close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

11-04

код для вставки
"Ему свойственно было чувство благодарности" Литовский физик Рамунас Катилюс считает, что его друг поэт Иосиф Бродский в судьбах людей видел трагедию народа - в этом и заключался его антисоветизм
Ровно пятьдесят лет назад началась травля будущего лауреата Нобелевской премии по литературе. После публикации 29 ноября 1963 года в газете "Вечерний Ленинград" статьи "Окололитературный трутень". Авторов благоразумно называть не станем, да и процитируем лишь одно предложение: "Такому, как Бродский, не место в Ленинграде". В первых числах января 1964 года тот же "Вечерний Ленинград" (газета могла быть и другая, в данном случае, это не принципиально) опубликовал подборку писем читателей с требованиями наказать "тунеядца Бродского". Не прошло и недели как поэта арестовали - по обвинению... в тунеядстве, судили и сослали в Архангельскую область. После возвращения из ссылки, не в самые лучшие для него времена, Иосиф Бродский познакомился и на всю жизнь подружился с аспирантом (впоследствии - профессором) Рамунасом Катилюсом и его женой Элей - жили они в Вильнюсе, а учились в Ленинграде.
"На банкетике не было ни одного лирика"
- Рамунас, догадываюсь, что журналисты не раз просили рассказать вас о встречах с Бродским... - Я бы не сказал. Сам я больше писал об Иосифе, чем рассказывал журналистам. Петербургским журналистам, как мне кажется, не очень-то и надо, а литовские просто не знают, кто такой Бродский. Я написал что-то вроде мемуаров, писал вступительные статьи к книгам переводов Бродского на литовский. В прошлом году вышла мною составленная книга "Бродский и Литва". Большая вступительная статья, на треть книги, - моя, и еще там около двадцати очерков людей, которые знали Иосифа. Думаю, обрадую вас, сказав, что мы пытаемся сделать...
- Перевод на русский?
- Перевод сделать не трудно - сложнее издать, а издать на русском языке нужно обязательно. Переговоры ведутся, и, если всё сложится, то через год, через два... Такие книги быстро не делаются. К тому же мы хотим её немножко расширить. Данное издание - прекрасное, но фотографий очень мало. На 450 страниц текста всего 20 фотографий. Потому что было слишком высокое требование к качеству. Снимки - исторические, не надо требовать от них очень высокого качества, главное, что информацию они несут. А Пакнис, издатель, хотел, чтобы всё выглядело достойно и красиво. В русский вариант, наверное, дадим побольше фотографий. Так что, это будет, скорее всего, независимая, самостоятельная, книга. Я так думаю. Но я всего лишь составитель и один из авторов. Я не литератор - физик. Просто так сложилась судьба, что мы были знакомы с Иосифом Бродским... Впрочем, спрашивайте - я буду отвечать.
- Давайте с физиков и начнем. Со стихотворения Бориса Слуцкого "Физики и лирики" пошло это нелепое деление... Но в данном случае мне кажется закономерным вопрос: что свело лирика Бродского с физиком Катилюсом?
- Я учился в одном классе с Томасом Венцлова, эта фамилия вам известна? - Да, конечно.
- Я уже тогда думал, что пойду в точные науки, но, если и не с детства, то с отрочества у меня была тяга и к лирике и лирикам. Мы с Томасом подружились. Уже тогда было понятно, что он очень талантлив. А так - меня всю жизнь окружали преимущественно физики-теоретики. Забегая вперёд, могу рассказать следующее. Когда в 69-м году я защищал в Институте полупроводников кандидатскую, мы с Иосифом уже дружили вовсю. В институте, конечно, слышали о нашей дружбе и просили: может быть, познакомишь? Ну как я познакомлю?! И вот, когда наметилась защита диссертации, я подумал: о, хороший случай! Устраиваю банкетик не на работе, как принято, а у себя дома, и приглашаю Иосифа... - Где вы тогда жили?
- Чайковского, 38, квартира 9. Да, этот адрес действительно важен, потому что в течение трёх, наверное, трёх лет Иосиф чуть ли не каждый день к нам приходил. Он жил неподалеку. А потом нам дали квартиру. Но и наш переезд на проспект Энгельса не помешал дружбе. На банкетике том не было ни одного лирика, и я не скажу, что все мои друзья безоговорочно поняли и приняли Бродского, да это и неважно; во всяком случае, всем было интересно.
"Мы заполучили такую порцию гениальности!"
- Когда, где и как вы познакомились с Бродским?
- Суд над Бродским состоялся, когда я уже учился в Ленинграде, в аспирантуре. Но ни о Бродском, ни о суде я ничего не знал. Вы слышали об Андрее Яковлевиче Сергееве? Это московский переводчик и поэт. Они с Иосифом очень близко дружили ещё до суда. С Сергеевым мы - я и моя жена Эля (Эле Катилене - прим.ред.) - познакомились через Томаса Венцлова. Сергеевы - Андрей и Люда (Андрей погиб под колесами автомобиля, Люда - жива) - постоянно отдыхали в Паланге. Находясь в Вильнюсе проездом, они всякий раз на несколько дней останавливались у нас. Особенность визита Сергеевых летом 66-го года заключалась в том, что Андрей чуть ли не каждый день, если не два раза в день, звонил Бродскому. У него было ощущение, что у Иосифа не просто дурное настроение, а какая-то подавленность. У них с Мариной (Марина Басманова - гражданская жена Бродского - прим. ред.) постоянно были какие-то размолвки... Дома мы были вдвоём с братом Адасом. (Полное его имя -Аудронис). Родители наши, оба вузовские преподаватели, лето проводили в садоводстве, и четырехкомнатная квартира на Лейиклос, 1 (на доме сейчас посвященная Бродскому мемориальная доска), находилась полном нашем распоряжении. Во время телефонного разговора Сергеева с Бродским мы с Адасом стояли рядом, один с одной стороны Андрея, другой с другой. В какой-то момент Андрей прикрывает рукой трубку: "Иосифу плохо!" И мы, не сговариваясь, кричим: "Так пускай едет к нам! У нас хорошо!" Назавтра в 12 дня Иосиф был уже в Вильнюсе. Тогда самолеты исправно по два раза в день летали туда и обратно, и были лишь чуть дороже поездов. Мы с Андреем встречали его у дома. Стояли, можно сказать, под будущей мемориальной доской. Иосиф вышел из машины, был он в кепочке своей знаменитой, взял сумку из багажника... В первые секунды, наблюдая его, у меня появилось даже какое-то разочарование. Великий поэт, ждешь чего-то необычного. Глупо ждать, но ждешь! А перед нами - фраер какой-то ленинградский... Но это ощущение длилось секунды. Пока мы не пожали друг другу руку, через руки словно сигнал какой-то прошёл, и всё стало на свои места. На кухне уже вовсю хозяйничала Асите, деревенская женщина, которая помогала маме по хозяйству. Не прошло и часа, как в столовой на столе дымился обед. За столом были Иосиф, мы с Элей и Сергеевы. Томаса Венцлова не было - он находился в Тарту. После обеда все немножко обмякли - Сергеевы в тот день уезжали, поезд "Литва", по-моему, уходил часов в шесть. Люда сказала: "Хорошо бы послушать стихи". Иосиф, как вы знаете, читал охотно. И он стал читать - в основном то, что было написано в деревне. - В ссылке.
- Иосиф никогда не употреблял слово "ссылка". Только - деревня. "У меня в деревне", "Ко мне в деревню приехали Яша Гордин, Женя Рейн, Толя Найман..." Я, конечно, употребляю - выслали человека, сослали же в деревню. В ссылку шлют всё равно как в тюрьму - пересылка, специальные вагоны, конвой. Но, когда ведёшь речь как бы от его лица, либо цитируешь, слово "деревня" более правильное. - Вы говорите, что Бродский напоминал питерского фраера. Вот кого уж точно он точно не напоминал, так это деревенского парня. - Конечно, нет. Есть фотографии, где Иосиф в ватнике, на фоне изб, с мужиками, и тем не менее, сразу понятно, кто он и что он. Но, я должен сказать, что Иосиф не выделял себя среди деревенских. Не считал, что он интеллигент, а они... Знаете, как у нас часто бывает? Вот это ему претило, такое отношение. Отсюда, наверное, и эти слова: "У меня в деревне". Существует замечательное - на мой взгляд, просто гениальное - стихотворение о смерти старика. "Он знал, что эта боль в плече..." Помните: "...только боль, себе // пристанища не находя, //металась по пустой избе"? У него уважительное отношение было к сельским жителям. Есть фотография: дома у Бродских, после возвращения Иосифа из ссылки, сидят мужчина и женщина. Может быть, это те люди, у которых он жил в Норенской? Ему свойственно было чувство благодарности. Коль уж мы заговорили о ссылке, я ещё немножко отвлекусь - об этом стоит вспомнить. Иосиф рассказывал, как он ехал в тюремном вагоне. Напротив сидел старик: "Ну, хорошо, я знаю, почему здесь: всё-таки я с чем-то не согласен, - рассуждал он. - А этот старик, который, может быть, мешок зерна взял, чтобы семью прокормить, он же не понимает, за что ему дали пять или сколько там лет. Он и умрет, не понимая, что собственно с ним произошло..." В подобных судьбах Бродский видел трагедию народа. В этом его антисоветизм и заключался. А теперь мы возвращаемся...
- В Вильнюс. 66-й год...
- Август. Чтение. Я должен сказать, что мы, и жена, и я, и Адас знали стихи Бродского. Эля из Москвы привозила переписанные, сама переписывала. Они нам нравились. Но одно дело читать про себя, другое - авторское чтение. Позже Иосиф будет читать иначе, чуть тише. Когда уже возникли проблемы с сердцем. А 66-й год - самый расцвет! Это было совершенно необычно - и сами стихи, и как поэт их преподносит, и его мелодика - скорее даже, завывание. Всё это вместе взятое производило очень сильное впечатление. И мы в состоянии были это оценить. Тем более, наш обеденный стол - круглый, и ещё благодаря этому между нами образовалась некая связь. Мы в тот день заполучили такую порцию гениальности! Я помню, тогда подумал: я не знаю, что такое гениальность, но если это не гениальность, тогда что? Да, Бродский - гений, и всё! Для меня одного этого чтения было достаточно, чтобы понять: мы имеем нечто выдающееся, с чем никогда в жизни не сталкивались и, скорее всего, не столкнемся. Ах, как он вел строку!.. - Бродский, говорят, не любил, когда артисты читают стихи...
- Его стихи?
- Вообще и его в частности. - Да, не любил. Как Миша Козаков ни старался!.. Кто-то сказал о чтении стихов Иосифом: он творит стихотворение каждый раз заново. Для себя он как бы творит заново. Это, конечно, здорово. Что же касается вообще чтения стихов поэтами, я думаю, это зависит от того, кого читают. Ахматову не так уж плохо читают. А у Бродского настолько всё оригинально, что другой человек, конечно, не сможет читать, и лучше бы не брался.
Так, что было дальше? Мы пошли проводить Сергеевых на вокзал. Каких-то деталей того дня я уже не помню. А вечером тоже было нечто интересное - за ужином Иосиф спровоцировал разговор об отношениях мужчины и женщины. У Эли, хотя она и узбечка, не слишком восточная внешность, но Иосиф сразу стал называть её "ханум". (И до конца жизни она была для него "ханум".) Под утро, где-то часа в четыре, я ушел спать, а они всё говорили, говорили, говорили. Иосиф, по-моему, встретил человека, у которого был не совсем "ленинградский" взгляд на гендерные отношения. Кстати, Эля тоже физик. Она в то время ждала ребенка, и уже одно это, конечно, защищало её от любых мужских притязаний. Иосиф, как известно, утверждал, что связей с женами и приятельницами своих друзей он всячески избегал, и даже рассказал случай, когда жена московского художника так висла у него на шее, что он, в конце концов, сдался. Но, утверждал Андрей, Иосиф очень переживал. "Зачем нужна остальная Европа?.."
- Что было на следующий день?
- Бродский сказал, что хочет послушать католическую мессу. Я повёл его в костёл Святой Терезы. Там шла служба на польском языке, может быть, в связи с каким-то католическим праздником. Костёл был настолько забит, что войти внутрь оказалось нереально. Мы постояли в дверях и довольно быстро ушли. В те дни мы, в разном составе, много ходили по старому городу, и вечером и ночью. Ездили в Тракай, там Адас, брат мой, катал нас на ботике. Иосифу всё нравилось, и мы рады были этому. - Для него это была меленькая заграница.
- Да! Конечно. Совершенно другой мир. Потом поехали в Каунас на машине Пранаса Моркуса (радиожурналист и сценарист - прим. ред.), у него единственного из нашей компании была машина, какой-то старенький "Москвич". По музеям мы точно не ходили, хотя у Чюрлёниса, может быть, и были, но я почему-то не помню себя и Иосифа там, а утверждать боюсь: бывает, что-то стирается из памяти. Левый, высокий, берег Немана называется Алексотас, оттуда открывается панорама на Каунас. Постояли, посмотрели, Иосиф восторженно говорит: "Зачем нужна остальная Европа, если здесь есть такое?!" Я повторяю его фразу буквально. А вот говорить, что и когда было по дням, уже невозможно. Не помню, кто посоветовал (может быть, Томас? Он тогда уже присоединился к нам) поехать в Судярве, это почти пригород Вильнюса. Там есть замечательный приходской костёл, построенный Стуокой-Гуцявичюсом. Он удивителен ещё и своей акустикой. Если мы с вами поднимемся наверх, на хоры, станем у противоположных стен и начнём перешёптываться, то друг друга будем прекрасно слышать. Иосиф с Томасом поднялись и читали там стихи, кажется Норвида; это такой неизвестный мне, а им хорошо известный польский поэт. Но самое интересное было дальше. А, нет, я немножко забежал вперёд! Когда мы появились в костёле, ксёндз Трусевич занимался с детьми - готовил их к причастию. Трусевича, по его собственному признанию, испугало наше появление, потому что за такую "подготовку" детей ксёндзам давали год тюрьмы. Потом, как он пишет, ему стало неловко, и он предложил нам выпить чаю в его клебонии (я не знаю, как по-русски). Это такие помещения при храме, где обычно ксёндз живёт, и где находится некая храмовая "контора". За чаем Иосиф стал спрашивать католического священника о мировых проблемах (Они переговаривались по-русски.) Был и такой "упрёк": дескать, вы тут всё-таки имеете напечатанные Евангелие; пусть и под страхом, но учите детей, а как быть в сибирской глубинке, где люди, может быть, даже слова "Бог" не слышали? - Бродский провоцировал ксёндза или?..
- Нет, ему было просто интересно. И спрашивал он это почти со слезами. У Иосифа отношений ни с какой церковью вроде бы и не было, а здесь что-то подвигло его на беседу со священником. Потом он попросил нас, сопровождающих его в поездке, выйти и разговаривал с ксёндзом один на один. Спрашивал: как быть, если женщина предает? (У него вечно были проблемы с Мариной!) "Вот, представьте себе, - говорил, - жена изменяет или вообще от него ушла, мужа сажают в тюрьму, она носит ему передачи, и так далее. Когда муж выходит из тюрьмы, что ему делать с такой женщиной?" И ксёндз, как и любой другой священник сделал бы на его месте, конечно же, призывал ко всепрощению - но не тупо, а вот так: "Может, и муж не без греха?.." Они, по-моему, расцеловались на прощание, расчувствовавшись.
На фоне всего, что мы знаем об Иосифе, эта история - уникальная. Она, кстати, говорит и о богатстве натуры человека. Человек попал в совершенно странную для него обстановку, так вместо того, чтобы удивиться и зажаться, он пытается (грубо скажем) выжать из этой обстановки что-то для своего мировоззрения. - Откуда известно, о чём Бродский со священником говорили наедине?
- Со временем ксёндз Трусевич перебрался в Польшу, и там были опубликованы пять или шесть страниц текста его воспоминаний. - Странно, что для ксёндза ваш визит стал событием, если он столь досконально его запомнил. Он же не понимал: Бродский - не Бродский...
- А, я должен был вам сказать следующее. Дело в том, что Иосиф в этом храме побывал дважды. О первом визите я рассказал. А через год-два (ксёндз пишет "через год", а по всем другим источникам, скорее, через два) к костёлу на городском такси подъезжают мужчина и женщина. Трусевич на правах хозяина вышел к ним. Мужчина обнимает его, целует. В первый момент ксёндз не узнал его. Мужчина это понял и говорит: "Я Иосиф Бродский". "А, Иосиф Бродский, здравствуйте!" Женщина, с которой был Иосиф, была известная органистка Анастасия Браудо. Она даже села за орган, Иосиф ногами жал на педали. Ксёндз пишет: "Я никогда не думал, что мой бедненький орган может издавать такие звуки, и что "это уже была не музыка, а..." Я уж не помню, какое более возвышенное слово он употребил. Незадолго до этого ксёндз Трусевич слушал радио, не то "Свободную Европу", не то "Голос Америки", где шла речь о четырёх молодых знаменитых ленинградских поэтах, которых преследуют: Наймане, Рейне, Уфлянде и Бродском, и он вдруг понял, что у него был один из них. - Бродский тогда не был настолько знаменит... - "Голос Америки" (или "Свободная Европа"?) подавал этих четверых как знаменитых. Передача была не о поэзии, а о преследовании, поэтому нужно было и подать их соответственно. - Вы сразу поняли, что перед вами гений, но не пытались как-то фиксировать происходящее на бумаге - дневники вести?
- Нет. Во-первых, всё наше время было занято Иосифом. А, во-вторых... фотографировать тогда было не принято, особенно в тех случаях, когда снимками могла интересоваться ГБ. Зачем лишние свидетельства? И ещё: может быть, нам и не хотелось что-то и как-то фиксировать, потому что вот этот момент жизни настолько был для нас важен в своём течении... Нет, таких записей нет, никто не делал. А фотографии кое-какие есть.
- Иосиф Александрович совершал на какие-то самостоятельные прогулки по Вильнюсу?
- По Вильнюсу, да. Только не в первый приезд, потому что он еще и города не знал. У Венцлова написано, что он, когда Иосиф приезжал в третий или какой там раз, Томас был чем-то срочным занят, и он отправил его одного по старому городу гулять, и тот вернулся в очень хорошем настроении и что-то такое лестное про старый Вильнюс сказал.
- Как долго Иосиф Александрович прожил у вас в свой первый приезд в Вильнюс?
- Может быть, больше недели, и уехал в Палангу. В Паланге довольно долго провёл, чуть ли не десять дней, но, я там не был, поэтому мне рассказывать не хочется - об этом написали Люда и Андрей Сергеевы. Вскоре и я уехал в Ленинград - в Институте полупроводников я был аспирантом в это время. А Эля на какое-то время осталась, потому что ждала ребёнка. - Насколько Бродскому вы были интересны как физик?
- В те области, которые ему не близки, он, скажем так, не лез. Осмелюсь сказать: у нас была духовная близость. Что очень ценно. А я, извините, человек довольно разносторонний, по крайней мере, был в юности. В рамках одной только физики мне было тесно.
Окончание - в следующем номере.
Беседовал Владимир Желтов, Вильнюс - Петербург
Автор выражает благодарность Людмиле Кашиной, без которой встреча с Рамунасом Катилюсом не состоялась бы...
Фото из архива Рамунаса Китилюса
"Ему свойственно было чувство благодарности" Литовский физик Рамунас Катилюс считает, что его друг поэт Иосиф Бродский в судьбах людей видел трагедию народа - в этом и заключался его антисоветизм
Окончание. Начало в номере от 30 ноября 2013 г.
"Скандала никто не поднял"
- Рамунас, как часто вы общались в Питере?
- 67-й год: Иосиф Бродский у нас бывает каждый день. Вот как выглядели его приходы к нам на Чайковского, 38. Представляете квартиры, бывшие чиновничьи или даже барские квартиры, превращённые в коммунальные? По 10 комнат! В каждой жила семья. Так вот, Андрюс, старшенький сын, уже спит в нашей довольно большой, просторной комнате. Поздний вечер, приходит Иосиф. Ему хочется читать! В комнате нельзя. Идём на кухню. На коммунальную кухню, не предназначенную для чтения стихов Бродским. Иосиф начинает очень тихо. Но вы понимаете, что это процесс неуправляемый...
- А сколько народу жило в коммунальной квартире?
- Десять хозяек, значит, человек двадцать. В основном пожилые люди.
- Кухня большая была?
- Кухня не маленькая. Три газовые плиты, столы - можно было жить, но она не для чтения стихов! Однако Бродский читает. Начинает тихо, потом голос нарастает, нарастает. Ну как ты его заставишь читать потише?! И невозможно, да и, честно говоря, не хочется. Мы с Элей сжимаемся - вот-вот кто-то выйдет из ближайших комнат. Потому что коридор длинный, в дальних комнатах, может, и не слышат, но ближайшие-то не могут не слышать. Значит, будет скандал! И такое чтение продолжалось, наверное, не два и не три раза. Может быть, четыре, пять, но не десять, наверное. И ни разу никто не вышел, и не поднял скандала! Для меня это до сих пор загадка. Возможно, соседи понимали, что происходит что-то сродни служению, и вмешиваться нельзя. Вот что было замечательно. Мы с Элей, правда, и не спрашивали у соседей, слышат ли они. Может быть, Эля спрашивала, но мне не стала докладывать. - А вы у Бродского дома бывали? - Да. Наши коммуналки были немножко похожи, только у Бродских поменьше жильцов - там никогда не было больше четырех или пяти семей. На потолках больше лепнины. Я думаю, коммуналка Бродских более богатая по происхождению. Мы иногда встречались по два раза в день, и это не преувеличение. У нас с Элей родился Андрюс, вскоре после этого - родился Андрюша. Марина Иосифа к сыну не подпускала. А у него уже зародился отцовский инстинкт... Как я сказал, у них с Иосифом были своеобразные отношения. Болтали, что это ребёнок Димы Бобышева. Андрюшу я видел на второй день после того, как Марина выписалась из роддома. Лежал рыженький, остроносый, весь в веснушках, пацанёнок. Вылитый Иосиф. Впрочем, это другая тема - я не способен на эту тему говорить. Мы с Элей бывали у Иосифа на днях рождения: в одной комнате собирались человек 25 человек - весь литературный свет Ленинграда. Вспоминается один случай. После того, как Иосиф вернулся из ссылки, советская власть стала немножко с ним заигрывать. Мол, мы тебя напечатаем, может быть, даже книга выйдет, но и ты сделай некоторые уступки. Конечно, Иосифу книгу хотелось. Как может человек, поэт не хотеть книгу? Вроде бы и рецензии какие-то писались. Поэтому он в этих "переговорах" участвовал. Вам знакомо стихотворение "Народ"? Известно, что Ахматова боготворила это стихотворение. Но нам с Элей показалось, что в данной социальной обстановке, читателям чувствительным к уступкам, будет его публикация воспринята как... уступка. И потом уже это восприятие никак не исправить. Мы об этом сказали Иосифу. А! Там ещё вот в чём дело было! Я пропустил очень важную вещь. Иосиф не возражал, и мы тоже, против публикации этого стихотворения в книге. Потому что в книге будет 50 стихотворений, и там, значит, ну почувствуют, может, что это паровозик, что не так важно. Но оно ещё должно было идти в альманахе "Молодой Ленинград", а там всего три стихотворения, и первым - "Народ". Вот тут нам сразу стало ясно, что, неважно какое, плохое или хорошее это стихотворение, его публикация в данных условиях пойдет во вред Иосифу. И мы это честно ему сказали. Он позвонил в редакцию альманаха и сказал, что стихотворение "Народ" снимает. Затем сел на пол и сказал: "Книги не будет". Я до сих пор не жалею об этом, потому что, знаете, соблюсти лицо такому человеку как Иосиф, это важнее всего.
"Как он писал стихи, я не видел"
- Вами интересовались органы? В связи с Бродским.
- В связи с Бродским - нет.
- На вашей работе, наверняка, были, я не знаю, анкеты, подписки, расписки. На вас это никак не сказывалось?
- Не сказывалось. Может быть, литовской ГБ не очень хотелось ввязываться в эту историю. Я не знаю, но это тоже меня немножко удивляло. Но, видите ли, мы с Элей не были уж так сильно на виду науки. Я докторскую защитил уже после отъезда Иосифа. Не знаю, если бы на дирекцию надавило ГБ, то, конечно, они бы поддались, но, видимо, давления и сигналов не было.
- Бродского обвиняли в тунеядстве. Якобы никто не видел, как он работает. Вы видели, как Бродский работал над стихами? - Нет, как он писал стихи, я не видел. Как записывал - сплошь и рядом! Я его спрашиваю: "У тебя нет экземпляра стихотворения - вот того, про смерть старика?" - "Нет, я тебе сейчас напишу". Сел на кухне за стол, и чисто, красиво написал. По памяти. А написано оно было очень давно. Некоторые поэты через два года плохо вспоминают свои стихи. Вы знаете, что у нас был огромный архив...
- ...который вы передали Стэнфордскому университету...
- Иосиф печатал тексты на машинке, на единственной, его машинке. Вытаскивает напечатанный лист, и начинает править, делать метки. Я считаю, что для архивиста - это самое интересное, самое ценное. - Архив складывался произвольно, или вы, понимая, что это Бродский, решили всё сохранять?
- Хвала не мне - Эле. Она сберегла даже салфетку, на которой Иосиф за ужином нарисовал какой-то парусник, капитана в шляпе - очень красиво.
- Значит, общаясь с Бродским, скажем, неделю, в Вильнюсе, вы не видели, как он работает. Или он все-таки на ночь уединялся?
- Он уединялся в спальню, у него была отдельная комната.
- И утром не приходил со словами: "Ай да Бродский, ай да сукин сын"?
- Такое с ним было невозможно. Он мог сказать: "Смотри, новые стишки я сочинил". Или просто: "Стишки сочинил". И принести их к нам. А вообще-то в первый приезд Бродского, "программа" пребывания его в Вильнюсе была предельно насыщена. Ложились мы поздно, и, когда добирались до кроватей, хотелось спать.
- А знаете, как бывает. Я неоднократно наблюдал, когда поэт раз и замкнулся: он может участвовать в разговоре, реплики какие-то бросать, но - процесс пошел! - Иосиф замечателен, может быть, тем, что у него всё было, где надо и когда надо. Понимаете, если он говорит, то он говорит. Может быть, у него там что-то и крутится в голове, но он уже не прервётся. Хотя бы из уважения к собеседнику. Это у Толи Наймана в книге: все считают Иосифа гением, а на самом деле... Оказывается, Толя был свидетелем - как Иосиф читает, воодушевленно читает стихи у кого-то в квартире, у него или ещё у кого-то, может быть, даже у себя, раздаётся телефонный звонок, он берёт трубку, что-то говорит, кладёт трубку, и с того же места и с таким же воодушевлением читает дальше. Из этого Толя делает вывод, что всё делано. Так это просто неверно. Стихи - здесь, телефон - здесь. А завестись на высокие интонации Иосиф мог за секунды.
"Мне как "главному провожающему" передали крест Бродского"
- А как дальше складывались ваши отношения - до момента отъезда Бродского? - На момент отъезда мы, конечно, были рядом с Иосифом - и Эля, и я, и даже наш сынок были на отвальной. В день отъезда я приехал на Пестеля (И. Бродский жил в доме Мурузи: Литейный пр., 24 - ул. Пестеля, 27, - прим.ред.) в шесть или в семь утра. Миша Мильчик провожал - это точно, от подъезда. Может быть, кто-то ещё. В аэропорту было, думаю, человек 25. Иосиф пошёл сразу отметиться. А мы толпились у скамейки при входе в здание. Он тут же вернулся - ему сказали: рано. Ну рано так рано. Разговор в такой ситуации не очень клеится. Тем не менее, кто-то (я не помню кто) спросил у Иосифа какую-то строчку из какого-то стихотворения. Иосиф словно обрадовался, сел, взял ручку и написал нужную строчку или всю строфу, не помню. Дальше - есть фотографии, где вся наша группа, а у входа в "Пулково" стоит в дверях женщина средних лет в форме. По выражению лица можно догадаться: она заметила, что здесь какое-то волнение.
- Не каждого человека провожает такая компания.
- Вот именно! Женщина в форме вошла в здание, после чего оттуда вышел таможенник - здоровенный детина, таких я мало в жизни видел. Он подошёл к Иосифу: "Бродский!" (больше слов не было никаких) и рукой сделал такое движение - то ли за ж..., извините, то ли за поясницу прихватил - мол, за ним иди. Иосиф пошёл. Довольно долго его не было. Потом Иосиф вышел, подошел ко мне и сказал: "Идём, нужен свидетель при осмотре багажа". Этот факт говорит о том, насколько в бытовом плане мы были с ним близки. Ему проще было меня взять, чем кого-то другого. Зашли. Оказалось: все равно ещё рано. Видимо, позвали, чтобы изобразить видимость какой-то деятельности. Мы торчали, ходили по центральному залу, я думаю, минут сорок. И это было мучительно. Потому что, интеллектуальное общение в такой ситуации невозможно. Тем более, неизвестно, когда позовут. Я не знаю, как у Иосифа, а у меня осталось чувство не разочарования, а обиды. В конце концов, позвали нас в таможенный зал. В чемоданчике, как вы себе представляете, ничего интересного для таможни не было. Была машинка, бумаги. Что ещё не помню. Так, всё проверили, а с бумагами были осложнения. Вроде бы ему сказали, что поскольку они что-то там "физически" не могут проверить, поэтому и пропустить не могут. Вышел я к своим. Подъезжает аэрофлотовский автобус - чтобы везти пассажиров к самолету. Все прошли, а Иосифа нет. Появился наконец вместе с этим детиной - откуда-то сбоку, там тоже выход был, останавливаются, и, представьте себе, Иосиф показывает на меня. Детина делает мне знак, чтобы я подошел.
- Тоже без слов?
- Да, да. Можно было подумать, что они уже договорились, детина и Иосиф, что увезут меня, а Иосифа оставят на радость провожающим. Я подошел. Оказывается, у Бродского на груди был грузинский нательный крест. Не крестик - крест! Грузинские изделия из драгметаллов довольно крупные. При нательном осмотре его обнаружили. Такие вещи не конфисковывали. Боже упаси! Они должны отдать провожающим. (На них даже обижаться нельзя. Разве что за этот неприличный жест.) Ну так вот, мне как "главному провожающему" передали этот крест. А дальше - всё очень быстро. Автобус дверь открывает, все садятся, Иосиф, кажется, последним. Он делает рукой знак "виктори", мы, кто знает этот знак, ему отвечаем. И они уезжают.
Ко мне подходит один фотограф и говорит, что он через три дня улетает в Америку: "Дай крест, я передам Иосифу". Очень соблазнительное предложение: как можно скорее отделаться от чужого имущества. - Да, но где гарантия, что он...
- Вот именно! Я ему сказал, что мы, Миша Мильчик и я, едем к Марии Моисеевне, матери Иосифа, ей и отдадим. И мы отдали. Куда крест делся, я не знаю, но какая-то малознакомая пара нас с Элей чуть ли не обвинила - в нашем же доме, - что мы его присвоили. (Смеется.)
- Как в Литве восприняли присуждение Иосифу Бродскому Нобелевской премии?
- Бродский в Литве малоизвестен. Те, что слушали "Голос Америки", узнали о присуждении, те, кто не слушали, не узнали. Когда Иосиф умер, на Манхэттене в епископальном соборе Святого Иоанна Богослова состоялась мемориальная служба. Я присутствовал. Мне очень понравилась манера проведения этой службы. Ни одного слова произнесено не было во время двух часов. Звучал орган, хор и было чтение стихов, не только Иосифа. Читали Чеслав Милош, Михаил Барышников, Лев Лосев, Евгений Рейн, Владимир Уфлянд, Томас Венцлова, Анатолий Найман, Яков Гордин и другие. Я долго выбирал и выбрал очень короткое стихотворение, но, как мне показалось, его можно хорошо подать в данной ситуации - "Доминиканцев" из "Литовского дивертисмента". Когда я вернулся в Вильнюс, мне очень захотелось какую-то реплику этой службы сделать. И в Доме открытой Литвы мы устроили небольшой вечер. Народу было не слишком много, но тоже читались стихи, а речей не было. Потом мы провели в соборе Святого Иоанна вечер трех великих поэтов - Жени Рейна из России, Томаса Венцлова из Вильнюса, и Чеслава Милоша из Польши. Всё это друзья Иосифа. А мемориальную доску когда открывали на нашем доме, было стечение народа, наш президент речь произнёс. Присутствовали три лауреата Нобелевской премии (они не по этому поводу приехали - было какое-то мероприятие, но не это важно, а то, что они приняли участие в церемонии).
- Существует легенда, что Барышников с Бродским из Хельсинки инкогнито придут в Петербург... - Зачем ему нужно было приезжать инкогнито? Бродского официально приглашал мэр Петербурга Собчак. Иосиф вроде бы даже пообещал, но на утро позвонил и отказался. Я не знаю, откуда у меня эта точка зрения: ему казалось, что это будет ложная ситуация. Фанфары! Чего он не любил. Мы звали его в Литву, Иосиф понимал: здесь никакой помпы не будет, и говорил: "Надо подумать".
Беседовал Владимир Желтов, Вильнюс - Петербург
Автор выражает благодарность Людмиле Кашиной, без которой встреча с Рамунасом Катилюсом не состоялась бы...
Фото из архива Рамунаса Китилюса
На фото:
Иосиф (фото Александра Ивановича, отца Иосифа, 1972);
Иосиф и я (фото Александра Ивановича, отца Иосифа, 1972). 1
Автор
spbgoldpen.ru
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
97
Размер файла
119 Кб
Теги
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа