра. "До Екатерины, - сообщает Милюков, - дожило только
два десятка".
Разгром, учиненный Петром, как более правильно называть его
"реформы", привел к гибели огромного количества людей.
Последней общей переписью перед Петровской эпохой была перепись
дворов в 1678 году. Петр в поисках новых плательщиков податей провел в 1710
г. новую перепись. В результате переписи обнаружилось катастрофическое
уменьшение населения, - сообщает М. Клочков в книге "Население Руси при
Петре Великом по переписям того времени". Убыль населения "если вполне
полагаться на переписные книги новой переписи, отписки, доношения и
челобитные, в 1710 году достигала одной пятой числа дворов старой переписи;
в ближайшие годы она возросла до одной четверти, а к 1715 - 1716 году
поднималась выше, приближаясь к одной трети (то есть к 33%)". (60)
П. Милюков в "Истории государственного хозяйства" сообщает, что:
"средняя убыль населения в 1710 году сравнительно с последней Московской
переписью, равняется 40%".
"Хотя исторические исследования проф. Милюкова зачастую
тенденциозны, - замечает генерал Штейфон в книге "Национальная военная
доктрина", - ибо его политическая доктрина нередко заглушает историческую
объективность, все же надо признать близким к истине его утверждения, что
петровские достижения были приобретены "ценою разорения государства".
Отбросим данные Милюкова и остановимся на данных М. Клочкова,
согласно которым в результате совершенной Петром революции население России
уменьшилось на одну треть. Подумайте хорошенько, почитатели Петра, об этой
ужасной цифре. Можно ли считать благодетельными реформы, купленные гибелью
третьей части населения государства.
После смерти Петра государство оказалось в крайне тяжелом положении.
Самодержавие, созданное потом и кровью многих поколений,
историческая святыня народа - стало орудием его угнетения. У народа
отнимали его веру, глумились над его национальным достоинством, презирали
его нравы и обычаи. Народ страдал невыносимо.
Привлеченный по делу царицы Евдокии (Лопухиной), Досифей, епископ
Ростовский, обращаясь к собранию архиереев, которым предстояло лишить его
сана, произнес многозначительные слова: "Загляните в глубину ваших
собственных сердец, прислушайтесь, что говорит народ, и повторите, что
услышите". Его колесовали с одним из священников.
"В 1718 г., проезжая по дороге в Петербург через какое-то село, один
иностранец увидал толпу, человек в триста. Поп, которого он спросил, что
здесь происходит, ответил ему: "Наши отцы и братья лишены бород; алтари
наши - служителей; самые святые законы нарушены, мы стонем под игом
иноземцев".
Саксонский резидент, писал в 1723 году: "Девятитысячная толпа воров,
предводительствуемая отставным русским полковником, вознамерилась поджечь
Адмиралтейство и другие присутственные места Петербурга и перерезать
иностранцев. Поймано тридцать шесть человек, которых посадили на кол и
повесили за ребра... Мы накануне крайне затруднительного положения. Нищета
увеличивается со дня на день. Улицы полны бедняков, желающих продать своих
детей. Опубликован приказ, ничего не продавать нищим. Чем же остается им
заниматься, кроме грабежа на большой дороге?"
XX. ГЕНЕРАЛЬНАЯ ОБЛАВА НА КРЕСТЬЯНСТВО. ЗАМЕНА КРЕПОСТНОЙ ЗАВИСИМОСТИ
КРЕПОСТНЫМ ПРАВОМ
I
Генеральная облава на крестьянство, - так историк Ключевский
определяет политику Петра к основному классу тогдашней Руси - крестьянству.
До Петра и его преемников крестьяне в интересах борьбы за
национальную независимость были прикреплены только к земле, Петр прикрепил
их к помещикам, то есть создал крепостное право европейского типа. Слой
воинов, получавших от государства землю во временное владение, Петр и его
преемники заменяют кастой потомственных рабовладельцев.
Генеральная облава на крестьянство закончилась, по оценке
Ключевского тем, что: "В результате область крепостного права значительно
расширилась, и здесь совершился целый переворот только отрицательного
свойства. В следствии указов Петра, колоссальный фонд государственных
поместных земель сделался частной собственностью дворян. До Петра I дворяне
пользовались поместными землями за свою службу государству. Пользование
поместьями было видом натуральной платы за несение государственной службы.
После упомянутого выше указа Петра они стали собственниками государственных
земель и владельцами "крещенной собственности".
Уступая суровой исторической необходимости, Москва, конечно, тоже
закрепощает, но закрепощает не во имя привилегированных классов торговой
или земской знати, а во имя жизненных интересов всей нации.
"Я не собираюсь утверждать, - пишет Солоневич в "Белой Империи", -
что крепостное право в России в каких бы то ни было отношениях было хуже
крепостного права на западе. Оно было лучше, и оно было мягче. Но оно имело
дело с народом, у которого чувство справедливости и государственности
обострено до предела. И, как это ни покажется странным, с народом, у
которого чувство собственного достоинства очень значительно повышено по
сравнению с неким "средне-мировым" и даже средне-европейским уровнем, - это
положение я буду доказывать в другом месте". (61)
"Русское миросозерцание, - указывает Лев Тихомиров, - начало
путаться тогда, когда в него влилось слишком много чужеземного элемента,
так много, что даже способность русского народа ассимилировать все, что
стоит на пути, - уже не смогла справиться с этим наводнением. Именно этот
период нерусского влияния внес к нам западно-европейское крепостное право.
То есть заменил чисто русский принцип общего служения государству -
западно-европейским "юридическим принципом частной собственности на тех
людей, которые строили и защищали национальное государство". (62)
Начало рабству русского крестьянства на европейский манер положил
Петр, его преемники и в частности "Великая Екатерина", развили его и
придали ему классические европейские формы.
По Уложению 1649 года крестьянин был лишен права сходить с земли, но
во всем остальном он был совершенно свободным. Закон признавал за ним право
на собственность, право заниматься торговлей, заключать договоры,
распоряжаться своим имуществом по завещанию". (63) Комментируя эту оценку
Шмурло, И. Солоневич очень метко вскрывает ложные суждения большинства
русских историков о происхождении и природе крепостного строя. "Наши
историки, - пишет он, - сознательно или бессознательно допускают очень
существенную терминологическую передержку, ибо "крепостной человек",
"крепостное право" и "дворянин" в Московской Руси были совсем не тем, чем
они стали в Петровской. Московский мужик не был ничьей личной
собственностью. Он не был рабом. Она находился примерно, в таком же
положении, как в конце прошлого века находился рядовой казак. Мужик в такой
же степени был подчинен своему помещику, как казак своему атаману. Казак не
мог бросить свой полк, не мог сойти со своей земли, атаман мог его
выпороть, - как и помещик крестьянина, - и это был порядок
военно-государственной субординации, а не порядок рабства. Начало рабству
положил Петр".
Когда Герцен и другие западники вопили во всю глотку о "крещеной
собственности", они молчали о том, что она создалась на базе принципов
западно-европейского крепостного права. До Петра, вынужденные суровыми
историческими условиями русские цари сокращали возможность передвижения
крестьян, но никогда не лишали крестьян личной независимости. Ими была
установлена крепостная зависимость, но это не было крепостное право. При
Петре Первом крестьянин Посошков выражал это народное мнение, заявляя в
написанном им сочинении: "Крестьянам помещики не вековые владельцы... а
прямой их владелец Всероссийский Самодержец". Западник же Петр вместе с
другими заимствованиями с запада, вроде Синода, идеи абсолютизма,
позаимствовал и чуждую древней Руси идею крепостного права. Петр Первый
установил в России крепостное право по его западному образцу, которое
вскоре после его смерти перешло в настоящее рабство, хотя и более мягкое по
форме, чем на своей родине - западе, но все же рабство.
II
Кроме крестьянства Петр разгромил и второй важный общественный класс
тогдашней Руси - русское купечество. До Петра I оно играло большую роль в
жизни Московской Руси. В тяжелую годину богатые гости всегда приходили на
помощь государству. Купцы играли огромную роль как организаторы торговли,
промышленности, как колонизаторы. Вспомним хотя бы Строгановых, которые
имели даже свою армию и артиллерию. Купцы строили заводы корабли, городки в
пустынных местностях, воздвигали чудесные церкви, организовывали новые виды
ремесел, покровительствовали религиозному искусству. Московское купечество
было одним из основных социальных слоев Московской Руси, носителем русской
культуры.
Иностранцы поражались коммерческой предприимчивости русских в 16 и
17 вв. Вспомним одних Строгановых, Минина, создавшего народное ополчение во
время великой смуты. Земская Русь это прежде всего торговая и посадская
(ремесленная) Русь.
Петр разгромил купечество. Купеческие древние семейные торговые дома
были уничтожены. Из созданных на европейский образец "кумпанств" ничего не
вышло. Хотя субсидии и льготы этим кумпанствам давались за счет того, что
отнималось в виде непомерных налогов со старинных купеческих домов, которые
не хотели купать в кумпанства.
В результате обнищания купечества пришли в упадок многие древние
города, древние отрасли русского искусства, которые любило и поддерживало
купечество, исчезло много древних ремесел. Понизилась архитектура русских
церквей; стенная роспись в церквах, шитье шелками и т.д.
XXI. ЛЖИВОСТЬ ЛЕГЕНДЫ, ЧТО "РЕФОРМЫ ПЕТРА" ДВИНУЛИ ВПЕРЕД РУССКУЮ КУЛЬТУРУ
Достижения в области культуры в эпоху Петра очень незначительны,
хотя по его приказу и было переведено с иностранных языков около 1000 книг.
Петровские "реформы", как теперь известно, не только не способствовали
культурному развитию России, но, по мнению историков, даже задержали на
полстолетия поступательный ход развития русской культуры.
Постоянные набеги, пожары и время истребили большинство памятников
русской деревянной архитектуры. Но по сохранившимся древним каменным
церквам мы можем судить, что русская архитектура развилась с стремительной
быстротой, исключительно скоро освободившись от подражания византийской
архитектуре. Свидетель этому чудеснейший образец церкви на Нерчи,
построенной уже в 1165 году. Петр нанес страшный урон русскому
национальному искусству:
"Эпоха Петра Великого разделяет историю русского искусства на два
периода, резко отличающихся друг от друга, второй не является продолжением
первого. Путь, по которому шло развитие в первом периоде, вдруг
пресекается, и работа, приведшая уже к известным результатам, как бы
начинается сначала, в новой обстановке и при новых условиях: нет той
непрерывности, которая характеризует развитие искусства в других странах, -
пишет Г. К. Лукомский в своей книге "Русская старина". (64)
И, действительно, Петр Первый изменил все, что имело внешнюю форму.
Только русская музыка не имела внешней формы и только поэтому она сохранила
после Петра свою исконную русскую сущность.
До возникновения СССР ни одна из эпох русской истории не оставляет
такого тяжелого, давящего впечатления, как эпоха, последовавшая вслед за
смертью Петра. Никакой Европы из России, конечно, не получилось, но Россия
очень мало стала походить на бывшую до Петра страну. Крестьяне превратились
в рабов, высший слой общества перестал напоминать русских. Созданное Петром
шляхетство разучилось даже говорить по-русски и говорило на каком-то
странном жаргоне.
Представитель образованного класса Московской Руси, глава "темных
раскольников", по выражению академика Платонова, "слепых ревнителей
старины", протопоп Аввакум, писал на языке уже близком языку Пушкина. Вот
образец его стиля.
"С Нерчи реки, - пишет Аввакум, - назад возвратился на Русь. Пять
недель по льду голому ехали на нартах. Мне под робят и под рухлишко дали
две клячи, а сам и протопопица брели пеши, убивающеся о лед. Страна
варварская, иноземцы не мирные".
А представители созданного Петром шляхетства писали свои мемуары
следующим языком.
"Наталия Кирилловна была править некапабель. Лев Нарышкин делал все
без резона, по бизарии своего гумора. Бояре остались без повоира и в
консильи были только спекуляторами".
Эти строки, в которых современный русский человек не может ничего
понять, заимствованы историком Ключевским из мемуаров одного из наиболее
образованных людей Петровской эпохи. Сопоставьте язык протопопа Аввакума и
Петровского шляхтича и вы легко сделаете вывод, кто ближе к сегодняшним
людям, и за кем мы идем и хотим идти.
Из усилий Петра повысить культурный и экономический уровень
современного ему русского общества, ничего не получилось. Тысячи
переведенных с иностранных языков книг, переведенных варварским,
малопонятным слогом, продолжали лежать на складах. Их никто не хотел
покупать, как никто не хочет сейчас покупать сочинений Ленина и Сталина.
Позже большинство этих книг были использовано на переплеты позднее изданных
книг.
Карамзин писал про Петра Великого, что при нем русские,
принадлежавшие к верхам общества, "стали гражданами вселенной и перестали
быть гражданами России". В эпоху Петра зарождается обличительная
литература, ставящая своей целью борьбу с национальной верой, национальной
формой власти и национальной культурой. Таковы все писатели Петровской
поры, Татищев, Феофан Прокопович и Посошков. Взгляды Феофана Прокоповича и
Татищева складываются под влиянием европейских рационалистов, Фонтеля,
Бейля, Гоббса и Пуффендорфа.
Переводная литература самым разлагающим образом действует на головы
русского юношества. Интересное свидетельство мы находим в "Истории России"
Соловьева. Серб Божич с удивлением говорит суздальскому Митрополиту Ефрему
(Янковичу):
"Мы думали, что в Москве лучше нашего благочестие, а вместо того
худшее иконоборство, чем у лютеран и кальвинов: начинается какая-то новая
ересь, что не только икон не почитают, но и идолами называют, а
поклоняющихся заблудшими и ослепленными. Человек, у которого отведена мне
квартира, какой-то лекарь и, кажется, в политике не глуп, а на церковь
православную страшный хулитель, иконы святые и священнический чин сильно
унижает: всякий вечер приходят к нему русские молодые люди, сказываются
учениками немецкой школы, которых он поучает своей ереси, про
священнический чин, про исповедь и причастие так ругательно говорит, что и
сказать невозможно". (65)
"Как давно сын твой стал отвратен от святой церкви и от икон", -
спросил у Евдокии Тверитиной в 1708 году священник Иванов.
Евдокия Тверитинова ответила:
"Как от меня отошел прочь и стал искать науку у докторов и лекарей
немецкой слободы".
То есть, когда пошел по проложенному Петром I гибельному пути.
XXII. "ПТЕНЦЫ ГНЕЗДА ПЕТРОВА" В СВЕТЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПРАВДЫ
Долгорукий, человек эпохи Тишайшего Царя, сравнивая Петра с его
отцом, сказал:
"Умные государи умеют и умных советников выбирать и их верность
наблюдать".
Умел ли выбирать себе умных и честных советников Петр? Нет, никогда
не умел. Его правительство по-своему нравственному и деловому признаку
несравненно ниже правительства его отца, про которое историк С. Платонов
писал:
"Правительство Алексея Михайловича стояло на известной высоте во
всем том, что ему приходилось делать: являлись способные люди, отыскивались
средства, неудачи не отнимали энергии У делателей, если не удавалось одно
средство, - для достижения цели искали новых путей. Шла, словом, горячая,
напряженная деятельность, и за всеми этими деятелями эпохи, во всех сферах
государственной жизни видна нам добродушная и живая личность царя".
Петра постигла судьба всех революционеров: его соратники почти все
нравственно очень неразборчивые люди: для того, чтобы угодить своему
владыке они готовы на все. Своего главного помощника Александра Меньшикова
он аттестует так в написанном Екатерине письме: "Меньшиков в беззаконии
зачат, в грехах родила мать его и в плутовстве скончает живот свой".
Птенцы "Гнезда Петрова", по характеристике историка Ключевского,
почитателя "гения" Петра, выглядят так:
"Князь Меньшиков, отважный мастер брать, красть и подчас лгать. Граф
Апраксин, самый сухопутный генерал-адмирал, ничего не смысливший в делах и
не знакомый с первыми зачатками мореходства ... затаенный противник
преобразований и смертельный ненавистник иностранцев. Граф Остерман...
великий дипломат с лакейскими ухватками, который в подвернувшемся случае
никогда не находил сразу, что сказать, и потому прослыл непроницаемо
скрытным, а вынужденный высказаться - либо мгновенно заболевал послушной
томотой, либо начинал говорить так загадочно, что переставал понимать сам
себя, робкая и предательски каверзная душа...
Неистовый Ягужинский... годившийся в первые трагики странствующей
драматической труппы и угодивший в первые генерал-прокуроры сената".
Назначенный Петром местоблюстителем патриаршего престола Стефан
Яворский на глазах молящихся содрал венец, с чудотворной иконы Казанской
Божьей Матери. Говорил, что иконы - простые доски. Неоднократно издевался
над Таинством Евхаристии.
"Под высоким покровительством, шедшим с высоты Сената, - пишет
Ключевский, - казнокрадство и взяточничество достигли размеров небывалых
раньше, разве только после".
При жизни Петра "птенцы гнезда Петрова" кощунствовали, пьянствовали,
крали где, что могли. Один Меньшиков перевел в заграничные банки сумму,
равную почти полутора годовому бюджету всей тогдашней России.
В "Народной Монархии" И. Солоневич ставит любопытный вопрос, что бы
стали делать в окружении Петра люди, подобные ближайшим помощникам царя
Алексея, как Ордин-Нащокин, Ртищев, В. Головнин и другие. И приходит к
выводу, что этим даровитым и образованным людям не нашлось бы места около
Петра, так как не находится места порядочным и образованным людям
современной России в большевистском Центральном Комитете.
Всякая революция есть ставка на сволочь и призыв сволочи к власти.
Всякая революция неизбежно имеет своих выдвиженцев. Эти выдвиженцы состоят
обычно из людей без совести. Увлеченный Западом, "Петр, - по справедливому
выражению И. Солоневича, - шарахался от всего порядочного в России и все
порядочное в России шарахалось от него". Поставим вопрос так, как ни один
из наших просвещенных историков поставить не догадался, - пишет И.
Солоневич, - что, спрашивается, стал бы делать порядочный человек в
петровском окружении? Делая всяческие поправки на грубость нравов и на все
такое в этом роде, не забудем, однако, что средний москвич и Бога своего
боялся, и церковь свою уважал, и креста, сложенного из неприличных подобий,
целовать во всяком случае не стал бы.
В Москве приличные люди были. Вспомните, что тот же Ключевский писал
о Ртищеве, Ордин-Нащокине, В. Головнине - об этих людях высокой
религиозности и высокого патриотизма, и в то же время о людях очень
культурных и образованных. Ртищев, ближайший друг царя Алексея, почти
святой человек, паче всего заботившийся о мире и справедливости в Москве.
Головнин, который за время правления царицы Софьи построил в Москве больше
трех тысяч каменных домов и которого Невиль называет великим умом "любимым
ото всех". Блестящий дипломат Ордин-Нащокин, корректность которого дошла до
отказа нарушить им подписанный Андрусовский договор. Что стали бы делать
эти люди в "Петровском гнезде"? Они были бы там невозможны совершенно. Как
невозможен оказался фактический победитель шведов - Шереметев.
Шлиппенбах (по Пушкину - "пылкий Шлиппенбах"), переходит в русское
подданство, получает генеральский чин и баронский титул и исполняет
ответственные поручения Петра, а Шереметев умирает в забвении и немилости и
время от времени тщетно молит Петра об исполнении его незамысловатых
бытовых просьб".
Петр совершил революцию. А судьба всякой революции строить "новую
прекрасную жизнь" руками самой отъявленной сволочи. Этот закон действовал и
в "Великой" французской революции, в февральской, действует в
большевистской. Действовал он и в Петровской. И выдвиженцы, выдвинутые
Петром, были немногим лучше выдвиженцев Сталина. При жизни Петра они
хищничали напропалую. Что стали делать после смерти Петра "птенцы гнезда
Петрова"? На этот важный вопрос Ключевский дает весьма четкий и
выразительный ответ: "Они начали дурачиться над Россией тотчас после смерти
преобразователя, возненавидели друг друга и принялись торговать Россией как
своей добычей".
XXIII. "БЛАГОДЕТЕЛЬНЫЕ РЕФОРМЫ" ИЛИ АНТИНАЦИОНАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ?
НЕПОСТИЖИМАЯ ЛОГИКА РУССКИХ ИСТОРИКОВ
I
Петра Первого уважали все западники, все кто ненавидел основы
русской культуры и государственности, от первых западников, до их
последышей в виде большевиков. Кого только нет в числе почитателей Петра, и
Радищев, и декабристы, и ненавистники всего русского - Карл Маркс и
Энгельс, и Чернышевский, и Добролюбов, и Сталин. Даже такой крупный
монархический идеолог, как Лев Тихомиров, заявляет, что он глубоко почитает
творческий гений Петра и считает, что Петр "не в частностях, а по существу
делал именно то, что было надо".
В своей работе "Петр Великий" академик Платонов всячески старается
реабилитировать Петра и его дело в глазах нынешнего поколения.
Академик Платонов, пытаясь защитить Петра I от методов Алексея
Толстого (позже очень идиллически изобразившего Петра I в своем романе) и
Бориса Пильняка, совершенно напрасно, в духе традиционной историографии
пытался изобразить Петра, как спасителя России от будто бы ждавшей ее
национальной гибели. Позиция Платонова - это косная традиция историка,
рассматривающего русскую историю с политических позиций русского европейца.
Защиту Петра Платонов начинает с очень любопытного утверждения,
которое кажется ему очень веским. "Люди всех поколений, - пишет он, - до
самого исхода XIX века в оценках личности и деятельности Петра Великого
сходились в одном: его считали силой". То, что Петра I все считали силой
академику Платонову кажутся очень веским и убедительным доводом. Мне этот
аргумент кажется совершенно несостоятельным.
Сталин несомненно всем своим почитателям и всем его умным врагам
тоже казался силой. И силой несомненно по размаху несравненно более
грандиозной, чем сила Петра. Такой силой Сталин будет казаться и будущим
поколениям. Но Сталин будет казаться огромной, чудовищной силой, но силой
не национальной. Не является национальной силой и Петр, если оценивать не
его благие намерения, а порочные результаты совершенной им революции. Если,
конечно, не смотреть на реформы Петра глазами русского европейца, как
смотрит С. Платонов.
С. Платонов очень напирает на то, что многие соратники Петра очень
восторженно относились к нему и считали его творцом новой России, и
серьезные критики Петровской реформы (не реформы, а революции. - Б. Б.)
"обсуждая вредные следствия торопливых Петровских заимствований, к самому
Петру относились, однако, с неизменными похвалами и почтением, как к
признанному всеми гению - благодетелю своей страны". Этот аргумент опять
таки не является бесспорным. Сталин тоже афишировался как гений и
благодетель страны, но народ Сталина, также как и Петра считал Антихристом
и относился к нему точно также, как и к Петру, как к мироеду, который весь
мир переел. Европейская оценка Петровских "реформ" и партийная оценка
Сталинских "заслуг" резко расходятся с оценкой, которую делает народ и
которая и в первом, и во втором случае несомненно более близка к истине.
Петр "был свиреп и кровожаден", но тем не менее Костомаров считает,
что:
"Петр, как исторический государственный деятель, сохранил для нас в
своей личности такую высоконравственную черту, которая невольно привлекает
к нему сердце - преданность той идее, которой он всецело посвятил свою душу
в течении своей жизни..." С этой формулировкой Костомарова тоже нельзя
никак согласиться. Это ложная и антиисторическая формулировка. Она могла
казаться верной и нравственной во времена Костомарова, но не сейчас, не во
времена большевизма.
Преданность идее - не может быть предметом восторга историка. Надо
всегда иметь в виду, а какой идее посвятил свою жизнь человек. Способна ли
эта идея дать добрые плоды. Тысячи русских революционеров проявили не
меньшую преданность полюбившейся им идее, чем Петр.
Завершитель Петербургского периода русской истории, Сталин проявил
преданность полюбившейся ему европейской идее еще большую, чем Петр. Так
что же, прикажете и его уважать за эту преданность идее?
Идея - идее рознь. Есть идеи, ведущие к увеличению добра и счастья в
мире. Есть идеи, которые ведут к увеличению зла и несчастья в мире, хотя и
кажутся исповедующим их людям, что они должны принести добро и счастье
народу. К числу таких идей принадлежала, та, которой предан был всю жизнь
Петр I. Идея превращения национального русского государства в европейское
государство. Это была ложная и порочная в свой основе идея. Она не могла
принести счастья русскому народу и она не принесла ему счастья. Если
появление советской республики и советской демократии на считать, конечно,
счастьем.
"Он, - пишет Костомаров про Петра, - любил Россию, любил русский
народ, любил его не в смысле массы современных и подвластных ему русских
людей, а в смысле того идеала, до какого желал довести этот народ; вот эта
то любовь составляет в нем то высокое качество, которое побуждает нас
помимо нашей собственной воли, любить его личность, оставляя в стороне и
его кровавые расправы и весь его деморализующий деспотизм".
Такие чудовищные дифирамбы Петру можно было провозглашать только во
времена Костомарова. В наши дни их провозглашать нельзя. То, что Петр любил
Россию и русский народ, как некие символы - этого мало, чтобы прощать его
кровавые расправы и деморализующий деспотизм. Характер любви Петра I к
России и русскому народу напоминает любовь русских революционеров к народу.
И первый, и вторые любят не живых, современных им людей, а некий
отвлеч°нный символ. Если встать на точку зрения Костомарова, то надо
простить и Ленина и Сталина. Они ведь тоже проявили чудовищную преданность
свой идее и они тоже были убеждены, что их деятельность принесет со
временем счастье русскому народу и всему человечеству.
Пора наконец понять, что преданность идее порочной в своей сущности
не может быть предметом восхищения. И совсем уж нельзя этой преданностью
оправдывать деспотизм и насилия, совершенные во имя осуществления этой
идеи.
II
В предисловии к своему исследованию о творчестве Толстого и
Достоевского Д. Мережковский писал:
"Отношение к Петру служит как бы водораздельною чертою двух великих
течений русского исторического понимания за последние два века, хотя в
действительности раньше Петра и глубже в истории начинается. борьба этих
двух течений, столь поверхностно и несовершенно обозначаемых словами
"западничество" и "славянофильство". Отрицание западниками самобытной идеи
в русской культуре, желание видеть в ней только продолжение или даже
подражание европейской, утверждение славянофилами этой самобытной идеи и
противоположение русской культуры западной".
Петр считал себя хорошим хирургом. В Петербургской кунсткамере
долгое время хранился целый мешок вырванных им зубов. На самом деле Петр I
был такой же плохой хирург, как и плохой правитель.
"Он выпустил однажды 20 фунтов жидкости у женщины с водянкой,
которая умерла несколько дней спустя. Несчастная защищалась, как только
могла, если не от самой операции, то от операции. Он шел за ее гробом".
(66) Судьба этой несчастной пациентки Петра напоминает судьбу несчастной
Московской Руси.
Говорить о Петре как о гениальном преобразователе совершенно
невозможно. Гениальным преобразователем жизни великого народа может быть
человек, который поднимает народ на высший уровень, не разрушая основ его
самобытной культуры. Это под силу только человеку, обладающему национальным
мировоззрением, выработавшему стройный план преобразований и ясно
представляющему какие следствия могут дать в конкретной исторической среде
задуманные им преобразования.
Петр не имел ни стройного миросозерцания, ни определенного плана
действий, совершенно не отдавал себе отчета в том, а что должно получиться
из задуманного им того или иного мероприятия и всех мероприятий в целом. С.
Платонов пишет, что будто бы никто не считал Петра I человеком
"бессознательно и неумело употреблявшим свою власть или же слепо шедшим по
случайному пути". Так уж будто бы и никто!
П. Милюков, один из учеников Ключевского, в своих "Очерках по
истории русской культуры" видит в реформах Петра только результат
"случайности, произвольности, индивидуальности, насильственности".
Грандиозность затраченных средств всегда соединялась у Петра со скудостью
результатов.
Не соглашаясь с такой оценкой реформы Петра Милюковым, Платонов
считал, что роль Петра в проведении реформ "была сознательна и влиятельна,
разумна и компетентна".
Но сам же Платонов в книге "Петр Великий" пишет:
"Но отпраздновав с большим шумом Азовское взятие, Петр вступает на
новый путь - небывалых и неожиданных мер. Он задумывает экстренную
постройку флота для Азовского моря, образование кадра русских моряков,
создание европейской коалиции против "врагов креста Господня - салтана
Турского, хана Крымского и всех бусурманских орд". Во всем этом порыве
энергии было много утопического. Молодой царь считал возможным в два года
создать большой флот; считал возможным в полтора раза для этой специальной
цели увеличить податные платежи, лежавшие на народе; считал осуществимым
одним своим посольством склонить к союзу против турок цезаря и папу,
Англию, Данию и Пруссию, Голландию и Венецию. Немудрено, что трезвые
московские умы смутились, понимая несбыточность подобных мечтаний и тягость
предположенных мероприятий. В Москве появились первые признаки оппозиции
против Петра, и зрел даже заговор на его жизнь. Царь сумасброд и "кутилка",
который "жил не по церкви и знался с немцами", бросался в необычные
завоевательные предприятия и нещадно увеличивал тягло - такой царь не
внушал никому никакого к себе доверия и будил много опасений. Петру
приходилось принимать серьезные репрессивные меры перед своим отъездом
заграницу, ибо созрел даже заговор на его жизнь. За недоумевавшими и
роптавшими современниками Петра и позднейший наблюдатель его действий в
этот период готов признать в Петре не зрелого политика и государственного
деятеля, а молодого утописта и фантазера, в котором своеобразно сочетались
сильный темперамент и острый ум с политической наивностью и распущенным
мальчишеством". (67)
С. Платонов считает, что только в первый период царствования Петра I
серьезный историк может видеть в Петре I утописта и фантазера, а в
дальнейшем Петр 1 стал и зрелым политиком и глубоким государственным
деятелем. На самом же деле Петр на всю жизнь остался фантазером и
удивительно непоследовательным деятелем, который создал невероятный сумбур
и неразбериху во всех отраслях государственной жизни. Революционная ломка
русской культуры, русской государственности и русского быта шли, как все у
Петра, случайно, без определенного плана и программы, от случая к случаю. И
в этом нет ничего удивительного, вспомним только оценки, которые давал
основным чертам личности Петра Ключевский:
"В Петре вырастал правитель без правил, одухотворяющих и
оправдывающих власть, без элементарных политических понятий и сдержек".
"Недостаток суждения и нравственная неустойчивость".
Петр "не был охотник до досужих размышлений, во всяком деле ему
легко давались подробности работы, чем ее общий план".
"Он лучше соображал средства и цели, чем следствия".
"До конца своей жизни он не мог понять ни исторической логики, ни
физиологии народной жизни".
"В губернской реформе законодательство Петра не обнаружило ни
медленно обдуманной мысли, ни быстрой созидательной сметки".
"Казалось сама природа готовила в нем скорее хорошего плотника, чем
великого государя".
Как может правитель страны, обладающий такими душевными и
нравственными недостатками, по мнению Ключевского, Соловьева, Платонова и
других историков, стать все же "гениальным преобразователем"? Это уже
непостижимая тайна их непостижимой логики. Объяснить странность этой логики
можно только преднамеренным желанием изобразить Петра, вопреки собственным
уничтожающим оценкам личности Петра и историческим фактам, гениальнейшим
преобразователем. По этой же самой "ученой методе" изображают "гениальными"
государственными деятелями и Ленина и Сталина. Для нормально логически
рассуждающего человека или оценки личности Петра неверны, или неверен
вывод, который делают историки, называя государственного деятеля "без
элементарных политических понятий", не умеющего понимать ни исторической
логики, ни физиологии народной жизни гениальным человеком и великим
реформатором.
Петр вытаскивал больные зубы и разбивал здоровые, выпиливал
табакерки, строил корабли, вместо палача сам рубил головы стрельцам,
метался по заграницам и по России. Всегда вел себя не так, как должен вести
себя царь. Он был кем угодно, но только не русским православным царем,
каким был его отец.
То малое, чего Петр добился, он добился ценой обнищания всей страны
и гибели огромного количества людей. В этом он тоже очень похож на своих
нынешних поклонников большевиков, которые всегда подчеркивают, что Петр
Великий во имя процветания государства никогда не считался со страданиями
отдельной человеческой личности.
Ключевский называет Петра великим ремесленником на троне. Проф.
Зызыкин по этому поводу справедливо замечает:
"Он научил работать русских людей, но для этого не было надобности
подрывать их религиозный путь и разбивать основы многовекового строя,
созданного кровью и подвигом христианской жизни".
III
Русские ученые, - указывает С. Платонов в своих "Лекциях по русской
истории", - "усвоили себе все выводы и воззрения немецкой исторической
школы. Некоторые из них увлекались и философией Гегеля".
"Все последователи Гегеля, между прочими философскими положениями,
выносили из его учения две мысли, которые в простом изложении выразятся
так: первая мысль: все народы делятся на исторические и не исторические,
первые участвуют в общем мировом прогрессе, вторые стоят вне его и осуждены
на вечное духовное рабство; другая мысль: высшим выразителем мирового
прогресса, его верхней (последней) ступенью, является германская нация с ее
протестантской церковью. Германско-протестантская цивилизация есть, таким
образом, последнее слово мирового прогресса. Одни из русских исследователей
Гегеля вполне разделяли эти воззрения; для них поэтому древняя Русь, не
знавшая западной германской цивилизации и не имевшая своей, была страною
неисторической, лишенной прогресса, осужденной на вечный застой. Эту
"Азиатскую страну" (так называл ее Белинский) Петр Великий своей реформой
приобщил к гуманной цивилизации, создал ей возможность прогресса. До Петра
у нас не было истории, не было разумной жизни. Петр дал нам эту жизнь и
потому его значение бесконечно важно и высоко. Он не мог иметь никакой
связи с предыдущей русской жизнью, ибо действовал совсем противоположно ее
основным началам. Люди, думавшие так, получили название "западников". Они,
как легко заметить, сошлись с теми современниками Петра, которые считали
его земным богом, произведшим Россию из небытия в бытие",
В последней фразе С. Платонов вспоминает подхалимское выражение,
которое употребил канцлер граф Головкин во время поднесения в 1721 г. Петру
титула Императора. Головкин произнес во время своей речи: "Русь только
гением Петра из небытия в бытие произведена". И вот эта примитивная грубая
лесть неумного придворного стала воззрением русских западников вплоть до
наших дней. Потом к ней были пристегнуты нелепейшие воззрения почитателей
Гегеля на германскую цивилизацию, как последнего слова исторического
прогресса.
Петр производит свои необдуманные мероприятия всегда грубо и жестоко
и, что самое важное, он производит их не для улучшения и усиления основ
древней самобытной культуры и цивилизации, а для уничтожения этих основ.
Вот это то, наши историки-западники всегда и стараются завуалировать, а так
как исторические факты учиненного Петром разгрома скрыть невозможно, то им
и приходится прибегать на каждом шагу ко всякого рода натяжкам.
Разбирая в своей работе "Петр Великий" оценки личности Петра и
оценки его реформы со стороны русской исторической науки, С. Платонов
выступает даже против осторожного критического отношения Карамзина к Петру
I. С. Платонову не нравится, что Карамзин ставит Ивана Ш выше Петра Первого
за то, что Иван Ш действовал в народном духе, а "Петр не хотел вникнуть в
истину, что дух народный составляет нравственное могущество государства
(эту глубокую мысль Карамзина И. Солоневич и положил в основу своей
интересной работы "Народная Монархия". - Б. Б.).
Карамзин ставил Петру I упрек, что "страсть к новым для нас обычаям
преступила в нем границы благоразумия". Карамзин справедливо указывал, что
нравы и обычаи народа можно изменять очень постепенно, "в сем отношении
Государь, по справедливости, может действовать только примером, а не
указом", у Петра же "пытки и казни служили средством нашего славного
преобразования государственного".
"Вольные общества немецкой слободы, - пишет Карамзин, - приятные для
необузданной молодости, довершили Лефортово дело и пылкий монарх с
разгоряченным воображением, увидев Европу, захотел сделать Россию
Голландией.
Его реформа положила резкую грань между старой и новой Россией;
приемы, с которыми Петр производил реформу, были насильственны и не во всем
соответствовали "народному духу"; европеизация русской жизни иногда шла
дальше, чем бы следовало".
"Петр, - писал Карамзин, - не хотел вникнуть в истину, что дух
народный составляет нравственное могущество государства подобно
физическому, нужное для их твердости".
"Искореняя древние навыки, представляя их смешными, глупыми, хваля и
вводя иностранные, Государь России унижал россиян в их собственном сердце".
"Мы, - пишет Карамзин, в своей записке о древней и новой России,
поданной им Александру I, - стали гражданами мира, но перестали быть, в
некоторых случаях гражданами России. Виною Петр".
Но Карамзин же дает яркий пример нелогичности в оценке "реформ"
Петра. Если Петр не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет
нравственное могущество государств, если пытки и казни служили основным
методом государственных преобразований Петра I, если "страсть к новым для
нас обычаям преступила в нем границы благоразумия", то как можно сделать
такой вывод, какой сделал Карамзин, что Петр I "гениальный человек и
великий преобразователь".
В своей книге "Исторический путь России", такой убежденный западник,
как П. Ковалевский, в главе, посвященной семнадцатому столетию, пишет:
"Подводя итоги сказанному, можно назвать XVII век - веком
переломным, когда Россия, оправившись от потрясений Смутного Времени,
становится Восточно-Европейской державой (не европейской, а русской
культурной страной. - Б. Б.), когда русское просвещение идет быстрыми
шагами вперед, зарождается промышленность. Многие петровские реформы уже
налицо, но они проводятся более мягко и без ломки государственной жизни".
Петр пренебрег предостережениями Ордин-Нащокина, говорившего, что
русским нужно перенимать из Европы с толком, помня, что иностранное платье
"не по нас", и ученого хорвата Юрия Крижанича, писавшего, что все горести
славян происходят от "чужебесия": всяким чужим вещам мы дивимся, хвалим их,
а свое домашнее житье презираем". Петр I не понимал, что нельзя
безнаказанно насильственно рушить внешние формы древних обычаев и народного
быта. Об этом хорошо сказал известный государствовед Брайс, говоря о
деятельности софистов в древней Греции:
"Напомним по этому случаю известный пример греческих республик
времен Сократа, когда некоторые известные софисты, уничтожая наивное и
активное верование, вверявшее богам заботу наказывать клятвопреступника и
лжеца, учили, что справедливость ничто иное, как закон сильнейшего. Там
традиции, подвергшиеся нападению, были сначала религиозные и моральные, но
в системе старых верований и обычаев предков все связано, и, когда
религиозная часть подорвана, то от этого колеблется и много других
элементов здания".
Да, в системе старых верований и обычаев предков все связано и когда
религиозные основы жизни народа подорваны, то колеблются и все остальные
части национального государства. Так это и случилось после произведенной
Петром жестокой разрушительной революции.
IV
Соловьев доказывал, что Петр всколыхнул Московскую Русь и заставил
ее пережить всесторонний переворот.
Соловьев и Кавелин, как и их ученики воображали что Россия XVII века
дожила до государственного кризиса и ежели не Петр, она бы рухнула. Но
потом Соловьев смягчает этот приговор, заявляя, что цари уже до Петра
начали ряд преобразований.
"В течении XVII века, - пишет он, - явно обозначились новые
потребности государства и призваны были те же средства для их которые были
употреблены в XVIII в. в так называемую эпоху преобразований". (68)
В позднейшей своей работе "Чтениях о Петре Великом" Соловьев
называет Петра "сыном своего народа" и даже "выразителем народных
стремлений".
"Народ собрался в дорогу и - ждал вождя".
С. Платонов вполне согласен с такой трактовкой роли Петра и пишет:
"Не одни Соловьев в 60-х и 70-х годах думал так об историческом
значении реформы (вспомним Погодина), но одному Соловьеву удалось так
убедительно и сильно формулировать свой взгляд. Петр - подражатель старого
движения, знакомого древней Руси. В его реформе и направлении и средства не
новы, - они даны предшествовавшей эпохой. Нова в его реформе только
страшная энергия Петра, быстрота и резкость преобразовательного движения,
беззаветная преданность идее, бескорыстное служение делу до самозабвения.
Ново только то, что внес в реформу личный гений, личный характер Петра".
(69)
"Исторические монографии о XVII в. и времени Петра констатируют
теперь связь преобразований с предыдущими эпохами и в отдельных сферах
древне-русской жизни. В результате таких монографий является всегда
одинаковый вывод, что Петр непосредственно продолжал начинания XVII века и
оставался всегда верен началам нашего государственного быта, как он
сложился в XVII веке. Понимание этого века стало иным. Недалеко то время,
когда эпоха первых царей Романовых представлялась временем общего кризиса и
разложения, последними минутами тупого застоя. Теперь представления
изменились, - XVII век представляется веком сильного общественного
брожения, когда сознавали потребность перемен, пробовали вводить перемены,
спорили за них, искали нового пути, угадывали, что этот путь в сближении с
Западом и уже тянулись к Западу.
Теперь ясно, что XVII век подготовил почву для реформы и самого
Петра воспитал в идее реформы".
К. Д. Кавелин, также, заявляет, что "царствование Петра было
продолжение царствования Иоанна. Недоконченные, остановившиеся на полдороге
реформы последнего продолжал Петр. Сходство заметно даже в частностях".
(70)
Историки Соловьев и Кавелин понимали Петра, как выразителя народных
стремлений. По их мнению "Петр но только получил от старого порядка
сознание необходимости реформ, но действовал ранее намеченными путями и
имел предшественников: он решал старую, не им поставленную задачу и решал
не новым способом".
Это глубоко ошибочный взгляд. Иоанн Грозный заимствованием
частностей европейской культуры и цивилизации старался утвердить русскую
духовную культуру и русскую цивилизацию. Петр же презирал и то и другое,
вместо русской культуры, которую он презирал и ненавидел (это С. Платонов
подч°ркивает верно.) старался утвердить любезную его уму и сердцу
европейскую культуру. Хорошенькое продолжение дела Иоанна Грозного.
Хорошенько "сходство" не только в частностях, но и в основных
принципиальных установках.
Все "реформы" Петра имеют своими истоками не любовь к родной
культуре и цивилизации, а в лучшем случае равнодушие, а чаще же всего
презрение. Из презрения ко всем сторонам Московской жизни и выросла
губительная революция совершенная Петром. Революция, а вовсе на частичные
благодетельные реформы, как доказывает это С. Платонов. С. Платонову
свойственен тот же самый порок, что и другим историкам-западникам: они не
искажают фактов, причины и ход событий они рисуют обычно верно, но к верным
фактам они обычно пристегивают совершенно неверные выводы.
V
Ученики Соловьева и особенно Ключевский в своих взглядах на
деятельность Петра исходили из взгляда, что Россия при Петре пережила не
переворот, а только потрясение.
С. Платонов в сочинении "Петр Великий" заявляет, что Ключевский дал
исключительно объективную характеристику личности великого преобразователя.
На самом деле, как я уже несколько раз отмечал это, характеристика личности
Петра, сделанная Ключевским, изобилуют поразительными противоречиями.
Причину этих противоречий в оценке личности и деятельности Петра I
понять не трудно, если не забывать, что народную психологию начала
восемнадцатого века и событий того времени, Ключевский оценивает, исходя из
идеалов русской радикальной интеллигенции конца девятнадцатого столетия.
По мнению Ключевского Петр вообще не хотел производить никаких
реформ, он только "хотел вооружить русское государство умственными и
материальными средствами Европы". Только постепенно "скромная и
ограниченная по своему первоначальному замыслу "реформа" превратилась в
упорную внутреннюю борьбу". Ключевский дает еще более эластичную трактовку
"реформаторской" деятельности Петра, чем Соловьев. И еще более
противоречивую чем Соловьев, то утверждавший, что "Петр - продолжатель
старого движения" и он "решал старую, не им поставленную задачу и решал не
новым способом", то доказывавший, что Петр заставил Русь пережить
всесторонний переворот. Ключевский заявляет, что Петр не хотел производить
никаких реформ, только постепенно реформа превратилась в борьбу, но Русь
пережила не переворот, а только потрясение, но что реформа "усвоила
характер и приемы насильственного переворота, своего рода революции".
Этот довод, неудачная попытка замутить воду. Революцию можно при
желании называть, конечно, "своего рода революцией" или иначе, чтобы
создать желаемое впечатление. Ведь сам же Ключевский утверждает, что
петровская реформа "была революцией и по своим приемам и по впечатлению,
каковую от нее получили современники". Итак, согласно взгляду Ключевского
то, что осуществил Петр, было революцией "и по своим приемам и по
впечатлению, каковое от нее получили современники". Кажется, есть все
необходимые признаки революции. Но тут Ключевский спохватывается и
заявляет, что все-таки это была не революция, а "это было скорее
потрясение, чем переворот. Это потрясение было непредвиденным следствием
реформы, но не было ее обдуманной целью".
Опять дешевая софистика: раз, два, и революция превратилась в
потрясение. Но и в этом потрясении Петр не виновен потому, что он замышлял
реформы, а не революцию. Но получилась-то ведь революция!
В этих рассуждениях Ключевского мало внутренней логики. Совершенно
не важно, что хотел добиться Петр своей реформой; историк обязан оценивать
не замыслы государственных деятелей, а практические результаты их замыслов.
Так, и только так можно оценивать результаты революции, произведенной
Петром.
VI
С. Платонов в общей оценке всей реформаторской деятельности Петра
также противоречит своим же собственным оценкам.
"На русское общество реформы Петра, решительные и широкие, произвели
страшное впечатление после осторожной и медлительной политики московского
правительства. В обществе не было того сознания исторической традиции,
какое жило в гениальном Петре. Вот почему современникам Петра,
присутствовавшим при бесчисленных нововведениях, и крупных и мелких,
казалось, что Петр перевернул вверх дном всю старую жизнь, не оставил камня
на камне от старого порядка. Видоизменения старого порядка они считали за
полное его уничтожение
Такому впечатлению современников содействовал и сам Петр. Его
поведение, вся его манера действовать показывали, что Петр не просто
видоизменяет старые порядки, но питает к ним страстную вражду и борется с
ними ожесточенно. Он не улучшал старину, а гнал ее и принудительно заменял
новыми порядками".
"В этом - объяснение тех особенностей в реформационной деятельности
Петра, которые сообщили реформе черты резкого, насильственного переворота.
Однако по существу своему реформа эта не была переворотом". (71)
Эти рассуждения чрезвычайно не логичны и совершенно несерьезны для
такого знатока Петровской эпохи, каким был С. Платонов. Если в обществе не
было сознания исторической традиции, а сознанием этой исторической традиции
обладал, по мнению С. Платонова только Петр, то как же это может быть
согласовано с выводом, который тогда делает С. Платонов, что "Его
поведение, вся его манера действовать показывает, что Петр не просто
видоизменяет старые порядки, но питает к ним страстную вражду и борется с
ними ожесточенно. Он не улучшал старину, а гнал ее и принудительно заменял
ее новыми порядками".
Тогда возникает законный вопрос, если правитель страны питает к
старым порядкам страстную вражду, борется с ними ожесточенно, не улучшает
старину, а гонит ее и принудительно заменяет новыми порядками, то где же
тут видно, что он обладает сознанием исторической традиции. Если отсталым
современникам Петра казалось, что он перевернул вверх дном старую жизнь, не
оставил камня на камне, то и передовой академик С. Платонов пишет, что "он
не улучшал старину, а гнал ее принудительно заменяя новыми порядками". Эта
оценка целиком совпадает с оценкой большой части общества Петровской эпохи,
в котором жило сознание исторической традиции.
Деятель, который не считается с традициями во всех областях жизни,
который не улучшает старину, а питает к ней страстную вражду и
принудительно заменяет ее новыми порядками, такой деятель, конечно, не
великий реформатор, а типичный ограниченный революционер, "Робеспьер на
троне", как правильно назвал Петра I Пушкин. Ведь Платонов не пишет, что
вся манера проведения реформ находилась в противоречии с внутренними
убеждениями Петра. Что Петр ценил исторические традиции, не все считал
плохим в старых порядках, но считал нужным их улучшить и видоизменить. Ведь
сам же Платонов указывает, что Петр питал страстную вражду к родной
старине, следовательно его манеры вытекали из его внутренних убеждений. А
раз так, то как же в учиненной Петром жесточайшей революции можно видеть
реформы, то есть частичное видоизменение старых порядков.
"Если таким образом, деятельность Петра не вносила, по сравнению с
прошлым, ничего радикально-нового, - умозаключает С. Платонов, - то почему
же реформы Петра приобрели у потомства и даже современников Петра репутацию
коренного государственного переворота? Почему Петр, действовавший
традиционно, в глазах русского общества стал монархом-революционером?"
Постараемся ответить на это странное недоумение маститого историка.
"Екатерина II, - пишет С. Платонов, - впадала в большую неточность
...за начала обще-европейской жизни они приняла принципы европейской
философии, которые не переходили в жизнь нигде в Европе и не были началами
действительного быта". (72)
Упрекая Екатерину II в нелогичности С. Платонов почему-то не
упрекает в том же самого Петра. А ведь Петр Первый делал не менее грубую
ошибку. Он принимал начала жизни европейских народов за обязательные для
всех народов, в том числе и для такого самобытного народа, как русский.
Почему С. Платонов упрекает Екатерину II в том, что она считает Россию
европейской страной? Возникает вопрос, почему переделывать Россию в Европу
на основании идей европейского абсолютизма, протестантизма, шведского
государственного строя можно, а уродовать ее на принципах европейской
философии нельзя? Разве европейские философские идеи не вырастали из тех же
чужеродных идей, что и европейский абсолютизм, протестантизм и шведский
государственный строй?
Но уличив Екатерину II в неправильности взглядов на Россию, как на
европейское государство, возникшее в результате совершенных Петром перемен,
в другом случае С. Платонов опять противоречит сам себе. Ссылаясь на речь
графа Головнина осенью 1721 года Платонов заявляет, что Головниным
"искренне и правдиво была высказана мысль, что политические успехи Петра из
старой Московии создали новое европейское государство и дали русскому
народу новую политическую, экономическую и культурную обстановку". Если
Платонов согласен, что Головнин высказал правдивую мысль, утверждая, что
Петр создал из старой Московии новое европейское государство, то почему же
тогда он выступает против точно такой же мысли Екатерины Второй,
утверждавшей в "Наказе", что: "Россия есть европейская страна.
Доказательство сему следующее: перемены, которые в России предпринял Петр".
Разве это не то же самое, что говорил Головнин. Головнин же, по
мнению С. Платонова, правдиво высказал мысль, что Петр из старой Московии
создал новое европейское государство. Таким образом в одном случае С.
Платонов считает, что Петр совершил не революцию, а только реформы, что вся
"деятельность Петра не вносила по сравнению с прошлым, ничего
радикально-нового" и удивляется "почему Петр, действовавший традиционно, в
глазах русского общества стал монархом - революционером", а в другом случае
признает правильной мысль Головнина, что Петр из Московии создал новое
европейское государство.
Каким же образом в результате реформы могло возникнуть из Руси новое
европейское государство? Новое европейское государство могло возникнуть
только в результате все разрушающей революции. И если Головнин с точкой
зрения которого соглашается С. Платонов, прав, то как можно считать реформы
Петра благодетельными, а его "гениальным реформатором". Если бы Петр I из
старой Московии создал на проверенных веками национальных политических и
социальных принципах новое русское национальное государство, тогда бы можно
было воздавать хвалу Петру. А за что же воздавать ему хвалу, когда он из
национального государства создал новое европейское государство? А народу
дал такую новую "политическую, экономическую и культурную обстановку", что
страна около 80 лет не имела фактически монархии, народ оказался в рабстве
европейского типа и в идейном отношении Россия оказалась в крепостной
зависимости у Европы. Нечего сказать, есть за что хвалить!
Петр хотел Россию превратить в часть Европы. Петр усвоивший от своих
друзей и наставников презрение и ненависть не только к основам православной
русской культуры и возникшего на основе ее быта, но и к самому русскому
народу, не мог быть сознательным реформатором, то есть человеком желавшим
видоизменить и улучшить какие-то частные стороны русского государства,
русской культуры и быта.
Если Петр считал всех русских животными, то о каких реформах можно
говорить при таком взгляде на родной народ. Правитель придерживающийся
таких взглядов не может быть реформатором. И каких результатов можно ждать
от его "реформаторской деятельности", как его почитатели историки называют
учин°нный Петром I всесторонний, революционный разгром России.
Один из соратников Петра I, Салтыков, впервые высказал лейтмотив
всех западников, реакционных, либеральных и радикальных: "Русские во всем
сходны с западными народами, но они от них отстали. Сейчас нужно вывести их
на правильную дорогу". С Петра начинается реакционное западничество,
ориентирующееся на германские народы. По выражению Герцена - Петр является
первым "русским немцем"; пруссаки - для него образец, особенно для армии.
Английские свободы ему кажутся неуместными. Он высказывается за немецкий и
голландский языки и против французского. Отталкиваясь от тонкого
французского вкуса, он занят "опрусением" России". Петр хотел, чтобы Россия
стала доходить во всем на Европу, а русские во всем на иностранцев.
Историк Костомаров жизнеописание Петра составил в ту пору своей
жизни, когда, по выражению Платонова, "остыл его обличительный жар" и когда
он сам сводил свою задачу, как историка, к одной лишь передаче найденных в
источниках и проверенных фактов".
Какие факты нашел и проверил в исторических источниках о Петре
Костомаров? Петр хотел, по словам Костомарова, превратить Россию в "сильное
европейское государство" (подчеркнуто мною. - Б. Б.). То есть, говоря
другими словами, из России сделать не Россию, а европейское государство, а
русских превратить в европейцев. Иными словами Петр поставил перед собой
совершенно утопическую задачу превратить народ глубокой своеобразной
культуры в один из европейских народов.
XXIV. РОБЕСПЬЕР НА ТРОНЕ
I
Петр I является первым русским революционером, первым нигилистом и
первым большевиком (как духовный тип). (73) И это точка зрения высказана
вовсе не Солоневичем, он только развил эту точку зрения в 5 книге "Народной
Монархии". Уже Пушкин написал: Петр - Робеспьер и Наполеон вместе
(воплощение революции). (74) Так же понимал Петра и Герцен. Герцен разделял
точку зрения Пушкина.
"К концу XVI века на престоле царей, - писал он, - появился смелый
революционер, одаренный обширным гением и непреклонной волей - это деспот
по образцу "Комитета Общественного спасения". (который осуществлял террор
во время французской революции. - Б. Б.).
Один из самых виднейших представителей славянофильства И. В.
Киреевский, так же как и другой виднейший представитель славянофильства К.
С. Аксаков, считали, что в лице Петра I государство разрушило основы
самобытной русской культуры и национальные традиции религиозной и
государственной жизни.
Произошел трагический разрыв между царем и народом, оставшимся в
массе своей верным родным традициям. Русь оказалась как бы завоеванной.
Русский монарх, в результате совершенного Петром насильственного
переворота, "приобрел черты деспота, а свободно подданный народ - значение
раба-невольника на родной земле".
И. С. Тургенев в "Воспоминаниях о Белинском" пишет:
"Дело Петра Великого было, точно, насилием, было тем, что в новейшее
время получило название: coup d║etat, т.е., Государственного переворота".
О духовном большевизме Петра Мережковский писал еще до революции.
"Еще Пушкин заметил сходство Петра с Робеспьером. И в самом деле, так
называемые "Петровских преобразования" - настоящий переворот, революция,
бунт сверху, "белый террор". Петр - тиран и бунтовщик вместе, бунтовщик
относительно прошлого, тиран относительно будущего. Наполеон и Робеспьер
вместе, и этот бунт не только политический, общественный, но еще в гораздо
большой мере нравственный - беспощадная, хотя и бессознательная ломка всех
категорических императивов народной совести, необузданная переоценка верх
нравственных цен".
Большевики заканчивают то, что начал Петр I - ломку русской души,
русского быта и русской культуры. И идейным антикоммунистам не к лицу
восхищаться Петром I, который духовно является первым большевиком.
Проф. М. Зызыкин, посвященную 250-летию Санкт-Петербурга, статью
"Государство и церковь при Петре I", начинает словами: "Перемене столицы
сопутствовало полное изменение государственных идей, а вернее полная
революция "сверху". (75) Проф. А. Карташев в статье "Православие в России"
тоже называет Петра революционером. (76)
Реформа есть видоизменение чего-то существующего. Всякая реформа
только видоизменяет традиции. Революция есть отрицание существовавшего
прежде, уничтожение его. Основная цель всякой революции есть уничтожение
существовавших до нее традиций.
После большевистской революции многие из ученых стали смотреть на
Петра I, как на духовного предка современного большевизма.
В статье "О сущности православия" в Сборнике "Проблемы русского
религиозного сознания" проф. Карсавин писал: "...И редко большевизм
сочетается с плодотворной практической деятельностью... таит яд под
покровом необходимости... Таков большевизм Петра Великого, большевизм,
губительность которого прикрыта грандиозным делом преобразователя, (это
тоже очень спорный вопрос. - Б. Б.), но тем не менее ясна для внимательного
взгляда в рационалистической ломке исторического уклада жизни, в разрушении
основы ее - русской церкви". И дальше: "...Необходимо понять новую историю
России не только, как продолжение и развитие того, что начато великим
преобразователем, но как борьбу с ним, последний фазис которой мы, кажется
переживаем в изживании творчески бесплодного большевизма".
Философ Франк с своей статье "Религиозно-исторический смысл русской
революции" пишет: "Исторические истоки русского нигилизма восходят к
вольнодумному кружку вельмож Екатерины II, т.е. к французскому
просветительству 18 века".
"Но, - продолжает С. Франк, - в известном смысле этот нигилизм имеет
еще более отдаленного предшественника в России, этот предшественник - Петр
I". Петр I, как указывает С. Франк, в каком-то смысле был бесспорно первым
русским нигилистом: недаром большевики еще при последнем ограблении церквей
с удовольствием ссылались на его пример.
"Сочетание бесшабашной удали, непостижимого для европейца
дерзновения святотатства и кощунства, смелого радикализма в ломке
традиционных устоев с глубокой и наивной верой в цивилизацию и в
рационально-государственное устроение жизни, бесспорно роднит, несмотря на
все различия, - достаточно очевидные, чтобы стоило об них упоминать, -
Петра Великого с современным русским большевизмом". (77)
Очень плохую услугу Петру I оказывает генерал Штейфон следующей
похвалой, высказанной в книге "Национальная военная доктрина". Приведя
высказывания С. Платонова, что Петр всю жизнь исповедовал "идею
государства, как силы, которая в целях общего блага берет на себя
руководство всеми видами человеческой деятельности и всецело подчиняет себе
личность (подчеркнуто мною. - Б. Б.), генерал Штейфон пишет:
"Иными словами, за 2 с лишним столетия до нашего времени, русский
Царь Петр I уже осуществил идею современного фашизма, подчинив личность
государству".
Большевизм, как совершенно правильно определяет проф. Карсавин,
реакционная сила, которая стремится во что бы то ни стало "продолжить дело
Петра, т.е. отрицательные тенденции, конкретно, - ограниченный европеизм
Петрова идеала". (78)
Реформы Петра - не реформы, а революция классической формы.
Известный ученый де Мун верно указывал, что:
"Революция не есть ни акт, ни факт, она есть политическая доктрина,
претендующая основать общество на воле человека вместо того, чтобы основать
его на воле Божией, которая ставит суверенитет человеческого разума на
место Божественного закона. Вот где революция, остальное вытекает из этого,
из этого гордого восстания из которого вышло современное государство,
государство захватившее место всего, государство, сделавшееся вашим Богом,
которое мы отказываемся обожать с вами вместе. Контрреволюция -
противоположный принцип. Это - доктрина, основывающая общество на
христианском законе".
Революционным действиям всегда предшествует революция, совершаемая в
области религиозных и политических идей. "Все Петровское церковное
законодательство есть разрушение основ и церковной, и царской власти,
связанной не только догматами веры, но и вселенскими канонами церкви. Таким
образом пример нарушения границ должного и допустимого для государства дан
в России впервые не в XX столетии, а в XVII и XVIII и особенно в начале
ХVIII-го и также не снизу, а сверху, опередив Францию во времени" (79).
Петр совершил всеобъемлющую революцию на целое столетие раньше, чем она
произошла во Франции.
О том, что Петр I был не реформатором, а революционером
свидетельствует широко применявшаяся им смертная казнь. При отце Петра
смертная казнь применялась за 60 преступлений (во Франции в это время
смертью каралось 115 преступлений). Петр же применял смертную казнь за 200
разного рода преступлений (даже за выработку седел русского образца).
Такое резкое увеличение применения смертной казни есть бесспорное
доказательство, что Петр применял террор. А террор есть неизбежный спутник
не реформ (мирного преобразования жизни), а революционного видоизменения
жизни.
По своим историческим результатам, совершенная Петром революция
превосходит французскую революцию. Связь между революцией Петра и
большевизмом теперь понимают даже иностранные историки и мыслители (А.
Тойнсби, В. Шубарт и др.).
"Со времени Петра I, - пишет, например, В. Шубарт, - русская
культура развивалась в чуждых формах, которые не выросли органически из
русской сущности, а были ей насильственно навязаны. Так возникло явление
псевдоморфозы культуры. Результатом был душевный надлом, отмеченный почти
во всех жизненных проявлениях последних поколений, та русская болезнь, чьей
лихорадкой, по крайней мере, косвенно, через самооборону, охвачено сейчас
все население земного шара. Это - пароксизм мирового исторического
размаха".
Правильно заключает И. Солоневич: "Эпоха Петра, как бы ее ни
оценивать, является крутым и почти беспримерным в своей резкости переломом
в русской истории. Со значением этого перелома можно сравнивать только
битву при Калке и Октябрьскую революцию. Он определил собою конец
Московской Руси, то есть целого исторического периода, со всем тем хорошим
и плохим, что в ней было, и начал собою европейский, петровский,
петербургский или имперский период, кончившийся Октябрьской резолюцией. И в
центре этого перелома стоит личность Петра". Все реформы Петра вырыли
глубокую пропасть между допетровской и петровской Россией. Гибельные
последствия реформ Петра неисчислимы. В результате их в России вместо
единого народа возникли, как бы два особых народа: совершенно различных по
вере, миросозерцанию, языку и одежде и быту.
II
Петр своими реформами почти совершенно разгромил национальную,
единственно возможную в тяжелых русских условиях, форму монархической
демократии.
Жертвы понесенные в эпоху революции, оправдываются только в том
случае, если революция приносит какое-то благо народу в будущем.
Совершенная Петром антинародная, по своему духу революция, никакого блага
народу принести не могла и не принесла. Совершенная Петром революция не
смогла ни уничтожить духовное своеобразие Руси, ни превратить ее в
европейскую страну.
Подчинив церковь государству, превратив крепостную зависимость в
крепостное право европейского типа, внеся чужеродное европейское начало в
русское мировоззрение, Петр внес смертельную заразу в душу народа, расколов
его на два враждебных духовных типа: русских и полуевропейцев-полурусских
(интеллигентов).
По своим увлечениям культурной Европы и по фантастичности своих
замыслов, Петр был прообразом будущей русской интеллигенции, появление
которой он вызвал. Солоневич правильно писал в "Белой Империи":
"...Он, по существу, был своего рода анахронизмом наоборот -
типичным русским интеллигентом шестидесятых годов - так сказать,
писаревской эпохи: рационалист, слегка атеист, вольнодумец, сеятель
разумного и прочего. Но он любил Россию - правда, не такой какой она была,
а такой, какою он хотел ее видеть: мы все этим слегка грешны". (80)
Ни на каком краю бездны Московская Русь не стояла. На край бездны
привел Русское государство Петр, разгромивший обессиленную расколом
Православную церковь, основы национальной государственности и национальной
культуры.
Исключительной популярностью в народе с конца XVII века и до начала
девятнадцатого пользовалась "Комедия о царе Максимилиане и непокорном сыне
его Адольфе". Царь Максимилиан влюбившись в волшебницу, стал верить
"кумигическим" (то есть языческим богам), призвав своего сына Адольфа, царь
потребовал, чтобы он принял новую веру и, получив отказ, велел рыцарю
Бармуилу казнить Адольфа.
Писатель Алексей Ремизов в своем исследовании "Царь Максимилиан"
утверждает:
"...Основа царя Максимилиана - страсти непокорного царевича,
замученного за веру собственным отцом... Царь Максимилиан - да ведь это
царь Иван и царь Петр. Непокорный и непослушный Адольф - да ведь это
царевич Алексей, весь русский народ".
Есть свидетельства современников, что приказной Докукин, обличавший
Петра в измене, перед казнью будто бы сказал Петру:
"Ежели, Государь, казнишь сына, то падет сия кровь на весь род
твой; от главы на главу, до последних царей. Помилуй царевича, помилуй
Россию".
Петр не помиловал ни Царевича, ни Россию.
"В России когда-нибудь кончится все ужасным бунтом и самодержавие
падет, ибо миллионы вопиют к Богу против Царя, извещая об убийстве Царевича
Алексея, - писал из Петровского парадиза Ганноверский резидент Вебер". Так
именно и случилось.
XXV. ИСТОРИЧЕСКИЕ РЕЗУЛЬТАТЫ СОВЕРШЕННОЙ ПЕТРОМ АНТИНАРОДНОЙ РЕВОЛЮЦИИ.
I
"Умер великий преобразователь, - пишет советский историк В. Мавродин
в написанной им биографии Петра I, - но Россия стояла в зените своей славы
и могущества". Подобная оценка В. Мавродина совпадает с оценками всех
крупных русских историков. Посмотрим, в чем же закончилось это нахождение
России "в зените славы и могущества".
Историк Соловьев сравнивал великую, по его мнению, деятельность
Петра с "бурей, очищающей воздух". И. Солоневич в своей книге о Петре
иронически замечает:
"Освежение? Это Остерман и Бирон, Миних и Пален - освежение?
Цареубийства, сменяющиеся узурпацией, и узурпации, сменяющиеся
цареубийствами, - это тоже "освежение"? Освежением является полное
порабощение крестьянской массы и обращение ее в двуногий скот? Освежением
является превращение служивого слоя воинов в паразитарную касту
рабовладельцев?"
Действительно нечего сказать, хорошенькое "освежение"! Русский народ
до сих пор расплачивается за это освежение.
Соловьев утверждал, что "Петр оставил судьбу России в русских
руках". А. Ключевский заявляет, что после смерти Петра "немцы посыпались в
Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, забирались во все
доходные места в управлении. Вся эта стая кормилась досыта и веселилась до
упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа".
Великими людьми русской истории Ключевский признавал только трех
деятелей: святого Митрополита Филиппа, обличавшего Иоанна Грозного, Петра I
и графа Сперанского. И он же пишет:
"Немцы, после десятилетнего своего господства при Анне Иоанновне,
усевшись около русского престола, точно голодные кошки вокруг горшка с
кашей и достаточно напитавшись, стали на сытом досуге грызть друг друга"...
Возникают вопросы: каким образом Курляндско-Брауншвейгский табор,
смог собраться на берегах Невы вокруг русского престола? Раз это было так,
то можно, не боясь ошибки, утверждать, что кровавая петровская революция
кончилась ничем. Все реформы производились, п