close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Л.Б. Переверзев. МАШИНЫ ВРЕМЕНИ или ХРОНОМЕТРИЯ КАК БАЗОВАЯ ТЕХНОЛОГИЯ ЕВРОПЕЙСКОЙ КУЛЬТУРЫ

код для вставкиСкачать
МАШИНЫ ВРЕМЕНИ О ЧЕМ РАЗГОВОР Измерение времени машиной кажется нам сегодня чем-то само собой разумеющимся. А как еще его измерять? Не по солнцу же, и не водой или песком, как некогда. Механические часы - один из ярчайших символов западно-европей
Л.Б. Переверзев МАШИНЫ ВРЕМЕНИ
или
ХРОНОМЕТРИЯ КАК БАЗОВАЯ ТЕХНОЛОГИЯ ЕВРОПЕЙСКОЙ КУЛЬТУРЫ
(эвристическая импровизация)
ОГЛАВЛЕНИЕ
ВВЕДЕНИЕ
Всегда с нами Движущееся постоянство Измерение, хранение, структурирование
Клеточка культуры
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОБРАЗЫ МИРОЗДАНИЯ
Вечное возвращение Солнце и звезды Вода и огонь От круга к стреле
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЕХАНИЗМ ОГРОМНЫХ РАЗМЕРОВ
Уставный порядок Канонические часы Безотказный ход С неба на землю и обратно В поисках эталона Механическая вселенная Беспокойство маятника Человек-машина
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. АВТОМАТ ДЛЯ ПРАКТИЧЕСКИХ ЦЕЛЕЙ
Производство равномерного движения Время - деньги
Обезличивание времени
Дигитальный переворот Улетающие секунды Расширение функций
Спиральный путь
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Мера богатства индивида
МАШИНЫ ВРЕМЕНИ
О ЧЕМ РАЗГОВОР
Измерение времени машиной кажется нам сегодня чем-то само собой разумеющимся. А как еще его измерять? Не по солнцу же, и не водой или песком, как некогда.
Механические часы - один из ярчайших символов западно-европейской культуры, в котором идея механизации нашла наиболее концентрированное и отчетливое выражение.
Машины времени с валами и гирями, возвещавшие канонические часы молитвы в стенах монастырей, появились к началу второго тысячелетия от Р.Х. Спустя еще пять веков аналогичные устройства с циферблатом и стрелками сперва на высоких колокольнях и башнях, затем внутри мастерских, контор и жилищ домов революционизировали темп, ритм и стиль светской городской жизни.
Прецизионные хронометры обеспечили уверенную навигацию в открытом океане, а с ней и регулярное трансконтинентальное мореплавание. Безупречно работающий часовой механизм сделался моделью Вселенной для картезианско-галилеево-ньютоновской физики; прообразом закономерно-предустановленной гармонии, вдохновлявшим философов Века Разума, и организационным идеалом нарождающегося капиталистического производства.
Ныне микроэлектронные таймеры синхронизируют работу гигантских компьютеров, управляющих индустриальными комплексами и космическими аппаратами, а заодно напоминают нам об улетающих секундах на дисплеях ручных часов. С их появлением можно ожидать еще одной революции в нашем отношении ко времени, равно как и к тому месту, которое мы в нем занимаем.
Введение
Всегда с нами
Они вездесущи, несметны парадоксальны, как и само время. На каждого из нас их приходится куда больше, чем любых прочих машин. Они красуются на фронтонах общественных зданий, маячат на перекрестках и площадях, встречаются нам в магазинах, библиотеках, театральных фойе и лекционных аудиториях, на вокзалах и стадионах, в каждом учреждении и предприятии - повсюду, причем еще большее их количество скрыто от наших глаз в недрах других машин, находящихся на
нескольких метров в поперечнике.
Диапазоном своих конструктивных и функциональных типов - от солнечных до атомных, от навигационных до шахматных, от башенных до наручных - они недосягаемо превосходят все машины изобретенные до сих пор человеком. Забудем пока о бесчисленных специальных и ограничимся теми, что находятся в широком потреблении: какое еще "технически сложное бытовое изделие" сравнится в ними по мозаичной пестроте облика, массовой популярности и, так сказать, телесно-интимной близости к своему владельцу? А также по тому почетному месту, которое они занимают в легендах и преданиях, архитектуре и живописи, поэзии и музыке?
Оно и понятно: эти машины всегда рядом, они не покидают нас ни в бодрствовании, ни во сне. С утра до вечера мы, как правило, носим с собой минимум одну, а дома держим еще не меньше двух-трех штук: около кровати, на кухне, на видном месте в гостиной; часто в радиоприемниках и всегда в видеоплейерах, не считая их младших собратьев в кнопочных телефонах, стиральных машинах, микроволновых печах и прочей бытовой технике, а также в детских игрушках, все более насыщаемых электроникой.
Движущееся постоянство
Различны они не только обликом и назначением, иные лишены и всякого конструктивного сходства. О многих даже неловко говорить "машина",, если, следуя хрестоматийному определению Франца Рело, понимать под таковою "соединение сопротивляющихся тел, устроенное так, чтобы понудить механические силы природы действовать для производства определенных движений".
В машинах, о которых мы ведем разговор, зачастую вообще нет ничего механически движущегося. Новейшие из них еще менее отвечают уточненному, дополняющему дефиницию Рело представлению о машине, как о "совокупности движущихся тел, предназначенных для выполнения какой-либо работы".
Ведь даже те машины времени, у которых есть двигатель, устройство передачи движения и даже как бы "движитель" (по его поведению мы судим - "идут" часы или "стоят"), никуда сами не движутся и не передвигают какие-либо другие, отличные от них физические тела. Равным образом и для нас они являются (если не считать коротких периодов ухода за ними) объектом не действия, но восприятия.
Ни о какой "полезной работе", следовательно, тут нет и речи.
Однако не взглядывая на их и не консультируясь с ними буквально на каждом шагу мы уже неспособны принять ни одного сколько-нибудь ответственного практического решения. Исчезни они вдруг - все наше народное хозяйство, транспорт, связь, финансы, здравоохранение, государственная администрация и вооруженные силы, короче - вся цивилизация окажется полностью дезорганизованной и погрузится в хаос.
Так что же это за непонятные машины - движущиеся, но остающиеся на месте; идущие, но никуда не приходящие; работающие, но работы не производящие?
Замечательно, что это самые универсальные и вместе с тем наиболее специализированные среди всех машин, воплощение самой идеи машинности.
Измерение, хранение, структурирование
Часы - воплощенный идеал совершенства и эталон точности для всех остальных механизмов и машин; образец строжайшего расчета и организованности, фиксированной упорядоченности, размеренной регулярности и неколебимого постоянства своего, безупречного функционирования. Недаром же высшая похвала в адрес хорошо налаженной и отрегулированной машины или подражающего ей человека - "работает, как часы!"
Сосредоточенные и материализованные в часах, названные качества сами по себе есть некая духовная ценность, отнюдь не целиком вытекающая из утилитарного назначения часов как инструмента или прибора для измерения времени.
"Погодите - скажет читатель, - только что часы были машиной, а теперь они еще "инструмент" или "прибор". Как же их все-таки надо понимать?
По разному - ответим мы. Все зависит от того, с какой стороны мы на них взглянем, какие грани и аспекты этих удивительных машин нас в первую очередь интересуют.
Начнем с повседневного применения наших ручных, настольных и настенных часов: с их помощью мы наблюдаем и измеряем время. Именно мы - сами часы ничего не измеряют и не определяют, они только размечают нам время, маркируют его и показывают, сколько меток проставлено. Меру же их счета, цену деления временного потока мы выбираем и устанавливаем достаточно произвольно - так, как нам нужно и удобно для наших практических дел (нередко - также вполне механических).
Однако сводить назначение часов лишь к измерительным функциям было бы с нашей стороны непростительной близорукостью и примитивизмом. Значительно интересней увидеть в них прибор для хранения времени, приобретающего тем самым некую ценностную окраску. Рассуждая в том же направлении далее о часах справедливо говорить как об орудии структурирования времени согласно тем или иным человеческим нуждам, целям и ожиданиям. Применительно к Новой истории Европы мы, вслед за Марксом (очень обстоятельно проанализировавшем данный предмет) вправе назвать часы машиной для производства равномерного движения. А окинув мысленным взором эмпирическое множество таких машин -разглядеть за ними некую матрицу, которая сопрягает и формирует массу разнородных, внутренне никак между собой не связанных актов деятельности и потоков событий, составляющих ткань повседневного существования сотен миллионов людей.
Клеточка культуры
Читателю впору снова воскликнуть: стоит ли так усложнять вопрос и рассуждать о каких-то машинах, приборах, структурах и прочем? не лучше ли просто - о часах?
Вероятно, стоит, и заголовок здесь - не манерничанье, а ключевые слова, объясняющие некоторые существенные стороны "технологической цивилизации", если взглянуть на нее сквозь многочисленные детали механизма часов. По устройству приборов, которыми измеряют (или измеряли когда-то) время, можно судить и об отношении к нему людей.
При таком подходе часы выступают в роли материально-символических посредников между нами и неуловимым, бесплотным, быстролетящим временем. Их конструкция и чувственно-ощутимый облик в буквальном смысле показывает нам многогранный образ времени, а затем и пространства, в котором мы живем, общаемся и трудимся, осваиваем и познаем окружающее, играем и празднуем.
Занимаясь образом времени, опредмеченным в часах, как наиболее емком, концентрированном, вещественно-сгущенном и технически совершенным его воплощении, мы по сути имеем дело с моделированием культуры, как пространственно-временной организации нашего бытия.
Надо ли оговаривать, что под "часами" у нас подразумевается не единичный механизм в футляре, но широкая совокупность предметных комплексов, сред и контекстов, благодаря которым мы встречаемся, знакомимся, осваиваемся, завязываем и поддерживаем упорядоченные и осмысленные отношения с отпущенным на нашу долю временем?
С подобной точки зрения часы суть та минимальная "клеточка", по которой, как и по ее биологической сестре, можно судить о важных особенностях всего культурного организма.
В старинных часах больше всего поражает удивительное переплетение эстетики, техники и науки. Ни одна из этих областей не претендует на абсолютное доминирование. Но они и не слиты в каком-либо безусловном "синтезе", а скорее заключили некий союз равноправных и одинаково уважающих друг друга партнеров. В до-индустриальную эпоху все часы "базируются на сочетании полу-художественного ремесла с теорией" - весьма проницательно отмечал Маркс, подчеркивая в
производством вместе с ученостью, ознаменовавшей собой зарю буржуазного общества".
Художественность и научность - вот что бросается в глаза в исторической панораме часов, предшествующих промышленной революции и еще не разделенных непроходимой границей на "профессиональные" и "бытовые". Научное начало манифестировало себя в усложнении и повышении точности хода механизма - очень красивого и нередко нарочно выставляемого на показ. Художественное - в размахе фантазии, смелом экспериментировании с небывалыми формами, насыщенном символизме и обостренной, подчас гротескной выразительностью циферблатов, корпусов и органов управления.
Заметим в скобках, что столь привычное нам расчленение тела часов на три сборочных блока стало нормой лишь с эпохи мануфактур и позднейшего фабричного производства. Дотоле мастер-ремесленник и подлинный художник-конструктор, или дизайнер, не проводил между ними таких уж твердых границ, а в древних до-механических - солнечных, гидравлических, песочных и огневых часах подобное членение либо вообще отсутствовало, либо сказывалось в минимальной степени.
И все-таки в эволюции часов периодически проявляется нечто общее: несмотря на все многообразие таких устройств их обращенное к человеку лицо вновь и вновь с различными вариациями воспроизводит исходное представление о размерности времени, заданное нам великими природными часами, чьим двигателем служит наша Земля, а циферблатом -небесный свод.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОБРАЗЫ МИРОЗДАНИЯ
Вечное возвращение
"Светилом же они называют Землю, так как и она есть орудие времени", - гласит древний пифагорейский текст. За много тысячелетий до создания первых искусственных, рукотворных часов, не лишенные наблюдательности люди пришли к убеждению: регулярная, не знающая исключений и сбоев смена дня и ночи, новолуния и полнолуния, лета и зимы свидетельствует о "вечном возвращении" времени и всего, что в нем. А то обстоятельство, что Солнце, Луна и звезды неукоснительно следуют по одним и тем же суточным, месячным и годичным путям, навело на мысль о верховной силе, управляющей движением мироздания согласно раз и навсегда установленным божественным законам.
Зримые и осязаемые подобия этих законов старались воспроизвести и на Земле. Символами небесного порядка служили древнейшие мегалитические сооружения (вроде Стоунхенджа в Англии); они выполняли, по-видимому, функцию священных обсерваторий и календарей, а возможно и солнечных часов.
Однако ни первобытные охотники, ни земледельцы эпохи неолита не нуждались в особо точном определении времени; даже герои Гомера довольствовались тем, что различали в сутках лишь шесть частей: рассвет, утреннюю зарю, полдень, вечернюю зарю, вечер и ночь.
В Афинах и по их примеру в Риме сутки делили уже на восемь частей - четыре дневных и четыре ночных. С такой периодичностью было заведено (не правда ли, с этим словом у нас сразу же ассоциируется нечто машинное и часовое?) в римской армии чередовать караулы. Можно было бы сказать - сменять часовых, но тогда несущих караульную службу называли "бодрствующими", "настороженными" или "стражниками"; соответствующую единицу времени также именовали "стражей" (удШа), и римляне в своих домах, заслышав в очередной раз мерную поступь кованых сапог и позванивание мечей, говорили друг другу: "Пошла такая-то по счету стража". Заступали же в караул согласно показаниям гномона и клепсидры - еще не совсем машин, но уже специально изготовляемых приборов времени.
Солнце и звезды
Гномон (солнечные часы, изобретенные, вероятно, в Вавилоне) был по сути вещественным аналогом, уменьшенной до человеческих масштабов моделью небесного круга с главными созвездиями, по которому двигалось не само Солнце, но повторяющая его движение тень. Уже вавилоняне наносили на шкалу гномона сезонную сетку для введения поправки при определении времени в летние и зимние месяцы. И поныне некоторые механические часы в память о своем солярно-астральном предшественнике несут на себе изображение двенадцати знаков зодиака.
Между прочим, приборы, построенные по этому принципу, далеко не сразу уступили место новым изобретениям. Не менее двух или трех столетий они успешно соперничали с гиревыми и пружинными часами (о которых мы еще будем говорить подробнее). Изготовители гномонов, подхлестнутые конкуренцией, внесли в них немало усовершенствований, частью использованных затем и в механических часах, частью оставшихся экспонатами кунсткамер (из чего, впрочем, еще не следует, что история изрекла им окончательный, не подлежащий обжалованию приговор).
К XVII веку теория определения времени по солнцу, именуемая гномоникой, а с ней и конструкции самих гномонов чрезвычайно изощрились. Их шкалы-календари, нередко сменные и снабженные всяческими регуляторами, фиксаторами, визирами и корректорами, были и плоскими, и сферическими (выпуклыми и вогнутыми), и многогранными, и прямолинейными, и круговыми. Портативные солнечные часы делали даже карманными, помещая в яйцеобразные футляры, снабженные компасом для ориентировки по меридиану.
На первый взгляд это кажется неправдоподобным, но некоторые гномоны подавали в полдень (разумеется, при ясном небе) громкий, даже оглушительный звуковой сигнал, разносившийся на довольно приличное расстояние. Время становилось не только видимым, но и слышимым: в полдень - "адмиральский час", - когда солнце достигало зенита, его лучи, сфокусированные линзой, воспламеняли пороховой заряд в миниатюрной пушечке, стрелявшей вхолостую или маленьким ядром, ударявшим в гонг или в колокол.
Вплоть до конца XIX века в сборниках полезных советов, рецептов, забав и развлечений встречались описания "солнечных часов на ладони". Вот одно из них: "Как узнать посредством соломинки, который час. Взять соломинку величиною с указательный палец, и поставить ее прямо между указательным и большим пальцами левой руки, потом повернуться к солнцу спиной и поворачиваться потихоньку до тех пор, пока тень от большого пальца не совпадет с так называемою линиею жизни. Тогда черта, падающая от соломинки, покажет вскоре, который час дня, а именно: находясь у конца среднего пальца, покажет 6 часов; у конца безымянного пальца, т.е. того, на котором обыкновенно носят кольца и перстень, - 7 часов утра и 5 вечера; у конца мизинца - 8 часов утра и 4 вечера; мизинцевый же палец у правого сустава сверху показывает 10 и 12 часов; третий - 11 и 1 час, а линия, упирающаяся в самый конец этого пальца, означает 12 часов".
Вода и огонь
Ночью и облачными днями использовалась клепсидра, что в переводе с греческого значит "крадущая воду"; в простейшем варианте - кувшин с дырочкой чуть выше дна, откуда время буквально текло, изливаясь тонкой струйкой или падая капля за каплей и собираясь в нижнем сосуде.
Устраивались, впрочем, и весьма хитроумные приборы. Уже греки оснащали отдельные клепсидры циферблатом и стрелкой, соединенной с поплавком. Среди китайских вельмож в начале нашей эры были модны многоступенчатые, террасные каскады из резервуаров разного уровня и деревянных, похожих на мельничные, неторопливо поворачивающихся колес. Арабы в VI веке умели добавлять к ним приспособления с выскакивавшей каждый час кукольной фигуркой -прототип всех будущих потешных и не потешных автоматов.
Родственные клепсидре песочные (их наполняли также ртутью) часы - излюбленный алхимиками символ взаимообращаемости Верхнего и Нижнего миров - служили на флоте, где их называли "склянки", вплоть до середины XIX столетия. По ним сменялись вахты и отсчитывался период измерения скорости корабля посредством лага. Когда часы переворачивали - ударяли в колокол, "били склянки". Проблема запоминания времени, прошедшего более, чем за одну "склянку", решалась легко: комплект из четырех песочных часов с содержимым разного объема и опорожнявшихся в течении интервал вперед после каждого переворачивания. Благодаря этой "дискретной памяти" в любой момент можно было узнать, который теперь час.
Один из первых немецких таксофонов конца прошлого века был снабжен песочными часами, запускаемых включением соединительного штеккера и показывающих абоненту "течение" и остающийся резерв оплаченного им времени разговора. В наши дни песочные часы помимо традиционного украшения кабинетов врачей применяются в качестве таймеров на конференциях и в кухонном обиходе для контроля правильной варки яиц в всмятку. Некоторые из них отличаются оригинальным дизайном и подают звуковые сигналы, переворачиваясь при смещении центра тяжести и отпуская молоточек звонка.
Ночные часы делались также огневыми: время измерялось укорачиванием горящей лучины, а в богатых домах - свечи с нанесенными на нее отметками (например, цветными бусинами) или по опусканию уровня масла в стеклянной, также размеченной чашечке лампады. Некоторые из таких часов снабжались будильниками: лучина или свеча, догорая до определенного уровня, высвобождала вплавленный или привязанный груз, создававший при падении изрядный шум.
Китайские дизайнеры на исходе первого тысячелетия от РХ разработали на редкость изысканный способ: несколько (обычно пять) бронзовых шариков подвешивались в ряд на шелковых нитях над бронзовым, хорошо резонирующим продолговатым корытцем. Верхние концы нитей привязывались к фитилю, обвивающему горизонтальный, расположенный параллельно корытцу металлический стержень. Подожженный с одного конца фитиль медленно обугливался, тлеющий огонек полз вдоль него, добираясь постепенно до очередной нити и пережигая ее. Момент, мелодический рисунок и громкость сигнала времени можно было программировать, выбирая нужную длину фитиля и нитей, место подвески каждого шарика, и его массу.
В средневековой Европе протяженность времени измеряли кроме того числом страниц, прочитанных в молитвенных книгах ("читать часы", "часослов") и вообще объемом какой-нибудь исполненной работы, например длиною выделанной пряжи (еще в античной мифологии продолжительность жизни человека определялась размером нити, которую для него прядет на Олимпе Мойра Клото: "Сколько у Мойры в руках пряжи и сколько с нею времени сын Век нитей мотает..").
Однако ни одно из описанных выше затейливых устройств мы не причисляем к собственно механическим часам, ибо своей надежностью, постоянством и точностью они не так уж намного превосходили ту же лучину или овечу. Так или иначе, до начала второго тысячелетия нашей эры этого было довольно для всех хозяйственных, административных и военных надобностей.
От круга к стреле
Характерное для той поры отношение ко времени глубоко раскрыто в прекрасной книге А.Я.Гуревича "Категории средневековой культуры". "Средневековое время - по преимуществу продолжительное, медленное, эпическое... Это время людей, не овладевших природой, а подчиняющихся ее ритму. Понятие точности в современном смысле вообще совершенно чуждо средневековому сознанию: ни в исчислении времени, ни в установлении длины или площади, ни в расчетах и определении больших масс люди не были озабочены выяснением точной численности".
И вместе с тем "время - не вне людей и не безразлично к их жизни и поступкам", однако измеряли его вовсе не с целью поэффективнее им распорядиться, экономнее расходовать или извлекать из него максимальную пользу, но скорее ради внутреннего спокойствия. Хотелось иметь уверенность в правильном и достодолжном следовании порядку вещей, предустановленному свыше, воле людей заведомо неподвластному и вместе с тем достаточно снисходительному к их мелким слабостям и прихотям, различиям темперамента и характера, личным предпочтениям и склонностям. Никто никуда особенно не спешил; времени хватало, весь производственно-бытовой уклад аграрной цивилизации размерялся церковно-хозяйственным календарем, где праздничных дней в году было примерно столько же, сколько и рабочих.
Само собой разумелось, что летом дневной час (никаких минут не было и в помине) удлиняется, а зимой укорачивается. Что разыгравшиеся стихии способны внезапно замедлить и ускорить тем общей жизнедеятельности. Что от человека может потребоваться максимальная мобилизация сил и самоотдача, после чего неизбежно последует полоса затишья и относительной расслабленности.
Время было тягучим, вязким, и вместе с тем неоднородным, способным сжиматься и расширяться, наполняться одним смыслом в будни, и совсем иным - в праздники, когда оно могло останавливаться и даже течь вспять.
И оно было множественным - в каждой деревне и в каждом городе свое, очень слабо соотносимое с остальными; единого времени для всей страны, тем более группы стран, не существовало.
С этим автономным, естественным, архаически-круговым, вечно возвращавшимся временем соперничало единое и линейное, стреловидно-направленное время Священной истории. Согласно иудео-христианскому вероучению оно имело начало при сотворении мира и стремилось к своей финальной точке - Второму Пришествию, восстанию из мертвых, дню Страшного Суда и ликованию праведников в жизни вечной.
Но и "природно-циклическое", и "священно-историческое" время люди воспринимали прежде всего качественно (то есть как череду конкретных, лично важных для человека и мира событий), а уже потом - количественно (так главной календарной заботой было точное вычисление Пасхалий, то есть определения на каждый год правильной даты праздника Воскресения Христова). Иными словами, все связи и отношения со временем переживались и мыслились содержательно-наполненно, а не абстрактно-формально; органически, а не механически. Машинного времени тогда еще не знали, однако подходящая строительная площадка, вернее, опытно-конструкторское бюро для его разработки и экспериментального испытания уже нашлось.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЕХАНИЗМ ОГРОМНЫХ РАЗМЕРОВ
Уставный порядок
Первые попытки овладеть временем с помощью машины были предприняты совсем не там, где мы скорее всего того ожидали бы по нынешним понятиям,- не в рыцарском или королевском замке, не в алхимической лаборатории, не в мастерской оружейника, не в лавке менялы и не на шумном рынке, но в тиши и уединении монастырской кельи.
Христианские монастыри, начавшие возникать в раннем средневековье по всей Западной Европе, становились единственным убежищем для тех, у кого уже не было моральных и физических сил выносить нескончаемость всеобщей смуты, разрухи и бедствий, сопровождавших упадок и катастрофу Римской империи. Заодно там находили приют остатки античной грамотности, книжной учености и полезных знаний, касавшихся земледелия и ремесел.
Уходя в монастырь человек постригался в монахи, то есть приносил обет бедности, послушания и безбрачия, отказываясь тем самым от всего мирского. Единственной его целью становилось спасение души, достигаемое праведной жизнью согласно монастырскому уставу, содержавшему крайне строгие, подчас предельно тяжелые требования духовной и телесной дисциплины.
Несколько монастырей, признававших одни и тот же устав, образовывали монашеский орден. Крупнейший из них был учрежден в середине VI века Бенедиктом из Нурсии (впоследствии причисленным к лику святых). По его уставу от иноков не требовалось чрезмерного аскетизма, но зато все бытие братии подчинялось тщательно продуманному, мельчайше детализированному и пунктуально соблюдаемому распорядку (слово "орден", кстати, и означает "порядок"). Принимая во внимание обстоятельства тогдашней эпохи в нем можно было увидеть свою успокаивающую гармонию, а по сравнению с другими монастырями (не говоря уже о жизни в мире) - чрезвычайно здоровое начало. В огороде и в мастерских в течении пятичасового рабочего дня (орден, естественно, кормил не только себя, но и многих нуждающихся); индивидуальный отдых, совместные трапезы, чтение священных книг и пение, гимнов, наконец - достаточно продолжительный сон, прерываемый, однако, периодами обязательных совместных молений, производимых семь раз в сутки.
Канонические часы
Светильники в кельях не гасились на ночь и монахи, как солдаты в окопах, спали не раздеваясь, дабы ни мига не мешкая вскакивать на молитву по первому же удару колокола. (Этимологического курьеза ради заметим, что в ряде русских монастырей, не знавших различных орденов и принимавших устав Афонской обители, заведено было проверять, все ли поднялись по колоколу к заутрене и проспавших настоятельно к тому побуждать. Монах, исполнявший эту должность, именовался брат-будильник.}
Вопрос был в том, в какой именно момент звонарю надлежало ударить в колокол и веком позже, когда семикратное вызванивание "канонических часов" было декретировано папской буллой, забота о точном измерении и единой системе отсчета времени (вместо прежних двух - "хозяйственной" и "ритуальной") стала для для бенедектинцев весьма острой проблемой. В пору своего расцвета их орден имел под своим управлением до сорока тысяч монастырей, образующих тесно связанную и безупречно функционирующую религиозную, административную и экономическую структуру. Казалось бы - что за беда, если обедня и вечерня в каком-нибудь из них начнется чуть раньше или чуть позже?
Тут, однако, затрагивался основополагающий принцип, не терпящий ни малейшего компромисса. В монастыре не было места тому, от чего прежде всего и бежали укрывающиеся за его стенами: страстям, сомнениям, душевному смятению, капризу или произволу, короче - земному несовершенству. Необходимо было иметь прочный и независящий от человека ориентир, явленный символ небесного порядка, ощутимое присутствие того руководящего начала, которое начисто устраняло бы всякий намек на случайность, зыбкость и неопределенность и тем постоянно утверждало бы колеблющуюся волю на тесном пути спасения.
Таким верховным ориентиром и структурирующим началом ритуально-хозяйственного времени бенедектинцев стал колокольный звон механических часов, начавших фигурировать в монастырском обиходе с первых веков второго тысячелетия.
Безотказный ход
Достоверных сведений о них у нас нет. Вероятнее всего, то были устройства с валами, обмотанными канатами, медленно вращавшимися под тяжестью гирь и периодически толкавшими рычаг с веревкой от колокола. И хотя они имели еще очень грубый регулятор спуска, шли далеко не точно и еще не показывали, а только вызванивали время, их появление знаменовало революционный переворот в методике измерения времени, придав ему немыслимую прежде надежность и непрерывность:
ни облачность, размывающая тень гномона, ни мороз, сковывающий ток воды в клепсидре, уже не могли остановить движения механических часов, действующих одинаково безотказно и в солнце, и в дождь, днем и ночью, летом и зимой.
Рожденные в бегстве от мира механические часы недолго оставались пленниками монастырских стен. Набиравшие силу города - удачливые соперники феодальных сеньорий - все более охотно перенимали по видимости "бесполезные" изобретения монашеского духа и тут же приспосабливали его для практических нужд светской - прежде всего торговой и промышленной жизни.
По правде говоря, едва ли не более всего тому содействовали.сами бенедиктинцы. Образцовая организация и методы ведения хозяйства; "работавшего как часы" и широко использовавшего, кстати, множество других, также в монастыре изобретенных машин (зерновых, сукновальных, кузнечных и прочих "мельниц", движимых водяным колесом), довольно быстро стало приносить гораздо больше сверх необходимого для самообеспечения. За короткий срок успешный и высокодоходный сбыт излишков (включая знаменитый ликер, носящий имя основателя и патрона ордена) превратил нищенствующее братство в самое процветающее промышленно-коммерческое предприятие средневековой Европы. Ряд экономических историков, начиная с Вернера Зомбарта, усматривали в нем готовую модель грядущего европейского капитализма.
С неба на землю и обратно
Эмансипировавшись от монастыря, обмирщенные машины времени эволюционировали сразу по нескольким направлениям. К середине XIV века немецкий мастер Хайнрих ван. Вик строит в Париже уже вполне современные часы с циферблатом и стрелками, и механическое время, дотоле лишь слышимое, становится также видимым, приобретает пространственно зримое "небесно-земное" отображение в пределах часового круга, поделенного на 60 минут.
Сперва на высоких башнях ратуш, затем в конторах крупных купцов и владельцев мануфактур и, наконец, на каминных полках в домах состоятельных буржуа механические часы начинают размерять течение городской жизнедеятельности, что в корне изменяет ее временную структуру и придает ей совсем иной смысл и значение.
В 1500 году Петер Хайгдайг из Нюрнберга создает первые - еще не наручные и даже не карманные (для этого они пока слишком тяжелы), но все-таки переносные часы со стальной пружиной. Равномерность их хода все еще оставляет желать лучшего, но удивительные машины времени начинают привлекать все более пристальное внимание новой науки -опытного и математического естествознания, объятого пафосом постижения законов небесной механики.
В 1581 году молодой Галилей, наблюдая раскачивание лампады в Пизанском соборе, открывает закон изохронизма (постоянства периода) колебаний маятника, а на склоне лет, приходя к мысли, "что можно добавить маятник к часам с гирями и пружиной". Он тут же проектирует "изохронические" маятниковые часы, причем с четкой практической целью:
использовать их для астрономического определения долготы места,- идея, жизненно важная для океанского мореплавания,-путем наблюдения в определенные моменты им же открытых "медических звезд", спутников планеты Юпитер. "У меня есть такой измеритель времени, - писал он в 1636 году Генеральным штатам Нидерландов (только что основавшим свои колонии в двух противоположных районах земного шара - Ост-Индии и Вест-Индии - и потому живо заинтересовавшимся подобным изобретением), - что ежели бы сделать четыре или шесть таких приборов и запустить их, то мы бы обнаружили (в подтверждение их точности), что измеряемое и показываемое ими время не только из часу в час, но изо дня в день, из месяца в месяц не отличалось бы на различных приборах даже на секунду, настолько одинаково они бы шли".
К сожалению, проект остался нереализованным, и после Галилея "голландец Христиан Гюйгенс бьется над той же задачей два десятка лет, конструирует очень интересные механизмы, но главное - создает в итоге свой теоретический шедевр о проблемах динамики нескольких тел, опубликованный в 1673 году под названием Ного1од!ит ОзсШаЦэпит ае Мо1и Репаиюгит аа Ного1од1а Ар1а1о Оетоп51га1юпез Сеоте1псае ("Качающиеся часы, или О движении маятника"). Что же касается практики, то лишь на исходе XVIII века трем инженерам в Англии, Франции и Швейцарии удается построить часовые механизмы с высокой неизменностью и устойчивостью хода, способные выдерживать любую качку на борту океанского корабля.
В поисках эталона
За исторически не такой уж долгий период скромное тиканье все более совершенствуемых машин времени радикально преобразовало метод, характер и стиль научно-философского мышления европейцев.
Параллельно с развитием механических, особенно маятниковых, часов утверждался, распространялся и становился общепризнанным тезис о необходимости точного измерения и численного выражения сначала времени, затем пространства. Даже крупнейшие умы впадали в это новое суеверие и принимались всерьез утверждать, что не только любые материальные объекты и процессы, но и вообще вся данная человеку реальность может быть исчерпывающе описана в абстрактно-исходную единицу такого измерения искали в самом, так сказать, "теле" часов.
Наряду с другими проблемами ученых XVII века очень заботила необходимость иметь достаточно надежный эталон длины, поиски коего велись в самых разных, подчас неожиданных областях. Так, математик, он же востоковед-египтолог, Джон Гриве, автор "Пирамидографии", изданной в Лондоне в 1646 году, призывал воспользоваться с этой целью максимально устойчивым и постоянным, как ему казалось, из всех имеющихся на Земле искусственных объектов - египетскими пирамидами. Уверенный, что последние просуществуют весьма долго при сохранении своих неизменных размеров, он предлагал зафиксировать применяемые в его дни меры, отметив их отношения к известным длинам, начертанным на одной из пирамид.
Однако менее четверти века спустя Габриель Мутон, французский астроном и математик, изложил в своем трактате Diametrorum Solis Lunae (Наблюдения за диаметром Солнца и Луны) несравненно более изящный и оригинальный способ установления точных мер путем соотнесения их с эталоном, намного превосходящим устойчивостью любую пирамиду. В качестве такового предлагалось взять длину часового маятника, отбивающего точно одну секунду, то есть 1/86400 времени обращения неподвижных звезд, или "астрономического дня" (недостатком проекта было то, что на разных широтах такой маятник должен был бы иметь различную длину).
Механическая вселенная
Маленькие часы стали маркером новой культуры, чья механистическая и механизирующая тенденция захватывала все более широкие области человеческой деятельности. Самым провоцирующим, эвристически мощным, выходящим далеко за пределы собственно естествознания и до сих пор дискутируемым учеными и философами было осмысление механических часов как модели всего мироздания - будь то в макро- или в микроскопическом его аспектах.
То, что часы есть настольный или даже карманный планетарий, демонстрирующий нам законы небесной механики, воспринималось довольно спокойно, ибо еще древние представляли себе движение светил в виде вращающихся сфер и колес. Полагание в центре всех сфер Солнца, а не Земли, произведенное Коперником, лишь сместило на периферию позицию наблюдателя, несколько уязвив самолюбие последнего, но ничуть не затронув самого принципа механического моделирования мира. Что было действительно - абсолютно и неслыханно новым - так это взгляд, по которому не только все живое, но и сам человек превращался в машину, то есть автомат, устроенный наподобие необычайно тонкого и сложного часового механизма!
Впервые об этом заговорил Декарт: "Часам не менее естественно показывать время с помощью тех или иных колесиков, из которых они составлены, чем дереву... приносить плоды",- настаивал он в своих "Началах философии", а в "Рассуждении о методе " находил и в поведении животных лишь то, "что природа действует здесь сообразно расположению их органов: видим же мы, что часы, состоящие только из колес и пружин, могут отсчитывать и измерять время вернее, чем мы со всем нашим умом".
Понимая аналогичным образом и человеческое тело, он, однако, резко отделял от него "разумную душу", настойчиво подчеркивая, что она "не может быть продуктом материальной силы... и недостаточно, чтобы она находилась в теле человека... а необходимо, чтобы она была с ним тесно связана и соединена".
О том, как именно такое соединение должно осуществляться, Декарт умалчивал, и возникающую отсюда проблему "психофизического параллелизма" пытались - не слишком удовлетворительно, но крайне симптоматично - решать в рамках так называемой "теории двух часов". Выдвинутая бельгийским философом Арнольдом Гейлинксом, теория эта приписывала отдельно душе и отдельно телу наличие двух разных, но идущих идеально точно "часовых механизмов", синхронизирующих все психические и физические процессы.
Беспокойство маятника
Готфрид Лейбниц, гениальный создатель интегрального и дифференциального исчисления, шел еще дальше. Убежденный в том, что "всякое органическое тело живого существа есть своего рода божественная машина, или естественный автомат, который бесконечно превосходит все автоматы искусственные", он постулировал бесконечное число божественных же часов, обеспечивающих "предустановленную гармонию" взаимодействия "монад" - элементарных жизненных субстанций, наделенных "душой", но наглухо замкнутых в себе самих и "лишенных окон".
Не ограничиваясь этим и объясняя в "Новых опытах о человеческом разуме" природу удовольствия и страдания, а затем силы и свободы, Лейбниц писал, что эмоциональные "побуждения представляют как бы небольшие пружины, стремящиеся развернуться и привести в действие наш организм". Само же состояние побуждения он называл (во французском тексте) немецким словом ипгиЬе, тут же поясняя, что оно означает "беспокойство, маятник наших часов" (ср. русское "маяться") и добавлял, что "если мы не всегда замечаем причину, которая детерминирует нас..., то происходит это потому, что мы так же неспособны сознавать весь механизм нашего духа и наших мыслей... как неспособны мы разобраться во всех пружинах механизма, вложенного природой в наше тело".
Человек-машина
Стремление усматривать во всем живом прямые аналогии механическим часам и трактовать все сущее с позиций механического (мы вправе были бы сказать - часового} детерминизма достигло апогея к середине XVIII века. Как раз тогда Жюльен-Офре Ламетри, сын богатого купца из Сен-Мало в Бретани, по образованию врач, опубликовал трактат "Человек-машина", где заявил: человеческое существо, которое "относится к обезьяне и к другим умственно развитым животным, как планетные часы Гюйгенса к часам императора Юлиана" (то-есть, к клепсидре - Л.П.), есть "часовой механизм, но огромных размеров и построенный с таким искусством и изощренностью, что если остановится колесо, при помощи которого в нем отмечаются секунды, то колесо, обозначающее минуты, будет продолжать вращаться и идти как ни р чем не бывало" и т.д., и т.д.
И, наконец, в начале XIX века Пьер Симон Лаплас, французский математик, физик и астроном (между прочим, выпускник иезуитского коллежа, откуда он вышел отъявленным атеистом), воодушевленный видением природы, человека и общества как некоего универсального часового механизма, действующего по законам небесной механики, торжественно провозгласил во введении ко второму изданию своей "Аналитической теории вероятностей":
"Мы должны рассматривать существующее состояние Вселенной как следствие предыдущего состояния и как причину последующего, Ум, который в данный момент знал бы все силы, действующие в природе, и относительное положение всех составляющих ее сущностей, если бы он еще был столь обширным, чтобы ввести в расчет все эти данные, охватил бы одной и той же формулой движения крупнейших тел Вселенной и легчайших атомов. Ничто не было бы для него недостоверным, и будущее, как и прошедшее, стояло бы перед его глазами".
Миновало лишь несколько десятилетий, и открытия термодинамики в корне подорвали уверенность физиков хотя бы в потенциальной достижимости такого рода точного знания.
Удели Лаплас часть своего гения анализу практических дел, разворачивавшихся вокруг него в его собственной стране и особенно в Англии, он, возможно, и сам не был бы столь категоричен в утверждении своего часового, механистического, или, как с тех пор говорят, "лапласовского" детерминизма. Хотя нельзя отрицать: многое из того, что он увидел бы в фабричном производстве, транспорте, связи, коммерции и финансах тех лет лишь укрепило бы его взгляд на часы как на прототип всех видов закономерно упорядоченного, предопределенного, расчисленного и предсказуемого движения, совершавших первую промышленную революцию язык не дает нам забыть о часах!) общественно-исторического развития (развитие - тоже от завитой пружины!) Нового Времени впервые проделал Карл Маркс.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. АВТОМАТ ДЛЯ ПРАКТИЧЕСКИХ ЦЕЛЕЙ Производство равномерного движения
Вернемся мысленно чуть назад, во вторую половину XVIII столетия - как раз к моменту создания усовершенствованных морских часов, открывших эпоху по настоящему уверенной, безопасной и регулярной коммерческой навигации по всем океанам.
Появлению все более точных, легких и безотказных часов радовались не только капитаны дальнего плавания и акционеры торговых компаний. В те же годы, когда Гаррисон, Ле Руа и Бертуд конструировали свои замечательные хронометры, Джеймз Уатт приступил к разработке универсального парового двигателя, остро необходимого для водооткачивающих насосов и подъемников на непрестанно углубляющихся рудниках; кузнечных молотов, ткацких и металлообрабатывающих станков и громадного количества других машин, вызываемых к жизни началом капиталистической индустриализации.
Чтобы одерживать и упрочивать все новые и новые победы последняя требовала, наряду с машинами, заменяющими человеческую силу и руку, все больше машин времени. Спрос на часы увеличивался год от году параллельно с переходом от малого кустарного ко все более продуктивному и крупномасштабному производству, организуемому по принципу часового механизма.
Сообщая Энгельсу о своих успехах в изучении истории техники как ключа к пониманию социально-экономической эволюции, Карл Маркс писал зимой 1863 года: "...Если оставить в стороне изобретение пороха, компаса и книгопечатания -эти необходимые предпосылки буржуазного развития,- то за время с XVI до середины XVIII в., то есть за период мануфактуры, развившейся от ремесла до собственно крупной промышленности, имелись две материальные основы, на которых внутри мануфактуры происходит подготовительная работа к машинной индустрии, это - часы и мельница... Часы -это первый автомат, употребленный для практических целей. На их .основе развилась вся тория производства равномерного движения".
А в двенадцатой главе первой книги "Капитала" Маркс описывает часовую мануфактуру как ярчайший пример капиталистического разделения труда. Благодаря последнему часы "из индивидуального продукта нюрнбергского ремесленника... превратились в общественный продукт большого числа частичных рабочих" - специализированных изготовителей болванок, пружин, циферблатов, волосков, камней, .стрелок, корпусов, винтов, колес (отдельно латунных и отдельно стальных),' осей, заводных головок, цапф, балансов, регуляторов хода, бугелей или серег и тех, кто нарезывает зубья, расширяет отверстия, полирует стальные и латунные колеса, полирует фаски, полирует винты, наводит эмаль, полирует корпус, гравирует, чеканит, рисует цифры, укрепляет пружину собачки, храповика и собачку, устанавливает регулятор хода, заканчивает сборку барабана, вставляет латунный штифт в шарниры корпуса, приделывает к корпусу пружину, открывающую крышку итд, итд, покуда не наступит черед сборщика, собирающего механизм в целом и пускающего его в ход. "Лишь немногие части - подчеркивает Маркс, проходят через несколько рук, и все эти тетЬга а1з]'ес1а (разъятые члены) сосредоточиваются в одних руках лишь тогда, когда им предстоит соединиться в одно механическое'(подчеркнуто нами - Л.П.) целое. Это чисто внешнее отношение готового продукта и его составных частей делает здесь, как и в других подобных производствах, соединение частичных рабочих в одной мастерской случайным".
Время - деньги
Отчуждение частичного продукта от частичного же работника обесчеловечивало труд не только часовых дел мастеров -некогда истинных художников своего ремесла. Необходимость точнейшего повторения одних и тех же операций по изготовлению бесконечного количества идентичных деталей с высокой чистотой обработки и минимальным допуском формировала новую идеологию машинной индустрии. Складывающиеся внутри часовой промышленности новые нормы и эталоны технической культуры - дифференциация, унификация и стандартизация всех фаз производственного цикла - как нельзя более отвечали духу капиталистической промышленности в целом и переносились на производство разной продукции, прежде всего - самих средств производства, то есть непрестанно совершенствуемых машин, станков, инструментов, приборов и оборудования. Недаром принято говорить, что ошеломляющие триумфы индустриализации второй половины XIX - начала XX века явились потомством от брака искусства часовщиков с размахом строителей мощных мельниц и паровых двигателей (машин, преобразующих веществом энергию).
Метафора не только точная, но и очень емкая. Новые вещественно-энергетические машины давали максимальный эффект (и прибыль) лишь во взаимной согласованности своих механических действий. Для этого их надлежало тщательно синхронизировать, Делать современными и с такой же современностью подвозить им сырье, забирать готовую продукцию и без опозданий доставлять ее потребителю посредством механического же транспорта, движущегося по часовому и минутному расписанию. Столь же важным становилась своевременная (после изобретения телеграфа - почти мгновенная) доставка посланий, извещавших о новых заказах и сделках, отправке и получении товарных грузов, выдаче кредитов и оформлении платежей.
Если гуманисты Ренессанса и натуралисты Барокко бредили исчислением всего сущего, то с XIX века деловой Запад стал одержим страстью синхронизации всех звеньев своей социально-производственной, государственно-политической и военной системы. Казалось уже вполне реальным создание супер- или (как называл ее Льюис Мамфорд) Мега-Машины, в пределе стремящейся к полному автоматизму и ликвидации каких бы то ни было сбоев, случайностей, ошибок и отклонений, неизбежно вносимых в ее функционирование самым слабым и ненадежным звеном - "человеческим элементом" - особенно если этот элемент не имел перед собой часов и полагался лишь на свое чувство времени.
В механизированном мире вообще не должно быть места каким-либо "чувствам" - входящие в него индивиды должны были обеспечивать работу гигантского механизма размеренным повторением одного и того же набора операций, установленного если и не навечно, то, во всяком случае, до тех пор, покуда производимый продукт или применяемый технологический процесс оставался рентабельным. (Рентабельность, кстати, тоже вычисляли по часам и выражали через время, затрачиваемое на единицу полезной, то есть приносящей деньги работы). Человек терял чувство качественного времени, удовлетворяясь количественным его измерением.
Обезличивание времени
Хронометрия становилась непререкаемым императивом производственно-трудовой, коммунальной и частной жизни, а лицо часов, теряя свою традиционную, насыщенную многогранным смыслом символику, становилось все более прагматичным. Впрочем, и на этом пути поиски адекватной формы и связи новых приборов времени с костюмом, интерьером, архитектурой и всей окружающей предметной средой приносили немало оригинальных решений. В их числе - вращающиеся кольцевые, лепестковые (переворачивающиеся, как страницы книги), светящиеся по ночам изнутри и даже проекционно-экраннные циферблаты!
Однако после того, как на протяжении XVIII века этот процесс в целом завершился, механические машины времени истощили свой художественно-формообразующий потенциал. Это вовсе не значит, что они стали некрасивыми или что их эстетике перестали уделять внимание. Наоборот, не только домашние, но и лабораторные, астрономические и корабельные часы той эпохи богато украшались орнаментальной и фигурной чеканкой и литьем, полихромной эмалью, декоративной (часто произведениями искусства, но образность последнего приходила уже извне, а не изнутри самих часов.
За недостатком места мы не затрагиваем здесь огромную тему часовой музыки: колокольчиков-глоккеншпилей, звучащих табакерок, шкатулок и заводных органчиков со сменными программами на валиках и дисках - предшественников граммофона. С еще большим сожалением приходится оставлять в стороне и часовых кукол, или "театр автоматов" с фигурами людей, животных и мифических персонажей, каждый час, в полдень или на исходе суток выходящих наружу, жестикулирующих, танцующих и даже "говорящих" что-то от лица времени.
С появлением кино, звукозаписи и радио эти шедевры дизайнерской изобретательности и прецизионного машиностроения отправляются в музеи или остаются историческими достопримечательностями для любопытствующих туристов. Часовых же дел мастера, некогда сочетавшие в себе механика и артиста, превращаются в "частичных работников" фабричных цехов, а ученые, инженеры, технологи, увлеченные ростом "инструментальной" мощи своей профессии, не чувствуют более ее эстетики. Часы окончательно перестают вдохновлять воображение художников.
Дигитальный переворот
Научно-техническая революция, разразившаяся во второй половине XX века, не оставив -незатронутой ни одну область европейской культуры, радикальнее всего преобразовала самый емкий символ последней - механические часы. Не стремление спасти душу и не тяга к заморским странствиям, а разработка ядерного оружия и межконтинентальных ракет для его доставки породили новый тип машин времени.
Интегральные схемы, или микрочипы - кремниевые пластинки размером с почтовую марку, покрытые паутинной сетью из многих тысяч полупроводниковых ячеек и питаемые током от крошечной батарейки - не имеют никаких пружин, колес или качающихся маятников. В них вообще ни одной подвижной детали, но они с поразительной точностью отсчитывают в потоке электрических импульсов секунды, минуты, часы, дни, недели, месяцы и так далее. Заодно им нетрудно мгновенно производить за нас несложные, но трудоемкие арифметические операции вроде умножения многозначных чисел, вычисления процентов или извлечения квадратного корня, а результат показывать на циферблате-дисплее из монохромных жидких кристаллов или разноцветных свето-диодов (если вам хочется - то и в сопровождении звукового сигнала).
Инженерам, придумавшим это маленькое чудо для военно-промышленного чудовища, довольно быстро пришло в голову отделить его от систем массового уничтожения, всунуть в какую-нибудь коробочку, которую можно было бы ставить на стол или носить с собой, и узнавать по нему время обеденного перерыва или окончания рабочего дня. Так возник прототип электронных часов с цифровой, или дигитальной индикацией - надежных, точных, легких, миниатюрных, но не имеющих "товарного вида", за поиски коего тут же принялись дизайнеры.
Задание было крайне увлекательным - придать форму предмету, еще не имеющему собственного образа; лишенного аналогов в прошлом, но "гомологически" продолжающим важнейшую линию Западной цивилизации. То, что инженеры поместили свое изобретение в корпус от обычных часов, не удивляло: тем же путем обретал свой облик автомобиль - вначале просто двигатель внутреннего сгорания, заменивший лошадь в повозке и по английски именуемые тогда Ногзе1е88 Сагпаде. Важно было разрешить это противоречие, найдя его корень.
Улетающие секунды
Казалось бы, что внешне вся разница заключалась в отсутствии циферблата со стрелками, однако его не было, как мы уже знаем, и у старинных лепестковых часов. Вместе с тем дизайн большинства современных механических часов, даже наручных, в основе своей оставался таким же, как и у брегетов с репетицией. Иными словами - предметов роскоши, удовлетворявших потребности праздного класса. Ведь брегет выступал спутником неспешного существования, размеряемого церемониалом завтраков, обедов и ужинов, светскими развлечениями и личными прихотями. Такие часы с изящной и несколько ленивой медлительностью извлекали из кармана, перебирали многочисленные брелоки, не торопясь открывали одну за другой несколько крышек и любовались их искусной отделкой, поскольку они были не только условием комфорта, но прежде всего -драгоценностью и украшением. Вид узорчатых стрелок на расписном циферблате и долгий мелодичный перезвон воспринимались скорее как услаждение зрения и слуха, нежели стимул к оперативной реакции.
Часы сегодня - самый распространенный предмет обихода, и хотя не так уж мало людей хотят носить Ролекс или Сейко прежде всего ради социального престижа, у большинства из нас, занятых повседневными делами и обязанностями, нет ни охоты, ни практической возможности любоваться своими часами и обставлять это каким-либо развернутым ритуалом. Мы довольствуемся тем, что бросаем на них быстрый взгляд, тратя на это минимум усилий и времени. С другой стороны -электронный прибор, времени явно претендовал быть чем-то большим, чем просто часы в старом их понимании.
Так или иначе, цифровая индикация грозила полностью разрушить привычный смысл и образ часов - будь то настольных или наручных. В часах механических всегда ощущается связь стрелок с механизмом; шестерни последнего легко угадываются мыслью за циферблатом, а в спиральной заводной пружине подразумевается как бы само сжатое время. Ничего похожего нет в дигитальных часах. Их внешний облик никак не отражает структуры микрочипа и ничем не намекает на происходящие в нем процессы.
К тому же столь ярко выраженная в них линейная направленность и "необратимость" времени.производит на некоторых отрицательно-эмоциональный эффект, что было сразу же обнаружено, кстати, самими инженерами-разработчиками. Когда один из них впервые принес домой настольные электронные часы со светящимся циферблатом, жена вскоре попросила его "закрыть чем-нибудь секунды", ибо непрерывное мелькание их цифр чересчур настойчиво напоминало ей о невозвратно улетающих мгновениях жизни.
Расширение функций
Зато у электронных часов есть кое-что из того, чем часы механические заведомо не обладают. Ведь микрочип, как мы уже говорили, имеет дело не только со счетом времени. Он "знает" арифметику и способен запоминать, равно как и предъявлять по вашему требованию не только цифровую, но и буквенную информацию. Поэтому дигитальные часы соответствуют не созерцательно-вдумчивому, а чисто инструментальному отношению к прибору времени. Они идут навстречу запросам и потребностям непрестанно расширяющегося класса профессионалов, вынужденных по роду своей деятельности постоянно заниматься не только хронометрией, но и всякими мелкими калькуляциями - не такими уж сложными, чтобы передавать их компьютеру, но и не настолько простыми, чтобы справиться без логарифмической линейки и арифмометра. Впрочем, подобные подсчеты все чаще приходится совершать также при планировании семейного бюджета, выписывании ежемесячного счета за электроэнергию, подсчета стоимости отдельных покупок в магазине итд, так что часы с калькулятором совсем нелишни и в быту.
Наконец, таким часам можно поручать информационно-справочные функции: сообщать по запросу, на какой день недели приходится такое-то число такого-то месяца и года; заранее напоминать владельцу о приближении той или иной важной даты или назначенном свидании; служить записной книжкой для телефонных номеров итд.
Особо встает вопрос о том, как общаться со столь "умным" прибором времени. Механические часы были по преимуществу объектом наблюдения. "Разговаривали" с ними редко, просто и коротко: вращали заводной ключ или барашек с насечкой, переводили стрелки, нажимали кнопку, чтобы услышать звон брегета, остановить будильник или пустить секундомер - вот, пожалуй, и все. В общении с электронными часами-календарем, часами-калькулятором, часами-справочником и часами-записной книжкой ключики и барашки уже не годятся - они слишком велики - и потому вместо них появились сенсорные контакты размером с булавочную головку, не требующие приложения заметных усилий и реагирующие на прикосновение шариковой ручки запястье. Он должен быть предельно мобильным и закрепляемым в любом нужном месте: на лацкане пиджака, чертежной доске, станке, лобовом стекле автомобиля итд.
Означало ли все это полный и окончательный разрыв с традиционной морфологией часов?
Спиральный путь
Цифровая индикация позволяет прочитать, отметить и "артикулировать" время быстрее, четче и уверенней, чем на стрелочных часах. Но ее преимущество в одном отношении оборачивается недостатком в другом: она не формирует у нас никакого пространственного представления о времени. Поэтому при пользовании дигитальными часами мы невольно, чаще всего не сознавая этого, мысленно переводим показания дисплея на воображаемый круговой циферблат и тем делаем для себя время предметно-образным.
Как свидетельствует практика, многие люди, включая горячих приверженцев авангардных технологий, предпочитают иметь перед собой сразу два типа часов. Оба обладают своими достоинствами и дополняют друг друга. Цифровой представляет время дискретным, точечным, прерывным; взглянув на дисплей мы без запинки говорим: "сейчас 15 часов, 28 минут и 07 секунд". Однако во многих случаях гораздо важнее знать не столько численную маркировку данного мига, сколько его место на воображаемой оси, соединяющей прошлое с будущим.
Мы легко делаем это, представляя себе интервал, разделяющий какие-то значимые для нас моменты, или отношение временных отрезков различной длины, то есть дистанцию между "уже минувшим" и "еще не наступившим" событием. Именно в этом и помогают нам стрелки на циферблате: перед нами возникает целостная, непрерывная, аналоговая модель времени -график нашей жизни, путь из прошедшего в грядущее. Вспыхивающие же на дисплее цифры отмечают не имеющие длительности мгновения настоящего и оптимум - в сочетании обоих способов.
Электронные часы-калькулятор-справочник должны, следовательно, иметь два типа индикации - дискретно-цифровой и аналоговый. Как их совместить?
Задумаемся еще раз над тем, что часы со стрелками предельно наглядно выражают идею циклически-непрерывной периодизации. И во внутреннем их устройстве, и во внешнем облике выражается древнейшая концепция времени как равномерного чередования фаз, циклов или периодов событий.
Подобно круговращению светил, череде сезонов и смене поколений живых существ, совершающих свой путь от рождения к расцвету и зрелости, а от нее к увяданию, старости и смерти, дающей начало новому рождению, стрелки часов вновь и вновь пробегают свой минутный, часовой и суточный путь.
Тем самым время повторяется хотя и каждый раз заново, но в пределах одного и того же зримого круга. Люди, пользующиеся такими часами, воспринимают время прежде всего пространственно, по общему положению стрелок, по углу их раствора и разделяющему их расстоянию. И они не собираются от этого отказываться.
Наверное, развитие действительно идет спиралевидно: всемирно известная фирма Омега уже выпустила наручные электронные часы с двумя индикаторами - стрелочным и дигитальным, расположенными рядом. Решение не самое удачное. Во-первых, чтобы не увеличивать корпус, оба приходится уменьшать на половину, а это затрудняет считывание и повышает вероятность ошибки. Во-вторых, механические стрелки - шаг назад в конструктивно-технологическом отношении, отступление от духа "чистой электроники".
Выход - в создании электронного же устройства пространственно-аналоговой индикации. Те же светодиоды можно расположить тремя концентрическими окружностями, где внутренняя образуют часовую шкалу из красных, средняя -минутную из зеленых, а наружная - секундную из желтых светодиодов. Течение времени отображается при этом либо перемещением светящихся точек вдоль шкал, либо постепенным разрастанием самой шкалы: цветная полоска начинается с нуля, описывает полную окружность соответственно за полсуток (или сутки), за один час и за одну минуту; гаснет (или особенно ярко вспыхивает) при прохождении через нуль и вновь возникает в начале следующего цикла.
Дисплей цифровой индикации помещается в центре, аналоговый ближе к периферии и оба могут работать вместе или порознь, что открывает необыкновенно широкие возможности опытного оперирования различными временными категориями. В их числе: "остановки времени" (как при шахматных матчах), "обратного счета", "сжатых" и "растянутых", то есть "ускоренных" и "замедленных" циклов (например, 45-ти или 30-ти минутных периодов игры в спортивных состязаниях), иначе говоря - параллельного движения в нескольких произвольно устанавливаемых временных масштабах и множества других преобразований информации, вызванных к жизни нашим временем. '
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Мера богатства индивида
Выражая уверенность в том: что при справедливом, свободном от угнетения социальном строе ]мерой богатства индивида будет "отнюдь не рабочее, а свободное время", Маркс имел в виду не просто удлинение пассивного интервала между концом одной и началом другой трудовой смены, но высвобождение этого интервала из-под власти необходимости и машинного принуждения, возможности измерять его уже не механической, но человеческой мерой, вернуть времени его качественную окраску, индивидуальность, органичность и творческую полноту.
В том, что сегодня называют началом пост-индустриальной цивилизации, заметен поворот именно к такому видению желаемых отношений со временем.
Будем надеяться, что оно станет менее механистичным.
Создадут ли люди новое, принципиально отличное от всех прежних устройство для измерения времени? Возможен ли, да и нужен ли, прибор, реализующий и "чувствующий" особенности уже не механического, но органического, социального и личного времени?
С его появлением можно ожидать еще одной революции в нашем отношении ко времени, равно как и к тому месту, которое мы в нем занимаем. Нынешняя наука и технология хронометрии, не имея пока окончательного ответа, открывают в этом направлении широкие перспективы исследований и проектного поиска, о чем было бы очень интересно поразмышлять.
[Использваны тексты, опубликованные в журналах "Декоративное Искусство СССР", № 5, 1980; "Знание-Сила", № 10, 1981; "Техническая Эстетика", № 3, 1986]
1
Автор
shmilik47
Документ
Категория
История
Просмотров
131
Размер файла
157 Кб
Теги
mashina
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа