close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

190

код для вставкиСкачать
О.А. АнищенкО
Генезис и функционирование
молодежного социолекта
в русском языке
национального периода
Монография
Москва
Издательство «Флинта»
Издательство «Наука»
2010
1
УДК 81’276.3
ББК 81.2Рус-67
А67
Н а у ч н ы й р е д а к т о р:
д-р филол. наук, профессор Нижегородского государственного
лингвистического университета М.А. Грачев
Р е ц е н з е н т ы:
д-р филол. наук, профессор В.П. Коровушкин
д-р филол. наук, профессор Т.А. Милёхина
д-р филол. наук, профессор Г.А. Николаев
А67
Анищенко О.А.
Генезис и функционирование молодежного социолекта в
русском языке национального периода : монография /
О.А. Анищенко. — М. : Флинта : Наука, 2010. — 280 с.
ISBN 978-5-9765-0915-3 (Флинта)
ISBN 978-5-02-037236-8 (Наука)
Монография посвящена русскому молодежному социолекту.
Освещается история его формирования, функционирования,
изучения и терминообозначения. На материале письменных памятников описывается социолингвистический портрет носителей молодежных жаргонизмов на разных этапах развития языка (ХIХ век; послереволюционный период — 1920—1930-е годы;
вторая половина ХХ в.; начало ХХI в.), прослеживается эволюция от жаргонов воспитанников закрытых учебных заведений
ХIХ века до богатого разновидностями современного молодежного социолекта.
Издание адресовано лингвистам, психологам, историкам,
журналистам; тем, кто интересуется социолингвистикой, историей русского языка и современным его состоянием.
УДК 81’276.3
ББК 81.2Рус-67
ISBN 978-5-9765-0915-3 (Флинта)
ISBN 978-5-02-037236-8 (Наука)
© Анищенко О.А., 2010
© Издательство «Флинта», 2010
2
ОГлАвлеНИе
ввеДеНИе ............................................................................5
1. Обозначения молодежной речи на разных этапах ее истории
и изучения ....................................................................... 11
1.1. «Слово техническое» — одно из первых обозначений
молодежного социолектизма ........................................ 12
1.2. Термин «язык» для обозначения различных социальнообусловленных вариантов языка. Язык школьников ........ 16
1.3. Термин «жаргон» как обозначение молодежной речи
на разных этапах ее развития ....................................... 22
1.4. Термин «арго» по отношению к молодежному
социолекту ................................................................. 30
1.5. Сленг и молодежь ....................................................... 39
1.6. Современная система понятий и терминов молодежного
социолекта: за и против ............................................... 45
2. Молодежный социолект как особая разновидность социальногрупповых диалектов. его специфика .................................. 55
2.1. Проблема социально-возрастного и психофизического
аспектов носителей молодежного социолекта .................. 55
2.2. Функции молодежного жаргона .................................... 66
3. история русского молодежного жаргона.
Социолингвистический портрет его носителей в диахронии .... 87
3.1. Исторические корни русского молодежного жаргона.
Памятники письменности — источники изучения
молодежной речи ХIХ века ........................................... 87
3.2. Носители молодежного жаргона на разных этапах
его функционирования .............................................. 101
3.2.1. Социолингвистический портрет различных
ученических корпораций ХIХ века ..................... 101
3.2.1.1. Учащиеся духовно-учебных заведений .... 101
3.2.1.2. воспитанники кадетских корпусов ......... 111
3.2.1.3. воспитанницы институтов благородных
девиц .................................................. 118
3.2.1.4. Гимназисты ......................................... 126
3.2.1.5. лицеисты ............................................ 132
3.2.1.6. Студенты ............................................. 139
3.2.2. Молодежный жаргон послереволюционной
России. 1920—1930-е годы ................................ 149
3
3.2.3. Специфика речевого поведения молодежи
во второй половине ХХ — начале ХХI века .......... 167
3.2.3.1. Жаргон как отражение молодежных
субкультур: лингвистический образ
неформальных молодежных объединений
(стиляг, хиппи, панков, металлистов,
рокеров, эмо, готов, мажоров, митьков) .... 167
3.2.3.2. Жаргон молодежных объединений
агрессивной направленности во второй
половине ХХ — начале ХХI века:
политизированных молодежных
объединений, криминальных
группировок, скинхедов, футбольных
фанатов ............................................... 182
3.2.3.3. Социолект молодых людей, объединенных
общим интересом: путешествия, музыка,
танцы, спорт, игры, увлечения
(автостопщики, туристы, уличные
музыканты, брейкеры, реперы,
граффитчики, скейтбордисты,
сноубордисты, бээмыксеры, диггеры,
ролевики, толкиенисты, квнщики,
пикаперы) ........................................... 188
3.2.3.4. Жаргон компьютерных пользователей
(компьютерщиков, хакеров, юзеров,
прогеймеров) как символ времени новых
информационных технологий ................. 201
3.2.3.5. Жаргон современной учащейся
молодежи ............................................ 207
3.2.3.6. Жаргон солдат и матросов
срочной службы ................................... 217
3.3. Динамика русского молодежного социолекта.
Классификация социальных вариантов языка
молодежи (в диахронии) ............................................ 227
ЗАКлючеНИе .................................................................. 233
Алфавитный указатель рассмотренных слов и выражений ....... 237
Мемуарная, художественная, историческая, публицистическая
и эпистолярная литература .............................................. 260
научная литература ............................................................ 266
Словари ............................................................................. 276
4
Светлой памяти моей мамы, Осадчей Нины Трофимовны,
посвящается
Введение
Молодежный жаргон, активно проникающий сегодня в повседневное общение, в художественную и публицистическую
литературу, в средства массовой информации и оказывающий
все более ощутимое влияние на русский литературный язык,
является объектом живого интереса исследователей [Скворцов
1964; лошманова 1975; Копыленко 1976; Дубровина 1980; лукашанец 1982; Крысин 1989; Запесоцкий, Файн 1990; Мазурова
1991; Рожанский 1992; Зайковская 1993; ермакова 1996; Береговская 1996; Марочкин 1998; Никитина 2003, вальтер, Мокиенко, Никитина 2005; Бондалетов 2006; Грачев 2006 и др.].
Однако история формирования русского молодежного социолекта остается малоизученной. в отечественной лингвистике отсутствуют пока ответы на вопросы: Какими были первые обозначения молодежного социолекта? Как сама молодежь
определяла созданные в ее среде слова и выражения? в каком
возрасте возникает осознанная необходимость в создании
специфического «языка» общения, в силу каких причин это
желание рождается? Остается ли неизменным состав функций
молодежного жаргона? всегда ли формирование русского молодежного жаргона находилось под влиянием уголовного? если
нет, то когда, в какие годы впервые наблюдается этот процесс?
что способствовало этому? Каков социолингвистический портрет носителей молодежного социолекта на разных этапах его
развития? Как связаны молодежные жаргоны разных эпох?
Эти значимые для понимания природы молодежного социолекта вопросы подробно освещены в монографии. впервые
дано диахроническое описание данного социолекта, выявлены
истоки и рассмотрена его эволюция.
Материалом исследования послужили специфические лексемы русского молодежного жаргона в разные периоды его фор5
мирования (ХIХ век; послереволюционный период — 1920—
1930-е годы; вторая половина ХХ века; начало ХХI века).
Обращение к истокам русского молодежного жаргона, рассмотрение истории отражения молодежной лексики в литературных памятниках и истории изучения молодежной речи
позволили выявить хронологию появления ее различных
обозначений: техническое слово (выражение), технический
(условный, школьный, институтский, бурсацкий, кадетский, корнетский) язык, школьное наречие, жаргон (училищный, кадетский, гимназический, семинарский, школьный,
групповой), жаргон средней школы, молодежный жаргон, жаргон неформальных молодежных объединений, арго (школьное, бурсацкое), сленг (молодежный, студенческий), диалект (юношеский, условный, корпоративный), социолект,
субъязык. Экскурс в историю позволил открыть не только
используемый для обозначения молодежной речи понятийнотерминологический аппарат (предпочтение исследователей
тому или иному термину), но и возрастание популярности различных обозначений, их лингвистическую закрепленность и
взаимозаменямость на определенных исторических этапах.
Были установлены также социальные причины, в силу которых термин жаргон применительно к словарю молодого
поколения приобретает негативную, сниженную окраску, а
определение молодежный (жаргон, сленг) вводится в лингвистическую практику.
в монографии (с учетом первоначальных значений терминов и специфики тех языковых явлений, которые они обозначают) обосновывается выбор используемой терминологии.
Молодежный жаргон (синонимичное обозначение — молодежный социолект) в нашем исследовании рассматривается
как разновидность социально-групповых диалектов (социолектов). Различается школьный жаргон ХIХ века (семинаристов, кадетов, гимназистов, воспитанниц института благородных девиц, студентов и других ученических корпораций),
жаргон беспризорников и подростков 20—30-х годов ХХ века,
общемолодежный жаргон (второй половины ХХ века, на рубеже ХХ—ХХI веков) и его разновидности (специализирован6
ные социолекты). Термином молодежный сленг обозначается
лексический пласт, первоначально возникший в одном из социальных диалектов (жаргонов, арго), но перешедший в интержаргон (общую часть бытового словаря разных жаргонных формаций) и ставший популярным в речевом общении
молодежи. Рассмотрен вопрос о носителях молодежного жаргона в социально-возрастном и психофизическом аспектах.
Учитывая существующие возрастные периодизации психологов [Абрамова 2003; Мухина 2003], точки зрения лингвистов
[Копыленко 1976; Борисова 1981; Крысин 1989; Уздинская
1991; Береговская 1996; Грачев 1997; Зайковская 2005; Кудрявцева, Приходько 2006] на возрастной диапазон молодежи,
а также «содержательные признаки» определенных жизненных этапов, выявляются факторы, влияющие на состав и возрастные рамки наиболее активных носителей и создателей
молодежных жаргонизмов.
Исследована природа молодежного субъязыка, проиллюстрированы на специфическом лексико-фразеологическом материале его функции (18). Проанализирована эволюция функций молодежного жаргона.
в монографии описана история русского молодежного социолекта, представлен на материале письменных памятников
социолингвистический портрет его носителей в диахронии.
Для выявления специфической лексики учебных заведений дореволюционной России и реалистического речевого
портрета их воспитанников были рассмотрены «со стороны
лингвистической содержательности и информационности»
произведения мемуарно-художественной литературы (среди
авторов — А.С. Грин, в.И. Даль, в.Г. Короленко, А.А. Куприн, Д.Н. Мамин-Сибиряк, К.Г. Паустовский, Н.Г. Помяловский, М.М. Пришвин, Г.И. Успенский и др., а также
такие малоизвестные имена, как А.Г. витковский, е.Н. водовозова, М.А. воронов, И.А. Кущевский, Н.И. Тимковский,
л.А. чарская и др.). Наряду с отдельными изданиями, в
историко-лексикологическом плане были изучены письменные свидетельства о молодежном социолекте, опубликованные
в дореволюционной периодике, в журналах «Русская шко7
ла», «Исторический вестник», «Русская старина», «Эпоха»,
«Отечественные записки», «Русское слово», «Современник»,
«вестник воспитания», «Русский архив» и др. Были найдены
и рассмотрены ставшие редкой ценностью исторические труды (Надеждин К. История владимирской духовной семинарии
(с 1750 года по 1840 год). — владимир на Клязьме, 1875; лихачева е.И. Материалы для истории женского образования в
России (1796—1828). — СПб., 1893; Гобза И.О. Столетие Московской 1-й гимназии. — М., 1903 и др.). Итогом обработки широкого круга источников стал исследуемый лексикофразеологический материал: более 1000 слов и выражений
«школьного происхождения» (гимназического, кадетского,
юнкерского, институтского, училищного и т.д.). Данная лексика представлена в опубликованном нами в 2007 г. «Словаре
русского школьного жаргона ХIХ века».
Источниками выборки молодежной жаргонной лексики послереволюционного периода (1920—1930-е годы) послужили
монографии, научные статьи тех лет, среди которых выделяются труды П.С. Богословского (1927), С.А. Копорского (1927),
е.П. луповой (1927), в. Малаховского (1927), М.А. Рыбниковой (1927), А.М. Селищева (1928), е.Д. Поливанова (1931),
в.в. Стратена (1931), Т. ломтева (1933) и др. Также были привлечены научные труды, написанные позднее, но отразившие
языковые тенденции интересующего нас временного отрезка
(Д.С. лихачев (1964), С.И. виноградов (1977) и др.), данные
исторической, художественной и публицистической литературы, материалы словарей.
Изучение молодежного жаргона второй половины ХХ века — начала ХХI века стало возможным благодаря прежде
всего словарям субстандартной лексики (среди которых: Грачев М.А., Гуров А.И (1989); Рожанский, 1992; елистратов,
1994; югановы, 1997; Шинкаренко, 1998; Мокиенко, Никитина 2000; вахитов, 2001; Максимов, 2002; Никитина, 2003;
левикова, 2003; вальтер, Мокиенко, Никитина, 2005; Грачев,
2006 и др.).
в монографии дан комплексный анализ изменений, происходящих в русском молодежном жаргоне под влиянием социокультурных условий.
8
Описаны психолингвистические черты различных ученических корпораций ХIХ века, обусловленные культурноисторическими условиями, спецификой воспитания и обучения в соответствующих учебных заведениях (духовных
школах, кадетских корпусах, лицеях, гимназиях, университетах, институтах благородных девиц). выявлено влияние
иностранных языков (латинского, греческого, французского,
немецкого) на словотворчество дореволюционной учащейся
молодежи. Описан сформировавшийся в женских институтах
французско-русский жаргон — своеобразный «девический»
вариант русского молодежного жаргона.
Раскрыты социальные причины ускоренного обновления
жаргона молодежи в послереволюционные годы. Прослежены
новые языковые тенденции: «снижение штиля» в сторону языка социальных низов, «разлив арготизмов в речи школьников
и подростков», «искажение и огрубение речи учащихся». Показано влияние языковой ситуации в переломный для России
послереволюционный период на формирование современного
молодежного социолекта.
Описана дальнейшая история молодежного социолекта,
тесно связанная с неформальными молодежными объединениями, их субкультурой. в историко-лингвистическом аспекте рассмотрены жаргоны стиляг, хиппи, панков, металлистов,
рокеров, эмо, готов, мажоров, митьков. Даны речевые портреты политизированных молодежных корпораций, молодежных объединений по интересам, современных учащихся, а
также солдат и матросов срочной службы. выявлены источники пополнения современного молодежного социолекта (тесное
взаимодействие с языком криминальных элементов, создание
жаргонизмов на материале английского языка, заимствования из профессиональных языков и т.д.), проиллюстрировано его качественное изменение (агрессивность), расширение
понятийно-тематического состава, связанное с культурноисторическими преобразованиями, новыми социальными условиями, меняющимся ритмом жизни, развитием информационных технологий.
Дана классификация и характеристика разновидностей молодежного социолекта, показано их сходство и отличие, опре9
делены зоны их лексического и культурного взаимодействия,
традиции и новации. Социальные варианты языка молодежи
рассматриваются как результат мировоззрения, увлечений,
пристрастий, следований моде, знаковым символам, продукт
научно-технической революции.
Проведенное диахроническое исследование свидетельствует: молодежь, речь которой (в силу возрастных особенностей
психики) эмоционально окрашена, пронизана экспрессивностью, оценочностью, юмором, стремится к необычным способам номинации, к новизне. в этом причина появления и секрет
жизненности молодежного жаргона.
выражаю благодарность научному редактору — доктору филологических наук, проф. М.А. Грачеву — за поддержку, ценные советы и конструктивную критику монографии; рецензентам — доктору филологических наук,
проф. в.П. Коровушкину, доктору филологических наук,
проф. Т.А. Милёхиной, доктору филологических наук,
проф. Г.А. Николаеву — за положительную оценку и полезные замечания. Благодарю за внимание и интерес к моей работе доктора филологических наук, проф. в.Д. Бондалетова,
доктора филологических наук, проф. в.М. Мокиенко, доктора
филологических наук, проф. Х. вальтера, доктора филологических наук, проф. Т.Г. Никитину, доктора филологических
наук, проф. л.в. Рацибурскую, доктора филологических наук
М.Н. Приёмышеву, кандидата филологических наук, доцента А.Н. волынскую, кандидата филологических наук, доцента О.Н. Игнатенко, кандидата филологических наук, доцента
в.Н. Калиновскую. Сердечно благодарю своих коллег, родных
и близких за поддержку и понимание. Особая признательность
Н.в. Скосареву за помощь в издании этой книги.
10
1. ОбОзнАчения МОлОдежнОй речи
нА рАзных этАпАх ее иСтОрии
и изучения
Один из актуальных вопросов современной лингвистики —
термины для обозначения молодежной речи (особого состава
слов и выражений). Активно используются французские термины жаргон (jargon), арго (argot), а также заимствованный
из английской лексикологии термин сленг (slang). «Жаргонизм», «сленгизм», «арготизм» выступают часто как синонимы не только в научных статьях, но и в посвященных данному
социолекту словарях («Словарь московского арго» [елистратов
1994], «Словарь русского сленга» [югановы 1997], «Базарго.
Жаргон уральских подростков» [Шинкаренко 1998], «Словарь
молодежного сленга» [Никитина 2003], «Толковый словарь
русского школьного и студенческого жаргона» [вальтер, Мокиенко, Никитина 2005], «Словарь современного молодежного
жаргона» [Грачев 2006] и др.).
Однако молодежный жаргон, отличающийся новизной и
экспрессией, существует не одну сотню лет, и остаются открытыми вопросы: А какими были первые обозначения молодежного социолекта? Как сама молодежь определяла созданные в
ее среде слова и выражения?
Для полной картины понятийно-терминологической системы необходимо проследить путь развития русского молодежного жаргона, обратившись к его истокам, к его истории,
рассмотрев зафиксированные в литературных памятниках
обозначения молодежного социолекта.
«Для создания арго (жаргона. — О.А.), — отмечал Д.С. лихачев, — необходим своеобразный, тесный, социальный контакт» [лихачев 1964: 332]. И такие условия создавались в конце
ХVIII — начале ХIХ веков в открывающихся в России учебных заведениях: духовных семинариях, кадетских корпусах,
институтах благородных девиц, пансионах и других носящих
закрытый характер школах. все годы обучения дети были
оторваны от родительского крова и отгорожены от внешнего
11
мира. Ограниченность в общении, а также устоявшиеся порядки, преемственность бытовых навыков и этических норм способствовали формированию корпоративного «духа» учащихся.
вот как об этом вспоминает бывший воспитанник Московского
кадетского корпуса 1850-х годов л.И. Януш: «Отчужденность
от образованного общества вела к полному обособлению кадетского мира, выработавшего даже особый жаргон» [Януш 1907:
113]. Подобными впечатлениями о школьной жизни и воспоминаниями об особом языке общения делятся также бывшие
семинаристы, гимназисты, юнкера, пансионеры и др. Из мемуаров воспитанницы Московского Николаевского сиротского института 1860-х годов: «Обычных бранных слов институтки почти не употребляли, у нас был свой местный язык, тоже
сильный и выразительный...» [Из воспоминаний институтки
60-х годов 1887: 9].
1.1. «Слово техническое» — одно из первых
обозначений молодежного социолектизма
Итак, история молодежного жаргона начинается с формирования лексико-фразеологического состава различных школьных жаргонов. Первые упоминания о специфических школярских лексемах находим в художественных произведениях
«Бурсак» (1824) в. Нарежного, «Тарас Бульба» (1834), «вий»
(1835) Н.в. Гоголя, «Пан Халявский» (1839) Г.Ф. КвиткиОсновьяненко, изображающих старую бурсу ХVII—ХVIII веков — старинную Киевскую академию, первое высшее учебное
заведение в России. По словам писателей, воспитанники духовной школы составляли «совершенно отдельный мир» [Гоголь
1960: 59], «учащееся сословие» [Гоголь 1960: 213], «сословие
бурсаков» [Нарежный 1887: 11] со своими «старшими» и «подчиненными».
в. Нарежный первым знакомит читателей со своеобразной
ученической иерархией, отраженной в наименованиях лиц —
учащихся различных отделений семинарии: «...почтенное сословие бурсаков образует в малом виде великолепный Рим, и
консул управляет оным вместе с сенатом. в консулы избира12
ется старший из богословов, а прочие богословы и философы
образуют сенаторов; риторы составляют ликторов, или исполнителей приговоров сенатских; поэты называются целерами или бегунами, которые употребляются на рассылки...» [Нарежный 1887: 7]. вслед за Нарежным Н.в. Гоголь, фиксируя
принятые в семинарском кругу обозначения («философ», «богослов», «ритор», «авдитор», «паля» и др.), вводит авторский
комментарий — «слово техническое»: «Бурса и семинария
носили какие-то длинные подобия сюртуков, простиравшихся
по сие время — слово техническое, означавшее: далее пяток»
[Гоголь 1960: 214—215]. Продолжает ряд зафиксированных
специфических лексем (субботки, ритор, палия и др.) КвиткаОсновьяненко в романе «Пан Халявский» (1839).
Гоголевское «слово техническое» — это, возможно, первое
обозначение молодежного жаргонизма, которое подчеркивало
прежде всего ограниченную сферу его употребления. Данное
определение позже будет зафиксировано и в мемуарной литературе о школьном периоде жизни. Так, в 1862 г. (спустя 27 лет)
бывший воспитанник кадетского корпуса в своих воспоминаниях, описывая быт, привычки, традиции в школе и стремясь
к верному воспроизведению действительности, приводит ряд,
как он выражается, технических слов. «Кстати упомянуть
о некоторых технических словах, имевших право гражданственности в одном только корпусе, и, сколько мне известно,
не попавших ни в один диксионер. ... Кукунька — этим словом
назывался удар в голову средним пальцем сжатого кулака. ...
Бляха — удар в голову всей ладонью. ...Фарфорка — так назывался совершенно особенный оригинальный удар: большой
палец упирали в голову и потом, быстро скользя им по голове,
опускали кулак, чрез что происходила двойная боль: от удара
кулаком и скольжения пальцем» [М.л. 1862: 398].
Как видно из этих примеров, прилагательное «технические» характеризует принятые в кадетской среде и нигде более
не употребительные жаргонные слова, обозначающие жестокие развлечения учащихся. Технические слова, это становится
ясно из дальнейшего контекста, нередко давали возможность
скрыть тайные замыслы и посмеяться над новичком: «Книга
лети-дале» — с этим выражением прежде всего знакомился
13
новичок; на вопрос: читал ли он книгу лети-дале, новичок, конечно, отвечал: нет, тогда предлагали ему прочитать ее и поворотивши его лицом в противоположную сторону, ударяли
коленом в спину, так что бедняжка, отскочивши несколько
шагов вперед, падал на пол. Было много и других технических
слов, выражавших большею частью разного рода колочения»
[М.л. 1862: 398]. Таким образом, знание истинного значения
«технических слов», использование их в своей речи говорило о
том, что ученик уже не новичок и приобрел некую опытность.
в «Толковом словаре живого великорусского языка»
в.И. Даля, который был издан в эти же годы, к слову техника
дается следующее толкование: «техника, -ж. греч. заводское
и ремесловое искусство, знание, умение, приемы работ и приложение их к делу; обиход, сноровка. Техническая опытность.
Слова терминологические, принятые в каком производстве,
искусстве, ремесле, промысле» [Сл. Даля: Т. 4, 414].
Исходя из словарного толкования, технические выражения — это термины, принятые в области различных профессий,
и определение «техническое» по отношению к жаргонному слову в кругу учащихся ХIХ века подчеркивает связь школьного
жаргона с профессиональным.
Данные социальные диалекты сближает наличие специализированной лексики. Подобная лексика в профессиональной
речи «имеет терминологический характер и играет роль дефинитивную (логико-определительную) и номинативную» [Розенталь 1987: 96]. Профессиональный жаргон, считает л.П. Крысин, предназначен в основном для обозначения каких-либо
специальных понятий и явлений [Крысин 1989: 77]. в школьном обиходе, по справедливому мнению Д.К. Зеленина, также
возникает «необходимость создать особые названия для таких
понятий (часто: тонких оттенков понятий), соответствующих
слов для выражения которых в общем лексиконе языка не имеется» [Зеленин 1905: 109]. Эти названия в молодежной среде
ушедшего столетия играли роль терминов: «Эта невеста была
закрепленная невеста, вступавшая в брак единственно для
того, чтобы не умереть с голоду. ...Места закрепляют — техническое, заметьте, чуть не официальное выражение. По смерти главы семейства место его остается за тем, кто согласится
14
взять замуж его дочь» [Помяловский 1981: 315]. «Товарищи
приняли меня дружелюбно, и только предупредили, что фискалить не следует, не то очень больно вздуют (технический
школьный термин) [Эвальд 1890: 70]. «Более серьезным наказанием для богословов и философов считался голодный стол,
технически называвшийся, неизвестно уж почему, букетом
[Сычугов 1933: 210]. ««Вынести» — было техническим выражением, хорошо известным и начальству. Товарищ прятал в
карман порцию говядины, предназначавшуюся наказанному,
насыпал в бумажку каши (иногда и каша, и макароны, и говядина выносились прямо в кармане), и по выходе из столовой
передавал все это по назначению» [Измайлов 1903: 53].
возможно, именно ограниченный характер специфических
школьных выражений позволил А.Н. Афанасьеву, составителю собрания русских сказок, крупнейшему фольклористу
ХIХ века, назвать в своих воспоминаниях (впервые напечатанных в 1872 г. в ж. «Русский архив») особый словарь учащихся
«техническим языком школьников» [Афанасьев 1986: 259].
Жаргонные слова, которые помогали ему передать «местный
колорит», он сопровождает характерным комментарием «на
техническом языке школьников это называлось»: «По субботам бывала всегда расправа. Несмотря на то, что еще прежде за
плохое знание урока мы уже подвергались наказанию. Такая
расправа на техническом языке называлась субботниками, и
мы ее ожидали с трепетом» [Афанасьев 1986: 260]. «Толковать
нам никогда не толковали, а отмеривали ногтем урок от такогото слова до такого-то и заставляли учить наизусть, слово в слово, что на техническом языке школьников называлось зубрить
урок» [Афанасьев 1986: 259].
Но если А. Афанасьев и называет жаргон школьников «техническим языком», то Д.К. Зеленин считает, что в учебных
заведениях «дело до особого языка не доходит». По мнению
ученого, которое он высказал в 1905 г. в статье «Семинарские
слова в русском языке», «в школах, особенно в закрытых учебных заведениях», наблюдаются некоторые зачатки условного
технического языка, то есть «в обращении ходит всегда более
или менее значительное число условных технических выражений» [Зеленин 1905: 109].
15
в качестве примера Д.К. Зеленин приводит «созданные
школьной жизнью» термины: плюсовать, просить плюс «за
неимением своего табаку, просить товарища оставить половину папиросы или большой окурок, которым можно было бы
еще раз или два «затянуться», юхта «экзамен», провалиться,
скалиться «не сдать экзамен», проказачить «прогулять, тайно от начальства, урок или другую какую повинность», втереть очки «переспорить, обмануть», антидраль, антиплешь
«бумажка с выписками, по которой ухитряются отвечать на
экзаменах», заплюсовать книгу «условиться относительно получения книги, как только она освободится» и др.
Таким образом, молодежная речь прошлых столетий была
богата специфическими, по определению писателей, ученых
и самих учащихся ХIХ века, «техническими» выражениями,
которые и составляли молодежный жаргон. Термин «техническое выражение», введенное для определения слов «школярского происхождения» Н.в. Гоголем, сохраняет свою свежесть
до начала ХХ века.
1.2. термин «язык» как традиционный
в хIх веке при обозначении различных
социально-обусловленных вариантов языка.
язык школьников
Наряду с в. Нарежным, Н.в. Гоголем и Г.Ф. КвиткойОсновьяненко, к первым, кто заявил о бытовании в закрытых учебных заведениях специфических лексем, относится и
в.И. Даль, закончивший в 1819 г. Петербургский морской корпус и в 1830-х годах написавший автобиографическую повесть
«Мичман Поцелуев», где отметил «принятые и понятные» в
кадетском обиходе слова: «...вот вам целый список новых слов,
принятых и понятных в морском корпусе, читайте и отгадывайте...» [Даль 1897: 382].
Таким образом, можно предположить, что первые фиксации русских школяризмов относятся к 1820—1830-м годам,
причем они единичные и не сопровождаются термином «молодежный жаргон». Данный термин в ХIХ веке не употре16
блялся. Сами носители жаргона (а это можно проследить по
многочисленным воспоминаниям о школьной жизни, которые
печатались на страницах журналов и выходили отдельными
изданиями во второй половине данного столетия — в скобках
отмечено время создания источников) определяют его чаще
как «язык» с характерным определением-уточнением: «технический язык школьников» (Афанасьев А.Н. До гимназии и
в гимназии, 1872), «корпусный язык» (Завалишин Д. воспоминания о Морском кадетском корпусе с 1816 по 1822, 1873),
«наш воспитаннический язык» (Стасов в.в. Училище правоведения сорок лет тому назад, 1881), «кадетский язык» (Ольшевский М.Я. Первый кадетский корпус в 1826—1833 гг., 1886),
«бурсацкий язык» (Помяловский Н.Г. Очерки бурсы, 1863;
Мамин-Сибиряк Д.Н. Семья и школа, 1880), «язык семинаристов» (Малеонский М. владиславлев. Повесть из быта семинаристов и духовенства, 1883), «наш школьный язык» (Эвальд в.
Из школьных воспоминаний, 1890), «институтский язык» (Энгельгардт А.Н. Очерки институтской жизни былого времени,
1890; Из воспоминаний институтки 60-х годов, 1887), «язык
воспитанниц» (Энгельгардт А.Н. Очерки институтской жизни
былого времени, 1890), «корнетский язык» (Домрачев Г. Корнеты и сугубцы, 1912). Таким образом, уже в то время можно
было говорить о разновидностях молодежного жаргона, в частности жаргона учащейся молодежи!
Характерные уточнения указывали не только на сферу употребления языка, на определенный круг учащихся-носителей,
но и подчеркивали его своеобразие, специфичность: «местный
язык» (Герасимов Н. Долбня (воспоминания из училищной
жизни), 1860; Помяловский Н.Г. Очерки бурсы, 1863; Из воспоминаний институтки 60-х годов, 1887), «условный язык»
(Малеонский М. владиславлев. Повесть из быта семинаристов
и духовенства, 1883).
О «своем особенном языке» бурсы вспоминает в автобиографических очерках Д.Н. Мамин-Сибиряк: «Много десятков
лет в стенах духовного училища нарождалась и крепла бурса,
вырабатывая свой особенный язык, обычаи, привычки, предания» (Мамин-Сибиряк Д.Н. Семья и школа, 1880).
17
Как синоним термину «язык» употребляется в воспоминаниях М. Малеонского (бывшего семинариста) и А.Н. Энгельгардт
(бывшей институтки) термин «наречие». «Школьное наречие»:
«...надавать пятаков на школьном наречии мутноводских семинаристов значит хорошо ответить сверх ожидания учителя
и товарищей» (Малеонский М. владиславлев. Повесть из быта
семинаристов и духовенства, 1883). «институтское наречие»:
«...раньше всего выдвигались острые языки, называвшиеся
на институтском наречии бранчушками» (Энгельгардт А.Н.
Очерки институтской жизни былого времени, 1890).
Употребление терминов язык и наречие как синонимичных
неслучайно. в «Толковом словаре живого великорусского языка» в.И. Даля язык фиксируется в нескольких значениях, среди которых: «Язык, словесная речь человека, по народностям;
словарь и природная грамматика; совокупность всех слов народа и верное их сочетание, для передачи мыслей своих» [Даль
1882: Т. 4, 695]. Наречие поясняется словом язык: «ср. местный язык, незначительно уклоняющийся, по произношенью
или переиначенным словам, от языка коренного» [Сл. Даля:
Т. 2, 473].
Однако предпочтительным в школьном кругу все же остается обозначение язык.
Активное употребление в мемуарной литературе термина
«язык» объясняется тем, что в ХIХ веке он был традиционным
при обозначении различных социально-обусловленных вариантов языка. «У каждого нашего сословия, — писал в.Г. Белинский, — все свое особенное — и платье, и манеры, и образ
жизни, и даже язык. чтобы убедиться в этом, стоит только провести вечер, на котором сошлись бы нечаянно чиновник, военный, духовный, студент, семинарист, профессор, художник,
увидя себя в таком обществе, вы можете подумать, что присутствуете при разделении языков» [Белинский 1896: 290—291].
язык применительно к речи различных социальных групп
означал прежде всего особый словарь, совокупность специфических слов, то есть социальную разновидность национального
языка, социолект (жаргон).
При изучении словаря той или иной социальной группы,
того или иного сословия указывался определенный круг носи18
телей языка, например: «Одоевские прасолы и их особенный
разговорный язык» [Мартынов 1870], «О дорогобужских мещанах и их шубрейском или кубрейском языке» [Добровольский
1897], «Список слов портновского языка» [чернышев 1898],
«Некоторые данные условного языка калужских рабочих»
[Добровольский 1899], «Некоторые данные условного языка
мещан, калик перехожих, портных и коновалов, странствующих по Смоленской земле» [Добровольский 1916] и т.д.
условным языком преступников, языком балабурным,
кантюжным языком, языком курбацким называлась в середине ХIХ века лексика деклассированных элементов (современное обозначение арго). «Наиболее часто, — отмечает
М.А. Грачев, — в середине ХIХ — начале ХХ в. для обозначения арго использовались фразеологизмы, в которых имеется
компонент язык». [Грачев 2005: 24]. байковым языком называет в.И. Даль специфическую речь мошенников Петербурга
(«Условный язык петербургских мошенников, известный под
именем музыки или байкового языка»), языками искусственными — называет условную речь торговцев-офеней, конокрадов, барышников.
Среди разновидностей искусственного языка в.И. Даль выделяет «тарабарский язык» школьников, состоящий в перестановке или замене согласных, а также «говор по-херам», когда за
каждым слогом приговаривают «хер» [Сл. Даля: LХХ—LХХII].
Пример подобного искусственного языка (с добавлением к словам окончания «ус») раннее (в 1839 г.) зафиксировал в романе
«Пан Халявский» Квитка-Основьяненко. Писатель сообщает о
существовании «таинственного бурсацкого языка», который
позволял скрывать мысли говорящих и общаться в присутствии
«сторонних людей»: «И за обедом, при батеньке и маменьке, и
на вечеринках, при сторонних людях, в нашем разумном обществе нужно было передать мысли свои, чтобы другие не поняли.
Как тут быть? Опытный наставник наш открыл нам таинственный бурсацкий язык» [Квитка-Основьяненко 1971: 87]. в произведении сатирически рисуется образ наставника (домине),
который обучение латинскому языку свел к окончанию «ус»:
«латынь же, преподанная им ученикам, свелась к окончанию
«ус», которым они коверкали обыкновенные слова, превращая
19
свою речь в своеобразный жаргон заговорщиков. Учителю понравилась вишневка, и один из братьев в присутствии папеньки и маменьки спешит пообещать домине: «Я украдентус у
маментус ключентус и нацедентус из погребентус бутылентус»
[Квитка-Основьяненко 1971: 87].
Подобное «засекречивание» слов — один из своеобразных
«тарабарских» приемов, который применялся с расчетом на
впечатление «иностранной» речи, или, по определению Г. виноградова, «заумной» [виноградов 1926: 17].
Научное освещение искусственные языки школьников (заумный язык, языки из основы и утка, языки с меной окончания основы, оборотные, или обратные языки) получат позже (в
1926 г.) в статье Г. виноградова «Детские тайные языки», где
автор, рассматривая причины их появления в детской среде и
выявляя их особенности, рассуждает о названии «тарабарский
язык». По его мнению, «в отдельных случаях название это
было подсказано и закрепилось в детской среде насмешками
взрослых, осудительно относящихся к детским разговорам на
искусственных языках, как к пустой болтовне: Тара — бара /
вчера была, / Седни не пришла...» [виноградов 1926: 17].
Однако, вероятней всего, название «тарабарский язык» связано с «тарабарской грамотой», которая служила взрослым для
тайной, секретной, не подлежащей общей гласности переписки.
Ключом к таинственному письму является замена согласных
по схеме, о которой и писал в.И. Даль: «вместо б, в, г, д, з, к, л,
м, н, ставят: щ, ш, ч, ц, х, ф, т, с, р, п, и наоборот». [Даль 1881:
LХХII]. Г. виноградов отмечает, что распространенности этого
шифра в детской среде способствовала популярность произведений А. Мельникова-Печерского «в лесах» и «Исторические
очерки поповщины». Строки из письма этнографа-лингвиста
е.И. Титова подтверждают это: «Мы в детстве охотно говорили на тарабарском языке, который вывезли из бурсы мои дяди.
Они взяли его у А. Мельникова-Печерского из романа «в лесах» [виноградов 1926: 18].
Надо отметить, что отдельные приемы создания искусственного языка, описанные Н. виноградовым, встречаем у
Н.в. Гоголя в предисловии к «вечерам на хуторе близ Диканьки»: «Один школьник, учившийся у какого-то дьяка грамоте,
20
приехал к отцу и стал таким латыньщиком, что позабыл даже
язык наш православный. все слова сворачивает на ус. лопата у
него лопатус; баба — бабус» [Гоголь 1960: 18], у Н.Г. Помяловского в «Очерках бурсы»: «Как сказать по латыни: лошадь свалилась с моста? — Молодец отвечает: «лошадендус свалендус с
мостендус» [Помяловский 1904: 16]; «Двое камчадалов учатся
иностранным языкам; один говорит: «Хер-я, хер-ни, хер-че,
хер-го, хер-не, хер-зна, хер-ю, хер-к, хер-зав, хер-тро, хер-му;
следует лишь вставить после каждого слога «хер», и выйдет не
по-русски, а по херам. Другой отвечает ему еще хитрее: «Шичего ни-цы, ши-йся не бо-цы», то есть «Ничего не бойся». Это
опять не по-русски, а по-шицы» [Помяловский 1904: 47].
О школьниках, маскирующих общеупотребительные слова, писал в 1899 г. в статье «К вопросу об условных языках»
П.в. Шейн: «в иных школах ученики и ученицы маскируют
свою речь посредством излюбленных (разумеется, по общему
согласию) приставок отдельных звуков к началу или концу
слов, в других же училищах ученики закутывают свою речь с
помощью метатезиса. Непременным условием для сохранения
тайны того и другого способа выражения требуется, чтобы слова произносились как можно быстрее, иначе постороннему слушателю не трудно было бы добраться до ключа для раскрытия
того, что именно хотели от него скрыть» [Шейн 1899: 22].
Однако тарабарский язык, созданный в результате перестановки, замены или добавления слогов, не тождествен жаргону. Как справедливо отмечают ученые, это глубоко различные
лексические системы и по словопроизводству, и по социальной
природе [Поливанов 1931: 58; Грачев 1997: 99].
Таким образом, термин язык в ХIХ веке применялся для
обозначения и засекреченных слов искусственного характера,
и для созданных в кругу учащихся жаргонизмов, и для словаря
различных сословных, профессиональных групп.
лингвистической традиции следуют также П. Тиханов,
отмечающий в своей статье 1899 г. «черниговские старцы.
Псалки и криптоглоссон» существование «типичного языка
семинаристов» [Тиханов 1899: 53], Д.К. Зеленин, рассматривающий «условный технический язык «представителей самых
разнородных профессий» [Зеленин 1905: 111], И.А. Бодуэн де
21
Куртене, называющий жаргон учащейся молодежи «условным» языком [Бодуэн де Куртене 1908: Х] и др.
Термин язык как обозначение молодежного жаргона продолжает употребляться и в первой половине ХХ века [Томсон
1910; Богословский 1927; Поливанов 1931; Стратен 1931 и др.],
однако в этот период среди языковедов начинает получать распространение обозначение жаргон.
1.3. термин «жаргон» как обозначение
молодежной речи на разных этапах ее развития
Заимствованный из французской лексикологии термин жаргон (jargon) впервые появляется в русской литературе в романе
«Пан Халявский» (1839) Квитки-Основьяненко в связи с описанием «таинственного бурсацкого языка», который создавался
за счет добавления окончания «ус» к каждому слову, превращая речь в «своеобразный жаргон заговорщиков». Уточненияхарактеристики «таинственный» и «заговорщиков», которые
сочетаются соответственно с обозначениями язык и жаргон,
подчеркивают конспиративную функцию речи, а слова язык и
жаргон выступают в контексте как нейтральные и, заметим,
синонимичные.
Обратимся к первой лексикографической фиксации. в
«Толковом словаре живого великорусского языка» в.И. Даля
наблюдаем следующий факт: слово жаргон поясняется через
обозначение наречие («Жаргон м. франц. Наречье, говор, местная речь, произношение»), а слово наречие (как было отмечено выше) толкуется словом язык: «ср. местный язык, незначительно уклоняющийся, по произношенью или переиначенным
словам, от языка коренного» [Сл. Даля: Т. 1, 541; Т. 4, 695].
Таким образом, на первых этапах вхождения в лингвистический оборот термин жаргон равнозначен термину язык как
традиционному в ХIХ веке при обозначении различных социально обусловленных (местных) вариантов языка.
Бодуэн де Куртене в статье «Язык и языки» различает
«языки известных ремесел, званий (например, язык актеров) и
общественных классов, язык мужчин и женщин, язык различ22
ных возрастов, язык различных переходных положений (например, язык солдатский, язык каторжников и заключенных
и т.п.)» [Бодуэн де Куртене 1963: 74—75]. Среди своеобразных
«условных» языков ученый выделяет также «язык студентов,
гимназистов, семинаристов, институток и т.д.» [Бодуэн де Куртене 1908: Х].
При этом Бодуэн де Куртене условный язык учащейся молодежи называет полутайным жаргоном. «Существуют, — отмечает он, — языки тайные и полутайные, так называемые
«жаргоны»: язык студентов, язык гимназистов, язык странствующих торговцев (например, в России язык офеней, язык
костромских шерстобитов и т.п.), язык уличных мальчишек,
язык проституток, язык хулиганов, язык мошенников, воров
и всякого рода преступников и т.п.» [Бодуэн де Куртене 1963:
75].
Ученый, как видим, ставит знак равенства между терминами язык и жаргон.
Подобную лингвистическую тенденцию отражают также
литературные памятники конца ХIХ века, в которых особенности словоупотребления школьников характеризуются не только через компонент «язык» (кадетский язык, бурсацкий язык,
школьный язык и т.д.), но и с использованием обозначения
«жаргон»: «бурсацкий жаргон» (Студенческие корпорации в
Петербургском университете в 1830—1840 гг. (Из воспоминаний бывшего студента, 1881); «гимназический жаргон» (Бундас Н.А. Очерки из жизни С-кой гимназии в 50-х годах, 1897;
Куприн А.И. На переломе, 1900; Короленко в.Г. История моего
современника, 1905); «кадетский жаргон» (Станюкович К.М.
Маленькие моряки, 1893); «особый жаргон» (Януш л.И. Полвека назад (воспоминания о втором Московском кадетском
корпусе, 1907); «институтский жаргон» (лухманова Н.А. Девочки: воспоминания из институтской жизни, 1899; Ф.л. Из
воспоминаний о Московском Александровском институте,
1900; чарская л.А. Записки институтки, 1905); «училищный
жаргон» (Измайлов А.А. в бурсе, 1903) и т.д.
И если в.И. Даль специфические кадетские выражения
называет «принятыми и понятными в кадетском обиходе», то
П.И. Мельников (Андрей Печерский) во вступительной статье к
23
полному собранию сочинений в.И.Даля (первому посмертному
полному изданию 1897 г.), подчеркивая автобиографический
характер повести «Мичман Поцелуев», акцентирует внимание
читателей на знакомстве героя с «кадетским жаргоном», «перечисленным во время сочинения повести не по записи, а по памяти, как сказывал владимир Иванович» [Мельников (Андрей
Печерский) 1897: IХ].
в комментариях от редакции (ж. «Русское богатство»,
1912 г. № 11) к статье Г. Домрачева о первых днях его пребывания в кавалерийском училище читаем: «И вот, черта за чертой,
пред нами рисуется этот замкнутый исключительный мирок,
культивирующий, по странной преемственности, свои особые
традиции, проникнутые особым «духом» с совершенно особыми нравами и с собственным жаргоном».
Таким образом, на рубеже веков, наряду с термином
«язык», применительно к словарю учащихся становится употребительным и термин «жаргон». Существует мнение, что в
начале ХХ века он «преимущественно связывается с языковой
практикой преступного мира», с воровской средой [Подберезкина 2006: 140]. Можно ли с этим согласиться?
воровской жаргон, арго (первые его обозначения — условный язык преступников, байковый язык, музыка) начинает
изучаться, как замечает М.А. Грачев, с середины ХIХ века
[Грачев 2005: 17], специфика же речевого общения учащихся
не являлась объектом научных исследований в дореволюционной России. Первая (и весомая) научная попытка рассмотреть
причины появления специфических школьных лексем, проанализировать их семантику и способы образования была предпринята Д.К. Зелениным в известной работе «Семинарские
слова в русском языке» (1905).
Начинает привлекать широкое внимание языковедов и становится предметом научных исследований молодежная речь
лишь в 1920—1930-е годы, когда реформируется система образования, отменяется дореволюционное разделение школ,
устанавливается совместное обучение мальчиков и девочек.
Революция и гражданская война породили армию беспризорников, и школьный язык в силу известных причин подвергся
влиянию блатной музыки, жаргону тюрьмы. Именно под та24
ким названием выходит в свет в 1908 г. словарь в.Ф. Трахтенберга с небольшой вступительной статьей И.А. Бодуэна де Куртене (всего две страницы), в которой словосочетание блатная
музыка встречается двенадцать раз! [Грачев 2005: 18]. За арготическим фразеологизмом закрепляется неразрывная связь
с преступностью и правонарушителями, а обозначение жаргон
приобретает негативную, сниженную окраску.
Русская общественность обеспокоена «массовым проникновением словечек преступников в речь подрастающего
поколения» [Грачев 2005: 60], одна за другой выходят статьи, посвященные данной проблеме, среди которых работы
е.П. луповой «Из наблюдений над речью учащихся в школах
II ступени вятского края» (1927), М.А. Рыбниковой «Об искажении и огрубении речи учащихся» (1927), П.С. Богословского «К вопросу о составе лексики современного школьного
языка» (Из материалов изучения языка учащихся пермских
школ) (1927), С.А. Копорского «воровской жаргон в среде
школьника» (1927) и др.
Так, М. Рыбникова (1927) пишет «об искажении и огрубении
речи учащихся», подчеркивая широкую распространенность
среди молодежи слов, «многие из которых идут от «блатной
музыки», т.е. из воровского жаргона тюремных завсегдатаев»
[Рыбникова 1927: 246]. П.С. Богословский, задавая вопрос:
«Каково содержание лексики современного школьного языка?», отмечает огромное количество слов, необычайно грубых
по содержанию, а по своему происхождению наводящих на
весьма грустные размышления. [Богословский 1927: 24]. «Несомненно, — заключает автор, — что лексика школьного языка
пополнилась элементами «блатной музыки» через посредство
малолетних «правонарушителей» [Богословский 1927: 24].
Один из первых исследователей послереволюционной языковой ситуации в России С.А. Копорский (1927) также подчеркивает, что уже в двадцатые годы речь школьников была заметно окрашена элементами воровского жаргона [Копорский
1927].
Проблему «речевого хулиганства» в «школьной и комсомольской среде» продолжают в 1931 г. е.Д. Поливанов и
в.в. Стратен.
25
в статье «О блатном языке учащихся и о «славянском языке» революции» е.Д. Поливанов обращает внимание на то, что
«зачатки бурно разросшегося сейчас «речевого хулиганства»
были присущи русской средней школе уже довольно давно», и
вспоминает свои гимназические годы (годы вокруг первой революции — 1905 г.), когда школьники активно использовали в
разговоре жаргонные слова, которые, с одной стороны, объединяли их с уличными хулиганами, а с другой стороны будучи
специфическими, ограничивались стенами школы [Поливанов
1931: 161—162]. «Снижение штиля» современного языка учащихся в сторону социальных низов» он объясняет влиянием
«блатной речи»: «...снижающий штиль» жаргон существует в
школе потому, что у школьников хронически существует потребность определять себя и собеседника именно в вышеуказанном смысле — в виде хулиганов или в виде играющих «под
хулиганов» [Поливанов 1931: 164].
Мысль об объединяющей (школьников с беспризорниками)
функции блатного жаргона развивает в.в. Стратен, он привлекает лексику «блатного арго», а также художественные тексты
(книгу Н. Огнева «Дневник Кости Рябцева», повесть Г. Белых,
л. Пантелеева «Республика ШКИД», повесть И. Микитенка
«вуркагани») и ряд научных статей, посвященных речевому
общению в детской среде. По его наблюдениям и собранным материалам становится очевидным сходство словарного состава
жаргона беспризорных и школьников: «Сибирские школьники
говорят почти так же, как киевские или одесские беспризорные, а ленинградские, напр., или иркутские беспризорные —
как полтавские или ярославские школьники. Это один и тот же
жаргон, основанный на блатном арго и только кое в чем видоизмененный и обновленный» [Стратен 1931: 141—142].
Таким образом, первый этап изучения молодежной речи совпадает с бурной активностью, «разгулом» воровского жаргона
и его влиянием на формирование словарного состава молодежного жаргона. Неудивительно поэтому и развитие негативной
оценки понятия «жаргон», и «возмущенное негодование по
этому поводу пуристов-педагогов». вместе с тем авторы критических статей не только призывают бороться с «порчей языка»,
но и отмечают выразительность, экспрессивность жаргонных
26
слов. У жаргона, как подчеркивает сам носитель и создатель
его в школьные годы е.Д. Поливанов, «более богатое (т.е. более обильное отдельными представлениями) смысловое содержание, чем у их обыкновенных (а потому и пустых в известном
отношении) эквивалентов из нормального языка» [Поливанов
1931: 163].
Исследователи тех лет считают закономерным создание
специального лексикона в ученической корпорации.
При этом необходимо отметить нередкое использование в
статьях обозначения термина жаргон с указанием на школьную среду: «школьный жаргон», «слова школьного жаргона»,
«русский школьный жаргон», «жаргон средней школы» и т.д.
Это говорит о том, что в данный период в отечественной социолингвистике (среди основателей которой — е.Д. Поливанов
и в.в. Стратен) признается существование различных видов
жаргона, в том числе и школьного. «Жаргон средней школы» рассматривается как особая разновидность социальногрупповых диалектов [Поливанов 1931: 168]. И борьба общественности была направлена не на него как на естественную
детскую потребность в языковой новизне, а на проникающую
в него арготическую лексику, которая, «снижая штиль», вносила излишнюю грубость. в этом плане характерно мнение
М. Рыбниковой: «Сила жаргона — в его необычности и выразительности. Дети всегда любят тайную речь, то говорят «на
шицах», то переставляют слоги слова, то просто пускают в ход
«словечки» [Рыбникова 1927: 247].
Таким образом, нельзя безоговорочно разделять точку зрения на то, что в начале ХХ века термин жаргон ассоциируется
преимущественно с преступной средой.
Этот период — 1920—1930-е годы — способствовал привлечению внимания к проблемам образования, к школьной
системе преподавания, а также к социальному составу учащихся и их специфическому словоупотреблению — школьному жаргону.
в последующие годы изучение школьного жаргона, несмотря на появление нового лексического материала, будет
приостановлено. в аргологии (жаргонологии) наступает определенное «затишье» [елистратов 2000: 576]. Это связано с по27
литическими условиями в стране, с официальным запрещением изучать русский жаргон.
Исследования школьного (студенческого) жаргона возобновятся в конце 50-х — начале 60-х годов ХХ века [Костомаров 1959; Скворцов 1964: леонова 1966]. Свое отношение к этому языковому явлению одним из первых выскажет
К.И.чуковский: «...кто из нас, стариков, не испытывает острой
обиды и боли, слушая, на каком языке изъясняется иногда
наше юношество!» [чуковский 1962: 101]. Поднимая вопросы
культуры речи, писатель называет жаргон «юнцов» вульгарным, «людоедским» (сравнивая с речью Эллочки-людоедки,
«высмеянной Ильфом и Петровым») и считает, что борьбу с
ним необходимо начинать в школе, «где и зарождается этот
жаргон» [чуковский 1962: 103]. Однако писатель предлагает
не только бороться за чистоту русского языка, но и постараться
понять подростков, которым хочется «новых, небывалых, причудливых, экзотических слов — таких, на которых не говорят
ни учителя, ни родители, ни вообще старики». «Это бывает со
всеми подростками, — отмечает К.И. чуковский, — и нет ничего криминального в том, что они стремятся создать для себя
язык своего клана, своей «касты» — собственный, молодежный язык» [чуковский 1962: 105].
Пытаясь разобраться в причинах возникновения жаргона,
он (в 1966 г.) дополняет главу «вульгаризмы» из книги «Живой как жизнь»: появляются рассуждения о том, что литература призвана отражать живую разговорную речь и что несправедливо обвинять ее в распространении жаргона. «Сколько бы
ни суетились пуристы, живая разговорная речь непременно
просочится и в романы, и в рассказы, и в повести, и в стихи,
отражая в себе умственный и нравственный облик той социальной среды, которая сформировала эту разговорную речь» [чуковский 1966: 129].
Появляется также ссылка на статью л.И. Скворцова «Об
оценках языка молодежи» (1964), в которой автор рассматривает структурно-семантические особенности молодежного жаргона. л.И. Скворцов оперирует определением «молодежный»,
считая, что оно отвечает духу времени. в послевоенное время в
стране постепенно складываются все необходимые условия для
28
объединения молодых людей (школьников, студентов, молодых рабочих, музыкантов и т.д.). Средства массовой информации, газеты, радио, телевидение, художественная литература,
кинофильмы, песни — все способствовало распространению
общих увлечений, своеобразной моде одеваться и схожему
речевому поведению. Популярными становятся «стиляги»,
их лексика, а также «профессиональный жаргон музыкантов
(«лабухов»), в состав которого входит много арготических слов
и элементов старых условных языков» [Скворцов 1966: 9]. Этот
разряд «лабушско-стиляжьей» по происхождению лексики активно усваивается молодежью, в частности студенчеством, чей
жаргон, как отмечает л.И. Скворцов, «становится господствующим» в молодежном жаргоне [Скворцов 1966: 8].
И вот что характерно: К.И.чуковский, дополняя свои наблюдения, включает в свои рассуждения определение «молодежный», подробно раскрывает состав носителей жаргона.
Сравним две редакции: 1962 и 1966 гг.
Чуковский К.И. Живой как
жизнь (Разговор о русском языке). М.: Молодая гвардия, 1962.
Чуковский К.И. Живой как
жизнь // чуковский К.И. Собр.
соч.: в 6 т. М.: Художественная
литература, 1966. Т. 3.
«... кто из нас, стариков, не испытывает острой обиды и боли,
слушая, на каком языке изъясняется иногда наше юношество!» (с. 101)
«... кто из нас, стариков, не испытывает острой обиды и боли,
слушая, на каком языке изъясняется иногда наше юношество — школьники, студенты,
молодые рабочие» (с. 122)
«Но можем ли мы так безапелляционно судить этот жаргон?»
(с. 105)
«И кроме того: можем ли мы
так безапелляционно судить
этот «молодежный» жаргон?»
(с. 130)
«... и нет ничего криминального
в том, что они стремятся создать
для себя язык своего клана,
своей «касты» — собственный,
молодежный язык» (с. 105)
«... и нет ничего криминального
в том, что они стремятся создать
для себя язык своего клана,
своей «касты» — собственный,
«молодежный» язык» (с. 131)
29
«Адвокаты «молодежного» жаргона говорят, будто он служит
теснейшему сближению школьников и повышает их коллективное чувство» (с. 132)
Обозначение «молодежный» автор заключает в кавычки, подчеркивая тем самым новые тенденции в обществе и в языке, и
правомерно, на наш взгляд, делать вывод о том, что термин молодежный жаргон становится широко употребительным с 1960-х
годов. Немаловажную роль в его популяризации сыграли научные изыскания л.И. Скворцова. «При относительной единовозрастности той или иной группы говорящих, — отмечает ученый, — жаргонная речь выступает как характерная черта языка
поколения (особенно молодого). Это и дает возможность ставить
вопрос о современном молодежном жаргоне (сленге) как одном из
социально-речевых стилей нашего времени» [Скворцов 1966: 8].
в дальнейшем школьный (студенческий) жаргон будет рассматриваться как разновидность молодежного жаргона, с годами все более обогащающегося. Объектом внимания станут
не только жаргоны учащейся молодежи (в основном — студентов), но и такие проявления молодежной речи, как жаргоны
солдат и матросов срочной службы, жаргоны неформальных
молодежных объединений (хиппи, панков, металлистов, фанатов), жаргоны хипхоперов, компьютерщиков, уличных музыкантов, толкиенистов, про-геймеров и др. [Скворцов 1964;
лошманова 1975; Копыленко 1976; Дубровина 1980; лукашанец 1982; Крысин 1989; Запесоцкий, Файн 1990; Мазурова
1991; Рожанский 1992; Зайковская 1993; ермакова 1996; Береговская 1996; Марочкин 1998; Мокиенко, Никитина 2000,
Никитина 2003, Грачев 2006 и др.].
1.4. термин «арго» по отношению
к молодежному социолекту
Обозначения молодежной речи включают, наряду с терминами язык, жаргон (рассмотренными выше), и термин арго, ко30
торый, в отличие от них, не был популярен в школьной среде
ХIХ века.
Это вполне объяснимо: слово арго впервые было зафиксировано в русской литературе лишь в 60-х годах ХIХ века. [Грачев 2005: 16], и появилось оно для обозначения уже имеющей
яркие названия (блатная музыка, феня, байковый язык) лексики преступного мира. «У воров и мошенников, — отмечает
вс. Крестовский, — существует своего рода условный язык (argot), известный под именем «музыки» или «байкового языка»
[Крестовский 1990: 1065—1066].
Заимствуется слово арго, как и термин жаргон, из французского языка (франц. argot) и представляет собой, по мнению современных исследователей, искаженное ерго (франц.
ergot) — шпора петуха, символ воровского ремесла [Портянникова 1971: 48—49; Грачев 1997: 16—17].
Истоки арго связывают с существующими в средневековье
«цеховыми» языками обособленных профессиональных групп.
[Стратен 1931: 114; елистратов 2000: 583]. «Разные профессиональные классы, — утверждает французский ученый л. Сенэан (Sainean), — когда-то имели каждый свой специальный
язык, насыщенный арготизмами...» [Цит. по: Стратен 1931:
114]. Эти специальные языки, отмирая (вследствие развития
средств сообщения и роста фабричной промышленности), оставили после себя преемников — жаргоны городского дна, мира
преступников, различные арго. «Франц. argot, langue verte,
нем. Rotwelsch, Gaunersprache, англ. cant, slang и т.д. — все
это, — считает в. Стратен, — специальные языки, имеющие
родословную и происходящие, если не прямо от специальных
средневековых цеховых языков, то от параллельных языков
средневековых нищих, бродячих торговцев, бандитов и воров»
[Стратен 1931: 114].
На общие истоки данных европейских терминов указывает
и М. Жирмунский: «Арго существуют в большинстве европейских языков и во многих внеевропейских и ведут свое происхождение от эпохи разложения феодализма. Французским терминам жаргон (jargon) и арго (argot) соответствуют немецкие
Rotwelsch или Gaunersprache, английский — cant, итальянский gergo или furbescho, испанский germania и более поздний
31
calo, русский — «блатная музыка» и др.» [Жирмунский 1936:
120].
Связь термина арго с миром бродяг и воров подчеркивает
также А. липатов, считая это мнение обоснованным и традиционным. «Принято считать, — пишет он, — что предшественником, прародителем арго в европейских языках стал воровской язык» [липатов 2003: 381]. во Франции термин арго как
обозначение воровского языка был известен уже в ХIV—ХV веках; с середины ХIХ века значение его расширяется, и он начинает применяться не только для обозначения лексики деклассированных элементов, но и для фамильярно-разговорной речи
парижан, для различных жаргонов [Грачев 2005: 17].
Cреди российских языковедов французский термин арго
получает распространение лишь в начале ХХ века (См.: труды
Б.А. ларина 1928, 1931; в.М. Жирмунского 1936; Д.С. лихачева 1935; в.в. Стратена 1931), однако освоение заимствованного понятия можно проследить и ранее.
Например, в научной статье П. Тиханова «черниговские
старцы. Псалки и криптоглоссон» (1899) автор, описывая тайный язык старцев и приводя примеры языка офеней, а также
«бурсацкого жаргона», использует, наряду с обозначениями
«язык», «тайноречие», и термин арго, сохраняя при этом графику языка-источника: «Следует сказать, что язык argot не
настолько богат, чтобы на нем существовали непременно все
выражения, почему для образования нового слова — к обыкновенному речению приставляют какой-нибудь слог, и с таким
окончанием известное выражение, находясь в ряду других действительно непонятных (изобретенных, придуманных), становится уже полностью неузнаваемо» [Тиханов 1899: 56].
П. Тиханов подчеркивает прежде всего таинственность
арго, его искусственный характер. Подобное применение термина наблюдаем и в работе Г. виноградова «Детские тайные
языки» (1926), где при характеристике различных искусственных языков, создаваемых в детской среде, используется
автором и термин argot: «словари детского argot» [виноградов
1926: 10].
Термин получает распространение для обозначения тайной, искусственной речи: «...арго является тайным языком,
32
конспиративным, засекреченным (по крайней мере — в период
своего расцвета, покуда оно сохраняет свою основную социальную функцию)» [Жирмунский 1936: 119].
По мнению Б.А. ларина, арго является «равноправным со
всяким другим с м е ш а н н ы м я з ы к о м б о л е е и л и м е н е е о б о с о б л е н н о г о к о л л е к т и в а, притом двуязычного» [ларин 1973: 186]. Он рассматривает его как третий основной круг языковых явлений (первые два — литературный язык
и деревенские диалекты).
Основная функция арго, — считают исследователи, — профессиональная. «...Арго, — утверждает в. Жирмунский, —
служило средством опознания «своих», своего рода «паролем»,
и в то же время — важным профессиональным орудием...»
[Жирмунский 1936: 134].
Арго как составная часть «специального языка» профессионалов рассматривается и в концепции л.в. Успенского (1936):
«Употребляя обозначение «специальный язык», мы обычно непроизвольно ограничиваем его объем системой терминов, как
бы санкционированных книжно-письменным печатным употреблением той или другой профессии. в стороне при этом оказывается все то, что для данного языка является, так сказать,
его просторечием, та менее устойчивая и более живая часть его
лексического запаса, который существует исключительно в
устной речи профессионалов и ...может быть охарактеризован
как «профессиональное арго» [Успенский 1936: 163].
На сосуществование арготических слов и технической терминологии в профессиональной речи указывает также Д.С. лихачев в статье «Арготические слова профессиональной речи»
(1938). Он считает, что можно безошибочно выделить арготические слова и выражения в языке самых разнообразных социальных групп: ремесленников, моряков, нищих, солдат,
учащихся [лихачев 1964: 331]. «Мы безошибочно, — пишет
он, — отличим их от технических выражений, от терминов и
никогда не назовем арго — специальный язык инженеров, ученых, техников, квалифицированных рабочих» [лихачев 1964:
331].
Среди отличительных черт арго Д.С. лихачев называет социальную замкнутость, иллюстрируя ее спецификой общения
33
не только в кругу лиц определенной профессии, но и в учебных заведениях: «Школьник, скажем, будет употреблять свои
школьные арготические словечки только со сверстником; он
не будет применять их в разговоре с родителями или с преподавателями, если только не держится с последними на одной
ноге» [лихачев 1964: 332].
в центр определения того, что такое арготическое слово,
Д.С. лихачев ставит «момент специфической однотонной эмоциональной окраски отдельных арготических слов», которая
поддерживается внешней экспрессивностью, выразительностью, образностью, метафоричностью. По мнению Д.С. лихачева, главный признак арготической речи — остроумие: «еще
старые английские названия арго jesting speech (или jesting
language) и merry greek подчеркивают юмористический, шутливый его характер» [лихачев 1964: 335—336].
Арготическое слово, считает ученый, есть своего рода общественный жест, символизирующий «мужественное», «пренебрежительное, насмешливое, «критическое» отношение к действительности. Реализацию подобного отношения в школьной
среде Д.С. лихачев видит в создании кличек для преподавателей: «преподаватель, в особенности если он неровен в обращении с учениками, если поступки его рассматриваются ими как
проявления произвола и если при этом сами ученики ощущают
свой коллектив как обособленный, отъединенный, замкнутый
(что бывало, например, в старых закрытых учебных заведениях), — получает кличку, прозвище. Эта кличка всегда фамильярна, всегда равняет преподавателя с учениками...» [лихачев 1964: 343, 344].
Факторами, способствующими появлению арго на производстве, ученый считает нарушения производственного ритма, перебои в работе, неорганизованность. Например, в работе
моряков эти нарушения будут связаны с состоянием моря, в
профессии летчиков — с атмосферными условиями, в полиграфическом производстве — с ошибками наборщика, в работе
железнодорожников — с опозданием поезда и т.д. Употребление же арготических слов в школе Д.С. лихачев связывает с
постановкой педагогической работы: «Арго, — отмечает исследователь, будет процветать в той школе, в которой учение
34
превращается в охоту учеников за удавчиками, в которой воспитательная работа превращается в войну преподавателей с
учениками, где нет общности интересов тех и других» [лихачев 1964: 352].
Как видим, Д. лихачев считает возможным создание арго
не только в профессиональном кругу, но и в школьной среде.
Применяя обозначение арго по отношению к специфическому словоупотреблению учащихся, ученый не дифференцирует обозначения «арго», «жаргон», «slang», «cant», считая их
условными: «При всей условности терминов «арго», «жаргон»,
«slang», «cant» и других исследователи различных стран, эпох
и направлений выделяют ими всегда однородную, определенную группу языковых явлений» [лихачев 1964: 331]. Сам ученый, включая в свои рассуждения различные обозначения: наречие, искусственный язык, арго, жаргон, slang, специальный
язык, cant, тайный язык (которые он приводит, цитируя западноевропейских и отечественных исследователей), предпочитает термин арго. возможно, это связано с тем, что данное
обозначение является наиболее ранним в зарубежной социолингвистике, а также с тем, что в 1930-е годы (когда и создается статья Д.С. лихачева) оно активно применяется по отношению не только к воровской речи, но и к другим социальным
вариантам языка.
Так, в. виноградов в монографии «Очерки по истории русского литературного языка ХVII—ХIХ веков» (1934), прослеживая историю русского литературного языка и описывая
«социально-диалектное расслоение» общества в ХIХ веке, выделяет в составе «профессиональных диалектов» («профессиональных жаргонов») шулерское арго, коннозаводческое арго,
охотничий язык, воровское арго, актерское арго, певческий
диалект, бухгалтерский диалект, морской жаргон и школьное
арго. Термин арго, таким образом, выступает у в. виноградова
как синонимичный диалекту, языку и жаргону.
Завоевывая прочные позиции в русской лингвистической
практике, обозначение арго становится яркой стилистической
пометой в русской лексикографии. в 1935—1940 гг. выходит
в свет изданный под редакцией Д. Ушакова «Толковый словарь русского языка», где слова и выражения «школярского»
35
происхождения (зубристика, зубрила, запустить в нос гусара, долбня, камчатка и др.) сопровождаются характерной пометой (школьное арго). «устроить бенефис кому (школьное
арго) — произвести против кого-нибудь демонстративную выходку [ТСУ: 1, 121].
в последующие годы (как уже отмечалось выше, когда речь
шла о термине жаргон) изучение сниженной речи практически
ставится под запрет [елистратов 2000: 576]. возобновляется ее
изучение в 1950-е годы, и тогда вновь становится актуальной
проблема терминологии.
в. виноградов остается верен своим принципам в употреблении обозначений арго, жаргон (как синонимичных!)
и в более поздних своих работах. в частности, в статье «Словообразование в его отношении к грамматике и лексикологии
(На материале русского и родственных языков)» (1952). При
описании характерных «жаргонных типов словообразования»
ученый рассматривает специфические суффиксы «воровского
жаргона» «арго чиновничества», а также жаргона воспитанников духовно-учебных заведений, называя его «арго духовных школ», «бурсацким арго», «бурсацким жаргоном». Здесь
следует отметить, что жаргон семинаристов дореволюционной
России привлекал внимание ученых (во многом благодаря знаменитым «Очеркам бурсы» Н.Г. Помяловского) как на рубеже ХIХ—ХХ веков [ср.: Тиханов 1899; Зеленин, 1905], так и
во второй половине ХХ века. в частности, в 1957 и в 1958 гг.
были защищены кандидатские диссертации: «лексика «Очерков бурсы» Н.Г. Помяловского (разговорно-просторечная и
специфически бурсацкая лексика и фразеология)» С.Г. Ахумяна и «Особенности лексики и фразеологии «Очерков бурсы»
Н.Г. Помяловского» Т.в. Кевлишвили. в своих работах исследователи лексического своеобразия повести Н.Г. Помяловского называют бурсацкую лексику жаргонно-арготической
и применяют обозначения: бурсацкое арго, бурсацкий язык,
бурсацкий жаргон, школьное арго.
Обозначениями семинарское арго, жаргон семинаристов,
школьное арго пользуется и ю.С. Сорокин. в книге «Развитие
словарного состава русского литературного языка. 30—90-е
годы ХIХ века» (1965) автор, раскрывая историю слова зу36
брить, отмечает: «Это слово школьного арго становится очень
распространенным с середины века... Постепенно ослабевает
его двойник (идущий из семинарского арго) долбить...[Сорокин 1965: 488].
Таким образом, в 1930-е годы и позже, в 1950—1960-е годы,
в научной практике наблюдается активное употребление термина арго (по отношению к речи учащихся!) в одном ряду с термином жаргон. Ситуация несколько изменяется в 1970-е годы,
и, возможно, это объясняется признанием предложенной
в.Д. Бондалетовым в 1960-е годы (и уточненной в 1980-е годы)
классификации социальных диалектов «в зависимости от их
природы, назначения, языковых признаков и условий функционирования»:
«1) собственно профессиональные «языки» (точнее — лексические системы), например, рыболовов, охотников..., а также других промыслов и занятий;
2) групповые, или корпоративные, жаргоны, например,
учащихся, студентов, спортсменов, солдат и других, главным
образом молодежных коллективов;
3) условные языки (арго) ремесленников-отходников, торговцев и близких к ним социальных групп;
4) жаргон (арго) деклассированных» [Бондалетов 1987:
69].
Как видно из данной классификации, ее автор допускает
дублирование терминов жаргон (арго) только по отношению к
лексике деклассированных. Для молодежной речи, по мнению
в.Д. Бондалетова, целесообразно применение обозначения
«жаргон». Подобная позиция отражается и в последующих
классификациях. Например, аналогичная система Б.А. Серебренникова: «1) профессиональные лексические системы,
2) групповые, или корпоративные, жаргоны, 3) жаргоны деклассированных, 4) условные языки» [Серебренников 1970:
479], Э.Г. Туманян: «1) детерминированные лексические системы: а) групповые, корпоративные жаргоны. б) профессиональные лексические системы; 2) особые, условные языки:
а) условно-профессиональные арго (жаргоны), б) арго деклассированных» [Туманян 1985: 92].
37
Сторонником разграничения арго и жаргона выступает и
л.И.Скворцов, считающий, что их отличие обусловлено степенью открытости — изолированности носителей различных
социальных разновидностей речи: арго является принадлежностью относительно замкнутых групп и сообществ, в то время
как жаргон является принадлежностью относительно открытых социальных групп. «в строго терминологическом смысле, — утверждает ученый, — арго — это речь низов общества,
деклассированных групп и уголовного мира: нищих, воров,
картежных шулеров и т.п.» [Скворцов 1979: 23—24], а жаргон, по мнению ученого, представляет собой социальный диалект «определенной возрастной общности или профессиональной корпорации» [Скворцов 1979: 84].
Таким образом, в русской социолингвистике последней четверти ХХ века относительно единодушно закрепляются обозначения: арго — за лексикой деклассированных групп (уголовное арго), жаргон — за лексикой возрастных социальных
групп (молодежный жаргон).
Однако не считает необходимым дифференцировать понятия арго и жаргон в.С. елистратов, автор «Словаря русского арго», в котором «представлен сплав многочисленных
городских арго», в том числе и «молодежного арго» [Сл. елистратов 2000]. Ученый считает, что термин арго наиболее
нейтральный, свободный от «аспектуальности» (в отличие от
«социального диалекта») и от общей оценочности (в отличие
от «жаргона») [елистратов 2000: 577]. При этом в.С. елистратов «нисколько не настаивает на абсолютной правильности
подобного выбора». его выбор не подтверждается литературой, на которую он ссылается. «О молодежных арго, — указывает ученый, — написано большое число работ (см., в частности, ...)». И далее идет указание на труды, авторы которых
обращаются к обозначению «жаргон»: Борисова е.Г. Современный молодежный жаргон (1980), Дубровина К.Н. Студенческий жаргон (1980), Копорский С.А. воровской жаргон в
среде школьников (1927), Копыленко М.М. О семантической
природе молодежного жаргона (1976), лошманова л.Т. Жаргонизированная лексика в бытовой речи молодежи 50—60-х
годов (1975) и др.
38
Таким образом, большинство исследователей молодежной
речи последней четверти ХХ века не прибегают к термину
«арго», предпочитая обозначение «жаргон», а также закрепившийся относительно недавно в русской лингвистической практике термин «сленг» (речь, о котором пойдет ниже).
1.5. Сленг и молодежь
в ряду современных обозначений молодежной речи (жаргон,
арго, сленг) сленг является самым поздним. если термины
«жаргон» и «арго», которые родом из французской социологической школы, осваивались русским языком начиная с
ХIХ века, то термин сленг, английского происхождения (slang),
вошел в русский лингвистический оборот лишь в 1960-е годы.
Несмотря на то что первые исследования сленга как языкового
явления в русской лексикологии относятся к столь позднему
времени (по сравнению с временем утверждения в русскоязычном обиходе терминов жаргон и арго), важно обратиться и к его
историческим истокам, так как «каждое синхронное состояние
языка обусловлено предшествующим ему диахронным состоянием» [липатов 2003: 381].
в Англии, по утверждению А. липатова, «сленг существовал уже в ХIV веке, однако само это речевое явление было известно под другими наименованиями, и чаще всего как cant»
[липатов 2003: 382—383]. Первая лексикографическая попытка заменить термин cant термином slang относится к 1788 г.
Предпринята она была в первом научном словаре «вульгарного» языка (1788) Френсиса Гроуза, который синонимичность
терминов сленг и cant объяснил их общей этимологией: «оба
эти слова из одного источника — потаенного языка странствующих нищих-цыган» [Цит. по: липатов 2003: 382—383].
вслед за Ф. Гроузом, «отцом сленга», английский лексикограф Дж. Эндрюс в 1809 г. поместил данный термин в словарь
новых слов и ввел в лексикографическую практику. «К началу
ХIХ века, — отмечает А. липатов, — в английской лексикографии были приняты два типа социолектизмов — cant и slang,
причем под первым понималась преимущественно речь соци39
альных низов, а под вторым — нестандартная (арготическая)
лексика остальных групп населения» [липатов 2003: 382—
383].
Однако термины нередко трактовались одинаково, использовались «вперемежку друг с другом», и это в конечном счете
привело к тому, что «кэнт, все больше и больше утрачивая свои
речевые и лексические позиции, растворился в сленге» [липатов 2003: 382—383]. Так, сленг в понимании О. есперсена
(1925) представляет собой форму речи, «которая обязана своим
происхождением желанию человеческой особи отклониться от
обычного языка, навязанного нам обществом» [Jespersen 1925:
149]. Слэнг — результат свойственного человечеству «желания
позабавиться» [Jespersen 1925: 151]. Позже, в 1929 году, американские исследователи Дж. Б. Гринок и Дж. л Киттридж
описали сленг как язык-бродягу, который слоняется в окрестностях литературной речи и постоянно старается пробить себе
дорогу в самое изысканное общество [Greernaugh, Kittridge
1929: 55]. Подобное неопределенное толкование термина представлено и в книге «Slang to-day and yesterday» (1935) Э. Партриджа. Автор ее под сленгом понимает разговорную речь, не
апробированную установленными языковыми нормами [Partridge 1960:3].
Туманность этимологии и трактовки термина сленг отражает и Большой Оксфордский словарь, по данным которого,
термин «сленг», имеющий первоначальное значение «низкий,
вульгарный язык», с начала ХIХ века начинает употребляться и для обозначения жаргона определенного класса, и для нелитературной разговорной речи, состоящей из неологизмов и
слов, употребляемых в специальном значении.
Следствием неоднозначного рассмотрения данного понятия
явилось то, что пометой «слэнг» стали сопровождаться слова
различных лексико-семантических пластов. Как показал анализ лексико-фразеологического материала словарей, проведенный И. Гальпериным (1956), «под термином «слэнг» в английской лексикографии объединяются слова и фразеологизмы,
совершенно разнородные с точки зрения их стилистической
характеристики и сфер употребления», а именно: слова, относящиеся к воровскому жаргону; различные профессионализ40
мы; многие разговорные слова (коллоквиализмы); случайные
образования; образные слова и выражения; аббревиатуры и
т.д. [Гальперин 1956: 109]. в англо-американской традиции,
утверждает А. липатов, с понятием «сленг» связывают всю
нестандартную лексику английского языка, за исключением
диалектов. «Термин slang покрывает тем самым целиком русские термины жаргон и арго, а отчасти и грубое просторечие»
[липатов 2003: 384].
О сленге как о новом этапе развития арго писал в 1936 г.
в. Жирмунский. Он считает, что превращение арго в «слэнг»
означает конец «старого арго» (профессионального языка
деклассированных и близких к ним общественных групп)
и развитие «нового арго», приближенного к типу жаргона,
но имеющего более широкую социальную базу, чем старые
профессионально-корпоративные жаргоны [Жирмунский
1936: 152—153]. Утратив секретный, профессиональный характер, арготическая лексика переходит в сферу повседневного бытового общения, где служит средством «эмоциональной экспрессии, образного, эвфемистического, иронического
словоупотребления», при этом она, как подчеркивает ученый,
приобретает «более зыбкий и неопределенный характер»
[Жирмунский 1936: 153]. Научные рассуждения о природе
сленга в. Жирмунский иллюстрирует примерами из английского языка, подчеркивая специфичность термина: «для английского городского жаргона существует даже специальный
термин — slang (слэнг)» [Жирмунский 1936: 152].
Сленг рассматривается как явление, характерное для английского языка и чужеродное для русского языка, вплоть до
1950—1960-х годов. его история в русской лингвистической
практике связана с именами А. Хомяковой, М. Маковского,
И. Гальперина, Т. Соловьевой.
Обращение к сленгу в это время неслучайно. Раннее нами
отмечалось, что в 1950—1960-е годы (после долгого перерыва,
вызванного официальным запретом изучать социальные диалекты) возрождается интерес лингвистов к социально обусловленной лексике, в частности, к речевому поведению молодежи,
в среде которой, как отмечает Скворцов, жаргонная речь «преимущественно и развивается» [Скворцов 1981: 64].
41
Скворцов в своем исследовании 1966 г. («взаимодействие
литературного языка и социальных диалектов (на материале русской лексики послеоктябрьского периода)») предлагает различать жаргон в «узком смысле слова» (он не выходит
за пределы специальной (или возрастной) сферы общения) и
«жаргонизированную лексику, примыкающую к жаргоннопросторечному стилю, к «низкому» слою обиходно-разговорной
лексики [Скворцов 1966: 8; Скворцов 1981: 62]. Жаргон в расширительном смысле трактуется ученым как сленг, который,
по его мнению, в терминологическом отношении очень удобен «для описания механизма взаимодействия литературного
языка с внелитературными сферами речи, для отграничения
интересующего нас круга лексики от лексики, ограниченной в
своем употреблении пределами более или менее замкнутых социальных групп (жаргоны и арго)» [Скворцов 1981: 61].
Описываемый период л.И. Скворцов определяет как время
«языковой эволюции от жаргона к слэнгу» [Скворцов 1966:
13] и выделяет источники, за счет которых происходит формирование «молодежного слэнга»: профессиональная речь, диалектизмы, заимствования из других языков, заимствования из
других жаргонов. Основным источником, по мнению ученого,
является «слой междужаргонной лексики — перекрещивающиеся общие части бытового словаря разных жаргонных формаций». Скворцов вводит понятие интержаргонной лексики
(интержаргона): «Именно из интержаргона (а не непосредственно из арго) черпает молодежный слэнг арготические по
происхождению элементы» [Скворцов 1966: 10]. Жаргонная и
арготическая по происхождению лексика в молодежном сленге
«нейтрализуется», более не противопоставляется нормализованному, литературному языку, а служит своеобразным средством оживления бытовой речи. По определению Скворцова,
она составляет «сосуществующую с обычными вариантами систему общебытового словаря, экспрессивно ярко окрашенную»
[Скворцов 1966: 15].
Таким образом, Скворцов в 1960-е годы, раскрывая семантическую сущность молодежного сленга, описывает его как
языковое явление, характерное для русского языка послеоктябрьского периода. Однако пройдут десятилетия, а термин
42
«сленг», который он рассматривает как удачный и соответствующий новым веяниям, все еще останется неосвоенным в
русской социолингвистике.
Так, Б.А. Серебренников в 1970 г., описывая территориальную и социальную дифференциацию русского языка, отметит:
«Существующий в западноевропейской лингвистической литературе термин «слэнг» для обозначения жаргона с более широкой социальной базой у нас не привился» [Серебренников 1970:
452]. вместе с тем ученый не оставляет без внимания функционирование термина «сленг» в научных трудах л.И. Скворцова:
«Существует довольно много различных групповых жаргонов,
всех их охарактеризовать нет никакой возможности. в качестве наиболее типичного образца можно рассмотреть студенческий жаргон, или, как его иногда называют, студенческий
слэнг. л.И. Скворцов, изучавший студенческий слэнг в наших
вузах, различает в нем две основные категории слов — производственное ядро и бытовой словарь» [Серебренников 1970:
457]. Но в 1981 г. и л.И. Скворцов будет вынужден признать,
что «в русском языкознании понятие «сленг» еще не утвердилось в качестве термина» [Скворцов 1981: 61]. «Поэтому, —
напишет он, — наряду с ним мы будем употреблять (в том же
значении) термин «жаргон», говоря о жаргоноообразной или
жаргонизированной лексике» [Скворцов 1981: 61].
Показательна в этом плане и статья 1983 г. «О лексике молодежного жаргона (Англоязычные заимствования в студенческом сленге 60—70-х годов)», автор которой, л.Г. Борисовалукашанец, несмотря на то, что в заглавии, в скобках уточняет,
что речь пойдет о студенческом сленге, к английскому термину
(на 15 страницах текста!) прибегает редко, предпочитая привычное французское обозначение жаргон.
Становится заметным обращение к новому термину в конце
1980-х — в нач. 1990-х годов. Прежде всего об этом красноречиво
говорят названия словарей: «Словарь сленга, распространенного в
среде неформальных молодежных объединений» А.И. Мазуровой
(1988), «Словарь молодежных сленгов» М.А. Грачева, А.И. Гурова (1989), «Сленг хиппи» Ф.И. Рожанского (1992) и др.
Популярность английского термина сленг растет по мере
усиления популярности английского языка, проникающего
43
не только в различные слои литературного языка, но и в сферу
устного общения, в частности жаргонизированную речь молодежи.
в 1996 г. Э.М. Береговская посвящает сленгу статью «Молодежный сленг: формирование и функционирование», в которой на богатом материале словарных списков, газетных и
журнальных статей, лингвистических анкет рассматривает
источники формирования лексического состава сленга, его
понятийно-тематические особенности, а также функционирование и частотность сленгизмов в молодежной речи. Особое
внимание уделяет автор иноязычным заимствованиям, занимающим «первое место по продуктивности». Молодежь (большинство которой хиппи или «хиппующие» старшеклассники
и студенты) культивирует англицизмы, стараясь подражать
иноземному стилю поведения.
Э.М. Береговская призывает изучать современный молодежный сленг, где «все свойственные естественному языку
процессы, не сдерживаемые давлением нормы, происходят во
много раз быстрее и доступны непосредственному наблюдению»
[Береговская 1996: 40]. в своих рассуждениях она прибегает к
различной терминологии: «молодежному сленгу, как всякому
арго и шире — как всякому субъязыку, свойственна некоторая размытость границ»; «арго, как его ни называй — жаргон,
сленг или социолект, — это не вредный паразитический нарост
на теле языка» [Береговская 1996: 40].
Можно сделать вывод, что ученый расценивает термины
как синонимы, а предпочтение отдает английскому сленгу,
чтобы подчеркнуть «энглизированность» [Береговская 1996:
40] молодежной речи как характерную примету времени —
80—90-х годов.
в начале ХХI века главным источником обогащения молодежного жаргона становится уголовное арго. Об этом во введении к «Словарю современного молодежного жаргона» (2006)
пишет его автор, М.А. Грачев: «если в 80-х гг. прошлого столетия была мода на жаргонные словечки английского происхождения, то сейчас — на арготизмы» [Грачев 2006: 16]. Речь
молодежи сильно криминализирована, и в этой языковой ситуации вновь становится доминирующим обозначение «жаргон»,
44
с его печатью отрицательной окраски. Доминирующим, но не
вытесняющим обозначение сленг.
Так, Т.Г. Никитина предпочитает использовать термин
«сленг» в своих статьях и лексикографических трудах, описывающих молодежный лексикон [См.: «Так говорит молодежь:
Словарь сленга. По материалам прессы 70—90-х гг.» (Никитина
1998); «Словарь молодежного сленга. 1980—2000 гг.» (Никитина 2003) «Словарь молодежного сленга как социокульторологический источник» (Никитина, Паюсова 2004); «Топонимика
в региональном словаре сленга» (Никитина 2005); «Региональный словарь сленга» (Никитина, Рогалева 2006)].
Свое мнение о целесообразности и необходимости использования данного термина высказывает в статьях разных лет
(с 1982 по 2007 г.) и А.Т. липатов, считающий, что «русский
сленг — это идиолектно-социолектное явление особого рода,
коренным образом отличное от American English» [липатов
2006: 309]. Он пишет об общем сленге (general slang) и отраслевых, среди которых в первую очередь — школьный, студенческий и военный, составляющие, как он считает, «единый,
молодежный сленг — самый обильный и самый выразительный по своей экспрессивности пласт социально обусловленной
речевой стихии» [липатов 2006: 309].
все чаще лингвисты (развивая точку зрения л.И. Скворцова
о лингвистической сущности сленга) прибегают к данному термину для описания слов и выражений, утративших специфическую закрепленность за определенной социальной группой
и перешедших в разговорный обиход различных социальных,
профессиональных и возрастных слоев общества (сленговый
лексикон политиков, бизнесменов, диджеев, компьютерщиков, студентов и т.д.).
1.6. Современная система понятий и терминов
молодежного социолекта: за и против
Проведенное исследование (обращение к истокам русского
молодежного жаргона, рассмотрение истории отражения молодежной лексики в литературных памятниках и истории
изучения молодежной речи) позволило выявить хронологию
45
появления различных терминов, обозначающих молодежный
жаргон. Результаты могут быть представлены в таблице.
хронология функционирования лингвистических терминов
(и дополнительных дефиниций к ним), обозначающих
молодежную лексику и фразеологию
ХIХ век (первая
половина)
техническое слово (Н.в. Гоголь). Техническое
выражение. Особый термин. Местное выражение. кадетское выражение.
Школьный язык. Местный язык. Язык учеников. Воспитаннический язык. институтский
язык. кадетский язык. корпусный язык. заскамейный язык. Язык бурсаков. бурсацкий язык.
таинственный бурсацкий язык.
Гимназический жаргон. бурсацкий жаргон (бурсы). Бурсацкий жаргон (для обозначения студенческого)
ХIХ век (вторая
половина)
Техническое выражение (слово). технический
школьный термин. Школьное выражение.
Школьничье (в.И. Даль) выражение. туземное
(Н.Г. Помяловский) выражение.
Технический язык школьников (А.Н. Афанасьев).
язык школьный. наш школьный язык. ученический язык. Местный язык. Свой местный язык.
Свой особенный язык. условный язык. Язык
воспитанниц. Язык семинаристов. типичный
(П. Тиханов) язык семинаристов. Язык бурсы.
Кадетский язык. Институтский язык. «тарабарский язык» школьников (в.И. Даль).
Школьное наречие. институтское наречие.
Особый жаргон. Гимназический жаргон. Бурсацкий жаргон. искусственный (П. Тиханов)
бурсацкий жаргон. институтский жаргон. кадетский жаргон. Жаргон кадет. училищный
жаргон. русско-немецкий жаргон (для обозначения студенческого)
46
ХХ век (дореволюционный
период)
Техническое выражение (слово). условное
(Д.К. Зеленин) техническое выражение. Технический школьный термин. Слова школярного
происхождения (Д.К. Зеленин).
Условный язык. корнетский язык. Бурсацкий
язык.
училищный жаргон. Институтский жаргон.
Бурсацкий жаргон
ХХ век. 20—30-е Школьный словарь (е.П. луппова). наш «внугоды
треннего употребления» словарь. (е.Д. Поливанов). Словарь беспризорных (в.в. Стратен). лексикон беспризорников (А.в. Миртов).
Школьный язык. Язык учащихся. язык юности
(в. Малаховский). Язык беспризорных и школьников (в.в. Стратен). Комсомольский язык.
Школьный жаргон (в.в. Стратен, е.Д. Поливанов). Жаргон средней школы (е.Д. Поливанов).
Жаргон школьников. Жаргон беспризорных.
Юношеский жаргон (в. Малаховский). корпоративный жаргон (в. Жирмунский). профессиональный жаргон (в.в. виноградов).
профессиональный диалект (в.в. виноградов).
детское argot (Г. виноградов). Школьное арго
(Д.С. лихачев, в.в. виноградов, Д. Ушаков).
Школьные арготические словечки (Д.С. лихачев)
ХХ век. 50-е
годы
Бурсацкий язык.
Бурсацкий жаргон.
Арго духовных школ (в.в. виноградов). бурсацкое арго (в.в. виноградов)
ХХ век. 60—70-е язык своего клана (К.И. чуковский). Язык свогоды
ей «касты» (К.И. чуковский). Собственный язык
(К.И. чуковский). Язык молодежи (л.И. Скворцов)
47
Студенческий жаргон (л.И. Скворцов). Жаргон юношества (К.И. чуковский). Жаргон юнцов (К.И. чуковский). Молодежный жаргон
(л.И. Скворцов). Корпоративный жаргон. Групповой жаргон (в.Д. Бондалетов). Жаргон семинаристов.
Школьное арго. Семинарское арго.
Молодежный слэнг (л.И. Скворцов)
ХХ век (80—
90-е годы) —
нач. ХХI века
Молодежный жаргон. Студенческий жаргон.
Школьный жаргон. Жаргон солдат и матросов
срочной службы, жаргон неформальных молодежных объединений (хиппи, панков, металлистов, фанатов) (М.А. Грачев). Жаргон хипхоперов, компьютерщиков, уличных музыкантов,
толкиенистов, прогеймеров (М.А. Грачев).
Молодежный
сленг.
Студенческий
сленг
(е.Г. Борисова-лукашанец)
Данные таблицы отражают время появления различных
обозначений, возрастание их популярности, лингвистическую
закрепленность, а также их взаимозаменямость на определенных исторических этапах.
Наблюдение показывает: при обозначении специфической
лексики и фразеологии учащаяся молодежь чаще всего использует словосочетания с компонентами «язык» и «жаргон», подбирая к ним определения, указывающие как на уникальность
лексикона (свой, особый, наш, особенный), так и на сферу его
функционирования (кадетский, семинарский, институтский и
т.д.); исследователи молодежной речи обращаются не только к
популярным среди создателей жаргона обозначениям, но и к
терминам «диалект», «арго», «сленг», используя дефиниции
«условный», «типичный», «корпоративный», «профессиональный», «юношеский», «групповой» и др., подчеркивающие социальную, возрастную ограниченность.
Экскурс в историю позволил выявить не только используемый исследователями понятийно-терминологический аппарат, но и их предпочтение того или иного обозначения: термина
48
язык [Тиханов 1899; Зеленин 1905; Бодуэн де Куртене 1908;
А.И. Томсон 1910; П.С. Богословский 1927; е.Д. Поливанов
1931; в.в. Стратен 1931; в.виноградов 1934 и др.], жаргон [Тиханов 1899; Бодуэн де Куртенэ 1908; Копорский 1927; е.Д. Поливанов 1931; в. виноградов 1934; Ахумян 1957; Кевлишвили
1958; Сорокин 1965; Серебренников 1970; Копыленко 1976;
лошманова 1975; Скворцов 1979; Дубровина 1980; Борисовалукашанец 1983; Туманян 1985; Грачев 2002 и др.], арго [Тиханов 1899; Г. виноградов 1926; ларин 1928; Стратен 1931; в.
виноградов 1934; Жирмунский 1936; Ушаков 1935; лихачев
1938; Ахумян 1957; Кевлишвили 1958; Сорокин 1965; елистратов 1994 и др.], сленг / слэнг [Скворцов 1966; Борисовалукашанец 1983; Мазурова 1988; Грачев, Гуров 1989, Рожанский 1992; Береговская 1996; Никитина 1998, 2003 и др.].
Однако, как было отмечено выше, в научных исследованиях
«наблюдается разнобой в понимании и употреблении этих терминов» [Грачев 1997: 11].
Подобная «терминологическая ситуация» прослеживается
и сегодня. «Получилось так, — утверждает в.С. елистратов, —
что по поводу арго и жаргонов лингвисты создали свой жаргон,
причем, в отличие, например, от носителей «блатной музыки»,
сами лингвисты понимают друг друга не всегда» [елистратов
1995].
Это ироничное замечание исследователя справедливо.
в связи с тем что в языках-источниках к терминам арго, жаргон, сленг до сих пор нет однозначного отношения, по-разному
трактуются они и в современном русском языкознании.
О трудностях разграничения терминов пишут и начинающие исследователи, и жаргонологи, имеющие многолетний
опыт работы с субстандартной лексикой. Так, в.М. Мокиенко
и Т.Г. Никитина в Предисловии к «Большому словарю общего
жаргона» (в обращении «К читателю») подчеркивают, «сколь
ожесточенные споры вызывают у исследователей живой русской речи и определение жаргонизма, и попытки отделить этот
термин от терминов арго, сленг, субстандарт, нонстандарт
и др.» [БСРЖ: 7]. Ученые говорят о неразрешимости данной
терминологической проблемы и о том, что не будут пытаться
«открывать очередную Америку в унификации терминоло49
гического многоголосья» [ТСРШСЖ: 3]. Свою позицию они
аргументируют установкой продолжать традицию лексикографической и социолингвистической школы Б.А. ларина,
который с присущей ему смелостью нейтрализовал ведущиеся жаргонологами в 1930-е годы споры, употребив термины
«арго» и «жаргон» как синонимы [БСРЖ: 7—8]. вместе с тем
надо отметить, что в.М. Мокиенко и Т.Г. Никитина выбирают термин жаргон ведущим (нейтральным), о чем пишут сами
(«Традиционная отечественная интерпретация терминов жаргон, арго, сленг дает тем не менее возможность принять чисто
прагматическое определение первого термина как доминантного» [БСРЖ: 7—8]) и о чем свидетельствуют названия их совместных лексикографических проектов: Мокиенко в.М., Никитина Т.Г. Большой словарь русского жаргона. СПб.: Норинт,
2000; вальтер Х., Мокиенко в.М., Никитина Т.Г. Толковый
словарь русского школьного и студенческого жаргона. Около
5000 слов и выражений. М., 2005.
Таким образом, понимая «неразрешимость терминологической проблемы», мы все же должны определиться с употребляемой в монографии терминологией и, погрузившись в
«терминологическое поле», выбрать наиболее подходящие обозначения для молодежной лексики.
Обращение к словарям отражает стремление лексикографов
пояснить один термин через соотношение с другим, устанавливая между ними сходство, а нередко и ставя знак равенства.
Д.Н. Ушаков подчеркивает: «Жаргон — то же, что арго» [ТСУ:
846]. в словаре О.С. Ахмановой арго — то же, что и жаргон,
но в отличие от последнего «лишено пейоративного, уничижительного значения»; авторскую позицию подчеркивают примеры к словарным статьям (к арго и жаргону соответственно):
Арго военное / Жаргон военный. Арго воровское / Жаргон воровской. Арго спортивное / Жаргон спортивный. Арго школьное /
Жаргон школьный [Ахманова 1969: 53; 148].
Близость рассматриваемых терминов прослеживается и
в «Словаре русского языка» С.И. Ожегова, который дает следующие (во многом схожие!) определения — жаргону: «Речь
какой-нибудь социальной или иной объединенной общими
интересами группы, содержащая много отличных от общего
50
языка, в том числе искусственных, иногда условных слов и выражений / жаргон торговцев, воровской жаргон / » [СО: 174]
и арго: «Условные выражения и слова, применяемые какойнибудь обособленной или профессиональной группой, кружком и т.п. / воровское арго / » [СО: 30].
Не проясняют специфику арго и авторы энциклопедиисправочника «Культура русской речи» (2003): «арготизмы (от
франц. аrgot — жаргон) — слова и обороты, входящие в состав
какого-либо арго (условная речь относительно замкнутой социальной группы или сообщества, с элементами «тайности»:
театральное, спортивное, воровское, картежное, армейское и
др. виды арго) и при этом широко используемые в общей речи»
[Культура русской речи 2003: 78].
Данная ими трактовка противоречива: отмечается «замкнутость» арго, «тайность» арготизмов и в то же время подчеркивается широкая употребительность арготизмов «в общей
речи»; вызывает критику и перевод французского слова аrgot
словом «жаргон».
Мы разделяем точку зрения тех исследователей, которые,
проводя грань между арго и жаргоном, учитывают, во-первых,
первоначальное значение терминов (этому были посвящены
отдельные страницы в диссертации), а во-вторых, «специфику тех языковых явлений, которые они обозначают» [Грачев
1997: 11]. Так, в монографии М.А. Грачева «Русское арго» термином арго обозначается только лексика деклассированных
элементов [Грачев 1997: 11]. Это, на наш взгляд, обоснованно
и подкрепляется сложившейся лингвистической традицией.
[См. труды в.М. Жирмунского, в. Стратена, в.Д. Бондалетова и др.]. в.М. Жирмунский, дифференцируя понятия «арго»
и «жаргон», считает, что арго («воровской язык», «жаргон
деклассированных») занимает особое место среди жаргонов
профессий и корпораций: «Специфическим отличием арго от
других видов жаргона является его профессиональная функция: в то время как ...корпоративные жаргоны являются своего рода общественной забавой, языковой игрой, подчиненной
принципам языковой экспрессивности, арго ...служит орудием их профессиональной деятельности, самозащиты и борьбы
против остального общества» [Жирмунский 1936: 118—119].
51
Терминологическое разграничение терминов представлено и в
классификации социальных диалектов в.Д. Бондалетова (рассмотренной раннее), и в научных взглядах л.И. Скворцова, по
мнению которого, арго — это тайный язык, которым пользуются члены закрытой группы, низы общества, а жаргон — это
социальный диалект определенной возрастной общности или
профессиональной корпорации [Скворцов 1979: 23—24; 82—
83].
Трактуя вслед за учеными арго как речевой обиход низов
общества, мы будем использовать в нашей работе термин жаргон (школьный жаргон, молодежный жаргон). Термин «арго»
будет сохраняться при цитировании научных работ, где арго и
жаргон синонимичны.
Современные исследования молодежного лексикона, в частности диссертации конца ХХ — начала ХХI века [См.: Миралаева 1994; Гойдова Сильвия 2004; Шмачков 2005; Никитина
2005; Арустамова 2006; Казачкова 2006 и др.] отражают преимущественное использование обозначений жаргон и сленг,
причем нередкое их синонимичное употребление [Никитина
2005: 8; Арустамова 2006: 9]. Отождествлять эти термины, на
наш взгляд, также неправомерно.
Нам близко определение сленга л.И. Скворцова: «жаргонообразная, жаргонная лишь по происхождению лексика (сленг)
служит обычно своеобразным средством оживления бытовой
речи, составляет сосуществующую с обычными вариантами систему общебытового словаря, экспрессивно ярко окрашенную»
[Скворцов 1966: 15]. Исследователи, разделяющие точку зрения л.И. Скворцова, не относят сленг к социально и диалектно
ограниченной лексике: «он лишь создается в среде представителей разных профессий, но бытует уже за пределами этих профессий в разговорно-бытовой лексике» [Соловьева 1961: 149];
это «особый лексико-фразеологический слой, составляющий
основу современного нелитературного просторечия» [Саляев
2007: 29]. По мнению О.С. Ахмановой, сленг: 1. «Разговорный
вариант профессиональной речи»; 2. «Элементы разговорного варианта той или другой профессиональной или социальной группы, которые, проникая в литературный язык или вообще в речь людей, не имеющих прямого отношения к данной
52
группе лиц, приобретают в этих разновидностях языка особую
эмоционально-экспрессивную окраску» [Ахманова 1969: 419].
Сказанное сближает термин сленг с понятием «разговорной речи» и «просторечия», однако в отличие от них он имеет
ощутимую социальную маркировку. Именно так этот термин
трактуется в Большом энциклопедическом словаре (Языкознание), где одно из значений сленга — «совокупность жаргонизмов, составляющих слой разговорной лексики, отражающей
грубовато-фамильярное, иногда юмористическое отношение к
предмету речи. ... Сленг состоит из слов и фразеологизмов, которые возникли и первоначально употреблялись в отдельных
социальных группах...» [Большой энциклопедический словарь 1998: 461].
в нашей работе термином молодежный сленг обозначается
лексический пласт, первоначально возникший в одном из социальных диалектов (жаргонов, арго), но перешедший в интержаргон и ставший популярным в речевом общении молодежи.
интержаргон, интержаргонная лексика — это перекрещивающиеся общие части бытового (и отчасти профессионального)
словаря разных жаргонных формаций [Скворцов 1966: 10; Грачев 1997: 16]. единицы интержаргона с течением времени либо
выходят из употребления, либо перемещаются в просторечное
употребление. Так называемые «промежуточные» обозначения
(интержаргон, интержаргонная лексика, жаргонизированная
лексика) призваны подчеркнуть «широкий круг носителей,
гибкость и изменчивость языка социально-возрастной группы,
а также его тенденцию к заимствованию слов из различных
жаргонов» [Бабина 2002].
Среди используемых в диссертации терминов — социальный диалект, социолект, субъязык, являющиеся обобщающими обозначениями социальных разновидностей языка и лишенные оценочной окраски.
Термин «социальный диалект» появился в научном обиходе
в годы зарождения отечественной социолингвистики: е.Д. Поливанов впервые использует его для обозначения социально обусловленных вариантов языка. Позже диапазон понятийного
наполнения термина варьируется: к числу социальных диалектов относят основные формы существования языка, включая и
53
территориальные диалекты, и литературный язык [Жирмунский 1969: 23]; при втором, узком подходе рассматривается
лишь «арго бродячих торговцев» [Степанов 1975: 198].
в.Д. Бондалетов дает термину «вторую жизнь», представив
классификацию социальных диалектов (социолектов) и закрепив за ним обозначение языковых вариантов, употребляемых в обиходе определенных общественных или профессиональных групп. «Общей чертой всех языковых образований,
включаемых в категорию социальный диалект, — подчеркивает ученый, — является ограниченность их социальной основы: они выступают средством общения отдельных социальносословных, производственно-профессиональных групп и
возрастных коллективов, а не всего народа (как литературный
язык) и не всего населения региона (как территориальные диалекты)» [Бондалетов 1987: 68].
Особое место в классификации в.Д. Бондалетова занимают
групповые, или корпоративные, жаргоны, которые «в отличие
от профессиональных социолектов порождены ...стремлением
дать общеизвестным понятиям свое обозначение, отличающееся новизной и экспрессией» [Бондалетов 1987: 71—72].
Молодежный жаргон в нашей работе рассматривается как
разновидность социально-групповых диалектов (социолектов).
Различается школьный жаргон хIх века (семинаристов,
кадетов, гимназистов, воспитанниц института благородных
девиц, студентов и других ученических корпораций), жаргон
беспризорников и подростков 20—30-х годов хх века, общемолодежный жаргон (второй половины ХХ века, на рубеже
ХХ—ХХI веков) и его разновидности (специализированные
социолекты): жаргон неформальных молодежных объединений (хиппи, панков, металлистов, фанатов), жаргоны хипхоперов, компьютерщиков, уличных музыкантов, толкиенистов.
Центральное место в исследовании займет жаргон учащейся
молодежи — своеобразное связующее звено молодого поколения разных столетий.
54
2. МОлОдежный СОциОлект кАк ОСОбАя
рАзнОВиднОСть СОциАльнО-ГруппОВых
диАлектОВ. еГО СпецификА
2.1. проблема социально-возрастного
и психофизического аспектов носителей
молодежного социолекта
Язык, неоднородный в социальном отношении, заключает
в себе богатство речевых особенностей. Социальная вариативность речи может зависеть от возраста, пола, социального происхождения, круга интересов, общеобразовательного
уровня, рода занятий и т.д. «внутри данного языка, — отмечал А. Мейе, — определяемого единством произношения и, в
особенности, единством грамматических форм, в действительности существует столько особых словарей, сколько имеется
социальных групп, обладающих автономией в пределах общества, говорящего на этом языке [Meillet 1926: 251].
Среди социальных диалектов, по классификации в.Д. Бондалетова, Б.А. Серебренникова, е.Г. Туманян, М.А. Грачева
и других лингвистов, особое место занимают корпоративные
(групповые) жаргоны, возникающие «из потребности отдельных общественных и возрастных групп обособить себя и выделиться среди других средствами языка» [Бондалетов 2006:
47].
Основная особенность корпоративных (групповых) жаргонов заключается в стремлении к экспрессии, к игре словами.
Жаргон предпочитает не спокойную, нейтральную лексику, а
эмоционально-экспрессивную. Собственно, ради экспрессии,
броскости, бравады нестандартностью и непонятностью он и
используется [Бондалетов 2006: 47]. Подобно другим корпоративным жаргонам, молодежный социолект является «своего рода общественной забавой, языковой игрой, подчиненной
принципам эмоциональной экспрессивности» [Жирмунский
1936: 119], однако молодежный жаргон специфичен уже в силу
своего названия — «молодежный», то есть ограниченный, пре55
жде всего возрастными рамками. Одним из важных вопросов,
таким образом, является выяснение возраста носителей молодежных жаргонизмов. Кого можно отнести к молодежи?
в научных работах, посвященных изучению молодежной
речи, возраст носителей данного социального диалекта варьируется: от 6—7 лет до 30—35. Так, по мнению л.П. Крысина,
«носители молодежного жаргона — учащаяся и рабочая молодежь (студенты, школьники старших классов, молодые рабочие), отчасти молодая техническая и гуманитарная интеллигенция в возрасте примерно от 22—23 до 33—35 лет» [Крысин
1989: 76]. Как видим, ученый верхнюю границу обозначает в
35 лет, а нижнюю ограничивает школьниками старших классов (т.е. достигшими 15—16 лет). л.А. Кудрявцева, И.Г. Приходько считают носителями жаргонизмов молодых людей от
15 до 30 лет [Кудрявцева, Приходько 2006: 3], е.Г. Борисова —
от 14 до 25—30 лет [Борисова 1981: 84], Т.в. Зайковская — от
12 до 25 лет [Зайковская 2005: 8].
Исследователь молодежного жаргона М.М. Копыленко сужает границы: «Значительная часть носителей русского языка
в возрасте от 14—15 до 24—25 лет употребляет в общении со
сверстниками несколько сот специфических слов и сильноидиоматических словосочетаний, именуемых молодежным жаргоном» [Копыленко 1976: 79]. его мнение разделяют Э.М. Береговская [Береговская 1996: 35], е.в. Уздинская: «Молодежный
жаргон — это особый подъязык в составе общенационального
языка, используемый людьми в возрасте от 14 до 25 лет в непринужденном общении со сверстниками» [Уздинская 1991].
Иной возрастной диапазон рассматривается М.А. Грачевым; согласно его точке зрения, «носителями молодежных
жаргонизмов являются лица от 6—7 лет (именно с данного возраста начинается учеба в школе) до 35 лет (возрастная «граница представителей неформального объединения хиппи)» [Грачев 1997: 167].
Таким образом, верхняя возрастная планка отличается разницей в 10 лет, а нижняя (хотя у большинства исследователей
относительно постоянна) — в 7—8 лет. Это говорит о том, что
учитывается не только биологический показатель, но и социальный статус носителей молодежного жаргона, важны не
56
только хронологические границы, но и «содержательные признаки» [Тощенко 2001: 228] определенных жизненных этапов.
Хронологический возраст прямо или косвенно отражает общественное положение индивида, характер его деятельности, диапазон социальных ролей и т.п. [Тощенко 2001: 229]. «Фактор
возраста, — справедливо подчеркивает в.в. Химик, — следует
понимать в широком смысле — как психическое, психофизическое и социальное состояние говорящего и целого социума,
которое проявляется как в субкультуре (нормы поведения, выбор одежды, художественные вкусы), так и в соответствующем
речевом поведении» [Химик 2000: 110].
в рассмотрении вопроса о носителях молодежного жаргона
важным является понять: в каком возрасте возникает осознанная необходимость в создании специфического «языка» общения, в силу каких причин это желание рождается?
По мнению психологов, в подростковый период впервые
возникает сознательная потребность в скрытой от официальной речевой культуры форме существования. Уйти от социального контроля в возрастную группу, сделать так, чтобы не
путали с другими, обособиться не только территориально, но
и знаковыми системами, придав особый смысл своему объединению, — вот что становится глубинно привлекательным для
подростков [Мухина 2003: 383].
в подростковых группах формируются определенные нормы и модели поведения (экспрессия, мимика, походка), вырабатывается свой стиль жизни, складывается соответствующий образ (элементы костюма, прическа) — формируется своя
культура (субкультура), важной частью которой является
специфический словарь. в общении друг с другом применяется «словесная небрежность, даже пренебрежительность, разрушающая границы и дистанции» [Абрамова 2003: 558]. Общим
достоянием подростков становятся оригинальные, с их точки
зрения, словесные выражения.
л.П. Крысин подчеркивает свойственную подросткам игру
в употреблении языка: «Подросток экспериментирует со словом, то намеренно искажая, то переосмысливая, то вставляя
в такие сочетания, в которых оно не употребляется» [Крысин
1977: 40]. Эксперименты над речью отмечает и Г.С. Абрамова.
57
Они порождаются закономерностями развития: «новые переживания ищут соответствующей им формы, отсутствие такой
формы ощущается как невыразимость я» [Абрамова 2003: 558].
Желание выразить не испытываемые раннее чувства, эмоции,
переживания побуждает подростков употреблять в речи слова
своеобразные и экспрессивные.
Исследователь детского и юношеского словесного творчества в. Малаховский объясняет эту возникающую «потребность в углублении и увеличении языковых средств» психофизическими изменениями в организме. «чтобы понять
стремление юности к жаргону, — пишет он, — надо вспомнить,
какое громадное значение имеет в жизни подростка период
полового созревания. Новое резкое увеличение содержания
юношеской жизни ищет соответствующих форм выражения и
в языке. Так язык становится средством сублимирования половой энергии» [Малаховский 1927: 265].
По мнению в. Малаховского, жаргон этого жизненного
периода в отличие от языка младших по возрасту детей представляет собой «углубленную целую систему, создаваемую с
определенной целью» [Малаховский 1927: 264], то есть подростковый жаргон — это результат сознательного словесного
творчества. Мысли в. Малаховского, высказанные им в начале
прошлого века, находят продолжение в работах современных
психологов. в частности, Г.С. Абрамова отмечает: «Основное
отличие этого языка (языка подростков. — О.А.) от языка более
ранних детских субкультур в том, что подростки более или менее ясно осознают, что мысль приобретает действенность только тогда, когда она находит для себя соответствующее речевое
выражение» [Абрамова 2003: 558].
Итак, подростки — не только носители молодежных жаргонизмов, но и активные их создатели. подростковый возраст —
благодатная пора для словесного творчества.
Для установления хронологических рамок подросткового
периода обратимся к существующим возрастным периодизациям.
в вузовском учебнике в.С. Мухиной «возрастная психология: феноменология развития, детство, отрочество» выделяются следующие этапы: 1. Детство (от 0 до 10—11 лет); 2. Отроче58
ство (11—12 до 15—16 лет); 3. Юность (от 15—16 до 21—25 лет)
[Мухина 2003: 383]; в учебном пособии Г.С. Абрамовой «возрастная психология» дана периодизация более подробная:
1. Младенец (от 0 до 2 лет); 2. Раннее детство (2—4 года); 3. Середина детства (5—7 лет); 4. Конец детства (8—12 лет); подросток (13—17 лет); Юность (18—22 года); Взросление (23—
30 лет) [Абрамова 2003: 558].
Как видим, расходятся мнения не только лингвистов, но
и психологов. Нечеткость возрастных граней наблюдаем и в
толковых словарях русского языка, и в русской классической
литературе. в «Толковом словаре живого великорусского языка» в.И. Даля юноша определяется как «молодой, малый, парень от 15 до 20 лет и более» [Сл. Даля: Т. 4, 688], а подросток
характеризуется как «дитя на подросте», около 14—15 лет
[Сл. Даля: Т. 3, 204]. в трилогии л.Н. Толстого «Детство. Отрочество. юность» 15 лет — это граница между отрочеством и
юностью. в романе Ф.М. Достоевского «Подросток» главному
герою 20 лет.
возрастная терминология никогда не была однозначной, и
в настоящее время, по мнению социологов, наблюдается «изменение возрастных границ статуса молодежи». Это связывают
прежде всего с удлинением сроков обучения, а значит, с «нарастающим запаздыванием со вступлением в полноправную
взрослую жизнь» [Филатова 2002: 415]. О «расплывчивости
и относительности» понятия «молодежный» пишут и авторы
«Словаря современного школьного и студенческого жаргона»:
«Это понятие (молодежный жаргон. — О.А.) является столь
же расплывчатым и относительным, как и понятие возраста,
тем более что процесс «старения» молодежного жаргона происходит иногда еще быстрее, чем процесс старения биологического» [ТСРШСЖ: 7]. в свете сказанного «молодежные арго
целесообразно рассматривать в контексте молодежной культуры» [елистратов 2000: 653], точнее, субкультуры. Носителей
молодежных жаргонизмов, отмечает А.М. Грачев, объединяет
не только возраст, но и «принадлежность к определенной социальной молодежной группе» [Грачев 1997: 167], ученый
различает соответственно: «общемолодежный и специализированные молодежные жаргоны» [Грачев 1997: 167]. Появле59
ние специализированных молодежных жаргонов обусловлено
дифференциацией субкультур (в рамках общей субкультуры) в
подростковом и раннем юношеском возрастах.
У молодежных группировок свой специфический словарь, который отражает их образ жизни, мироощущение. У
представителей различных молодежных корпораций (как и
у молодежи в целом) — свои увлечения, вкусы, свой тип поведения, свой способ свободного времяпрепровождения. важным признаком подростково-юношеских субкультур является следование моде. Именно мода определяет внешний вид
(костюм, прическу, татуировки и т.п.), музыкальные и иные
эстетические пристрастия. Мода определяет и речевую манеру, выбор слов. Ценностные ориентации субкультуры влияют
на отношения ее носителей к миру и с миром, на их самосознание и самоопределение. Составной частью молодежных
субкультур (и их отражением) является жаргон, пользование
которым предполагает «осмысление себя членом данного социума, причем сам социум негласно регламентирует право на
соответствующее поведение» [Успенский 1985: 55—56. Цит.
по: Крысин 1989: 67].
Корпоративность, которая является основной характеристикой жаргона, сопровождается употреблением определенных слов, фраз, своего рода индикаторов, по которым можно
отличить «своего» от «чужого» [Бугаева 2004: 39]. в молодежном жаргоне реализуется потребность противопоставить свой
коллектив всем прочим коллективам.
Именно в жаргонной лексике ярко отражается отрицательная оценка всего, что принадлежит «чужому» миру. «...врага
и противника, — делится своими наблюдениями исследователь
начала ХХ века М. Рыбникова, — нужно сразить не только дав
ему подножку, но и словесно уязвив его. И вот он (подросток. —
О.А.) режет его: «Вдарь по кумполу! Жарь по портрету!». все
эти выражения, конечно, грубы и вульгарны. Но, конечно, они
выразительны. Находящиеся в постоянной вражде к ребятам
других школ, других групп, мальчуганы 12 лет да и старше,
конечно, дорожат этой экспрессией. «Вот, мол, как его отбрил, не цепляйся больше. А то выдадим банок — и с катушек
долой» [Рыбникова 1927: 248]. в этой цитате обращаем внима60
ние не только на экспрессивность как яркую черту жаргона, но
и на отмеченный в статье возраст носителей жаргона — «мальчуганы 12 лет и старше».
в 1960-е годы л.И. Скворцов предложил различать «активных» и «неактивных» носителей жаргона. Первые, по его
словам, «активно усваивают новообразования и энергично
пускают их в ход», вторые «отрывочно и непоследовательно
усваивают те или иные элементы жаргона» [Скворцов 1964:
50]. Развивая идею л.И. Скворцова, мы (вслед за М. Рыбниковой, М.А. Грачевым, Т.в. Зайковской и согласно периодизации
в.С. Мухиной) рассматриваем двенадцатилетних подростков
как активных носителей молодежных жаргонизмов, хотя, как
было подчеркнуто раннее, чаще всего исследователями современного молодежного жаргона отмечается нижняя планка —
14—15 лет.
что касается детей младшего школьного возраста, то и
они используют жаргонизмы в своей речи, однако такое употребление значительно менее частотно. процесс творения
жаргона приходится на подростковый и юношеский возраст. если в детстве, в младших классах, ребенок психологически поглощен самой учебной деятельностью, то подростка
в большей мере занимают собственно взаимоотношения со
сверстниками. Это время переоценки ценностей, когда авторитеты взрослых отодвигаются и возникает желание говорить на особом «шутливом» языке, отличном от того, на
котором «вечно читают нотации», причем прелесть и притягательность жаргона только возрастает, когда против него
выступают взрослые.
Стремление доказать свою независимость и самобытность,
желание выразиться необычно и остроумно характерны молодым людям и после окончания школы: в кругу студентов,
в неформальных группах, в среде рабочей молодежи, в армии. «вкус к слову, к его выразительности, — подчеркивает
в.в. Малаховский, — чрезвычайно повышается в период юности. Особенное внимание юношество отдает качественной стороне речи: ее яркости, эмоциональности, изобретательности.
Стиль юности необуздан и романтичен. юность любит выражаться своеобразно, сильно» [Малаховский 1927: 264].
61
юношеский период сменяется периодом взросления, когда жаргон как средство выражения чувств, эмоций перестает
быть значимым. По данным социологов, психологов, взрослость «приходит» в 25—30 лет: молодые люди становятся менее зависимыми в финансовом отношении, они вступают в новые социальные роли и принимают новые жизненные уклады,
при этом они приобретают большую самостоятельность и ответственность [волков, Добреньков, Нечипуренко, Попов 2004:
138]. И молодежный жаргон как социальное (и возрастное!) явление постепенно уходит из речи взрослых людей. Эпизодически жаргонные слова встречаются и за пределами возрастной
границы в 30 лет в устной речи людей среднего и старшего возраста, но их функционирование можно расценивать (если они
уместны) как стремление говорящих эмоционально окрасить
речь, придать ей оттенок шутки, как желание «вспомнить молодость». Жаргон выступает в данном случае как «островки»,
«осколки» экспрессивной речи [Скворцов 1981: 64, 69].
если же желание активно пользоваться молодежным жаргоном с годами не проходит, то следует говорить о невежестве.
«Злоупотребление молодежным жаргоном, — справедливо
подчеркивает М.А. Грачев, — своего рода интеллектуальная
болезнь» [ССМЖ: 12]. Так же считает в.Д. Бондалетов, — и
беда в том, что она может затянуться на десятилетия [Бондалетов 2006: 47], в то время как «взрослея, молодой человек не
может обходиться только привычным жаргоном — он просто
недопустим в сфере нашей повседневной жизни, творческого
труда» [Скворцов 1981: 116].
Итак, наиболее активными носителями молодежного жаргона являются молодые люди от 11—12 до 28—30 лет. Как отмечалось выше, их состав неоднороден — это школьники, студенты высших и средних учебных заведений, молодые рабочие
и служащие. «в подавляющем большинстве мужская часть перечисленных категорий», — подчеркивает л.И. Скворцов, тем
самым устанавливая еще одни рамки: по половой принадлежности. Ученый считает, что особенности мальчишеской психологии («ложно понятая мужская честь (мужское достоинство)»
и «противопоставление себя «девчоночьей» части школьного
коллектива») побуждают юношей пользоваться жаргонными
62
словами, придавать своей речи грубоватость и экспрессивность.
С данными аргументами можно согласиться лишь частично.
если рассмотреть вопрос о носителях молодежного жаргона
в диахронии и обратиться к фактическому материалу ХIХ века,
то станет очевидным активное функционирование жаргонизмов в «мужских» закрытых учебных заведениях, то есть для
мальчишек с их «хроническим стремлением к игре под хулиганов» совсем необязательно для языковой реализации этого
желания «девчоночье» присутствие. Более того, обращение к
мемуарам — к дневникам и запискам бывших воспитанниц
институтов благородных девиц — открывает богатую лексику
«женского» жаргона. в настоящее время женская половина
также не остается в стороне от создания и употребления жаргонных слов и выражений, однако главную роль в этом процессе, безусловно, играет мужская часть молодежи.
(Диахронический аспект открывает и возраст носителей
молодежного жаргона в прошлые столетия. Согласно письменным памятникам (мемуарам, публицистике, исторической и
художественной литературе), в.И. Даль пришел в кадетский
корпус в 12 лет, А.И. Куприн — в 10 лет (в военное училище — в
18 лет), К.М. Станюкович поступает в морской корпус в 14 лет,
А. Афанасьев — в гимназию в 11 лет, в.Т. Нарежный — в
12 лет. в.Г. Короленко — в 10 лет. У Помяловского в бурсе учились в основном «великовозрастные»: «Мы берем училище в то
время, когда кончался период насильственного образования и
начинал действовать закон великовозрастия» [Помяловский
1981: 241]. Нередко в духовные училища приходили учиться
в возрасте шестнадцати лет. Проучившись в четырех классах
училища по два года, ученики становились великовозрастными [Помяловский 1981: 242]. Главным героям повести «Очерки
бурсы» (Семенову, Тавле, Гороблагодатскому) — шестнадцатьвосемнадцать. Самому младшему (Карасю) — 10 лет. Сам
Н.Г. Помяловский закончил духовную семинарию в 22 года.
Жизненности школьного жаргона способствовало «второгодничество». И это во всех учебных заведениях. Отсюда обилие
слов, называющих тех, кто учился второй год в одном и том
же классе. Например, бабушка класса (инстит.), старички (семин., кадетск.), битки (кадет.). И.И. Ясинский (в гимназии с
63
13 лет) пишет: «...буршество было развито преимущественно
в третьем классе. Ученики сидели по нескольку лет в классах
и старелись за этим занятием». Студентами Дерптского университета были юноши в возрасте от 22 лет (их не исключали:
они могли платить за обучение и оставаться студентами долгие
годы). Н.М. Языков покинул его в 26 лет, в.в. вересаев — в
27 лет. в университете были популярными обозначения студентов разных лет обучения (подчеркивающие возраст): молодой дом, старый дом, покрытый мхом. Таким образом, носители молодежного жаргона в ХIХ веке — все те же подростки
(от 11—12 до 16 лет) и юноши (от 16 до 22—27 лет). Молодежь
ХIХ, ХХ, ХХI веков была примерно одинакового возраста.).
Бытование молодежного жаргона ограничено не только
определенными половозрастными и социальными рамками, но
и территориальными. По мнению большинства исследователей
молодежного социолекта, его носителями являются в основном жители городов и рабочих поселков [Скворцов 1981: 64;
Борисова 1981: 83; Колесов 1991; Грачев 1997: 167; елистратов 2000: 653]. «Он (русский молодежный сленг. — О.А.) бытует, — подчеркивает Э.М. Береговская, — в среде городской
учащейся молодежи — в отдельных более или менее замкнутых референтных группах» [Береговская 1996: 32]. На город
как на преимущественное место функционирования молодежного жаргона указывает и в.С. елистратов: «Речетворческая
деятельность студентов, молодежи, различных молодежных
объединений является своеобразным ядром городского арго»
[елистратов 2000: 653].
в городах налицо все возрастные поколения: школьники,
учащиеся профессионально-технических училищ, студенты
и др. [ССМЖ: 13], то есть наиболее динамичные и восприимчивые к новым языковым веяниям социальные группы.
в городе складываются благоприятные условия для появления специализированных молодежных жаргонов (байкеров,
рокеров, панков, скейтбордистов, металлистов и др.), городская молодежь имеет возможность общаться с большим числом сверстников, более подвержена влиянию моды, активно
вовлекается в различные неформальные движения, входит в
созданные по интересам корпорации. Однако размывание гра64
ниц между городом и деревней, тесное общение городских и
деревенских жителей, учеба сельской молодежи в городских
учебных заведениях, а также демократизация средств массовой информации способствуют как появлению диалектизмов
в языке городской молодежи, так и употреблению сельскими
юношами и девушками «модных» словечек города [ССМЖ:
13].
Языковая картина города меняется в силу постоянного
притока разнообразного населения, которое, «ассимилируясь,
привносит, однако, кое-что и свое» [ларин 1973: 177—178].
Это наблюдение, сделанное Б.А. лариным в 1930-е годы, иллюстрируется и современной языковой ситуацией в крупных городах. Несмотря на текучесть городского населения, Б.А. ларин
призывал изучать язык города, чтобы уловить его специфику:
«Тесная бытовая спайка обусловливает языковую ассимиляцию, сложение своеобразных у данного коллектива разговорных (и письменных) типов речи. Следовательно, мы могли бы
предполагать некоторую языковую специфику, например, у
студенчества, солдат и моряков, у рабочих одной фабрики...»
[ларин 1973: 177—178].
При стремительном изменении социальных условий меняется и состав носителей молодежных жаргонизмов: все больше
специфических слов молодого поколения получает распространение за чертой города. Реалии, которые интересуют молодежь
как самую мобильную социокультурную группу, постоянно
меняются. Очень подвижен и словарь молодежного жаргона;
обновление лексики и фразеологии наблюдается не только в
крупных городах, но и на периферии, о чем свидетельствуют
региональные словари молодежных жаргонов.
Таким образом, на состав носителей молодежного жаргона влияют многие факторы. Не только возраст, пол, но и осознание собственного я, сознательное желание (потребность)
экспериментировать со словом, не только принадлежность к
определенной корпорации, общность интересов, но и социальный статус, место жительства (сельская местность, город; столица, периферия) являются важными моментами в раскрытии
специфики молодежного жаргона, играют важную роль в его
функционировании.
65
2.2. функции молодежного жаргона
Итак, молодежный жаргон рождается и формируется в силу
определенного возрастного и корпоративно-психологического
комплекса [Скворцов 1981: 114]. его лингвистическая характеристика должна начинаться с выяснения его общественной
функции, то есть того, «какую роль он призван выполнять,
из какой необходимости возник, какие потребности общества
или отдельных его слоев и групп удовлетворяет» [Бондалетов
1974: 15]. выявление природы молодежного социолекта, его
функций — важный шаг на пути познания его специфики.
«Установить функцию предмета в обществе, — справедливо
подчеркивает Р.в. Пазухин, — значит дать этому предмету
о п р е д е л е н и е ...именно функция языковых единиц и является критерием лингвистической реальности» [Пазухин 1979:
42—50; 42].
Постоянный интерес лингвистов к назначению языка, его
роли в жизни людей обусловливает возникновение споров о количестве и иерархии функций, которыми обладает язык. Так,
сторонники «монофункциональности» языка (исходя из сущностной природы языка) считают единственно главной функцию коммуникативную (ю.Д. Дешериев, Г.в. Колшанский,
Р.в. Пазухин и др.). «Коммуникативная функция, или функция общения, — пишет ю.Д. Дешериев, — главная функция
языка. Она обусловливает все остальные функции языка и самое природу языка... Коммуникативная функция проявляется во всех остальных функциях языка — в общественных, экспрессивной, эстетической, гносеологической» [Дешериев 1977:
221]. Функционально-типологическая концепция, предложенная ю.Д. Дешериевым, включает три яруса функций: высший
ярус занимает одна, главнейшая функция языка — коммуникативная (родовое понятие), второй и третий ярусы занимают
соответственно — частные функции (видовые понятия) и «подвиды» частных функций [Дешериев 1977: 222].
«Полифункционалисты», наряду с коммуникативной функцией (производные которой — контактоустанавливающая,
конативная волюнтативная, апеллятивная и др.), признают
в качестве основной и когнитивную функцию, связанную с
66
мыслительной деятельностью человека (частные проявления
данной функции — аксеологическая (оценки), номинативная
(называния), функция обобщения и др.) К этим двум главнейшим функциям добавляют эмоциональную (выражение чувств
и эмоций человека) и метаязыковую (исследование и описание
языка в терминах самого языка). выделяют также эстетическую функцию, поэтическую, референтную, магическую и др.
в зависимости от использования языка рассматриваются различные классификации его функций, но все они (подчеркнем
это!) отражают взаимообусловленность базовых и производных
функций в отдельных актах речи и текстах.
Как форма существования языка молодежный жаргон разделяет его основные функции, а как особая разновидность социальных диалектов по-своему воплощает и реализует эти
функции [Бондалетов 1974: 15]. Наблюдаются отличия в значимости той или иной функции языка для жизни общества в
целом и для его молодого поколения. Более того, как показывают результаты диахронического исследования, состав функций молодежного жаргона не остается неизменным: с течением
времени увеличивается или сокращается число функций, меняется их иерархия.
Носитель молодежного социолекта, по определению исследователей, двуязычен, речь его варьируется в зависимости
от обстоятельств: в одних случаях он употребляет жаргонные
слова, в других переходит на литературный язык. «...Арго
(жаргон. — О.А.), — писал в.М. Жирмунский, — всегда является вторым языком говорящего, точнее — второй лексической
системой, в которой явления окружающей жизни получают
новые, «свои» наименования, сосуществующие для самого арготирующего со стандартами основного языка» [Жирмунский
1936: 120].
Подобная двуязычность прослеживается и в ХIХ веке, и сегодня (см. работы в.Д. Бондалетова, в.Б. Быкова, М.А. Грачева, Д.С. лихачева, Т.Г. Никитиной, л.И. Скворцова, в.в. Химика и др.). О ней (как о характерной и для подростков начала
ХХ века) писал е.Д. Поливанов. «Разве можно было бы допустить себе, — рассуждает ученый, — чтобы школьник — пусть
даже самый «развращенный» в языковом отношении — стал
67
бы в таком случае как посещение школы т. луначарским, держать ответную последнему речь в следующем «штиле»: «Нафик, братишки, прихрял к нам сюда миляга луначарский? Он
прихрял позекать, как мы тут вола вертим...» [Поливанов 1931:
163]. Подобные жаргонизмы (нафик, прихрять, позекать,
миляга и т.д.) е.Д. Поливанов называет словами «внутреннего» употребления, которые не допускают смешения с эквивалентными им по значению словами «внешнего» употребления
и не вытесняют из мышления учащихся знания нормального
общерусского словаря: это не замещающие, а становящиеся
рядом — для специальных функций — элементы словарного
мышления» [Поливанов 1931: 162—163].
Носитель жаргона, таким образом, способен контролировать использование в речи специфических слов, то есть употребление жаргонизмов сознательно и может быть рассмотрено
как стилистическая организация речи [лихачев 1964: 333].
что же «заставляет» молодежь снижать стиль языка, обращаться к социальному диалекту в определенных ситуациях
речевого общения? каковы основные функции молодежного
жаргона?
Несмотря на то что молодежный жаргон является вторичным по отношению к литературному языку, он, прежде всего,
выполняет коммуникативную функцию: служит принятым в
подростково-юношеской среде средством общения, обеспечивает молодым психологический комфорт, общение «на равных»,
позволяет установить контакт с ровесниками.
контактоустанавливающая, адаптивная функции. любопытную деталь отметил Д.Н. Мамин-Сибиряк в рассказе «Башка»: при знакомстве бывшего семинариста и выпускника гимназии называются не имена, а функционирующие в их школах
жаргонные наименования: «Медальон кончил гимназию с золотой медалью, — объяснила Фигура не без удовольствия, — а
таких там называют «медальонами». — «Ага! — проговорил
Башка. — У нас в семинариях первых учеников звали «башками», я и имел несчастье быть таким первым учеником, значит
мы с вами одного поля ягоды...» [Мамин-Сибиряк 1954: 134].
Жаргонные обозначения сразу сближают двух героев; как нить
68
связывают представителей одного и того же возрастного слоя
общества.
Знание и употребление молодежных слов и выражений дает
возможность почувствовать себя «своим» — членом определенной корпорации. Освоение жаргона помогает новичкам адаптироваться к непривычным условиям (в школе, в студенческой
аудитории, в неформальной группе, в армейской казарме и
т.д.). Для попавшего в незнакомый лингвистический коллектив, где свои традиции, устои, правила высказываний, правила построения фраз, необходимо «хотя бы приблизительно научиться оценивать оттенки высказываний, чтобы представить
правила собственного поведения и свою позицию в коллективе» [Михайлова, Кипнис, Кипнис Д. 2006].
«Новичок, — пишет л.И. Скворцов, — застает сложившийся речевой обычай и должен войти в него, и, овладев им, став
хозяином, — в конечном счете подчиниться ему» [Скворцов
1981: 64].
Яркий пример этого — воспоминания о первых днях учебы
бывшей воспитанницы Павловского института благородных
девиц: институтский жаргон открывает перед ней царящие
в учебном заведении порядки, своеобразие взаимоотношений и увлекает своей эмоциональностью, выразительностью:
« — Травить Миддерлиха! Бенефис ему хороший закатить,
бенефис с подношением! — Да, да, бенефис! Бенефис, непременно! — что такое? что случилось? — спросила я, поймав за
рукав пробегавшую мимо меня высокую темноглазую Клеонову. ... — видишь-ли, Вороненок, — объяснила мне веселая,
жизнерадостная хохотушка Стрекоза, — учитель географии
Миддерлих не придет от 3-х до 4-х в свой час, а явится в первый пустой час... Да пусть не радуется: мы ему такой сегодня
подкатим «бенефис»... — что? — не поняла я выражения. —
А вот увидишь! Ты еще не знаешь, что такое «бенефис». Но ты
сама собственными глазами увидишь... Скандал выйдет большой... «Шестерки» нас выучили. Они своему Тормеру такой
же «подкатили»» [чарская 1910: 150—151].
интегративная функция, функция дезинтеграции. Говоря
о роли молодежного жаргона, следует подчеркнуть взаимовлияние его различных функций, их взаимозависимость. Так,
69
с контактоустанавливающей, адаптивной функциями тесно
связаны интегративная (объединяющая) и диаметрально противоположная ей функция дезинтеграции. Молодежный жаргон, своеобразное речевое поведение, с одной стороны, консолидирует молодых, формирует чувство принадлежности к
определенному сообществу (чувство «мы»), с другой стороны,
реализует желание молодежи противопоставить свою группу
«чужим», не входящим в данную корпорацию. возможно, поэтому в жаргонной лексике ярко отражается деление мира на
«свое» и «чужое», причем с отрицательной оценкой всего, что
принадлежит «чужому» миру.
Так, школьный жаргон как прошлых столетий, так и современного века передает пренебрежительное, насмешливое
отношение учащихся одного учебного заведения к ученикам
других школ. Оппозиция «свой» — «чужой» проявляется, в
частности, в наименованиях лиц, эмоционально-окрашенных
прозвищах ХIХ века: сизяк, синяя говядина, красная говядина, грач, лягушка в кармане, гимназ «гимназист» [СРШЖ:
234, 73, 73, 74, 152, 71], семинар, бурсак, ряпужник, уездник
«воспитанник духовной школы» [СРШЖ: 242, 56, 236, 279],
институтка, катеринка, монастырка, павлушка, смолянка «ученица института благородных девиц» [СРШЖ: 112, 125,
166, 193, 251]. в подобных обозначениях отображается ироничное отношение к «враждебному лагерю» учеников, неприятие их культуры, образа жизни. По воспоминаниям А. Грина,
литеры на пряжке гимназических ремней в.Г. (то есть вятская
гимназия) расшифровывались по-своему, по-училищному:
вареная говядина: «Мы не любили гимназистов за их чопорность, щеголеватость и строгую форму, кричали им: «Вареная
говядина!» [Грин 1965: 238].
в современном школьном жаргоне среди черт, составляющих коннотацию «чужого» (представителя иного учебного заведения) также преобладают негативно характеризующие: гоблин «учащийся профтехучилища», говнозист «гимназист»,
студень «студент», музляк «ученик музыкальной школы»,
карась «курсант военного училища» [ТСРШСЖ: 68, 267, 175,
118].
70
Отражением оппозиции «свой» — «чужой» являются и
неодобрительные жаргонные обозначения поклонников определенного музыкального ансамбля, спортивного клуба и т.д.
Например, ананаска «фанатка ансамбля «На-На», бомж «болельщик футбольной команды «Зенит», свинья «фанат футбольной команды «Спартак» [ССМЖ: 41, 76, 482].
в свою очередь, компонент оппозиции «свой» имеет положительную окраску. Значение «принадлежащий к своим» может передаваться через приставку «со» и часть слова «одно»,
которые подчеркивают общность, дух единства. Например,
однопартники, сомолитвенники, сономеранты, соквартиранты [СРШЖ: 184, 253, 253, 252], то есть, «свой» — это тот,
кто вместе с тобой учится, рядом сидит, живет на одной квартире (в общежитии в одной комнате), это тот, кто разделяет
твои взгляды и с кем ты дружишь. Группа «своих» ощущает
связь и идентифицируется как общая целостность, «имеет сознание, которое соединяет похожие качественные элементы»
[Краевски, ващенко 2006: 448].
«Свои» знают обычаи, соблюдают традиции, а «чужими»
могут быть не только учащиеся других учебных заведений, но
и новички, едва переступившие порог класса. Их, подчеркивая
признак «чужой(ая)», называют в школьной среде ХIХ века
чужестранками, дикарями, дикими [СРШЖ: 301, 79, 80].
(Ср. в современном школьном жаргоне «новичок» — неместный, подкидыш, приемыш, турист [ТСРШСЖ: 183, 216, 224,
284]).
конспиративная функция. «чужой», как правило, не знает сложившейся культуры (в данном случае, субкультуры),
не знаком с тайнами молодежного словотворчества, а потому
бесправен и унижен. Так, к вновь поступившему подходили с
вопросами: «Угостить маслянкой?» (в кадетской среде), «Хочешь пива?» (в кругу семинаристов), «Показать Москву?» (в
гимназиях), «Угостить жирандольками?» (в институтах благородных девиц), и после утвердительного ответа новичок подвергался насмешкам, ударам, поколачиваниям. Пока новичок
не стал «своим», для него оставались тайными значения жаргонных слов.
71
О тайности молодежного жаргона, то есть о его конспиративной функции писал в 1905 г. Д.К. Зеленин Он отмечал,
что в школах (особенно в закрытых учебных заведениях) бытуют секретные слова, дающие возможность учащимся вести
разговоры в присутствии непосвященных лиц. Так, новгородские семинаристы объясняли ему появление у них термина
затележить «покурить» желанием избегнуть возможности
случайно проговориться перед начальством [Зеленин 1905:
112].
(Желание детей обособиться от взрослых и окружить
себя некой таинственностью, стремление быть или казаться
интересными, необыкновенными — вот причины, по мнению Г.С. виноградова, появления детских тайных языков
[виноградов 1926: 2]. И с этой целью переставляются слоги,
звуки, добавляются окончания и т.д., то есть создаются языки искусственные — «тарабарские», «заумные», которые,
как уже было подчеркнуто в монографии раннее, отличны
от жаргона и по словопроизводству, и по социальной природе. Их появление ученый объясняет подражанием разбойникам, индейцам.)
Конечно, конспиративная функция в молодежном жаргоне не является ведущей. Она более свойственна условным
языкам, уголовному арго, в которых конспирация, секретность были жизненно необходимы и отвечали тайным замыслам носителей социолектов. Однако и в молодежной
среде нередко пытались скрыть свои истинные намерения,
скрыть подлинный смысл слов и выражений. И чаще всего от
новичков, еще не успевших постигнуть новое значение «безобидных» на первый взгляд слов.
Так, например, после положительного ответа на вопрос
Хочешь пива? ничего не подозревавший семинарист-новичок
получал удар в голову: пивом в бурсе испокон веков назывался не напиток, а варварский обычай бурсаков ударять ладонью по кулаку, приставленному к чужой голове. При этом
раздавался звук, отдаленно напоминавший звук откупоренной бутылки [Измайлов 1903: 15].
А знакомство с «местными» словами и выражениями в кадетских корпусах могло начинаться с вопросов: «есть ли у вас
72
пырье масло?», «Знаете ли вы, что такое кукунька?», «читали ли вы книгу лети-дале?» и заканчиваться так же плачевно, так как новичок подвергался ухищренным ударам: в спину (книга лети-дале), в голову (кукунька, пырье масло) [См.
об этом: Записки ген.-м. Николая васильевича вохина 1891;
М.л. 1862]. У вновь поступившего могли спросить, видел ли он
волос-крикун (волос назывался так, потому что каждый, у кого
его вырывали, громко кричал), или «вежливо» поинтересоваться, не хочет ли он орешков: «Хочешь орешков, малыш? —
спрашивает Форсила... — Держи пошире карман: раз — орех!;
два — орех! Три, четыре...» Форсила методически щелкает малыша в лоб, пока у него на глазах не выступят слезы» [Куприн
1957: 443].
Различного вида издевательства облекались в своеобразную замаскированную словесную форму. Жаргонные вопросы
таили в себе подвох, насмешку. Приглашая попробовать некое лакомство (например, орешков), школьники добивались
нужного эффекта: вместо ожидаемого угощения — унижение,
боль. « — А ты, Буланка, пробовал когда-нибудь маслянки?
...Хочешь я угощу?.. И, не дожидаясь ответа Буланина, Грузов нагнул его голову вниз и очень больно и быстро ударил по
ней сначала концом большого пальца, а потом дробно костяшками всех остальных сжатых в кулак. — вот тебе маслянка, и
другая, и третья!... Ну, что Буланка, вкусно? Может быть, еще
хочешь? Старички радостно гоготали: «Уж этот Грузов! Отчаянный! Здорово новичка маслянками накормил» [Куприн
1957: 396].
функция воздействия на новичков. Непривычная обстановка, непонятное поведение окружающих, а также незнакомые жаргонизмы — все это пугающе действовало на новичка.
Школьники ХIХ века, издеваясь и смеясь над ним, давали
понять, что не постигнувший их «языка» — им не ровня,
всегда может оказаться в незавидном положении, будет испытывать страх. Как, например, герой А. Измайлова «в бурсе»: «— На экзамене, брат, учителя не проведешь. А мы с
тобой еще к тому же, наверняка, будем проскрипторами.
От непонятного слова у Ильинского забегали по спине му73
рашки. — что это за штука? — спросил он, чуть не бледнея»
[Измайлов 1903: 160].
Примеров такой воздействующей функции молодежного жаргона немало в художественно-мемуарной литературе ХIХ века (См.: львова М.А. «Былые годы», Помяловский Н.Г. «Очерки бурсы»; Куприн А.И. «На переломе
(Кадеты)», водовозова е.Н. «На заре жизни», Измайлов А.А.
«в бурсе» и др.). Так, и в романе А.К. Шеллера-Михайлова
«Гнилые болота» зримо описан страх, который наводит загадочное школьное выражение на новичка-пансионера, воспринимающего все в буквальном смысле: «вдруг раздались
крики: «Масло жать, масло жать из новичка!». вся ватага
бросилась на скамью, где я сидел, и меня приперли к стене... в минуту появился Розенкампф... Он взял меня за руку
и провел сквозь толпу шумевших школьников в коридор. На
моих глазах были крупные слезы, в воображении рисовалась
страшная картина выжимания из меня масла... «что было бы
со мною, — думалось мне, — если бы из меня выжали масло?
Я вдруг сделался бы тоненьким-претоненьким» [Шеллер —
Михайлов 1984: 77].
Следует подчеркнуть, что «тайным» и «пугающим» жаргон был для новичков недолго, его «таинственный покров»
исчезал сразу же после погружения новичка в новую среду
и знакомства с принятыми в закрытом учебном заведении
порядками. Современный молодежный жаргон, в силу его
широкой распространенности, открытости, известен и популярен, и новички, приходящие в новую обстановку, уже не
сталкиваются с такими «испытаниями». Армейский жаргон, с его «дедовщиной», также не засекречен и передается
новобранцам еще до прибытия их в вооруженные силы. Отсюда вывод: конспиративная функция (ориентированная на
новичков) свойственна молодежному жаргону в диахронии
и для современного его состояния не столь актуальна. Непонятными (и, следовательно, тайными) жаргонизмы остаются
в основном для взрослого населения, для большинства учителей и родителей.
(Среди разновидностей современного жаргона компьютерный жаргон является наиболее закрытым, близким к про74
фессиональному, и именно компьютерная жаргонная лексика
(мама «материнская плата», сдохнуть «выйти из строя», мозги «память», потроха «комплектующие компьютера» и т.д.),
может вызвать страх у «далеких» от новых информационных
технологий людей. в частности, анекдот, описывающий монолог владельца персонального компьютера («А у меня вчера
мама сдохла... мозги выдрал и себе оставил, а потроха продавать буду») способен заставить содрогнуться: « — Да, помнится, были времена, когда мы освобождали себе места в общественном транспорте, обсуждая проблемы смертности
матерей и последующего применения оставшихся мозгов...»
[Буберман 2004: 27]).
Опознавательная функция. С конспиративной функцией
тесно связана и опознавательная функция. «Она, — отмечает
М.А. Грачев, — свойственна многочисленным жаргонам, территориальным диалектам, профессиональной терминологии»
[Грачев 1997: 107]. Не является исключением и молодежный
жаргон, который, способствуя обособлению молодого поколения от остальной части общества и давая право на дружеское общение, на общение среди «своих», становится своего
рода паролем. Знаешь пароль — и ты «свой» в мире жаргона,
а значит, — и автор его, и пользователь [Мокиенко 2007: 10].
«То, что определяется иногда как установка на «тайность», —
утверждает л.И. Скворцов, — в действительности оказывается установкой на «пароль», вне зависимости от обязательного
тайного характера этого способа сигнала «для своих» [Скворцов 1966: 10].
Функция узнавания «своих» наиболее ярко выражена в
уголовном арго. Преступники, если сомневались в принадлежности собеседника к уголовникам, спрашивали: [Стучишь
по блату? По фене ботаешь? Куликаешь по-свойски? [Грачев
1997: 107—108]. Похожих вопросов в молодежном жаргоне
не зафиксировано. Носитель жаргона (если он таковой) может
раскрыться и постепенно, в ходе беседы: быстрота «опознавания» в молодежном кругу не так значима, как в среде деклассированных, где ошибка в опознании собеседника может привести к негативным для уголовников последствиям [Грачев
1997: 108].
75
Отличительным, опознавательным признаком в общении
молодых могла явиться не только специфическая лексика,
но и перестановка ударения в словах: «Голохвостов говорит:
момент, роман, период» [воронский 1966]. И особенное произношение. Например, в кадетских корпусах ХIХ века определенный круг воспитанников (так называемые солидные) отличался напыщенной важностью, самоуверенностью, особой
походкой и своеобразной манерой произношения. «Принадлежа большей частью к порядочным и зажиточным семействам,
солидные очень заботились о своей наружности, танцевали на
гимназических балах и создавали господствующую в возрасте
моду. Даже язык и походку солидные выдумали для себя совсем нечеловеческие. Ходили они на прямых ногах, подрагивая
всем телом при каждом шаге, а говорили, картавя и ломаясь и
заменяя «а» и «о» оборотными «э», что придавало их разговору
оттенок какой-то карикатурной гвардейской расслабленности.
Столкнувшись где-нибудь в коридоре или на лестнице с разбежавшимся новичком, солидный брал его осторожно двумя
пальцами за рукав и говорил с брезгливой гримасой на лице: —
что ж ты стал, мэльчишка? прэхэди п'жалста. — И затем пускал ему вдогонку одну из любимых фраз солидных: — Глуп,
туп, нерэзвит ...эттэго, что мэло бит» [Куприн 1957].
если рассматривать опознавательную функцию молодежного жаргона диахронически, то можно отметить усиление ее
на современном этапе. в связи с развитием, формированием
жаргонов по увлечениям, интересам вырастает значимость отличительных качеств (в том числе и языковых особенностей)
представителей различных молодежных субкультур. (Например, члены неформальных групп (панки, фанаты, металлисты,
хиппи) чаще, чем другие молодежные объединения, используют жаргонизмы английского происхождения.) Молодежный
жаргон является одним из символов общности, наравне с манерой поведения, стилем одежды, прически и т.п.
репрезентативная функция. Усиливается на современном
этапе и репрезентативная функция молодежного жаргона: к
жаргону обращаются, чтобы подчеркнуть в глазах остальных
носителей языка свою «особость», утвердить свое «я» [Береговская 1996: 38; Береговская 2007: 266]. Функция самоутверж76
дения реализуется в поддержании престижа и статуса в кругу товарищей. «Подчеркнутое утверждение своего «я» в этом
мире, — пишет л.П. Крысин, — может рождать у подростка
намеренную грубость в речи, особое щеголеватое произношение, употребление в их кругу (и нигде больше!) специфических
слов [Крысин 1977: 40].
номинативная функция. Эти специфические слова молодежного жаргона, по мнению большинства исследователей,
предназначены для обозначения «таких понятий и явлений,
которым соответствуют устойчивые и регулярные обозначения
в литературном языке» [Крысин 1989: 77], то есть традиционно
собственно номинативная функция [Земская 2005: 12] не признается важной для словопроизводства молодежного жаргона.
Однако в составе молодежного социолекта (особенно в прошлые столетия) наблюдается большое количество слов и выражений, не имеющих эквивалентов в литературном языке. Так,
Д.К. Зеленин приводит примеры семинарских выражений
плюсовать, просить плюс в значении «за неимением своего
табаку, просить товарища оставить половину папиросы или
большой окурок, которым можно было бы еще раз или два
затянуться» [Зеленин 1905: 112]. У Н. Смоленского зафиксировано другое школьное слово с этим значением — шить:
«Папироска тогда обходила двоих-троих. Минут за пять до
конца урока неимущий обращается к товарищу, парты через
две: ванька, шью! Это значило: оставь мне покурить» [Смоленский 1906]. в русском языке нет слова для описанной
просьбы, такой обычной в духовных школах ХIХ века, что и
побудило семинаристов дать ей название.
Подобным образом объясняется и рождение названий
школьных игр, различных действий, занимаемых должностей в классе и т.д. Отсутствуют, например, в литературном
языке адекватные синонимы к таким жаргонизмам прошлых
веков: озубки «куски хлеба со следами зубов», столб «ученик,
который в наказание за невыученный урок становится у стенки, вытянув руки по швам, камерный студент «студент, наблюдавший за поведением своих товарищей в камерах (комнатах)», адская точка «вид издевательства над новичком, когда
его заставляют присесть, прыгнуть вверх и опуститься, не по77
качнувшись», устрица «удар ребром руки в переднюю часть
горла», секундатор «ученик-семинарист, в обязанностях которого было держать наготове розги и сечь своих товарищей»,
стодневка «день, который отмечали в гимназиях за сто дней
до экзаменов на аттестат зрелости», адоратриса «воспитанница института благородных девиц, имеющая объект обожания,
поклонения», цукатель «кадет, который издевается над первокурсниками» [СРШЖ: 184, 265—266, 268, 274—275, 280,
240, 262, 37, 297] и др.
То, что они обозначают, является исключительно семинарским (институтским, кадетским и т.д.) явлением. литературное слово не передаст дух того учебного заведения, в котором
они были употребительны и популярны.
Непереводимы, в частности, и такие выражения: пуститься на феру «решиться наудачу прочесть совсем не тот билет,
какой достался, а совершенно иной»; загнуть салазки «пригибать лежащему на спине человеку ноги к голове»; голодный
стол «стол для наказанных, на котором, кроме хлеба, соли и
воды, ничего не было»; факельщик «провинившаяся ученица,
идущая впереди строя в столовую и сгорающая от стыда»; ский
на в «вид коллективного боя, когда на одну сторону становились ученики, имеющие фамилию на -ский (Преображенский,
воскресенский, Знаменский), на другую — имеющие фамилию
на -в (Смирновы, Соколовы, Орловы)» [СРШЖ: 224, 236, 263,
283, 246].
Трудно подобрать аналогичные литературные соответствия
и значительному количеству слов и выражений современного
молодежного жаргона.
Так, например, номинативную функцию выполняют следующие современные школьные и студенческие обозначения:
вата «скучный, неинтересный материал», газетка «плохо
набитая пером подушка в студенческом общежитии», галоши «ученики, отставшие на два года от своего класса, дважды
второгодники», глазунья «девушка, как правило — в очках,
много времени проводящая в читальном зале», королиться
«вести себя вызывающе, заносчиво по отношению к учителям», лишайник «студент, лишенный стипендии», мигать
«повторяться раз в две недели; пара мигает», быть в ночном
78
«заниматься, готовиться к зачету, экзамену на протяжении
всей ночи», нудист «учитель, лектор, нудно, скучно излагающий материал», нуль «студент-иностранец, начинающий изучать русский язык с нуля», основной «ученик, представитель
школьной «элиты», выделяющийся материальным положением или умственными способностями, эрудицией», подучетчик
«подросток, состоящий на учете в детской комнате милиции»,
привидение «отсутствующий студент, не отмеченный в журнале посещаемости», раб «студент младшего курса, который
помогает старшекурсникам делать дипломный проект», рыба
«конспект, списанный несколькими студентами у одного», рэкет «сбор дневников у нарушителей дисциплины», тимурить
«подрабатывать, помогая местным жителям убирать овощи на
личных огородах, в период сельхозработ», тройник «трехместная комната в общежитии; квартира, снимаемая втроем», чайка «ученик, обирающий выходящих из столовой», экстремал
«ученик, который не боится спорить с учителями» [ТСРШСЖ:
52, 62, 63, 66, 137, 153, 168, 185, 186, 194, 217, 224, 233, 241,
242, 277, 281, 308, 324] и др.
Особо значима номинативная функция в жаргонах неформальных молодежных объединений, в жаргонах молодых людей, объединенных общими интересами. Металлисты, панки,
фанаты, хиппи, толкиенисты, хипхоперы, компьютерщики,
музыканты, играющие на улице, сноубордисты, кавээнщики
и др., пользуясь общемолодежным жаргоном (где номинативная функция представлена не так ярко), создают специализированный жаргон, в котором получают обозначения атрибуты
определенных неформальных группировок, специфические
предметы, действия, явления и т.д., то есть новые, актуальные
для них реалии.
Например, у бээмиксеров: бандера «деталь, с помощью которой резиновая ручка прикрепляется к рулю», банник «прыжок с велосипедом на месте» [ССМЖ: 50, 57], у кавээнщиков:
болт «хорошая, убойная шутка», вышка «главная официальная лига КвН» [ССМЖ: 75, 124], у футбольных фанатов:
бабочка «нелепый гол, допущенный футбольным вратарем»,
группа здоровья «болельщики, отличающиеся неумеренным
употреблением спиртных напитков» [ССМЖ: 50, 144], у ав79
тостопщиков: вписка «дом или квартира, где может жить
автостопщик», выставка прикидов «вывешенные вещи на
квартире, чтобы автостопщики смогли найти свое имущество,
оставленное ими во время очередной ночевки» [ССМЖ: 115,
122]; у скейтбордистов: вариант «вращение скейтборда ногами» [ССМЖ: 95], у толкиенистов: гуманизатор «мягкий
наконечник стрелы, арбалетного болта или дротика, используемый в ролевых играх толкиенистов», гоблин «человек, который недоброжелательно относится к толкиенистам, злоупотребляет алкоголем и загрязняет окружающую среду» [ССМЖ:
146—147, 135] и т.д.
эмоционально-экспрессивная и смеховая функции. языковая игра. Исследуемый фактический материал показывает:
жаргонизмы, называя лицо, предмет или действие, вызывают образные представления о каком-нибудь факте, событии,
явлении, то есть номинативная функция тесно переплетается с эмоционально-экспрессивной. Одной из причин широкого использования «молодежных» слов и выражений называют
лингвисты потребность в неформальной, более яркой и выразительной речи, чем это позволяет стандартный (нормативный)
язык [Михайлова, Кипнис, Кипнис Д. 2006]. «в словообразовании жаргона ярче, чем в других сферах языка, — отмечают
исследователи социолектов, — проявляется игровая, экспрессивная функция» [ермакова, Земская, Розина 1999: ХVIII—
ХIХ]. Она, по общему мнению жаргонологов, доминирует над
номинативной, а на наш взгляд, и подчиняет себе все другие
функции молодежного жаргона. в процессе общения молодое
поколение, в силу возрастных особенностей психики, эмоционально «самовыражается» и стремится максимально окрасить
речь, наполнив ее экспрессивностью, выразив оценку (положительную или негативную) тому, что именуется; при этом
разнообразные эмоции (нередко и противоположные) могут
передаваться одними и теми же жаргонизмами, например:
стремно «1. Страшно. 2. Неприятно, дискомфортно, трудно.
3. Необычно, непонятно. 4. Плохо, некачественно. 5. Интересно, интригующе, пикантно. 6. Хорошо, чудесно. [СМСН:
514]. И тогда, чтобы установить их значение, эмоциональную
80
окраску, необходимо учитывать не только контекст и интонацию, но и жесты, мимику.
в использовании жаргонных слов и выражений в речи часто
проявляется установка на иронию, шутку. Главное (по мнению
Д.С. лихачева) отличие жаргонного слова от всякого иного —
«его юмористический, шутливый характер» [лихачев 1964:
338].
Стремление молодых эмоционально окрасить речь, придать
ей оттенок шутки проявляется, например, в «ломке» общепринятых слов. Так, достаточно было школьникам ХIХ века присоединить к бессуффиксальной основе тот или иной суффикс
(балдюк «балда», басоврюк «бас», ухарец «ухарь» [СРШЖ:
43, 44, 281]), заменить один префикс на другой (брюндели
«брюки», извондырь «извозчик», индивидуй «индивидуум»
[СРШЖ: 55, 110]), и общепринятое слово принимало замысловатый, озорной характер. Остроумность, считает Д.С. лихачев,
прячется также в метафоре, метонимии, гиперболе, в шутливом искажении заимствованных лексем [лихачев 1964: 338].
Комический эффект создается через насмешливое, ироническое отношение к обозначаемому, гиперболизацию отдельных
признаков: бабушка класса «старшая по возрасту в классе»,
чугунный «закаленный кадет» [СРШЖ: 43, 301]. Молодежь
могла прибегать и к «метафоре наоборот» [Никитина 2005:
647] — переносу значения по сходству, но не обозначаемых
предметов или явлений, а обозначающих — звуковых оболочек
слов: коэффициент «официант», деликатес «деликатный»,
горчишник «огорчение», медальон «медалист» [СРШЖ: 142,
78, 74, 162], аспирин «аспирант», пенальти «пенал», люстра
«иллюстрация», дневальный «дневник» [ТСРШСЖ: 28, 205,
156, 83].
в результате создавались полные озорства, шутки своеобразные каламбуры. Среди способов создания каламбуров —
объединение двух слов, контаминация: анафематика «математика» [СРШЖ: 39], кондуитерская «кондитерская»
(контаминация слов кондуит «журнал с записями о поведении и проступках учащихся в учебных заведениях дореволюционной России» и кондитерская) [СРШЖ: 137]. Такой тип
жаргонного словообразования особо популярен в современном
81
школьном жаргоне: клоаквиум «коллоквиум», дуректор «директор», мучебник «учебник» [ТСРШСЖ: 127, 88, 177].
Контаминацией учащиеся передают свое отношение, вносят
в жаргонные слова дополнительные экспрессивно-смысловые
оттенки. Игра со словом позволяет по-новому взглянуть на
него, «парадоксальным образом оттеняет смысловые нюансы и
устанавливает новые семантические связи между жаргонным
и литературным словом» [виноградова 2002].
На шутку, остроту нацелены и разного рода усечения: гимназ «гимназист», реал «ученик реального училища», семинар
«семинарист» [СРШЖ: 71, 229, 242], преп «преподаватель»,
дир, дирек «директор», абитура «абитуриент», зад «задание», кар «карандаш», коменда «комендант», лаба «лаборатория», рефер «реферат», стип «стипендия», тетр «терадь»
[ТСРШСЖ: 223, 81, 21, 98, 118, 132, 146, 238, 265, 275].
Ирония, шутливая насмешливость пронизывают весь пласт
лексики и фразеологии молодежного жаргона.
Таким образом, положение Д.С. лихачева о шутливом,
юмористическом характере арго (жаргона. — О.А.), о связи
между арготическим словом и эмоцией смешного, сформулированное им более шестидесяти лет назад, подтверждается как
на лексико-фразеологическом материале школьного жаргона
дореволюционной России, так и на примере языка сегодняшней молодежи. Поэтому, на наш взгляд, справедливо (прежде
всего по отношению к молодежному жаргону) мнение в. елистратова, что среда жаргона — смех, а жаргоноведение есть составная часть науки о смехе [елистратов 2006: 226]. И вполне
логичными представляются рассуждения ученого, что, только
будучи вписанным в контекст ф и л о с о ф и и с м е х а, жаргоноведение приобретет «второе дыхание» и перейдет на принципиально новый научный уровень [елистратов 2006: 226].
Смех, юмористическое осмысление действительности не
должны вызывать критику и восприниматься враждебно. Это
(с соблюдением чувства меры) во многом полезно. чего не скажешь, например, о функции мата — оскорблении — понизить
социальный статус оппонента и тем самым заявить о своем
превосходстве [Жельвис 2006: 227]. По нашим наблюдениям,
молодежный жаргон может в отдельных словах и выражениях
82
«опуститься» лишь до «мягкой формы издевки» [Зайнульдинов
2006: 236], до высмеивания каких-то черт характера, поведения, действий и т.д. (например, маменькин сынок, подлизушка, подскуливаться, зубрильник), а смешное, подчеркивал
еще Аристотель, — «это некоторая ошибка и безобразие, никому не причиняющее страдания и ни для кого не пагубное»
[Цит. по: Девкин 2006: 74].
Молодежный жаргон не преследует инвективные цели, являясь значительной своей частью результатом языковой игры,
ориентированной на новизну и экспрессиность.
функции протеста и преодоления страхов. в основе неизменного стремления молодежи шутить, иронизировать и каламбурить лежит не только потребность в новых средствах
выражения, но и желание передать в замаскированной форме
пренебрежительное, «критическое» отношение к действительности: жаргонное слово — «маска, долженствующая выражать известное превосходство над внешней средой, известное
преодоление ее» [лихачев 1964: 344]. Язык служит орудием
защиты и протеста против окружения и его норм, а вместе с
тем — средством отграничения от мира взрослых. Исследователи отмечают, что в разговорах школьников с родителями и
учителями дети обращаются к «своему» языку именно в тех
случаях, когда чувствуют необходимость в самозащите [Михайлова, Кипнис А., Кипнис Д. 2006].
Молодежный жаргон противопоставляет себя старшему
поколению, его приличиям, нормам [Рацибурская, Петрова
2004: 81]. Например, своеобразный протест хотели выразить
семинаристы, говоря не репу сеять по отношению к предстоящему наказанию — порке: «Ребенку надо иметь много
природного характера, чтобы смеяться над розгой. Иной ученик говорит: «не репу сеять» [Помяловский 1904: 78]. Жаргонное слово показывает, что говорящий легко воспринимает неприятности, смеется над ними, тем самым, помогая себе
их пережить. О наставниках, увлекающихся воспитанием
посредством линейки, гимназисты с иронией говорили: скажи, какая у тебя линейка, и я скажу, какой ты педагог.
Современные школьники злобных учителей называют аллигатор, бита, гестапо, горыныч, давила, заноза, злы83
день, исчадие ада, клещ, мышьяк, питон, фантомас и т.д.
[ТСРШСЖ: 25, 39, 65, 70, 75, 100, 106, 114, 126, 178, 213,
292], пытаясь выразить через обозначения педагога презрение, сарказм, доказать свою независимость и непокорность.
«Цель арго — высмеять враждебную стихию ...отсюда для
его носителей жаргонное слово, наряду с остроумием, хлесткостью, имеет еще оттенок приподнятости и даже героичности» [лихачев 1964: 346].
Интересно в этом плане сопоставить жаргонизмы с матизмами. По наблюдениям исследователей русского мата (в.И. Жельвиса) и немецкого сквернословия (Ф. Кинера), матизмы в бою
успешно помогают отрицать существование жестокой и смертельной опасной реальности, как бы объявляют ее несуществующей [Жельвис 2006: 228].
эстетическая и творческая функции. Однако нецензурная
лексика является лишь средством выплескивания отрицательных эмоций, в то время как жаргонизмы выполняют и эстетическую функцию, доставляя своим носителям «удовольствие»
(в.Д. Бондалетов) своей необычностью, резким отличием от
языка повседневного общения, своей «остраненностью» [Бондалетов 1974: 18]. О привлекательности жаргонизмов и творческом подходе к их созданию пишет в.в. Химик: «Языковая
игра, так популярная у молодежи, так или иначе, всегда связана с творчеством, и в этом ее привлекательность» [Химик
2000]. в использовании намеренной игры со словом проявляется не только определенный объем знаний, но и богатое, пытливое, творческое воображение, а также особенное чувство юмора молодых людей. Молодые люди, реализуя свои творческие
способности и проявляя находчивость и изобретательность,
обогащают лексико-фразеологический состав русского языка
образными обозначениями и выражениями, составляющими
«прелесть молодежного языка» [Михайлова, Кипнис А., Кипнис Д. 2006].
функция экономии речевых средств. в притягательности
жаргонных слов для молодежи большую роль играет и функция экономии речевых средств — возможность одной фразой
передать объемный литературный текст, в одном слове передать бурю эмоций, возможность сокращения и усечения уже
84
имеющихся в языке номинативных единиц. Справедливо отмечают исследователи языка молодежи Михайлова Н., Кипнис А., Кипнис Д.: «Молодежный язык экономичнее и удобнее
для разговора, чем нормативный стандартный язык, он лучше
приспособлен для выражения личных чувств и настроений и
он способствует непринужденной обстановке. И обратно: такая обстановка открывает наилучшие возможности для игры с
языком и словотворчества» [Михайлова, Кипнис А., Кипнис Д.
2006].
Таким образом, молодежный жаргон полифункционален, и
все рассмотренные функции взаимообусловлены; трудно определить менее значимые: та или иная функция может выступать
в определенных ситуациях на первое место. важной функцией
молодежного жаргона является и мировоззренческая. «Эмоция арготического слова, — подчеркивает Д.С. лихачев, —
знаменует вполне определенное отношение арготирующего к
внешнему миру» [лихачев 1964: 335]. Язык молодежи тесно
связан с ее сознанием, мировосприятием. в результате осмысления лексико-фразеологического материала раскрываются
мировоззренческие, культурные установки молодого поколения, отражаются умонастроение, отношение к друг другу,
представление о ценностях, приоритетах. «в сленге (жаргоне. — О.А.), — подчеркивает Э.М. Береговская, — отражается
образ жизни речевого коллектива, который его породил» [Береговская 1996: 36].
Молодежный жаргон — это не просто специфическая лексика и фразеология, это также социальные отношения, психология, культура его носителей. Жаргон, как отмечают
психологи и социологи, оказывает значительное влияние на
социализацию молодых людей, и это связано с его специфической функцией: как бы заново открывая мир и себя в нем,
молодежь стремится обозначить свои уникальные, с их точки
зрения, открытия, по-своему, не так, как это принято (этому и
служат жаргонные слова и выражения).
Подводя итог рассмотренным вопросам о носителях молодежного жаргона, о специфических функциях данного социолекта, дадим определение молодежному жаргону.
85
Молодежный жаргон — разновидность социальных
диалектов, которая отличается специфическим лексикофразеологическим составом, созданным для общения в кругу
молодых людей (диапазон возраста — от 11 до 28—30 лет),
объединенных общими интересами и схожим времяпрепровождением внутри корпоративных сообществ. Молодежный
жаргон развивается в ответ на потребность в экспрессивном,
эмоциональном, оценочном обозначении предметов и ситуаций, в ответ на необходимость создания в определенной среде
своей культуры (субкультуры), неотъемлемой частью которой
является языковая игра и чувство юмора.
86
3. иСтОрия руССкОГО МОлОдежнОГО
жАрГОнА. СОциОлинГВиСтичеСкий
пОртрет еГО нОСителей В диАхрОнии
3.1. исторические корни русского молодежного
жаргона. памятники письменности —
источники изучения молодежной речи хIх века
Русский молодежный жаргон имеет глубокие исторические
корни. его история начинается с появления различных школьных жаргонов, первые фиксации которых, как было отмечено
раннее, относятся к 20—30-м годам ХIХ века — эпохи, отличающейся многочисленностью социальных типов, пестротой сословных и профессиональных диалектов.
Социальная динамика жаргонов, справедливо утверждает С. елистратов, предполагает преемственность. «Подобно
тому, — пишет ученый, — как различные подсистемы культуры имеют свою специфику развития, различные арго развиваются по-разному, а суммарный вектор их развития и взаимодействия дает общую эволюцию национального языка»
[елистратов 2000: 582].
Словарный состав русского языка ХIХ века — яркое подтверждение этому высказыванию. Он отражает «сложную
систему арготических взаимодействий дворянского, разночинского, мещанского, семинарского, революционнонигилистического и др. арго» [елистратов 2000: 582]. Многоголосие русской речи ХIХ века, ее многообразие подчеркивается
в наблюдениях русских писателей, критиков того времени:
«Какое различие у нас в званиях! У каждого есть свой язык,
свой дух... одним языком говорит у нас священник, другим —
купец, третьим — помещик, четвертым — крестьянин» [Погодин М.П. Письмо о русских романах // Северная лира.
1827. С. 263 // Цит. по: виноградов 1982: 235]; «всякое звание имеет у нас свое наречие. в большом кругу подделываются под jargon de Paris. У помещиков всему своя кличка. Судьи
не бросили еще понеже и поелику. У журналистов воровская
87
латинь. У романтиков особый словарь туманных выражений;
даже у писарей и солдат свой праздничный язык. в каждом
классе, в каждом звании отличная тарабарщина: никто сразу не поймет другого...» [Бестужев-Марлинский А.А. Новый
русский язык // Северная пчела, 1830, № 39 // Цит. по: виноградов 1982: 234—235].
Сложившуюся к середине XIX века языковую ситуацию
в.в. виноградов объясняет социальной неоднородностью общества, разобщенностью социальных слоев, замкнутостью их
существования. (Справедливо это мнение и по отношению к
учащимся, к воспитанникам закрытых учебных заведений, за
стенами которых протекала замкнутая жизнь и бытовал свой
язык общения!)
Функционирование социально-профессиональных диалектов в.в. виноградов иллюстрирует характерными «жаргоннопрофессиональными фразами и идиомами»: певческий диалект (спеться, подголосок): воровское арго (тянуть волынку,
задать лататы); актерское арго (этот номер не пройдет);
бухгалтерский диалект (вывести в расход); арго картежников
(спустить все, втереть очки); купеческое наречие (вылететь в трубу); охотничий язык (мертвая хватка), чиновничье наречие (пошла писать губерния); коннозаводческое арго
(закусить удила); наречие ремесленников (разделать под
орех); наречие музыкантов (играть первую скрипку), школьное арго (ни в зуб толкануть, провалиться, срезаться) и т.д.
[Примеры приводятся по: виноградов 1982: 470].
Сложившись в социально-ограниченной сфере общения (в
среде чиновников, военных, купцов, художников, актеров,
школьников и т.д.), специфическая лексика и фразеология
проникают в художественные произведения, становятся ярким
средством стилизации и типизации речи героев. литературный
язык, по выражению в. виноградова, «начинает пестреть «заимствованиями» из разных сословных и профессиональных
диалектов» [виноградов 1982: 330]. Необходимо отметить, что
впервые литературное признание диалектные — «презренные
слова» — получили в теории трех штилей М.в. ломоносова.
Хотя ученый и ограничивал их употребление низким стилем,
сам факт признания подобного лексического пласта был значим и открыл простор в литературе «простонародным словам и
88
формам». Однако активное использование «странного просторечия, сначала презренного» связано с именем А.С. Пушкина,
призывавшего современников прислушаться к речи простолюдинов, просвирен и других носителей языка [Пушкин А.С. возражение на статью «Атенея». Цит. по: Мещерский 1981: 202].
Начиная с 30—40-х годов XIX века демократизация литературного языка получает особенно интенсивный характер.
«в русской литературе, — отмечает в.в. виноградов, — стремительно протекает процесс словесно-художественного отражения и воплощения современной и прошлой жизни русского
общества во всем разнообразии ее классовых, профессиональных и других социальных групповых разветвлений» [виноградов 1982: 475].
Социальные диалекты становятся источником пополнения
литературы живой речью, источником, пользуясь которым
писатели-разночинцы создают яркие художественные образы,
вскрывают и показывают наиболее существенные стороны изображаемой действительности.
вводя в специальном стилистическом плане социальноограниченную лексику и фразеологию, писатели тем самым
создают предпосылки для освоения этого рода слов литературным языком, способствуют их распространению и популярности.
Проникает на страницы литературных произведений и
лексика, обязанная своим происхождением изобретательным и
находчивым в своем словотворчестве школьникам XIX века. Запечатленная в литературных текстах, она передает «местный»
колорит, раскрывает традиции корпоративных сообществ.
«Школы, — пишет в своих воспоминаниях о гимназической поре (1860-х годах ХIХ века) в.л. Дедлов, — в самом деле
микрокосмы, маленькие мирки маленьких человечков, мало
исследованные со стороны своей внутренней жизни. А между
тем они очень интересны, эти общественные организмы ребят.
в них есть герои и толпа. есть право публичное и частное. есть
свой кодекс нравственности... Микрокосм живет, живет бойко,
разнобразно...» [Дедлов 1902: 54].
Ограниченный круг общения, устоявшиеся порядки, а также преемственность бытовых навыков и этических норм спо89
собствовали созданию такого особого школьного мира, «микрокосма», где были в употреблении жаргонизмы, отражающие
нравы старой школы и особенности языкового творчества ее
воспитанников.
Эта школьная жизнь и история ее специфической лексики
становятся известными благодаря письменным памятникам,
среди которых особое место занимают мемуары — литературные произведения в форме личных воспоминаний о событиях
прошлого, включающие и автобиографические повести (так
как разграничить эти жанры часто не представляется возможным). воссоздающие историю поколений и жизненный путь
авторов, они представляют интерес не только как исторические
документы, но и как лингвистические источники, отражающие словарный состав языка на определенных этапах развития
человеческого общества, в определенных социальных сферах.
в произведениях данного жанра обычно отражается период
формирования личности, то есть школьная пора в жизни героев, и, как следствие этого, в большей или меньшей степени
представлена жаргонная лексика учебных заведений, без которой невозможны реальное изображение действительности,
типичность явлений, характеров.
в то время как одна из проблем источниковедческого аспекта в исследованиях по лексикологии и лексикографии — это
вопрос о достоверности запечатленных фактов, мемуарная
литература исключает возможность поэтического домысла в
обрисовке исторических деятелей и событий, а установка авторов на правдивое, точное воспроизведение речевой практики своего времени очевидна. Запечатлеть на бумаге увиденное
и услышанное, пережитое и прочувствованное — вот главное
условие писательской деятельности мемуаристов: «в своей работе, — подчеркивает в. Короленко, — я стремился к возможно полной исторической правде, часто жертвуя ей красивыми
или яркими чертами правды художественной. Здесь не будет
ничего, что мне не встречалось в действительности, чего я не
испытал, не чувствовал, не видел» [Короленко 1961: 5]; «Буду
стремиться, — пишет в. вересаев в своих воспоминания, —
только к одному: передавать совершенно все, что я когда-то пе90
реживал, — и настолько точно, насколько все это сохранилось
в моей памяти» [вересаев 1961: 3].
История русского молодежного жаргона, ценный фактический материал открывается при лингвистическом рассмотрении таких художественных мемуаров, как «История моего
современника» в. Короленко, «Кащеева цепь» М. Пришвина,
«До гимназии и в гимназии» А. Афанасьева, «Кондуит и Швамбрания» л. Кассиля, «Автобиографическая повесть» А. Грина, «На переломе» (Кадеты) А. Куприна, «Из пережитого»
Н. Гилярова-Платонова, «Далекие годы» К. Паустовского, «За
полвека» А. Боборыкина, «Записки бурсака» С.И. Сычугова,
«На заре жизни» е. водовозовой, «Мои воспоминания» в. Певницкого, «Серебряный герб» К. чуковского, «Маленькие моряки» К. Станюковича, «Дома и в школе» Г. Полисадова, «Сорочья похлебка» Д.Н. Мамина-Сибиряка и др. произведений.
Принадлежащие перу разных авторов, созданные в различные годы, они отражают дух своего времени, подчеркивают
существенные, характерные для эпохи явления, фиксируют
популярные в прошлом в тех или иных школах слова и выражения. Так, например, из воспоминаний Гилярова-Платонова
(Коломенская духовная семинария, 1840-е годы) становится
известно принятое в семинарском кругу название коллективных боев ский на в: «Я должен объяснить, что такое ский на в.
в древние времена классы не отапливались или отапливались
плохо. чтобы согреться, семинаристы устраивали бои, причем
на одну сторону становились имеющие фамилию на -ский —
Преображенский, воскресенский, Знаменский, на другую —
Смирновы, Соколовы, Орловы» [Гиляров-Платонов 1886: 228].
А на страницах произведения К. Станюковича «Маленькие моряки» описывается Петербургская кадетская жизнь 1850-х годов и упоминаются связанные с ней жаргонизмы: под фуркой,
биток, цынготный, огурнуться, за корпус и др. «На жаргоне
кадет «огурнуться» означало избавиться от уроков, почемулибо неприятных и обещающих единицу, из-за которой можно в субботу не попасть «за корпус», т.е. домой» [Станюкович
1951: 484].
чтобы проследить историю появления ученических лексем, их судьбу в русском языке, необходимо точно знать время
91
повествования, так как при описании школьной среды, традиций, при характеристике персонажей наблюдается не присущая автору речь в момент создания произведения, а именно
отбор характеристической лексики, напоминающей о речевой
манере его одноклассников и его самого в период учебы. И, кроме того, чем меньше разрыв между событиями, отраженными
в мемуарах, и временем их описания, тем более достоверными будут фактические данные. «еще довольно много моих совоспитанников по корпусу, — предваряет свои воспоминания
л.И. Халютин, — находятся в живых и могут подтвердить мои
рассказы и удостоверить, что в них нет преувеличения» [Халютин 1858: 630].
Писатели, выпускники гимназий, пансионов, духовных
училищ, кадетских корпусов, институтов и т.д., являясь непосредственными наблюдателями школьного языкового творчества, передают в воспоминаниях специфику речевого общения
определенной ученической корпорации.
Так, рисуя картины школьной жизни через призму юношеского восприятия, бывшие гимназисты, среди которых, например, А. Афанасьев (воронежская гимназия, 1840-е годы),
Т. Боборыкин (Нижегородская гимназия, 1850-е годы),
Н. Гарин-Михайловский (Одесская гимназия, 1850-е годы),
в. Короленко (Житомирская гимназия, 1860-е годы), М. Пришвин (елецкая гимназия, 1970-е годы), К. чуковский (Одесская гимназия, 1890-е годы), К. Паустовский (Киевская гимназия, 1900-е годы), л. Кассиль (Покровская мужская гимназия,
1910-е годы), используют гимназические слова и выражения:
амфибии — «равнодушные учителя», водить в концелярию — «высечь», голубиная книга — «штрафной журнал»,
дать фаца — «ударить по уху так, чтобы щелкнуло, точно
хлопушкой», красная говядина — «воротник гимназического
мундира», кишата — «ученики приготовительного класса»,
рыдальня — «кабинет директора» и т.д.
Употреблявшиеся в военных корпусах слова и выражения
фиксируются в свидетельствах в.И. Даля (Петербургский морской корпус, 1810-е годы), А. Куприна (Московский кадетский
корпус, 1980-е годы), А. Станюковича (Петербургский морской
корпус, 1850-е годы), Д. Григоровича (Главное инженерное
92
училище, 1830-е годы) и других бывших кадет. в автобиографической повести «Мичман Поцелуев» в. Даль подчеркивает
существование кадетского жаргона и приводит «целый список
новых слов, принятых и понятных в морском корпусе», предлагая читателям разгадать их значения (бадяга, на вагане, копчинка, чугунный, огуряться, фурочка, живая очки, старик,
на фарте и др.—всего 34 жаргонизма) [Подробно о загадочных
словах и попытке раскрыть их семантику см.: Анищенко О.А.
Разгадывая тайный смысл кадетских слов и выражений // Русский язык в школе. 2005. № 2. С. 89—92.]
О своем пребывании в Петербургском морском корпусе в
1850-е годы (то есть спустя более тридцати лет после учебы
в. Даля) вспоминает в повести «Маленькие моряки» А. Станюкович, который также вводит в текст произведения привычные кадетам жаргонизмы: битки — «последние по классу
ученики», огуряться — «не ходить на уроки, прикидываясь
больным», цынготный — «слабый, трусливый» и др.
Богатый лексический материал содержится и в автобиографических произведениях («На переломе», «юнкера»)
А. Куприна: мазочки — «юнкера третьей роты», звериада —
«прощальная песня», курило — «воспитанник, умеющий при
курении затягиваться и держащий при себе собственный табак», пустить дым из глаз — «ударить», цуканье — «грубое
обращение старшего курса с младшим» и др.
в воспоминаниях П. луппова (вятское духовное училище,
1870-е годы), в. Певницкого (владимирская духовная семинария, 1850-е годы), Н. Гилярова-Платонова (Коломенская духовная семинария, 1840-е годы), Г. Сычугова (вятская духовная
семинария, 1850-е годы), е. Грязнова (вологодская духовная
семинария, 1840-е годы) и других выходцев из среды духовенства предстает выразительная картина семинарской жизни и
семинарских жаргонизмов. Помогают обрисовать быт старой
духовной школы, ее нравы и порядки такие специфические
выражения, как лозарь — «ученик, секущий по приказанию
учителя своих товарищей», ссылка на поселение — «поселение
провинившегося на определенный срок под особое наблюдение
старшего», блинник — «избалованный, изнеженный городской
93
ученик», букет — «стол для наказанных, на нем ставили только ломоть черного хлеба, соль и кружку с водой» и др.
Со страниц «Автобиографической повести» А. Грина,
«Повести о днях моей жизни» И. вольнова открывается училищная жизнь в 1890—1900-х годах, при прочтении художественных мемуаров А. Боборыкина, в. вересаева — студенческая атмосфера Дерптского университета 1850—1880-х годов.
И соответственно, «местные» выражения: училищные (другозимцы, бородачи — «второгодники», перышки — «игра, род
карамбольного бильярда»), студенческие (фукс — «новичок»
шалдашничанье — «ничегонеделанье», коман — «устав») —
служили для изображения типичных ситуаций.
Надо отметить, что на фоне широкого распространения
мемуарного жанра в русской литературе ХIХ века получают
расцвет и женские автобиографии, в частности воспоминания
бывших воспитанниц института благородных девиц. Так, ценными источниками для изучения истории институтских слов
и выражений являются мемуары е. водовозовой (Смольный
институт, 1850-е годы), А. Энгельгардт (Московский екатерининский институт, 1850-е годы), Балобановой (Нижегородский Мариинский институт, 1860-е годы), М. Угличаниновой
(Смольный институт, 1840-е годы) л. чарской (Павловский
институт, 1880-е годы) и других авторов, изображающих замкнутый институтский мирок, быт закрытых учебных заведений дореформенного периода, а также поднимающих «женский вопрос» (о воспитании женщины, о ее роли в русском
обществе). Их повествование насыщено яркими красками
восторженной лексики (амишка «подруга», медамочка, обожать, счастливить), бранной (синявка «классная дама»,
подлизушка, притворяка, исподтишница, подольстиха), а
также французскими словами, своеобразно преломившимися
в языковом сознании институток (парфетка «прилежная»
(от фр. parfait — совершенная), амишка «подружка» (от фр.
ami — друг), адоратриса «обожающая» (от фр. adorable —
восхитительная) и др.).
весьма важно то, что, найдя широкую и заинтересованную
аудиторию, воспоминания о школьной жизни выходят не только отдельными изданиями, но и публикуются в литературных
94
и исторических журналах, число которых в России второй половины ХIХ века резко возросло.
в качестве письменных свидетельств выступают и воспоминания, опубликованные в дореволюционной периодике,
а именно в журналах «Русская школа», «Исторический вестник», «военный сборник», «Русская старина», «Эпоха», «Русское слово», «Отечественные записки», «Русский вестник» и
др. Журнальные статьи (среди которых: «Из воспоминаний
смолянки» А. Соколовой, «воспоминания о Томской гимназии» Н. Ядринцева, «Секретные воспоминания институтки»
в. водовозова, «воспоминания о морском кадетском корпусе
с 1816 по 1822 год» Д. Завалишина, «воспоминания семинариста» П. Казанского, «Кадетская юность» А. Заилийского,
«Провинциальные училища в 30—40-х годах» И. Гарусова,
«Из гимназических воспоминаний» в. Шимкевича, «Кое-что
из жизни заскамейной» в. Новицкого, «Из прошлого наших
гимназий» А. Никитина и другие) также проливают свет на
историю и формирование словарного состава школьных жаргонов. Так, например, в статьях о военных корпусах прослеживается функционирование кадетских слов: «Кстати упомянуть
о некоторых технических словах, имевших право гражданственности в одном только корпусе и, сколько мне известно, не
попавших ни в один диксионер...» (М.л. 1862: 398); «Корпусное образование наше началось с практики, а не с теории, т.е.
мы узнали от кадет, что такое кукунька, пырье-масло, волоскрикун и т.п.» [вохин 1891: 558].
Благодаря периодической печати тех лет читатели знакомятся с новыми именами мемуаристов, историков, военных,
педагогов, духовных деятелей, тех, которые делятся своими школьными впечатлениями, рассуждают о воспитании и
обучении в дореформенной школе. Это — Н.А. Коропчевский
(«Очерки из жизни С-кой гимназии в 50-х годах»), А. Антонов
(«Некоторые черты семинарского воспитания»), Н. езерский
(«К вопросу о реформе гимназии»), Г. Роков («Учащаяся молодежь средних школ тогда и теперь»), Н.в. вохин («Записки ген.-м. Николая васильевича вохина»), А.Д. Бутовский
(«Годы моего учения в Петровском — Полтавском кадетском
корпусе») и др.
95
личность автора имела определяющее значение для понимания подобных источников, которые, с одной стороны, имели отличия (с учетом общественно-политического положения
автора, времени написания статьи, ее назначения), а с другой
стороны, характеризовались общими чертами, такими как:
1) информативность, обращение к подлинным фактам; 2) основа для написания статей — память и жизненный опыт автора,
личное участие его в описываемых событиях или присутствие
в качестве свидетеля этих событий; 3) личный взгляд на вещи
(происходящие события), высказывание от первого лица; 4) непосредственное обращение к читателю, общение с ним, предполагающее и формирующее его отклик, его реакцию; 5) обращение к жаргонной лексике — один из методов доказательства
тех или иных положений автора. «вероятно, не все читатели
знают, что такое пали, но, конечно, всякий ученик Коммерческого училища старых времен слишком хорошо о них помнит. Паля, это — удар линейкой по ладони руки» (Селиванов
1861: 741); «Тогда, находя меня виновным, судьи приступили
к определению наказания. — Два набрюшника, три наушника
и показать ему Москву! — говорил один. — Пять ястребков,
два рака и загнуть салазки, — добавил другой. — Посадить
его в табуретку, задать китайского варенья и выжать масло, — объявил третий» [Старый артиллерист 1904: 434]; «По
столам уже к тому времени разложены для каждой воспитанницы по «булке четырех»... «Булкой четырех» называлась у
нас четвертая часть двойной французской булки...» [Натарова
1903: 29].
Таким образом, периодическая печать дореволюционной
России, проливая свет на историю бытования жаргонных слов
и выражений в учебных заведениях, сближала литературу с
жизнью и тем самым активизировала демократические основы
литературного языка.
К источникам, иллюстрирующим функционирование жаргонной лексики и фразеологии, относятся и произведения художественной литературы, такие как: «вий» (1835), «Тарас
Бульба» (1835) Н.в. Гоголя — первые произведения о семинарской жизни, изображающие старую бурсу ХVII века; сентиментальный и несколько идеализированный роман в. Крестовского
96
(Н.Д. Хвощинской) «Баритон» (1857); «Очерки бурсы» (1862)
воспитанника Петербургской духовной семинарии Н.Г. Помяловского и появившиеся вслед за ними очерки питомца Тульской духовной семинарии Н.в. Успенского «Бурсацкие нравы»,
«Декалов», «Былое», «Из бурсацкого быта», очерк выходца Иркутской бурсы А.П. Щапова «Из бурсацкого быта» и своеобразные «анти» — «Очерки бурсы» священника М.М. Малеонского
(М.Ф. Бурцева) «владиславлев. Повесть из быта семинаристов и
духовенства» (1883—1894), а также показавшие новую бурсу в
конце прошлого столетия и в начале ХХ века повесть выпускника Петербургской духовной академии А.А. Измайлова «в бурсе» (1903), «Очерки современной бурсы» (1903) бывшего семинариста Н. Смоленского, роман питомца Тамбовской духовной
семинарии А. воронского «Бурса» (1933).
Отразили историю появления жаргонных выражений и
произведения Н.Г. Гарина-Михайловского «Детство Темы.
Гимназисты» с описанием Одесской гимназии 1860-х годов, повесть Н.в. Гоголя «Иван Федорович Шпонька и его тетушка»,
где главный герой получал образование в Гадячском поветовом
училище 1830-х годов, романы Б.К. Зайцева «Заря», «Тишина», в которых рисуется Калужское реальное училище 1890-х
годов, рассказ «Колькин табель» (1913) А.С. Неверова о гимназисте начала ХХ века, повесть М.И. Тимковского «Сергей
Шумов» о Московской 1-й классической гимназии 1870-х годов, повесть И.С. Тургенева «Ася» с картинами студенческой
жизни, повесть А.П. чехова «Скучная история. Из записок
старого человека» о педагогической и научной деятельности
старого профессора, трилогия А.Я. Бруштейн «Дорога уходит в
даль...», охватывающая разнообразные стороны дореволюционной жизни, в том числе и обучение, воспитание в институтах
благородных девиц, роман современного автора Д. Бреговой
«Дорога исканий. Молодость Достоевского» (1971), описывающий пребывание Ф.М. Достоевского в Петербургском Главном
инженерном училище в 1830—1840-е годы, и др.
Употребление специфических молодежных слов наблюдается и в произведениях исторической литературы, среди которых
труды: 1) по истории духовного и светского образования в России — С.в. Рождественского, М. владимирского, в.А. Десниц97
кого, е.И. лихачевой и др.; 2) по истории основания отдельных
учебных заведений — К. Надеждина, Н.в. Беляева, А. Благовещенского, в.А. Оппеля, Я. Полонского, е.С. Шумигорского
и др.; 3) о специфике воспитания и обучения в учебных заведениях — л.П. Красина, И. Королькова, Н.И. Петрова, И.Д. Гарусова и др.; 4) по истории жизни и творчества отдельных личностей — И.Я. Аристова, Скроботова, Г.Н. Потанина и др.
Нельзя не отметить и эпистолярный жанр: Письмо в екатеринбург к Н.А.Ш. об экзамене в Училище Благородных девиц А.е. Измайлова (Училище Благородных девиц при СанктПетербургском Женском Патриотическом Обществе, февраль
1822 г.); Письмо семинариста (1862 г.); Письма выпускника
Царскосельского лицея, друга А.С. Пушкина, И.И. Пущина
(Сост., вступ. ст. и комм. М.П. Мироненко и С.в. Мироненко.
М., 1889).
Жаргонизм в контексте мемуарного, художественного,
публицистического, исторического, эпистолярного произведения нередко выделяется авторами либо графически (кавычками, курсивом, разрядкой), либо специальным указанием на
тот круг учащихся, которому принадлежит данное слово: «по
кадетскому выражению», «так институтки называли», «как
выражалась бурса», «на гимназическом жаргоне», «именуемые на семинарском языке», «на студенческом жаргоне» и
т.п. «Смолотить на языке семинаристов в ту пору значило
найти что-нибудь выходящее из ряда обыкновенного, добиться
такого, что кажется невозможным» [Малеонский 1883: 304];
«в маленьком классе, когда царствовал еще некоторый хаос в
понятиях и преобладала грубая, так сказать, физическая сила,
хотя проявление ее и не выражалось ручными расправами,
раньше всего выдвигались острые языки, называвшиеся на
институтском наречии бранчушками. Бранчушка не только
не спустит никакой обиды, но сама норовит всякого обидеть»
[Энгельгардт 2001: 170].
Как непонятный широкому кругу читателей, «школяризм»
сопровождается авторским пояснением, которое осуществляется: 1) в скобках, 2) в сноске, 3) посредством пояснительного союза — «то есть», 4) без скобок и союзов, через контекст.
в качестве одной из иллюстраций: «...с давних лет была у него
98
кличка мушник** и, говорят, некоторые озорники, надеясь на
проворство ног своих, подстерегали льва К-ча в удобных местах и из-за угла где-нибудь кричали ему в догонку: «му-ушниик!» Старик, хотя и возвращался быстренько к месту, откуда
слышался крик, но виновников и след простыл. Мало того, на
прозвище «мушник» циркулировал между школьниками всем
известный замысловатый акростих следующий: Мохнаты сапоги / У льва вокруг ноги, / Шинель, бекешь, жилет / Нигде
подобных нет / Идет, как Сидор Пнев, Куда красив наш лев.
**
Мушник — это деревенский ржаной пирог. легенда гласит:
какой-то великовозрастный ученик из класса льва К-ча принес на дом к нему в гостинец мешок домашних этих мушников.
л.К-ч, поблагодарив признательного ученика, приказал ему
отнести это применение на кухню. И будто бы проситель позволил себе тут какое-то безобразие перед наставником... Огласившийся в училище случай этот и был поводом для клички»
[Грязнов 1903].
в авторских комментариях полнее раскрываются семантика и стилистические свойства жаргонизмов. Например:
«На задних скамейках дремали или готовили уроки из других
предметов, а так называемые «битки» (последние по классу
ученики), сидевшие на передних скамейках, немилосердно зевали, бессмысленно выпялив глаза на учителя» [Станюкович
1951: 465]; «Колесо у нас невзлюбили с первого раза. Он постоянно «подскуливался», после уроков бежал по коридору за
преподавателем, говорил ему что-то, и лицо его было умильное
и искательное» [Добронравов 1913: 23].
Авторские пояснения несут информацию и об истории отдельных слов, служат своеобразным социокультурным комментарием к выражениям, отражающим традиции определенной социальной группы. «Городским уроженцам по традиции
присвоена была пренебрежительная кличка — блинники,
вследствие того, что городские ученики, жившие с родными
своими, нередко пропускали уроки: не приходят в класс, и причина неизвестна. Учитель, увидев в списке отметку об отсутствии такого ученика, бывало, спросит: почему не пришел? —
Неизвестно. — «Ну, верно, — скажет, — ...блины у матушки!»
еще городские ученики особенно чувствительны были к лозе
99
[Грязнов 1903]; «воспитанницы, у которых водились деньги,
посылали коридорного солдата (таковых было несколько в
каждом коридоре) за кусочками. ...Так как посылка за кусочками (лакомствами. — О.А.) строго преследовалась, то солдат,
опасаясь, вероятно, чтобы его не накрыли в запрещенном деле,
клал, по обыкновению, кусочки в голенище своего сапога и оттуда вынимал их, отдавая в наши руки...» [Гарулли 1901].
в литературных источниках можно прочесть сведения об
этимологии слова, о механизме его создания. в основном это
касается жаргонизмов, образованных под влиянием иностранных языков, в результате использования заимствованных
слов, иноязычных элементов. Например, как свидетельствуют
мемуарные записки институток, к французскому языку восходят жаргонные наименования натки, мантошки, манжи и
др. «...Она ограничила власть классных дам, отняв у них право
суда и расправы, и уничтожила все наказания, вроде снятия
передника, заплетения волос на две косы — наказание, называвшееся натками, от слова nattes» [Энгельгардт 2001].
Таким образом, лингвистическое исследование литературных памятников ХIХ века не только позволяет выявить слова
и выражения молодежного жаргона данной эпохи, но и проливает свет на историю их появления и условия бытования в той
или иной школьной среде.
Только тщательное изучение многочисленных, разнообразных в жанрово-стилистическом плане памятников того
времени позволяет воссоздать подлинную школьную жизнь
дореволюционной России и увидеть бытовавший в учебных заведениях богатый лексико-фразеологический материал. Этот
материал — заметно функционирующий в русском литературном языке ХIХ века исторический пласт лексики, создаваемый
не одним поколением учащихся, — отражает вариативность
школьного жаргона (существование семинарского, кадетского, институтского, студенческого и др.).
За каждой разновидностью школярского социолекта лежит
целый мир, культура, нравы, обычаи, традиции, особенности словотворчества определенной ученической корпорации.
Необходимо подчеркнуть отличия каждой разновидности,
психолингвистические ее черты, обусловленные культурно100
историческими условиями, спецификой воспитания и обучения в соответствующем учебном заведении. «Аргологический
материал, — подчеркивает в.С. елистратов, — это всегда собрание частностей, кажущихся с первого взгляда неважными.
Каждая деталь, каждый нюанс ушедших арго (и ушедшего
быта) являются частью культурологического фона» [елистратов 2000: 582].
Социолингвистический портрет носителей школьного социолекта ХIХ века даст возможность увидеть истоки русского
молодежного жаргона, «окрашенные» определенным временем и конкретной школьной средой, своеобразным социальным типом учащейся молодежи.
3.2. носители молодежного жаргона
на разных этапах его функционирования
3.2.1. СОциОлинГВиСтичеСкий пОртрет
рАзличных ученичеСких кОрпОрАций хIх ВекА
3.2.1.1. учащиеся духовно-учебных заведений. История носителей семинарского жаргона начинается с указов Петра великого от 1714, 1716 и 1720 гг. о повсеместном образовании и
просвещении духовенства.
всем священнослужителям предписано было высылать
своих сыновей (в возрасте от восьми до семнадцати лет) в открывавшиеся при епархиях духовные училища и семинарии.
Обучение детей духовенства было делом новым, необходимость которого осознавалась не всеми, и добровольная отдача
священнослужителями сыновей в школу встречалась редко.
Это нашло отражение в известной песне-плаче родителя, отправлявшего своих детей в семинарию и проливавшего горькие слезы, прощаясь с ними, не надеясь более увидеться: Все
мои знакомцы и вся моя родня, соберитися сюда. / Посмотрите, какая на меня пришла беда! / Детей моих от меня отнимают. / И в проклятую Семинарию на муку собирают... (литературные опыты воспитанников владимирской духовной
семинарии в начале ХХ столетия. — владимир, 1901. С. 6.
101
См. об этом и в книге Аристова Н.Я. Афанасий Прокофьевич
Щапов (жизнь и сочинения) (СПб., 1883. С. 6): «А. Щапов,
вспоминая о горемычной судьбе своего первоначального воспитания, увлекался еще сильнее варварской картиной жизни
в духовной школе прошлого века и любил приводить со смехом и слезами причитания пономаря, отправлявшего по принуждению детей своих в школу: «Бедные детушки! Зачем вы
на горе зародились? Или зачем вы в детстве киселем не подавились?..»).
чтобы принудить отцов отдавать сыновей в духовные
школы, а детей заставить заниматься, Петр I постановил:
«Которые в тех школах учиться не захотят, ни в попы на
отцовские места, никуда не по свящать, и в подьячие и ни
в какие чины, опричь солдатского чина не принимать» [Надеждин 1875: 6]. Получение духовного образования вдали от
дома становится обязательным для церковнослужительских
сыновей, еще не успевших серьезно задуматься о будущей
профессии, а как только в них начинает появляться сознательное отношение к жизни, они чувствуют, что связаны, что
судьба, цель жизни и вся будущая деятельность их заранее
определены. Семинарист 40-х годов XIX века евгений Грязнов вспоминал о сочувствии простых людей к положению
детей духовенства: «Бывало, встретится где-нибудь мужикприхожанин или женщина, остановятся поговорить с поповичем и... непременно погорюют о предстоящей ему неволе,
об этой неизбежной для церковников обязанности и как бы
повинности» [Грязнов 1903: 6].
Духовные школы, где воспитывались дети церковнослужителей, носили закрытый характер, что служило одной
из важных предпосылок зарождения особого языка общения между учениками. все годы обучения (6 лет в училище,
6 в семинарии) дети были оторваны от родительского крова и
отгорожены от внешнего мира не только каменной стеной
вокруг школы, но и спецификой обучения и воспитания в
духовно-учебных заведениях.
Науки, которые преподавались школьникам и которые
те пытались усвоить с помощью зубрежки, имели чисто религиозный, догматический характер. Не только представители
102
светского образования, но и лица духовного сана отмечали
зубрежку, застой и схоластику как «характеристические
черты семинарского воспитания, которые составляют его
особенности, сравнительно с воспитанием других учебных заведений» [Антонов 1863: 459]. в духовных школах
запрещалось чтение классической литературы, всячески
ограничивались развлечения: «...в семинариях, — писал
О. Мышцын, — были запрещены вечера, танцы, дневные прогулки, посещение театров, и вообще начальство всячески
оберегало воспитанников от соприкосновения с внешним миром» [Мышцын 1905: 11].
Эта замкнутая, обособленная жизнь и воспитание, основанное на беспрекословном повиновении начальству и розге, которая считалась не только наказанием, но «особенного
рода нравственною и умственною гимнастикою, служащею
для укрепления духа и прояснения разума» [Новицкий 1863:
262], наложили на учеников духовных школ свой отпечаток.
«Здесь, — писал бывший семинарист в. Новицкий, — получались первые задатки той забитости, какую мы встречаем в
людях, называемых семинаристами, первые слои той жесткой, типичной коры, которую семинаристы долго не изнашивают и за стенами заскамейной жизни...» [Новицкий 1863:
262].
в учебном заведении, где о поведении ученика судили по
внешнему виду, по тому, насколько он безмолвен перед начальством и достаточно ли низко кланяется, школьника
каждодневно подвергали унижению и оскорблению. От этого появились характерные черты, которые отмечались в
литературе XIX века как типично семинарские — робость,
запуганность: «...Семинаристы народ разговорчивый, но разговорчивый не со всеми. в семинарии он запуган, со светскими робок, боится говорить» [Решетников 1956: 137]; недоверчивость, подозрительность: «Это были два дюжие молодца,
еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы» [Гоголь 1960: 42]; угнетенность, смиренность:
«...не заметно ни той вертлявости, ни того угнетенного смирения, ни той осанки, которыми семинарист отличает себя»
[Малеонский [Бурцев] 1883: 41].
103
Семинариста узнавали по нескладной походке, грубым
манерам, неумению держать себя в обществе: «Известно, семинарист ни сесть не умеет, ни поклониться, ни слова к месту
сказать — ничего...» [Свидницкий 1953: 92].
Само слово семинарист ассоциировалось у представителей светского общества с маловоспитанностью, грубостью,
забитостью: «Когда Белинский ушел после ужина, хозяин
дома произнес, вздыхая: — вот, господа, каково мое положение... Я должен принимать к себе, ласкать этого семинариста, который ни стать, ни сесть не умеет в порядочном
доме, из одного только, чтобы он не обругал меня публично...»
[Панаев 1988: 295]; « — Фи!.. Я думала вы какой-нибудь порядочный человек, а вы семинарист... И еще пускаетесь в
рассуждения!.. Как это глупо!.. Молчали бы лучше...» [Малеонский [Бурцев] 1883: 41].
Семинаристы всюду подвергались насмешкам, и редко
кому из них удавалось пройти по городским улицам, не услышав обидных окриков или оскорбительных прозвищ: «Общество же наше с какой-то брезгливостью, если не с презрением
относится ко всему духовному сословию... клички: кутейник, попович нередко произносятся с целью показать, что от
таких людей доброго нечего ждать»; «...народ и теперь злорадно величает семинаристов жеребячьей породой, кутьехлебами и т.п. нелестными эпитетами» [Сычугов 1933: 137,
194]. «Прислуга фамильярничала с учениками, обращалась с
ними на «ты», именовала «жеребячьей породой», «прокислой
кутьей» и «дармоедами» [Измайлов 1903: 87].
Такое негативное отношение вынуждало духовных воспитанников держаться подальше от общества, а чем больше
они осознавали свою отчужденность, изолированность, тем
больше сплачивались между собой. «в целом своем, — писал М. Малеонский, — семинаристы составляют совершенно
самостоятельное общество, отдельное от всех других обществ
или сословий. Они имеют свои, им только свойственные привычки, свои нравы и обычаи, свои игры, песни и шутки, свои
предания и легенды, свой взгляд на вещи, свое общественное
мнение и даже условный язык» [Малеонский [Бурцев] 1883:
152].
104
в этом «условном языке» бурсаки отразили безрадостную
жизнь духовно-учебных заведений ХIХ века.
воспитание «посредством лозы» они передали многочисленными выражениями, связанными с понятием «бить»,
«сечь»: секуция, лупсенция, поронция, выдать горячих
блинов, отмерить на фуражки, выдрать на воздусях, березовая каша, березовый чай, драть (сечь) под колоколом
(колокольчиком, звонком) [СРШЖ: 241, 151, 214, 50, 188,
64, 126, 298, 103] и др. Последнее выражение означало одно
из самых жестоких истязаний, которому придавался особенный вид торжественности: «...выходили на средину двора
ректор, инспектор, учителя и ученики всех классов, — и сторож начинал, не торопясь, звонить в колокол, висевший на
столбе около классов. Народ уже знал, что значит подобный
звон в училище и сбегался со всех сторон сотнями. выводили несчастного, — начинали. Секли иногда до тех пор, пока
мальчик, часто 13—14 лет, терял сознание...» (Записки сельского священника 1882: 376—377); «Начальство, узнав его
проделки, высекло его под колоколом, после чего, говорят,
он был снесен в больницу, где отдал душу богу» [Помяловский
1904]; «вот была порка-то! драли тогда под колокольчиком,
среди двора, слева и справа, закачивали штук по триста» [Ростиславов 1863: 102].
Наказывали учеников и голодом, что способствовало появлению устойчивого оборота голодный стол, упоминание
о котором часто встречается в литературе, изображающей
бурсацкую жизнь: «У порога столовой стоял так называемый
голодный стол с графином воды, солонкой с солью и кусочком хлеба в тарелке» [Глижинский 1913: 18].
Строгими наказаниями стремилось начальство заставить
учеников подчиняться правилам учебного заведения. С этой
же целью устанавливались между учениками иерархические
отношения. власть одних учеников над другими порождала
большое количество должностей и соответствующих обозначений: сениор, цензор, аудитор, подавдиторный, командир, лозарь, секутор, секундатор, держатель [СРШЖ:
242, 294, 41, 208, 135, 150, 240, 79] и др. Особыми привилегиями обладали в семинарском кругу сениоры (лат. senior
105
«старший») «главные среди старших учеников, призванные
следить за благосостоянием Семинарии, поведением учеников,
учителей», и аудиторы (лат. auditor «слушающий») «ученики, выслушивающие уроки своих товарищей».
Помощников сениоров называли субсениорами (от сущ.
сениор + приставка суб- (лат. sub «под»), обозначающая в
данном слове звание ниже другого): «...они имели своих помощников — субсениоров и получали жалованье» [Надеждин
1875: 152]. У авдиторов официальных помощников не было,
а тех, над кем они властвовали, кого выслушивали, принято
было называть — подавдиторные. в этом новообразовании
была использована школьниками русская приставка под-, а не
синонимичная ей латинская суб -, и это не случайно, так как
приставка под- в данном жаргонизме имеет не только значение
подчиненности, но и несет оттенок уничижительности, как бы
указывающий на унизительное положение учеников: «подавдиторные чесали ему пятки, а не то велит взять перочинный
нож и скоблить ему между волосами в голове...; заставлял говорить ему сказки, да непременно страшные, а не страшно, так
отдует; да и чем только при глубоком разврате Тавли не служили для него подавдиторные» [Помяловский 1904: 12]. Подавдиторные вынуждены были регулярно приносить своему
авдитору дань, что обусловило появление в бурсацкой среде
переосмысленного данник.
Повиновения и преклонения требовали и так называемые
цензоры, которые отмечали в журнале отсутствующих в классе, командиры, владеющие правом следить за учениками, секуторы (секундаторы, секари, лозари), обязанностью которых было держать наготове розги и по приказанию начальства
сечь своих товарищей.
Таким образом, агентивная лексика (в силу развитых иерархических отношений) играла значительную роль в речевом
общении бурсаков.
Словарь семинаристов был богат и обозначениями действий,
связанных с подготовкой к урокам, с заучиванием заданного
материала. Среди них самыми распространенными в школьном
кругу были синонимичные глаголы долбить, зубрить (производные новообразования — вызубрить, отзубрить, зазу106
брить), скоблить, выступающие в значении «заучивать наизусть путем многократного повторения» и существительные,
называющие этот процесс: долбление, долбня (долбежка), зубрение (зубрежка, зубристика). Именно в бурсе бессмысленное заучивание уроков поощрялось и всячески прививалось:
«Итак, для того, чтобы считаться в глазах начальства хорошим
учеником, я должен был предать себя бессмысленной, отупляющей долбне...» [Сычугов 1933: 71]; «Объяснений и в 4-м
классе не существовало; требовалась одна только отупляющая
долбня и бойкие, хотя и бессмысленные, ответы от учеников»
[Сычугов 1933: 106].
«При таких условиях, — пишет Д.И. Ростиславов, изучавший устройство и быт духовных училищ в России XIX века, —
что остается делать ученикам, как не учить, да, учить, читать,
да перечитывать, твердить, да затверживать, а иногда даже
перетверживать. После этого не нужно удивляться, что ученический лексикон необыкновенно обилен глаголами, которыми выражается процесс школьного заучивания уроков. вот,
например, несколько таких слов: зубрить, вызубрить, затвердить, вытвердить, перетвердить, отодрать, продрать...» [Ростиславов 1863: 385].
Слабое знание уроков, нарушения дисциплины фиксировались в кондуите, получившем в семинарской среде обозначения: штрафной журнал, книга скорби, скрижали иуды,
черная книга, книга живота [СРШЖ: 95, 132, 247, 132,
131]. Одним из самых распространенных было церковно
окрашенное выражение книга живота, где сохранено старинное значение слова живот «жизнь», таким образом,
буквально оно значит — «книга жизни». То, что эта книга
действительно влияла на жизнь учеников, говорят примеры из художественных произведений о бурсе: «А как тебя
звать? — спросил инспектор, уже приготовивший «книгу
живота», то есть свой кондуит, куда он записывал всех пойманных. Так называли ее семинаристы» [Свидницкий 1953:
34]; «Теперь пропала моя головушка! — подумал Краснопевцев, идя на свое место. Запишут в «книгу живота» ... завтра
за это на голодный стол, а на экзамене позор...» [Малеонский 1884: 74].
107
через жаргонные обозначения воспитанники духовноучебных заведений выражали протест против наказаний, зубрежки, против норм поведения, навязываемых педагогами.
Презрение и пренебрежение вызывали у учеников фискалки, подскулы, ябедники, чьи сведения начальству также фиксировались в книге живота (в скрижалях иуды!).
Особым уважением пользовались отпетые, отчаянные,
отчвалые, то есть неукротимые (а в глазах начальства —
безнадежные) ученики. Из воспоминаний бывшего семинариста Н.А. Благовещенского о своем друге: «Он был уже тогда
«отпетым» бурсаком, то есть: науками не занимался, порки
не боялся, перед начальством не трусил, а против плюходействия товарищеского был вооружен здоровым кулаком. Он понимал, что товарищество бурсацкое прежде всего уважает такого рода «отпетых» субъектов, и хотя с большим трудом, но
приобрел-таки себе это реноме» [Благовещенский 1868: ХIII].
Приветствовалось в бурсе и воровство, оно было делом привычным, каждодневным, поэтому «в бурсацком языке так
много самобытных фраз и речений, выражающих понятие кражи» [Помяловский 1904: 73]: стибрить, стилибонить, ушперить, обделать на левую ногу, приурочить и др. воровство
являлось своего рода развлечением.
Своеобразной отдушиной для учеников были также игры,
но в атмосфере недоброжелательства и наушничества все они
сводились к бессмысленным толчкам, поколачиваниям, или,
как выражались семинаристы, к швычкам, щипчикам, смазям, плюходействиям. С подобными развлечениями связаны
и созданные бурсаками выражения: вселенская смазь, загибать салазки, жать масло, съесть рябчика, взбутетенить,
наставить банок, отдуть [СРШЖ: 250, 236, 156, 235, 61,
44, 186, ] и др.
Бессмысленные, грубые игры, строгие меры наказания,
ежедневные розги ожесточали характер детей, в «умах которых властно царил дух старого бурсацизма с десятилетиями
взращенным презрением к вежливости, деликатности и нежности чувства» [Измайлов 1903: 26]. взаимную привязанность,
доверчивость бурсаки презирали, считали их излишними, на108
зывали телячьими нежностями: «... бурса сделала свое дело.
вот он сидит каким дикарем там, где другой рассыпался бы
мелким бесом. С первого класса она давила и губила в нем проявления деликатного чувства, вытравляла «телячьи нежности», насмешкой и сарказмом научила таить каждое нежное
движение, каждый порыв» [Измайлов 1903: 202].
Оторванные от семейного крова, от отеческой заботы,
сыновья церковнослужителей (подростки, юноши) искали
спасительное средство от скуки, однообразного времяпрепровождения в сочной, экспрессивной речи. Отсюда появление
не только новообразований, рассмотренных раннее, но и таких жаргонизмов, как изрезаться в клочки «отвечать плохо
и мучительно», балдюк «глупый, вялый человек», боковину
наячить «посмеяться над кем-то», говорить от ветра главы
своей «сочинять, импровизировать на тему урока», дербулызнуть «здорово подгулять, подвыпить», запьянцовский «нетрезвый», засохнуть «замолчать и не привлекать внимание
учителя», зеленецкий «кабак», кальячить «выпрашивать,
клянчить», кормилица «ложка», кредитчик «любимец учителя», кто есть ударит тя? «порка», матрешка «ученик с
привлекательной внешностью», оставить на племя «недоучить урок», скоктание «реденькая бородка», говорить на соображениях богословствующего разума «сочинять, импровизировать на тему урока», святцы «карты», сюра «девушка,
барышня, дама в карточной игре» [СРШЖ: 130, 43, 52, 61,
78, 99, 100, 104, 119, 138, 142, 143, 159, 186, 247, 254, 239,
272] и др.
выбор языковых средств для различных способов создания
жаргонизмов был обусловлен спецификой обучения в духовных школах. воспитанные на религиозной литературе, ученики активно использовали в своем словотворчестве не только
лексику общеупотребительную, а также разговорную, просторечную, но и книжную, библейскую из текстов ветхого и Нового завета, устаревшую, старославянскую.
Кроме приведенных выше примеров (книга живота, скрижали иуды, выдрать на воздусях, говорить на соображениях
богословствующего разума, святцы, иконостас, говорить
от ветра главы своей, кто есть ударит тя? и др.), популяр109
ными были и «явно семинарские» выражения: двинуть от
всех скорбей, до положения риз, до мощей, на руках возьмут
тя, писать по восемнадцатому псалму [СРШЖ: 247, 231,
168, 234, 223].
Этими фразеологизмами бурсаки характеризовали различные стадии опьянения. Фразеологический оборот до положения риз «напиться до потери здравого рассудка», а буквально
значит «до снятия одежды, до раздевания» (по библейскому
преданию, Ной, напившись, сбросил с себя одежды, ризы, обнажился догола). Семинарское выражение до положения риз
восходит к библейскому сюжету и передает ироничное отношение к опьяневшим: «Упившись наконец «до положения
риз», многие из них валялись где попало и спали непробудным
сном...» [Малеонский 1884: 38]. «Пьянствовали семинаристы жестоко, до положения риз» [Красноперов 1896: 103]. выражение это фиксируется во многих источниках о бурсацкой
жизни и как более образное и привычное используется для раскрытия значения синонимичных ему жаргонизмов: — Александров! — Обратился теперь Майорский к Краснопевцеву: что
ты думаешь?... ведь пожалуй сегодня явится у меня желание
дозрения*... А куда-бы это славно было... — Да, — ответил
Ильинский за Краснопевцева: у меня по крайней мере, непременно явится желание дозрения, и к вечеру я непременно дозрею... *Напиться до положения риз [Малеонский 1884: 466].
Авторское пояснение говорит о том, что данный фразеологизм
вышел за пределы бурсы и стал общеизвестным. Синонимичные семинарские выражения до мощей, на руках возьмут тя,
писать по восемнадцатому псалму были употребительны
только в среде духовных воспитанников.
Спецификой обучения в духовных школах объясняется и
использование семинаристами иноязычных элементов, заимствованной лексики, обращение к латинскому и греческому
языкам [Анищенко 2007]. Так, Д.Н. Зеленин относит к семинарским слова заведенция «обычай», изведенция «израсходование, употребление чего-либо», лупсенция «порка», поведенция «поведение», потаканция «потачка», обращая внимание
на их, как он считает, внешний показатель принадлежности к
бурсацкому жаргону: «латинское окончание слова заведенция
110
(-енция: срв. ниже изведенция, лупсенция, поведенция, потаканция) говорит об участии в создании его бурсы» [Зеленин
1905: 115].
Точку зрения Д.Н. Зеленина разделил автор «Этимологического словаря русского языка» М. Фасмер, добавив к этому
списку семинаризмы — штукенция «хитрое дело», распеканция «строгий выговор», надуванция «обман» [Фасмер 1986].
Допускал появление в семинарской среде слов подобного типа
и ю.С. Сорокин: «что касается существительных типа бумаженция, то они сложились скорее всего в просторечии чиновничьего или семинарского (вообще школьного) круга под более
непосредственным воздействием заимствованных существительных на -енция» [Сорокин 1965: 269].
Среди излюбленных в духовной школе словообразовательных элементов и латинское окончание -ус. Так, в. Тихонов,
исследователь тайного языка брянских нищих, отнес слово
липус к семинарским, считая, что «...есть слова непонятные,
например, дельга, пентюха — вода, иные же напротив, как бы
указывающие на семинарское происхождение, например, липус — лапти и др.» [Тихонов 1899: 46].
Таким образом, слова семинарского происхождения отличаются специфическими аффиксами, определенной тематикой и стилистической окраской. Метко и образно выразился проф. в.М. Мокиенко о бурсацком слове антимония: «...
какой бы этимологической пылью ни покрывалась биография
слова антимония, оно до сих пор продолжает отдавать тем
миром, которым помазали его семинаристы» [Мокиенко 1975:
34]. «Семинарским миром» в какой-то степени «помазана» вся
созданная в духовной школе лексика, так как отражает субкультуру духовных воспитанников, их нравы, воспроизводит
характерные, существенные стороны бурсацкого быта и бурсацких отношений.
3.2.1.2. Воспитанники кадетских корпусов. Кадетские корпуса ведут свое начало от открытой в Москве 14 января 1701 г.
по указу Петра I Школы математических и навигацких наук.
Позже открываются и другие военные учебные заведения:
Школа гвардейских прапорщиков и юнкеров, Шляхетский
111
кадетский корпус, Пажеские кадетские корпуса, Первый и
второй кадетские корпуса и др. в основу деятельности данного типа учебных заведений была положена идея «подготовки
новых кадров для российской армии и будущих гражданских
специалистов, воспитанных в духе уважения к отечеству, веры
в Бога, сохранения духовных национальных традиций» [Топильская 2006: 78].
воспитанники, обычно дети потомственных дворян — мальчики в возрасте от 10 до 17 лет, все время обучения проводили в
корпусах, редко — по праздникам и в дни каникул — покидая
стены школы. вновь поступившим кадетам присваивался (по
порядку в строю) номер, согласно которому выдавали форму.
Форменная корпусная жизнь кадета отличалась строгой дисциплиной, построениями и военными учениями. «С первого
же его шага в заведение, — отмечает А. Заилийский, — он уже
попадает в колесо непрерывного вертящегося корпусного механизма. Не успели его остричь и одеть в кадетскую куртку, как
он уже поставлен в ряды: ежеминутные команды и приказания
звучат в его ушах» [Заилийский 1862: 223].
важное место в курсе кадетского образования отводилось
фронтовой службе, по-кадетски, шагистике и ружистике
(вытягивание носка, держание ружейного приклада, маршировка, ружейные приемы и т.д.). Суровый солдатский режим в
сочетании с учебой (освоением курса военных и общеобразовательных дисциплин) должен был закалить характер воспитанников. Не было излишеств и в еде, кормили в основном кашей
(которую кадеты называли насмешливо размазней с мылом,
размазней со шпорами, казенной замазкой), ржаным хлебом, картофелем в мундире. Из воспоминаний воспитанника
Первого кадетского корпуса: «Ужин состоял из сухих блюд, по
преимуществу же из гречневой, смоленской и пшенной каш,
облитых растопленным маслом и «картофеля в мундирах»*.
*
Под картофелем в мундирах на кадетском языке разумелся отварной картофель с кожею» [Ольшевский 1886: 81].
Не способствовали мягкости характера и условия в камерах
(спальнях). «Так как число кадет в камерах превышало число кроватей, — вспоминает л. Халютин, воспитанник СанктПетербургского кадетского корпуса, — то те их них, которым
112
не доставало особенной кровати, спали на ребрах двух сдвинутых вместе кроватей, т.е. трое на двух кроватях, что называлось спать въ-повалку. Это положение было беспокойное и
очень горькое, особенно во время зимнего холода, потому что
следовало довольствоваться тем, что уступали ему из великодушия постельные его соседи, т.е. одну подушку и кончик одеяла» [Халютин 1858: 634].
воспитывали стойкость, по мнению начальства, и телесные
наказания, которые практиковались в корпусах «в изобилии и
с усердием» [Старый артиллерист 1904: 424]. «Сечение, — как
свидетельствует А. Заилийский, — было альфою и омегою воспитания. русское юношество секли во всех существовавших
заведениях: секли в гимназиях, секли в училищах, семинариях, пансионах, школах... естественно, что секли и в корпусах,
и секли не менее, если не более, чем в других заведениях. Казалось, что везде был принят девиз: «без сечения нет спасения;
без розг нельзя воспитать ребенка и сделать из него человека»
[Заилийский 1862: 208].
Именно наказания, розги остались и в памяти в.И. Даля,
закончившего в 1819 г. Петербургский морской корпус. Он
вспоминает годы учения невеселой пословицей «Спина наша,
а воля наша» и прибавляет: «...в памяти остались одни розги»
[Цитируется по: Булатов, Порудоминский 1989: 17].
Практиковались «в изобилии» и другие виды наказаний:
без обеда, без последнего блюда, без отпуска в воскресенье
[СРШЖ: 46, 51, 190], а также сугубо военное — стояние на
штрафу. Поставленный на штраф обязан был смирно, не шевелясь и вытянувшись, как во фронте, стоять на указанном
месте. чтобы наказание было действительно выполнено, наказанного ставили так, чтобы он был постоянно на виду у дежурного офицера. Когда продолжительное стояние на штрафу
прекращалось, то в первые минуты свободы бывало трудно ходить — так сильно отекали ноги от продолжительного стояния
на вытяжку и без движения [Януш 1907].
Жизнь замкнутая и по уставу, строгость (а чаще суровость),
несправедливые, незаслуженные наказания формировали черствость, вызывали озлобленность. Мальчишеские игры сводились чаще всего к затрещинам, грубым поколачиваниям,
113
ударам: в голову (фарфорка, кукунька), в ухо (наушник), в
горло (устрица), в живот (набрюшник), в спину (горчишники) [СРШЖ: 284, 143, 172, 280, 169, 74]. в кадетской среде
был признан культ физической силы, кулака, восхищались
выносливостью, смелостью, и тех, кто не боялся порки, проявлял стойкость во время наказаний, называли одобрительно
закалами, чугунными, отчаянными [СРШЖ: 97, 301, 190].
в корпусах существовали свой кодекс чести, своя этика, которые передавались от поколения к поколению и свято хранились.
вновь поступившие не сразу понимали происходящее в
школе. А.Д. Бутовский вспоминает о первых днях своего пребывания в Петровском-Полтавском кадетском корпусе: «все
говорили со мною так, как будто меня надо было еще просвещать, а когда разговор заходил о каких-нибудь особенных кадетских делах или штуках, то все это облекалось передо мною
в какую-то таинственную форму, и к таким разговорам меня не
допускали» [Бутовский 1915: 317].
чтобы стать просвещенным в кадетских делах и понять тайный смысл разговоров, нужно было испытать значение специфических выражений на себе. Так, герой автобиографической
повести в.И. Даля, мичман Поцелуев, пройдя все испытания,
по словам автора, «обогатил в корпусе знание русского языка»
принятыми и понятными в морском корпусе выражениями:
бадяга, бадяжка, бадяжник, новичок, свести, обморочить,
нетленный, копчинка, старик, старина, стариковать, кутило, огуряться, огуряло, отказной, отчаянный, чугунный,
жилить, жила, отжилить, прижать, прижимало, сводить,
втереть очки, живая очки, распечь, распекало, отдуть, накласть горячих, на фарте, на вагане, на шарапе, фурочкой,
фурка и прочее, и прочее» [Даль 1897: 382].
Первое, что усвоил герой Даля, это смысл условных обозначений старик, старина, старый кадет, стариковать. Старые кадеты имели признанное всеми право испытывать новичков (по местному выражению — стариковать): покормить
«маслянками» и «орехами», «показать Москву» или квартиры докторов «ай» и «ой», «загнуть салазки», «пустить
дым из глаз», сделать из лица «лимон» или «мопса и т.д.
114
Старым кадетом (стариком) назывался тот, кто отличался как внешне (костюмом, походкой, грубыми манерами), так
и внутренне (неукротимостью характера, решимостью, резкостью). При этом обязательно было говорить басом, отращивать
волосы, курить табак, дерзить учителям, не бояться наказаний, вредить начальству.
Только старые кадеты осмеливались самовольно покидать корпус, а «это дело, называвшееся на корпусном языке
ходить на ваган, считалось важным проступком» [Завалишин
1873]. Старый кадет было своего рода званием. «Для получения этого звания, — вспоминает бывший воспитанник 2-го кадетского корпуса, — надо было заслужить авторитет от общего
мнения массы и иметь, притом, многое, чего недоставало другим. Старый кадет должен был обладать физическою силою,
быть до того огрубелым и очерствелым существом, чтобы ни
слова, ни розги не могли выжать из него слезинки, должен был
хладнокровно и совершенно равнодушно переносить все замечания и наказания и во время жестоких экзекуций не издавать
ни одного звука» [воспоминания бывшего воспитанника 2-го
кадетского корпуса 1861: 156].
весьма важные многочисленные смысловые оттенки принятого в корпусах наименования лица вызвали к жизни обилие
синонимов (силач, чугунный, закаленный (закал) отчаянный), которые выделяли определенную специфическую черту
или особенность в поведении старого кадета.
Так, в определениях чугунный, закаленный (закал) отражена стойкость во время наказаний, в существительном силач
подчеркнуты физическое превосходство, сила, в субстантивированном прилагательном отчаянный — смелость, неукротимость.
Их синонимичность, а также широкая употребительность в
военных школах XIX века иллюстрируются характерными литературными примерами: «Наиболее полное выражение кадетских нравов проявлялось в создавшемся типе, известном под
кличками: «старый кадет», «силач» и «закал» [Януш 1907];
«Грубость нравов выражалась вообще в пристрастии к дракам,
и было всегда много стариков или чугунных, которые хвалились искусством озлоблять начальников и хвастались бесчув115
ственностью к наказаниям..» [Завалишин 1873]; «У старичков, особенно у «отчаянных», считалось особенным шиком
не отдать офицеру чести» [Куприн 1957: 423]; «...сами отчаянные изредка называли себя «закалами» или «закаленными» — термин, как свидетельствуют мемуары николаевских
майоров, возникший в корпусах именно в первой половине
прошлого столетия, в эпоху знаменитых суббот, когда героем
считался тот, кто «назло начальству» без малейшего стона выдерживал сотни ударов» [Куприн 1957: 438].
Своеобразным антонимом по отношению к рассмотренным
жаргонизмам являлось слово новичок (одно из первых в списке у в.И. Даля). Нейтральное, на первый взгляд, оно заключало в себе «безрадостный» смысл. «Как каждому «новичку»,
так и мне, — вспоминает выпускник Брестского кадетского
корпуса, — пришлось пережить период неизбежных придирок, насмешек и потасовок со стороны раньше поступивших
товарищей» [еленский 1895: 146]. в военных училищах новоприбывших воспитанников пренебрежительно именовали
рябцами, козерогами, зверями, корявыми, мохнатыми,
пернатыми, сугубцами [СРШЖ: 235, 134, 103, 140, 168,
203, 270]. Считалось особенной доблестью подвергать их всевозможным испытаниям и унижениям. Особенно изощрялись
в этом забывалы, форсилы, битки, самогиты — кадеты старших курсов, которые отличались грубостью, ленью и желанием посмеяться над рябцами, причинить им боль [СРШЖ: 96,
290, 49, 236].
Незавидное положение младшего школьника усугублялось
тем, что различного вида издевательства облекались в своеобразную словесную форму, получали обозначения, скрывающие истинные намерения. чтобы посмеяться над новичком,
приказывали, например, пойти в дальнюю роту к такому-то
старому кадету спросить и принести книгу «Дерни о пол».
И новичок, не смея ослушаться, торопился исполнить поручение, не подозревая, что, называя книгу, он тем самым передавал условный знак. Получив сигнал «Дерни о пол», старый
кадет резким ударом ноги сбивал новичка на пол [См об этом:
Морской кадетский корпус в воспоминаниях адмирала Александра Ильича Зеленого 1883].
116
Таким образом, жаргонизмы скрывали коварные замыслы, сообщали информацию, понятную только посвященным,
служили сигналом, с помощью которого можно было править в
этом мальчишеском мире.
Так, принятый в кадетских корпусах клич «на шарап»
означал призыв к расхищенью: «На шарап!» — в ту же секунду белый узелок, подброшенный снизу сильным ударом,
взвился на воздух. Яблоки и лепешки разлетелись из него во
все стороны... Старички на четвереньках гонялись за катящими по паркету яблоками, вырывая их один у другого...»
[Куприн 1957: 427].
Подобным бесцеремонным способом нередко отбирали домашние гостинцы и у новичка, который после пережитых обид
«...на другой, третий день по поступлении в корпус походил на
общипанного гуся. Такой странный вид принимало его платье
от оборванных пуговиц, фалд и т.п.» [М.л. 1862: 398].
Далеко не каждый мог постоять за себя и выдержать все
испытания. Тех, кто искал защиты у ротного командира или у
дежурного офицера, жаловался на обидчиков, неодобрительно называли ябедниками, фискалами, наушниками, сводней [СРШЖ: 312, 287, 172, 238]. На таких смотрели как на
плакс, слабых телом и духом. Их презирали: пачкали платье,
обрезали пуговицы на куртке, рвали тетради и книги, старались унизить словом, побоями, «все чуждались, и никто не
говорил с ними как в роте, так и в классах». Жалоба на товарища начальнику считалась бесчестным делом, и, если доносчик продолжал жаловаться, то есть, ронять честь кадетского
мундира, его накрывали (накрыв его голову одеялом или подушкой, чтоб не кричал, жестоко избивали). Могли при этом
прибегнуть и к маскировке. Отсюда появление выражения
«фурочкой» или «под фуркой»: «в тот же вечер двое кадет...
«под фуркой» (то есть закрыв лица платками) жесточайшим
образом избили новичка, причем вновь преподали ему в краткой форме условия, необходимые для честного кадета...»
[Станюкович 1951: 38].
А главным условием для честного кадета было «не фискалить», а синяки, ушибы объяснять падением с лестницы: «Я поспешил ответить, что упал на лестнице, когда шли из классов
117
и расшибся» [Станюкович 1951: 458]; «...к его счастью, его
научили сказать, что он споткнулся на классной лестнице и
ушибся. Пожалуйся он, расскажи, как было дело, он, конечно,
дорого бы поплатился» [Григорович 1961: 38].
Соблюдая кадетскую этику, традиции корпуса, новички
должны были безропотно сносить все истязания, с благодарностью принимать «уроки» старых кадет. Для наказания новеньких существовала исправительная плетка, переходившая от
потомства к потомству. Она хранилась обычно у самого старого
воспитанника, отличавшегося особым зверством в обращении.
«в честь учреждения этой плетки, — вспоминает А. витковский, — установлены были особые праздники, состоявшие в
том, что каждый новенький, без исключения, награждался
тремя поощрительными ударами, а потом кланялся, благодарил за испытанное удовольствие и целовал орудие своей казни»
[витковский 1896]. время шло, и бывшие новички, прошедшие
«испытания на прочность», приобретали привилегии и власть
над вновь прибывшими. Мужали, становясь старыми кадетами, силачами, закалами, чугунными и т.д. Описывая одного
из них, А. Заилийский отмечал: «печать кадетской жизни уже
наложена на него. Он уже загрубел под влиянием давящего его
тяжелого формализма; он уже забыл и отвык от ласк родных и
помнил только назначенный ему нумер, служивший подчас и
его кличкой» [Заилийский 1862: 225].
Таким образом, культура и специфическая лексика кадетов
отражает строй замкнутой в четырех стенах корпусной жизни,
раскрывает условия воспитания и обучения в военно-учебных
заведениях, черты характера, вызывающие восхищение, традиционное подчинение старикам, испытания новичков, честное и бесчестное поведение воспитанника.
3.2.1.3. Воспитанницы институтов благородных девиц.
воспитанницы институтов благородных девиц обязаны своим
появлением екатерине II, которая в мае 1764 г. издала указ об
учреждении воспитательного общества благородных девиц.
Сторонница Просвещения, императрица стремилась преодолеть темноту и «дикость» Руси. Институты благородных девиц
должны были создать «новую породу» светских женщин, обя118
занных в будущем в том же духе воспитать своих детей, что в
конечном счете смягчит нравы общества, одухотворит его интересы и потребности.
«Основной целью было, — как отмечает А.Ф. Белоусов, —
образование сердца и характера. выработка «хороших манер»
и светского «благородства» должна была помочь питомицам
воспитательного общества занять видное положение в обществе, чтобы воспитанная в них «привычка» к добродетели подняла его нравственный уровень» [Белоусов 2005: 5].
воспитательное общество, а затем и другие институты, возникавшие по его образцу, были учебными заведениями закрытого типа. Ученицы (состав институток был самый разнообразный: дочери богатых аристократов, а также среднего достатка
помещиков, чиновников, учителей) находились в полной изоляции от общества и даже от родных, редкие встречи с которыми (под надзором классных дам!) допускались по выходным
дням или праздникам. Правила института были продиктованы
желанием оградить невинных девочек от влияния внешнего
мира, заставить их забыть о прежней жизни, приучить к строгой дисциплине и порядку. воспоминания А.в. Стерлиговой:
«Итак, я осталась одна, вдали от близких. Тяжело, невообразимо тяжело было мне привыкать к начальству, и к порядкам
и правилам Института. в особенности меня терзала мысль, что
я, точно в заключении, должна пробыть пять с половиною лет»
[Стерлигова 2005: 81].
все действия институток должны были совершаться по звону колокола (колокольчика): подъем в 6.00 часов, умывание,
завтрак, начало занятий, обед и т.д. вся жизнь была расписана по часам, главное, что от них требовалось, как сами воспитанницы вспоминают, — это «чинность, безгласие, наружная
добропорядочность и повиновение» [N. 1861: 288]. Порядок —
основополагающий принцип воспитания — требовал тишины в
классах, коридорах, дортуарах (спальнях), не допускал разговоров не только во время занятий, но даже «во время попарного
шествия в столовую» [лихачева 1893: 145]. Тишина тяготила
девочек. «Мне было досадно, — описывает свое состояние бывшая воспитанница Московского екатерининского института
благородных девиц, — зачем кругом такая тишина. Тихо так,
119
что душно, что почти физически тошно... Когда же будет шум?
Утром встаем — говори тихо; помолимся Богу, позавтракаем — тихо; там учитель — опять тишина. Парами ведут к обеду — молчи; за обедом говорят вполголоса...» [N. 1861: 272].
Рядом с воспитанницами постоянно находились классные
дамы, которые следили за их поведением, внешним видом, речью, за тем, как они осваивают «дворянские науки» — танцы,
музыку, пение, иностранные языки, как соблюдают правила
и обычаи институтской жизни. «воспитание наше, — писала
е.А. Половцова, — было основано больше на манерах держать
себя comme il faut, отвечать вежливо, приседать после выслушивания нотации от классной дамы или при вызове учителя
держать корпус прямо, говорить только на иностранных языках» [Половцова 1900: 17].
Нарушение порядка (громкий разговор, передвижение по
коридору в одиночку, невыполненные уроки, мелкие провинности, шалости) было отступлением от институтского благонравия и считалось «дурным поведением». За это следовали
публичные наказания: снимали передник, заменяли передник на тиковый, волосы заплетали в две косы, прикалывали
к плечу бумажку или чулок, оставляли без обеда и т.д. «Когда
у девочки приколота бумажка, это означает, что она возилась
с нею во время урока; прикрепленный чулок показывал, что
воспитанница или плохо заштопала его, или не сделала этого
вовсе...» [водовозова 1987: 325]. Физических наказаний не
было, но для девочек, ранимых и нежных созданий, подобный
метод воспитания (испытание позора перед всем институтом)
оказывал сильное действие. Детская психика не выдерживала,
отсюда — горький стыд, слезы, постоянный страх совершить
оплошность. Постепенно вырабатывалась особая «институтская складка»: «У нас был тихий и осторожный голос, воздушная и вместе торопливая походка, движения и спокойные,
и робкие. Яркая краска беспрестанно разливалась на наших
щеках, а приседая, мы наклоняли голову с неподражаемою
скромностью» [N. 1861: 526—527].
Типичные черты внешнего облика институток — воздушная
походка, невесомость, бледный вид — объяснялись скудным
питанием, низкой температурой в казенном помещении, ред120
кими прогулками на свежем воздухе, недостатком физических
упражнений. Эти факторы неблагоприятно сказывались на
здоровье воспитанниц, образ которых в русской литературе неизменно связывали с хрупкостью и малокровием: «Малокровные, хрупкие, с тонкой талией, они приводили в восхищение
людей 1840-х гг., но раздражали шестидесятников, которые
видели в этих «эфирных созданиях» лишь жалких «бледненьких, тоненьких, дохленьких барышень, с синими жилками на
лбу, с прозрачной матовой кожей на лице» [Белоусов 2005:
12].
Но не только внешне отличались воспитанницы женских
институтов от учащихся других школ. в обществе их оценивали как восторженных, наивных, неопытных, доверчивых, не
знакомых с настоящей жизнью, не подготовленных к ней. Их
детскость рассматривалась двояко. Как естественность, непосредственность, непорочность. И прямо противоположный
взгляд — как жеманство, глупость, невежественность.
Популярное в литературе выражение по отношению к институткам кисейная барышня говорило о бесполезности для
общества женщин такого психологического типа. Подобное отношение оскорбляло воспитанниц. е. Балобанова, выпускница
Нижегородского Мариинского института, вспоминает, какое
возмущение вызвал эпитет «кисейная» в кругу институток:
«— Почему мы кисейные барышни? — спрашивали мы друг
у друга с недоумением. — Очень просто, — догадалась одна из
нас, — ведь мы в кисейных платьях. ...На балу мы были в последний раз одеты все одинаково, по форме, — в белых кисейных платьях с розовыми кушаками. Но наш учитель говорил
не о наших платьях. в то время литература выводила на сцену,
смею думать, не существовавший уже тогда тип бесполезных
девиц-институток, которые ничего не делали, смотрели на
луну. ... этот эпитет долго мешал нам в жизни, — особенно тем
из нас, которым приходилось зарабатывать свое существование» [Балобанова 1915: 78—79].
Объективно взглянуть на сложившийся в женских институтах социальный тип возможно в результате чтения и лингвистического осмысления мемуарной литературы — «достоверного источника для изучения одного из фрагментов картины
121
мира ХIХ века». Язык воспитанниц, как никакой другой материал, дает представление о субкультуре институток, их отношении к порядкам казенного «дома», дает представление о
том, насколько «тихо» было в замкнутом «девическом» мире,
раскрывает секреты словотворчества женского сообщества.
Так, специфическая институтская лексика и фразеология
отражает насмешливо-пренебрежительное отношение учениц
к директрисе института (маманя, мамуха), классным дамам
(классуха, синявка, синий пастух), пепиньеркам (мышь), педагогам (амфибия), а также к принятым в учебном заведении
нормам поведения (обмакиваться, нырять «приседать в реверансе», кричать «нарушать дисциплину: шептать на уроках,
громко разговаривать, шуметь вне уроков») [СРШЖ: 130, 244,
197, 169, 39, 179, 142]. О своенравии учениц говорит и устойчивое выражение прилизаться как корова: «Она (классная
дама. — О.А.) требовала, чтобы мы причесывали волосы гладко, не взбивали их над лбом и не делали вихров, но ни двойки за
поведение, ни стояние во время урока в классе не могли заставить воспитанниц ходить, говоря институтским жаргоном,
«прилизанными, как корова» [Ф.л. 1900].
Эмоционально-экспрессивных выражений, передающих
недовольство и раздражение, было немало в лексиконе институток. «Обычных бранных слов, — вспоминает бывшая воспитанница, — институтки почти не употребляли, у нас был свой
местный язык, тоже сильный и выразительный; слова:
вольница, подлизака, притворяка, выскочка — красноречиво выражали все негодование институтки [Из воспоминаний
институтки 60-х годов 1887]. Такие негативные эмоции вызывали в ученическом кругу любимицы классных дам. Их пренебрежительно называли также парфетками (от фр. parfaite
«совершенный»), временщицами, подлизушками, подлизалками, подольстихами, отличками [СРШЖ: 195, 67, 210,
209, 187].
Но «самой обидной бранью в институте», по воспоминаниям
Анны владимировны Стерлиговой, было название «кусочница». его употребляли по отношению к воспитанницам, добывающим кусочки (лакомства) любыми способами. «Кусочницами были те, которые имели привычку выпрашивать гостинцы
122
и вообще клянчить и, кроме того, взимали дань за каждую
услугу, которую от них требовали» [Энгельгардт 2001].
Рассматривая эмоциональную насыщенность институтской речи, следует подчеркнуть переплетение грубой лексики
с восторженной. Например, душечка поганая, бессовестная
душечка и другие оксюморонные сочетания.
Показательными в речевом обиходе воспитанниц являются уменьшительные формы — медамочка, душечка, милочка;
слова, передающие восхищение, — обворожительная, обожаемая, ангел, прелесть, божество. Обычно так обращались
к амишкам (от франц. ami «друг») — членам своего узкого
дружеского круга, в котором принято было «друг другу говорить ты, зваться по имени, вместе уроки приготовлять, друг за
дружку заступаться, «кучкой» сидеть по праздникам» [Сысоева 1904: 391].
Надо отметить, что дружба в однообразной жизни воспитанниц была очень значимой. Именно она спасала их от одиночества, от отсутствия материнской ласки, от грусти. ей они посвящали свои стихи: «Я вспоминаю дни ученья, Горячей дружбы
увлеченья, Проказы милых школьных лет...» [чарская 1905:
3]; «На последнем я листочке Напишу четыре строчки В знак
дружества моего, Ах, не вырвите его» [воскресенский 1842:
111]. Сборники рукописных стихов «как своего рода местный
эпос, выражающий дух школы» [водовозов 1863: 510—517],
передавались от одного поколения к другому. И неизменно в
них присутствовали поэтические строки о дружбе, а также еще
об одном институтском явлении — обожании: «С тех пор в реестре обожаний Попался новый идеал Предметом вздохов и
мечтаний» [водовозов 1863: 510—517]. «Избыток ребяческой
нежности», — отмечает А.Ф. Белоусов, — распределялся между дружбой, которая сплачивала институток одного «возраста»
(класса), и «обожанием», объединявшим девочек младших
классов со старшими воспитанницами [Белоусов 2005: 19].
Обожание сопровождалось обрядностью: необходимо было
восхвалять свой «предмет мечтаний», оказывать ему разного
рода услуги (чинить перья, переписывать задания), дарить подарки и т.д. Необходимо было публично доказывать свою любовь, внешне проявлять ее. С этой специфически институтской
123
традицией связано наименование лица адоратриса, образованное от фр. adorable «восхитительная» — таким прилагательным, по воспоминаниям е.Н. водовозовой, приветствовали объект поклонения: «встретит, бывало, «адоратриса» (так
называли тех, кто кого-нибудь обожал) свой «предмет» и кричит ему: «adorable», «charmant», «divine», «celeste» [из фр. —
прим. авт.], целует обожаемую в плечико, а если это учитель
или священник, то уже без поцелуев, только кричит ему: «божественный», «чудный»» [водовозова 1987: 355].
Эта обрядность, «заученная манера выражения своего
восхищения» объясняет обилие в институтской речи восклицательных предложений, определительных местоимений,
усиливающих эмоциональную оценку (такая, какая), междометий (ох, ах), которые в художественной литературе стали
отмечаться как характерные — «институтские». Так, в очерке
Салтыкова-Щедрина «Полковницкая дочь» автор, описывая
эмоции девушки при виде молодых людей, дает, по его мнению,
типичный речевой портрет институтки: «Она не прочь была полюбоваться ими и даже воскликнуть: — Ах, какой херувим!
Но в этом восклицании не слышно ничего, кроме обычного институтского жаргона, который так и оставался жаргоном»
[Щедрин 1951: 332].
Другая яркая примета институтской речи — французские
слова. Изучению языков (прежде всего — французского) отводилось главное место в учебной программе. Французский язык
был основным средством общения между воспитанницами и
классными дамами, которые изъяснялись на нем и во время
занятий, и в повседневных, бытовых ситуациях. Заставляли
говорить на иностранном языке между собой и воспитанниц.
С этой целью введена была марка — так называли красную
деревянную дощечку в форме языка (отсюда еще одно название — язык), которую должна была носить в виде наказания
провинившаяся ученица: «лиза объяснила мне, что марка
дается той девочке, которая говорит по-русски. Получившая
марку старается сбыть ее другим и с этой целью подслушивает,
кто говорит по-русски» [Р.Ф. 1909: 190].
Принятым обращением воспитанниц друг к другу было выражение медамочки (от франц. мesdames). встречаем в мему124
арной литературе и шутливое мesdam очки. влиянием французского языка объясняется также появление специфических
слов мовешка и бонсюжешка «Хорошие ученицы назывались
воns sujets, плохие — mauvas sujet, или проще мовешки»
[Стерлигова 1898: 23]; «Мовешками» назывались ученицы
дурного поведения — шалуньи, а «бонсюжешками» — хорошего. Это был чисто институтский термин. Слово «мовешка»
переделано с французского. Mauvas sujet означает негодяй, а
воn sujet имеет обратное значение, т.е. хороший, порядочный,
достойный человек» [Гарулли 1908: 191]. К «переделанным» в
институтской среде заимствованиям восходят и жаргонизмы:
натки (от фр. nattes «косы») «широко принятое по отношению
к мовешкам наказание — заплетение волос в две косы» шиферница «ученица, удостоенная особого знака отличия — шифра»
(фр. chiffre), мантошки, «длинные салопы с капюшонами» (от
фр. manteau — широкое дамское пальто), манжи «рукавчикитрубочки» (от фр. manchette — обшлаг из блузы или рубашки,
пришитый или пристегнутый), жирандольки «удары локтем
в бок» (от фр. girandole — настенный подсвечник для нескольких свечей; фонтан в несколько струй) [СРШЖ: 171, 304, 154,
154, 94] и т.д.
Таким образом, слова французского языка вкраплялись в
институтскую речь и, адаптируясь в ней, смешивались с созданной на русской почве экспрессивной (восторженной или,
напротив, неодобрительной) лексикой. в результате чего и
сформировался в женских институтах французско-русский
жаргон — своеобразный «девический» вариант русского молодежного жаргона, который отразил специфику обучения и
воспитания данной закрытой школы, особенности взаимоотношений в ее стенах.
в воспоминаниях Н.А. лухмановой приведен интересный
эпизод — разговор на перемене учителя с воспитанницей.
Каждый раз, слушая девочку, педагог обращает внимание на
жаргонные слова в ее речи, на их выразительность и смысловую ценность: «Меняев рассмеялся; его вообще забавляла
безыскусственная, переполненная институтским жаргоном,
болтовня девочки. часто из ее метких слов он составлял себе
ясную картину отношений между детьми и учителями и мало125
помалу разбирался в лабиринте характеров и событий» [лухманова 1899: 51].
Жаргон институток отразил не только возвышенные,
дружеские чувства девочек, не только восхищение, обожание, «нежно-институтские названия» (кофулька, кофушка,
зеленушка, четвертушка, машерочка, пятерик [СРШЖ:
141,104, 299, 162, 226]), сочувствие наказанным девочкам
(факельщики, столпники божии, сосланные на Камчатку
[СРШЖ: 283, 266, 122]), но и насмешки над зубрилами (долбяжка, дриттка [СРШЖ: 81,87]), кусочницами, над педагогами и классными дамами, оппозицию порядкам казенного
дома. Институтский жаргон, во многом по-детски наивный
(как и сами его носительницы), составляет часть культурной
традиции «затворниц» женских институтов, раскрывает оригинальность этого социального типа.
3.2.1.4. Гимназисты. История гимназий начинается с появления народных училищ — малых (с двухгодичным сроком
обучения) и главных (четырех- и пятиклассных), учрежденных в 1786 г. во всех губернских городах Российской империи. в 1803 г. народные училища были преобразованы; в
соответствии с «Предварительными правилами народного
просвещения» [Педагогический словарь 1960: 167] вводится
новая, более прогрессивная система народного образования в
составе следующих учебных заведений: приходское училище
(1 год), уездное училище (2 года), гимназия (4 года), университет (3 года). все школы объявляются преемственно связанными друг с другом.
в гимназию, имеющую целью «подготовить к университету, сообщить сведения, необходимые для благовоспитанного
человека» [Педагогический словарь 1960: 167] принимали по
окончании уездного училища. «Переход в гимназию, — вспоминает И.Д. Гарусов, — клал начало какой-то сословной розни
между двумя заведениями. Уездные смотрели на гимназию,
как на что-то недосягаемое, на что-то барское, пробраться куда
считали высшим благом.
Гимназисты смотрели на «уездняков» как на что-то низшее, недостойное их внимания и привета» [Гарусов 1910: 17].
126
едва покинув училище, гимназисты с высокомерием относились к учащимся других школ, по их определению, ряпужникам, уезднякам, кутейникам, кульехлебам, семинарам.
Гимназию они расценивали как значимый этап в жизни, как
признание своих способностей и с гордостью носили гимназическую форму (синий сюртук с красным стоячим воротником):
«Я — гимназист. в этой короткой фразе не только звучал, но
чувствовался незримый процесс умственного и нравственного
перерождения, вызов стать на какую-то неопределенную высоту» [Гарусов 1910: 17].
высокомерие гимназистов вызывало ответную негативную
реакцию со стороны училищных мальчишек и порождало обилие насмешливых прозвищ: сизяк, синяя говядина, красная
говядина, вареная говядина, грач [СРШЖ: 243, 73, 72, 74].
Обыгрывался цвет формы, обозначением говядина, грач подчеркивалась начальная буква слова «гимназист». А. Грин вспоминает: «Мы не любили гимназистов за их чопорность, щеголеватость и строгую форму, кричали им: «Вареная говядина!»
(в.Г. — вятская гимназия — литеры на пряжке ремней) [Грин
1965: 238]. встретив гимназиста на улице, мальчишки дразнили его, вдогонку кричали: «Синяя говядина, красные штаны!» [Дорошевич 1986: 33]. Самым обидным, по свидетельству
А. Афанасьева, было выражение лягушка в кармане. «что
значило это выражение и почему почиталось оно обидным —
никто не мог бы объяснить. И что бы, казалось, могло быть
в нем обидного? Но, бывало, какую злобу и гнев почувствует
гимназист, услышав эти слова...» [Афанасьев 1986: 285].
воспитанники гимназий гордились своей принадлежностью
к особой корпорации гимназистов, контингент которой был
разнородный. По Уставу 1804 г. в данные учебные заведения
принимали детей всех сословий, кроме крепостных. Бывший
гимназист в. Тихонов вспоминает: «в пансионе ...ской гимназии
жило в то время что-то около двухсот человек воспитанников:
«Какая смесь одежд и лиц, / Племен, наречий, состояний!...»
можно было бы воскликнуть, глядя на обступившую меня толпу моих будущих товарищей» [Тихонов в. 1895: 12]. (Необходимо отметить, что при многих русских гимназиях были открыты
пансионы, где учащиеся воспитывались и жили за казенный
127
или за свой счет (живущих на полном содержании называли казеннокоштными, казной пузатой) [Кущевский 1959].)
в такой «пестрой» гимназической (пансионской) среде,
как подчеркивает воспитанник Томской гимназии Н. Ядринцев, «были свои законы, обычаи, свои подвиги и герои, даже
свои мученики» [Ядринцев 1888: 3]. К мученикам относились
прежде всего новички, которых (как в любой мальчишеской
школе) следовало испытать — на гимназическом жаргоне —
объездить. «Объездить новичка — значит подвергать вновь
поступившего гимназиста на целый ряд неприятностей, пользуясь его наивностью» [Бундас 1897]. На новичка сыпались
шлепки, щипки, толчки, подзатыльники, колотушки. «Ударить по уху так, чтобы щелкнуло, точно хлопушкой, называлось на гимназическом жаргоне «дать фаца», и некоторые
старые гимназисты достигали в этом искусстве значительного
совершенства [Короленко 1985].
Изощренные испытания, предназначенные для новичков
(учеников приготовительного и младшего отделений — приготовишек, кишат, пшиков), носили специфические названия:
ковырять масло, дать грушу, показать Москву. «Больше
всего доставалось нам, малышам, от воспитанников старших
классов гимназии. У некоторых великовозрастных гимназистов была преотвратительная привычка «ковырять масло»,
ударяя по голове ногтем большого пальца» [Порошин 1905: 29];
«Старшеклассники нас не пускали. Они крепко держали нас,
а самым буйным давали так называемые «груши». Для этого
надо было винтообразно и сильно ковырнуть большим пальцем
по темени. Это было очень больно» [Паустовский 1968: 80]; «—
Покажи ему, Сколков, Москву! — видал Москву? — Нет, не
видал, — смущенно отвечал я. — Ну, так я тебе покажу. Он
зашел сзади меня, схватил за волосы на висках и дернул так
сильно, что мне показалось, будто кожа отдирается от черепа»
[Кущевский 1959: 57].
К мученикам относили и тех, кто жаловался начальству,
распускал нюни, то есть ябедников, фискалов. Издевательства
над ними обычно сопровождались презрительными стихотворными строчками: «Фискал, / По Невскому кишки таскал...»
(«Фискал. / Зубоскал, / По базару кишки таскал...»). И. Эрен128
бург вспоминает: «Приготовишкой я увидел, как в уборной
били мальчонку, накидав на него шинели, били дружно, долго
и пели при этом: «Фискал, по Невскому кишки таскал...». С
того дня я твердо запомнил и пронес через всю жизнь отвращение к фискалам, или, говоря по-взрослому, к доносчикам»
[Эренбург 1966: 30].
С презрением относились в гимназической среде и к ученикам, запуганным, заискивающим перед учителями, к зубрилам и богоделкам –«таким прозвищем окрестили гимназистов, которые дрожат перед начальством, льстят учителям,
трепещут при мысли о двойке, сторонятся от товарищей побойчее и зубрят до седьмого пота» [Тимковский 1957: 392].
Зубрилы, богаделки, фискалы, льстецы и другие отрицательные типы становились персонажами гимназических
рассказов, поэм. Н.О. Бунаков, будучи в вологодской гимназии, написал роман, пародийные герои которого: Бекренев,
гимназист-забулдыга, Нежин, гимназист-барчук, и Зубков,
гимназист-зубряга [Бунаков 1909: 17]; А в «Гимназиаде» —
поэме, сочиненной в Первой Московской классической гимназии, — высмеивался образ невежественных, ленивых
учеников, думающих только о еде и сне, далеких от науки, искусства. «Могут спать они хоть сутки, / Вечно чавкают их
рты, / Вечно полны их желудки, / Вечно головы пусты. / Как
невинны их забавы! / То «стрелочка» запоют, / То, не мудрствуя лукаво, / Стенки строят, масло жмут. / То «слона»
по классу водят, —/ И стою я изумлен: / Из шести ослов выходит / Настоящий целый слон!» [Тимковский 1957: 339].
Ирония автора поэтических строк очевидна: много ума не требуется построить пирамиду (в виде стены) или фигуру, напоминающую слона.
Положительными героями в гимназической среде были
ученики, которые не строили подъярок начальству, т.е. не
старались угодить ему, а могли заговаривать учителей —
«уводить от темы урока, задавая посторонние вопросы», а
если необходимо, то и базить педагога — «дразнить, злить»
[СРШЖ: 212, 97, 43]. Такие ученики не боялись учительского
гнева, казенничали (правили казну) — «прогуливали уроки»
[СРШЖ: 115], угощались сигаретой в обноску. «Закуривалась
129
папироса: владелец ее делал затяжку, в это время около него
составлялся кружок в 6—7 человек, и курящий должен был
«подносить» поочередно каждому на одну затяжку свою измусоленную папиросу, не выпуская ее из рук» [Бундас 1897].
чтобы отличаться внешне, нарушители дисциплины носили потрепанные фуражки. «Такова была традиция, — утверждает К. Паустовский, — чем больше потрепана фуражка, тем
выше гимназическая доблесть. Только зубрилы и подлизы ходили в новых фуражках» [Паустовский 1968: 80].
Уважение вызывали личности, способные быть первыми
учениками (хорошо учиться, сидеть за первой партой — в гимназии было принято рассаживать за парты по достигнутым
успехам) и в то же время критически осмысливать происходящее в гимназии, смело выражать протест против применяемых педагогами наказаний. А среди распространенных методов воспитания в гимназии было наказание, предписывающее
школьнику после уроков оставаться в пустом классе в течение
часа (двух часов и более). в кругу гимназистов оно носило название без обеда. «Надзирателям полагалось следить за поведением гимназистов и сообщать инспектору о всяческих их
проступках. За этим следовали кары — оставление на час или
два «без обеда» (иначе говоря, томительное сидение в пустом
классе после уроков), четверка по поведению и, наконец, вызов родителей к директору» [Паустовский 1968: 83]; «...за этот
пустяк уже полагалось наказание, в виде ли «угла» или «без
обеда» на один час» [Сукенников 1904: 32]. Имена отстающих
записывали на черную доску (название символизировало неудачу, поражение и противопоставлялось условному обозначению красная доска — «доска, где записывлись имена лучших
учеников») [Подробно о символике цвета см.: Анищенко О.А.
Символика цвета в школьной среде ХIХ века // Русский язык
в школе. 2005. № 1. С. 101—104.].
Провинившихся гимназистов ставили в угол, драли за волосы и за уши, заставляли часами неподвижно стоять (стоять
столбом), били линейкой (популярным воспитательным орудием) по руке — раздавали пали.
Применялось в гимназии и сечение розгами (исключение
делали только для детей дворян, заменяя порку карцером).
130
«Почти каждый день, — пишет о периоде учебы в воронежской
гимназии А. Афанасьев, — видишь, бывало, как через гимназический двор идет инспектор, за ним сторож и толпа учеников, которые громко ревут и просят прощения. Толпа всегда
направлялась к флигелю, в котором помещалась канцелярия;
там производилась, по приказанию инспектора, экзекуция, и
поэтому выражение водили в канцелярию у нас значило просто высекли» [Афанасьев 1986: 283]. в гимназиях была введена в практику и порка учеников по субботам за проступки, совершенные в течение недели.
Эти физические расправы (носившие название субботники) стали предметом педагогических дискуссий в 1850—
1860-е годы. Так, в 1958 г. Н.И. Пирогов, попечитель Киевского учебного округа, высказался против розог. Однако в 1959 г.
он созвал совещание, на котором предложил «постепенность
реформы»: сохраняя розгу, регламентировать ее. Один из гимназистов в ответ сочинил шутливое послание, выразив желание быть высеченным, «...но не тем сечением обычным, / Как
секут повсюду дураков, / А таким, какое счел приличным /
Николай Иваныч Пирогов / Я б хотел, чтоб для меня собрался / Весь педагогический совет / И о том, чтоб долго препирался, / Сечь меня за Лютера, иль нет... / Чтоб узнал об этом попечитель / И, лежа под свежею лозой, / Чтоб я знал, что наш
руководитель / В этот миг скорбит о мне душой» [Короленко
1985: 128].
воспитанники гимназий не были оторваны от общественной жизни. Они читали газеты, посещали театр, знакомились
с издаваемой в те годы литературой. К развитию их способствовали две причины: «во-первых, частое посещение семейных домов, где встречали гимназистов с ласкою и вниманием,
и, во-вторых, частые собрания гимназистов у кого-нибудь из
товарищей на вольнонаемной квартире...» [Островский 1861:
114]. На квартирах гимназисты обсуждали волнующие их проблемы, политические события, прочитанные книги. «Из шестидесяти человек, составлявших контингент младших классов, доходило в седьмом классе до двадцати. Эти двадцать были
более или менее уже прошедшие через горнило классической
премудрости...» [Гнедич 2000: 33]. Повзрослевшие к выпускно131
му классу (большинство старшеклассников были друг с другом
на вы), гимназисты всерьез задумывались о своем предназначении, готовились к поступлению в университет. «У гимназии
ХIХ века было немало негативных качеств, но из ее стен выходили не только недоучки и фискалы. Она давала целостную
систему знаний, пусть во многом еще не совершенную, но для
учащихся мыслящих крайне полезную и необходимую» [Налепин 1986: 7].
Таким образом, социолингвистический портрет гимназистов — учащихся открытых учебных заведений отличается
большей свободой в мыслях и поступках, нежели портреты воспитанников закрытых школ (духовных училищ и семинарий,
кадетских корпусов, институтов благородных девиц). Однако наиболее уверенными и раскрепощенными были питомцы
Царскосельского лицея.
3.2.1.5 лицеисты. лицей как особый тип учебного заведения начинает свою историю в России с открытия 19 октября
1811 г. Царскосельского лицея, цель которого — «образование юношества, особенно предназначенного к важным частям
службы Государственной» [Михайлова 2006: 208]. По замыслу
министра просвещения, М.М. Сперанского, лицей должен был
стать «одним из звеньев разработанного им плана коренного
преобразования страны, в основе которого лежало ограничение самодержавия выборными учреждениями и постепенное
уничтожение крепостного права» [Мироненко 1989: 8—9]. Для
осуществления задуманного требовались широко образованные чиновники, убежденные в необходимости реформ, способные участвовать в управлении и просвещении России.
Идеи М.М. Сперанского были поддержаны Александром I,
и в Царском Селе была создана школа нового типа. ее первыми
воспитанниками стали 30 юношей дворянского происхождения, которые имели равное положение в лицее, пользовались
одинаковыми правами. Равенство как отличительная черта лицеистов подчеркивалось в правилах внутреннего распорядка:
«все учащиеся в лицее составляют одно общество без всякого
различия в столе и одежде» [Михайлова 2006: 203]; «все воспитанники равны как дети одного отца и семейства, а потому
132
никто не может презирать других или гордиться перед прочими чем бы то ни было» [Селезнев 1861: 18].
в лицеистах воспитывали гуманизм, уважение к личности.
в лицее царил особый дух товарищества, сплоченности, лицейского братства, не было оппозиции «новичков-старичков»
и не существовали обозначения различного вида испытаний,
потасовок, ударов, щелчков, толчков (чем так богаты другие
учебные заведения начала ХIХ века).
Свою одинаковость лицеисты подчеркивали наименованиями: лицейские, синие мундиры с красными воротниками,
нули, трубадуры, скотобратия, скотобратцы, номера № 1
(№ 2 ... № 13). Так, например, по номерам (номер над дверью
занимаемой комнаты: № 6 юдин, 7 Малиновский, 8 Корф,
9 Ржевский, 10 Стевен, 11 вольховский, 12 Матюшкин, 13 Пущин, 14 Пушкин...) они нередко обращались к друг другу, номерами подписывали дружеские послания. А.С. Пушкин подписывает лицейским номером некоторые свои письма и много
лет спустя: «ведь у тебя празднуем мы годовщину? Не правда
ли? № 14. Пушкин — М.л. Яковлеву. 19 октября 1834»; «Я согласен с мнением 39 № . Нечего для двадцатипятилетнего юбилея изменять старинные обычаи лицея. Это было бы худое
предзнаменование. Сказано, что и последний лицеист один будет праздновать 19 октября. Об этом не худо напомнить. № 14.
Пушкин — М.л. Яковлеву. Октябрь 1836» [Друзья Пушкина:
Переписка; воспоминания; Дневники 1986: 313].
Закрепленный за каждым лицеистом номер комнаты служил своеобразным прозвищем. Наряду с ним, почти у всех
воспитанников было еще одно (а нередко и два!) принятое в
лицее обозначение. Как справедливо отмечено в исследовании Н.Я. Эйдельмана, «с прозвищ начинается «лицейская
словесность». Она отражает и характер воспитанников (их отличительные черты), и отношение к ним одноклассников, и
своеобразную языковую игру (на основе имени или фамилии
учащихся): Александр Пушкин — Егоза, Француз, Сергей
Комовский — Лиса, Смола, Александр Горчаков — Франт,
Сергей ломоносов — Крот, Николай Ржевский — Дитя, Кис,
Иван Пущин — Жан, Жанно, Иван Великий или Большой
Жанно, Алексей Илличевский — Олосенька, Антон Дельвиг —
133
Тося, Тосинька, Модест Корф — Модинька, Дьячок Мордан,
вильгельм Кюхельбекер — Кюхель, Кюхля, Бекеркюхель,
Мясоедов — Мясожоров, Мясин, Павел Гревениц — Безгребниц и др.» [«Прекрасен наш союз...» 1979: 44].
Федора Матюшкина, родившего в Штутгарте, называли
ласково Федернельке (переиначивая на немецкий лад русское
имя Феденька); носил он и прозвище Плыть хочется за мечту
о морских странствиях. Паяс двухсот номеров — так в кругу лицеистов называли Михаила Яковлева, любившего изображать своих товарищей, их родителей, а также посещавших
лицей знатных особ, преподавателей и даже явления природы, исторические события. в лицейском фольклоре сохранилась эпиграмма в адрес самого паяса: «Мишук не устает смешить, / Что день, то новое проказит. / Теперь затеял умным
быть... / Не правда ль, мастерски паясит?» [Друзья Пушкина: Переписка; воспоминания; Дневники 1986: 304].
Появление прозвищ нередко приводит к лицейским историям. Иван Пущин вспоминает курьезный случай, произошедший с Александром Корниловым во время посещения лицея
императорской семьей. Императрица Марья Федоровна решила узнать, хорошо ли кормят воспитанников. «Подошла к
Корнилову, оперлась сзади на его плечи, чтобы он не приподнимался, и спросила его: «Карош суп?» Он медвежонком отвечал: «Oui, monsieur!» (Да, мосье (франц.). — О.А.). Сконфузился ли он и не знал, кто его спрашивал, или дурной русский
выговор, которым сделан был вопрос, — только все это вместе
почему-то побудило его откликнуться на французском языке и
в мужском роде. Императрица улыбнулась и пошла дальше, не
делая уже больше любезных вопросов, а наш Корнилов соника
попал на зубок; долго преследовала его кличка: monsieur» [Пущин 1989: 38].
лицейские прозвища попадают вскоре и на бумагу (например, у А.С. Пушкина зафиксированы жаргонные кис — «Николай Ржевский» и казак — «Иван Малиновский»): «С игрушкой
кис / Кричит: ленись! / Я не хочу учиться; / Сосед казак, / Задав кулак, / Другим еще грозится» [«Прекрасен наш союз...»
1979: 76]. в эпиграмме Алексея Илличевского — Черняк (преподаватель математики Карцов): «Могу тебя измерить ра134
зом, / Мой друг Черняк! / Ты математик — минус разум, /
Ты злой насмешник — плюс дурак» [«Прекрасен наш союз...»
1979: 39].
Словотворчество, стихи, басни, эпиграммы, сказки — различные формы самовыражения воспитанников лицея — обусловили появление рукописных литературных журналов.
«Царскосельская газета», «Неопытное перо», «Сверчок»,
«лицейский мудрец» — ученические издания первых лет существования Царскосельского лицея. Увлечение литературой — органическое явление лицейской жизни. воспитанники пушкинского курса читали много и охотно, с увлечением
играли в домашних спектаклях, участвовали в литературномузыкальных вечерах, сочиняли.
в четвертом номере «лицейского мудреца» (в 1816 г.) был
помещен рассказ о происшествии в государстве «Индостан»,
придуманном самими воспитанниками. Обращаясь к лицейскому мудрецу, корреспондент сообщает: «На днях произошла величайшая борьба между двумя монархиями. Тебе известно, что в соседстве у нас находится длинная полоса земли,
называемая Бехелькюкериадою, производящая великий торг
мерзейшими стихами, и что еще страшнее, имеющая страшнейшую артиллерию. в соседстве сей монархии, находилось
государство, называемое Осло-Домясомев, которое известно
по значительному торгу лорнетами, париками, цепочками...
Последняя монархия, желая унизить первую, напала с великими криками на провинцию Бехелькюкериады, называемую
глухое ухо, которая была разграблена; но за то сия последняя
отомстила ужаснейшим образом: она преследовала неприятеля и, несмотря на все усилия королевства Рейема, разбила совершенно при местечках Щек, Спин и проч., проч. И т.д. Присовокупляю при сем рисунок, в котором каждая монархиня
является со своими атрибутами» [Грот 1998: 265—266]. Рассказ этот имел смысл и значение только для кружка своих,
«лицейских». И лицейский читатель легко разгадывал нехитрый шифр: из Бехелькюкериады получался Кюхельбекер,
Осло-Домясомева — воспитанник Мясоедов, королевства
Рейма — гувернер Мейер, разнимавший драчунов [Михайлова 2006: 125—126].
135
Особо популярным в журнале «лицейский мудрец» был
раздел «Смесь», в который воспитанники помещали дружеские поздравления, лицейские выражения, поговорки, шутки, прибаутки и т.д. Например, белый жилет — «неуместно
вставленное в разговор слово», вы (ты) никогда внутренних
происшествий не знаете (не знаешь) — «лицейская шутка по
отношению к человеку, который надоедает своими расспросами», «Ах, братец, если бы ты был столь же умен, насколько
глуп, — мудрее тебя, братец, не найти на целом свете» —
лицейская прибаутка [Друзья Пушкина: Переписка; воспоминания; Дневники 1986: 137].
«Для сегодняшнего нумера, — пишут лицеисты в одном из
выпусков ж. «лицейский мудрец», — мы сделаем краткое обозрение тех приговорок, которые были несколько дней пред сим
в моде. Вы никогда внутренних происшествий не знаете.
выражение новейших времен, происшедшее от того, что господин мохнатый остроум, который живет уединенно, чрезвычайно не сведущ в том, что до него касается. Сертуки ли мерять, он
последний об них узнает; вообще он все знает, все хорошо представляет, кроме себя. — Наскучивши его вопросами, некто ему
сказал: «Ты никогда внутренних происшествий не знаешь»,
он сказал, — это слово было принято, и теперь всякий, кто не
зная, что случилось, что говорят, докучливыми вопросами досаждает другим, получает в ответ: «Ты никогда внутренних
происшествий не знаешь [Из раздела «Смесь» лицейского ж.
«лицейский мудрец». Цит. по: Грот 1998: 331].
О лицейском выражении белый жилет было сказано как
о сочетании, победившем все другие синонимичные обозначения. «Белый жилет значит то, что кто-нибудь не кстати — или
вмешался в разговор, или заговорился о том, о чем в компании
и не думали говорить. Было сперва другое выражение для означения всякого слова не кстати, это было З...а мороженое, потому что он однажды осенью, в вечерний холодок, когда уже и
без того тряслись, велел подать мороженое, что, как читатель
может легко понять, было чрезвычайно не кстати. — впрочем
сие слово не долго удержалось в разговоре, а на место его поступил белый жилет. Многие покушались заменить его другими
словами, как например жилет не в талию, малиновые штаны и
136
пр., но напрасно; «белый жилет» удержался в блеске величия
своего и посрамил всех противников» [Из раздела «Смесь» лицейского ж. «лицейский мудрец». Цит. по: Грот 1998: 331]
Плоды коллективного юношеского сочинительства (где
видную роль играют песни, к которым примыкают эпиграммы, эпитафии, акростихи, пословицы, прибаутки) называли
в лицее национальными песнями. Они сочинялись по поводу
школьных событий, в них описывались забавные ситуации,
осмеивались слабости и недостатки как лицеистов, так и их наставников. Этот список сущи бредни, / Кто тут первый, кто
последний, / Все нули, все нули / Ай люли, люли, люли. Пусть
от нас заводят споры / С Энгельгардом Профессоры, / И они
ведь нули, / Ай люли etc... [Из лицейских «Национальных песен». Цит. по: Грот 1998: 266].
Национальные песни пользовались у лицеистов огромной
популярностью. что касается их названия («национальные»),
то, по мнению К. Грота, «его всего вероятнее объяснить тем,
что у воспитанников лицея того времени было в большом
ходу изображать свой лицей (в его описаниях) в виде как бы
государства (республики) или города, подразделяя их еще на
кварталы, а обитателей (воспитанников) на нации и т.п., откуда их песни-импровизации получили кличку «национальных» [Грот 1998: 254].
восприятие лицея как отдельного государства объясняется не только закрытым характером учебного заведения (лицеистам «возбраняется выезжать из лицея», родным «дозволено
посещать их по праздникам»), но и необычными условиями
воспитания, обучения. «...в лицее были соединены все удобства домашнего быта с требованиями общественного учебного
заведения» [Пущин 1989: 40]. в лицее — уютные классы, больница с аптекой и конференц-зал, богатая библиотека. Здесь не
применяли телесных наказаний, не подвергали воспитанников
физическому унижению: провинившегося оставляли одного
для того, чтобы он подумал о своем проступке, или смещали
его на последнее место за обеденным столом [Анищенко 2005].
Так, в черновом варианте стихотворения «19 октября»
(1825) Пушкин, восстанавливая в памяти лицейские годы,
упоминает о применяемом в школе наказании — черном сто137
ле Златые дни! Уроки и забавы / И черный стол, и бунты
вечеров [Цит. по: Друзья Пушкина: Переписка; воспоминания; Дневники 1986: 225]. возможно, поэт вспоминает нашумевшую и сохранившуюся в летописях лицея мальчишескую
забаву (историю гоголя-моголя), которая привела к серьезным
последствиям, в том числе к наказанию голодом. Провинившихся сместили вниз, то есть подальше от дежурного гувернера, сидевшего наверху и раздававшего пищу. Но, как отмечает И. Пущин, в «Записках о Пушкине», «нас, по истечении
некоторого времени, постепенно подвигали опять вверх» [Пущин 1989: 47]. Тогда, по случаю избавления от черного стола, юный поэт шутливо написал: Блажен муж, иже / Сидит к
каше ближе [Цит. по: Пущин 1989: 47].
лицеисты воспитывались в атмосфере понимания, доверия, свободного общения преподавателей и воспитанников. Их
школьная жизнь была богата на встречи с известными государственными деятелями, литераторами, художниками.
Несмотря на закрытый характер учебного заведения, каждый из воспитанников воспринимал себя причастным к происходящим в России событиям. Особый «лицейский дух», сформировавшийся в период войны 1812 года, царящая в лицее
свобода, высокое понимание чувства человеческого достоинства
и чести, культ дружбы, идеи просвещения составляли своеобразие культурной среды, которая формировала взгляды лицейских
юношей. воспитанные в свободолюбивом духе просвещенными
профессорами, они всегда оставались верными идеям лицея,
«святому братству». Бережно хранили они чугунные кольца,
которые при выпуске подарил им директор Царскосельского
лицея е.А. Энгельгардт. Называли друг друга по-лицейски —
чугунниками. «Скажите что-нибудь о наших чугунниках, об
иных я кой-что знаю из газет и по письмам сестер, но этого для
меня как-то мало» [Письмо е.А. Пущина Энгельгардту; чита,
14 марта 1830 г. Цит. по: Пущин 1989]. «в день воспоминаний
лицейских я получил письмо твое от 8 апреля, любезный друг
Малиновский; ты, верно, не забыл 9 июня и, глядя на чугунное
кольцо, которому минуло 21 год, мысленно соединился со всеми
товарищами, друзьями нашей юности. Прошу тебя на досуге поговорить побольше и поподробнее о наших чугунниках» [Пись138
мо Пущина И.в. Малиновскому; <Петровский завод>, 20 июня
1838. Цит. по: Пущин 1989].
Чугунники поклялись не забывать День создания лицея:
«и последний лицеист один будет праздновать 19 октября». вот
один из протоколов лицейской годовщины (19 октября 1828 г.),
написанный А.С. Пушкиным, прямо с праздника уезжавшим
в Тверскую губернию. «Собралися на пепелище скотобратца
Курнофеуса Тыркова (по прозвищу Кирпичного Бруса) 8 человек скотобратцев, а именно: Дельвиг — Тося, Илличевский — Олосенька, Яковлев — паяс, Корф — дьячок Мордан,
Стевен — Швед, Тырков — (смотри выше), Комовский — лиса,
Пушкин — француз (смесь обезианы с тигром). а) пели известный лицейский пэан л е т о з н о й н а в) вели беседу с) выпили вдоволь их здоровий d) пели рефутацию г-на Беранжера
е) пели песню о царе Соломоне t) пели скотобратские куплеты прошедших 6-ти годов g) Олосенька в виде французского
тамбура утешал собравшихся h) Тырковиус безмолвствовал
i) Паяс представлял восковую персону l) и завидели на дворе
час 1-ый и стражу вторую, скотобратцы разошлись, пожелав
доброго пути воспитаннику императорского лицея Пушкинуфранцузу, иже написа сию грамоту...» [«Прекрасен наш
союз...» 1979: 180].
в тексте протокола — принятые в кругу скотобратцев
прозвища, самобытные, понятные только посвященным слова
и выражения, имеющие для чугунников особый смысл и переносящие их в счастливые лицейские годы.
Таким образом, лицей заметно отличался на фоне учебных заведений России того времени. Не только «необычностью
цели, которой было подчинено воспитание и образование юношества в его стенах, но и своей независимостью, сохранением
особенного, присущего только ему характера» [Михайлова
2006: 21], а также своим специфическим словотворчеством,
лицейской словесностью, которая является важной страницей
в истории русского молодежного социолекта.
3.2.1.6. Студенты. История студенчества в России связана с
именем М.в. ломоносова: по его инициативе и замыслу в 1755 г.
был основан Московский государственный университет, кото139
рый до начала ХIХ века оставался единственным университетом в стране, центром культуры, науки и просвещения.
Позднее, в начальный период царствования Александра I,
открываются новые университеты: Тартуский (б. юрьевский,
Дерптский, 1802), Казанский (1804), Харьковский (1805), а
также Петербургский Педагогический институт. Император
Александр, с большим вниманием следя за ходом реформ в области просвещения, подчеркивал: «...в числе первых упражнений, мне промыслом предназначенных, считаю я нравственное
образование юношества благородного» [Селезнев И.Я. Исторический очерк Императорского, бывшего Царскосельского ныне
Александровского лицея за первое его пятидесятилетие, с 1811
по 1851 год. СПб., 1861. С.15. Цит. по: Михайлова 2006: 7]. Из
университетского Устава 1804 года следовало, что именно университеты должны готовить юношество для вступления на различные должности в государственной службе. Необходимым
началом учебной деятельности в университетах была признана
свобода преподавания: «Профессора не подвергаются принуждению ни в рассуждении правил науки, ни в рассуждении книг
учебных...» [Сухомлинов 1889: 56]. Уставом не предусматривались также возрастные и сословные ограничения.
Главным для желающих стать студентом было стремление углубленно изучать науки, получить серьезное научное
образование. «...От аудиторий, — вспоминает П.Д. Боборыкин, — мы ждали еще не испытанных умственных услад» [Боборыкин 1965: 93]. Привлекал университет и возможностью
жить и учиться самостоятельно, без родительского контроля.
Университет, по словам П.Д. Боборыкина, являлся «символом
освобождения от запретов и зависимости жизни «малолетков»,
от унизительного положения школьников, от домашнего надзора..» [Боборыкин 1965: 93]. Этой свободе завидовали, о ней
мечтали учащиеся гимназий, училищ, пансионов. Из воспоминаний л.Ф. Пантелеева, в то время гимназиста: «...мелькнула
синяя фуражка и такой же воротник на сюртуке. «Студент!
вот счастливец», — подумал я» [Пантелеев 1958: 122].
Дух свободы в университетах сливался с духом общности,
корпоративности, что придавало особый приподнятый настрой
студенческой жизни. «Первое, что обхватывало молодых лю140
дей, — вспоминает о своем студентстве К.С. Аксаков, — это
общее веселие молодой жизни, это чувство общей связи товарищества. такое чувство равенства, в силу человеческого имени,
давалось университетом и званием студента» (Примечание автора: «Именно университетом и студенчеством, ибо училище,
заключившее в себе часы воспитанников, лишает их той свободы, которая дается соединением лишь во имя науки, которая
поддерживается тем, что всякий товарищ вел свою самостоятельную жизнь») [Аксаков 1911: 92].
Сплачивало студентов не только совместное обучение, но
и общее, свободное от занятий времяпрепровождение, частым
атрибутом которого являлось хоровое пение. «Иногда мы певали всем хором; общею студентскою нашею песнью были стихи Хомякова из его трагедии «ермак» — «За туманною горою»
и проч.» [Аксаков 1911: 105]. выбор песни говорил о настроении юношей, их порывах, идеях. Нередко песни сочинялись и
самими студентами.
Среди авторов хоровых застольных песен особой известностью пользовался студент Дерптского университета Н. Языков, воспевающий вольную студенческую жизнь, братство бурсаков: «Пусть свободны и легки / Мчатся юности досуги! /
Пейте, братья, пейте, други, / Удалые бурсаки!.. Дороже почестей и злата / Цени свободу бурсака! / Не бойся вражьего
булата, / Отважно стой и мсти за брата / И презирай клеветника!» [Языков 1959: 159,160].
Обращение бурсак по отношению к друзьям-студентам становится общепринятым в университетах. восходит оно к немецкому названию студента — бурш (нем. Bursch(e) парень),
представляющее собой результат семантических переходов от
латинского bursa «сумка, кошелек» к старофранцузскому вursa
«казна короля для студентов». Особым смыслом наполняется и
производное от бурсак (бурш) прилагательное бурсацкий: В последний раз приволье жизни братской, / Друзья мои, вкушаю
среди Вас, / Сей говор чаш — свободный глас —/ Сей крик души
и шум — разлив души бурсацкой — / Приветствуют тебя в
последний раз [Языков 1959: 162]. Благодаря популярности поэта Н.М. Языкова прилагательное бурсацкий воспринимается
в университетской аудитории как специфически студенческое:
141
«...стали появляться сплоченные группы студентов, и оттуда нередко слышался знакомый мне напев той или другой бурсацкой
песни, переведенной с немецкого бывшим дерптским студентом
Н.М. Языковым, или вылетало какое-либо слово, заимствованное из бурсацкого жаргона» [Э-г- 1881: 369].
Бурсацкие (студенческие) песни и специфические университетские обозначения приводят к Дерптскому университету,
в котором учились уроженцы из Германии и России и который являлся предметом мечтаний многих способных юношей,
так как славился высоким научным потенциалом лекторов,
богатой библиотекой, возможностью проводить научные исследования, расширять свои познания. «Учиться можно было
вовсю, — вспоминает годы учебы в Дерпте П.Д. Боборыкин, —
работать в лаборатории, посещать всевозможные курсы, быть
у источника немецкой науки... Я приехал с серьезной, определенной целью, без всякого национального или сословного задора, чтобы воспользоваться как можно лучше тем «академическим» (то есть учебно-ученым) режимом, который выгодно
отличал тогда Дерпт от всех университетов в России» [Боборыкин 1965: 140].
Дерптский университет славился и своими вольными нравами: кутежами, дуэлями, преемственностью корпоративных
традиций, унаследованных из веками складывающейся культуры немецких студентов. «чем-то старым, старым, средними веками несло от всего здешнего жизненного уклада», —
вспоминает в.в. вересаев [вересаев 1961]. Именно в стенах
этого учебного заведения и получает развитие своеобразный
студенческий жаргон, испытавший значительное влияние немецкого языка [Анищенко 2006]. Долгие годы (с 1802 по 1889)
преподавание в Дерптском университете велось на этом европейском языке. «Самый немецкий язык, — пишет Боборыкин, — вел к расширению умственных горизонтов, позволял
знакомиться со множеством научных сочинений, неизвестных
тогдашним студентам в России и по заглавиям» [Боборыкин
1965: 157]. К немецкому языку восходят такие популярные
в Дерпте наименования лиц, как фукс, бранд-фукс, брандер,
педель, филистер, гелертер, фликер [СРШЖ: 290, 53, 197,
285, 71, 289] и др.
142
Фукс (нем. Fuchs букв. лисица) — название студента первого семестра, бранд-фукс, брандер (нем. Brander < Brand
горение, пожар) — обозначение студента второго семестра:
«Фуксами называются все студенты первого полугодия;
бранд-фуксами или огневками, или красными лисами — студенты второго полугодия, молодыми домами 3-го, старыми
домами 4-го, а покрытыми мхом — студенты 5, 6, 7 и 8, по
медицинскому факультету, еще и 9 и 10 полугодий» [Павел-в
1859: 6—7]. Первокурсники (фуксы, бранд-фуксы) должны
были вступать в созданные по немецкому образцу студенческие корпорации и всем своим поведением доказывать свою
услужливость, готовность выполнять все требования старшекурсников. За ними следил ольдермен (от англ. olderman старейшина): «Командовал фуксами заслуженный корпорант,
который назывался «ольдермен». Он наставлял фуксов в
корпорантской этике и вообще ведал их воспитанием» [вересаев 1961: 301]. Корпорации были своего рода землячествами,
со своими уставами, названиями: «Курониа (курляндское),
Ливониа (лифляндское), Эстониа (эстляндское), Регензис
(рижское), Необалтиа (немцев из России), Академиа (сборная) [вересаев 1961: 300].
Немецкие студенты, не входившие в корпорации, назывались неодобрительно дикими. «Дикими, — вспоминает вересаев, — были и все мы, русские» [вересаев 1961: 300]. Дух этих
товариществ, по определению одного из бывших корпорантов,
«самый благородный, откровенный и братский»: «все студенты вообще говорят друг другу «ты», немцы армянам, поляки
русским, французы евреям, сыновья корчмарей и сапожников
потомкам гордых графов, князей и баронов; спесь они осмеивают, а гордость презирают, мужество уважают, удаль и молодечество любят, вино и любовь воспевают и прославляют; пороки
и низость наказывают самым неприятным образом» [Павел-в
1859: 6].
вступивший в корпорацию обязан был не только выполнять
поручения корпорантов, но и, как вспоминает Боборыкин,
«должен был проделывать их род жизни, то есть пить и поить
других, петь вакхические песни, предаваться болтовне...» [Боборыкин 1965: 141].
143
Наслаждения, гулянья и застолья были важной частью студенческой жизни. юношеские пирушки нашли отражение во
многих студенческих песнях, как оригинальных, так и переведенных с немецкого языка: «Из страны, страны далекой, / С
Волги-матушки широкой, / Ради сладкого труда, / Ради вольности высокой / Собралися мы сюда. / Помним холмы, помним
долы, / Наши церкви, наши селы, / И в краю, краю чужом, /
Мы пируем пир веселый. / И за родину мы пьем» [Языков 1959:
122.]; «Как хорошо сегодня, / Как радостно душе! / Давайте
выпьем с радостью / Бокал настоящего вина! / Давайте стукнемся и поцелуемся / В этот трогательный час, / с каждым
новым союзом / Да возродятся старые!» [Schweinitz, Bolko
(Hrsg.) 1986: 39]; «Да, мы любим женщин, вино и песни, / Да,
мы не бываем трезвыми и не бываем больными, / Потому что
мы пьем только алкоголь, / Да, это так... / Покинутые богами,
любимые дьяволом, / Алкоголь по венам, экзамен к черту, / До
двенадцати в пивнушке, до обеда в постели / Да, это так...»
[Gesangbuch der Freien Sängerschaft 1993: 45].
С этой (праздной) стороной студенческой жизни связана
лексика, называющая порядки и законы кутежей, пивные
церемонии и наказания, пивные отношения и т.д. [Aniščenko,
Vovk 2006].
Так, студенческая пирушка по особо значимому случаю
называлась комерж (нем. Commerce обхождение, связь, знакомство). Kомержи устраивались, например, каждый год в
честь дня основания корпорации. К ним готовились задолго
и тщательно, продумывалось все до мелочей: состав и количество гостей, угощение, место проведения. Заботились о
внешних атрибутах, украшали столовую цветами, зеленью,
лампами. Отводили специальную комнату для тех, кто «отпадал» во время пирушки. Комната эта для «почивших», или
«усопших», носила название: Todten-Kammer «мертвая комната» — там не было ничего, кроме свежей соломы [Павел-в
1859: 21]. Среди напитков, способных «свалить» студента,
популярностью пользовался ром, который, в силу его ударного воздействия, именовали дубиною: «Эта дубина единственная, которою дерптский студент позволял себя сшибать с ног»
[Павел-в 1859: 22].
144
во время комержей соблюдались различные церемонии.
Одной из них была так называемая пивная дуэль (Biermensur =
Biermesse) — за лидерство боролись в скорости питья. в Дерптском университете пивную дуэль могло спровоцировать и
«шутливо-оскорбительное» прозвище Gelehrter — «ученый» — так называли студента, не разделявшего всеобщее веселье. Услышав Gelehrter в свой адрес, «задумчивый» студент
обязан был вызвать обидчика на пивную дуэль. «Это называлось, — вспоминает П.Д. Боборыкин, приехавший когда-то
в университет во имя науки, — на ужасном немецко-русском
жаргоне «закатить гелертера». если вдуматься, то такое
отношение к учености, к культу науки, совсем не так глупо и
пошло. Под этим сидит такой ряд афоризмов: «в юности не напускай на себя излишней серьезности, лови момент, пой или
смейся; учись, если желаешь, но на товарищеской пирушке не
кичись своей ученостью, а то получишь нахлобучку» [Боборыкин 1965: 141].
С любимым напитком студентов, пивом, было связано немало студенческих обозначений. Так, своеобразные пивные
отношения — дружественное «родство» между студентамикорпорантами — отразили жаргонизмы: лeйбфукс (Leibfuchs),
лeйббурше (Leibbursche) — «пивной отец», лeйббурше другого
лeйббурши — «пивной дедушка», дочь лeйбфукса — «пивная
внучка» [Küpper, Heinz 1993]. Слово пиво являлось компонентом многочисленных студенческих выражений: пивная длина — «промежуток времени, за который выпивается стакан
пива», пивология — «распивание пива», пивная речь — «шутливая речь на комерже», пивное путешествие — «обход пивнушек», пивной счетчик — «адамово яблоко», пивной мальчик — «корпорант, не успевший в течение пяти минут выпить
за чье-либо здоровье», пиводостойный — «уважаемый корпорант» [Küpper, Heinz 1993].
Студенческие корпорации, с их богатыми пивными традициями и комaном — «буршеским кодексом поведения», вызывали у русских членов корпорации ассоциации с рыцарскими
церемониями Средневековья [Э-г—1881: 374]. Например, ритуал саламандер (Salamander), совершаемый в честь одного
из членов корпорации в связи с важным событием. Церемония
145
состояла из нескольких шагов, каждый из которых выполнялся по команде: выпивка подготовлена? — рука поднимается к
кружке; и 1 — кружка быстро поднимается и стукается о стол;
и 2 — кружкой делаются круговые движения по столу; и 3 —
кружка быстро поднимается и стукается об стол, крышка открывается; и 4 — пиво пьется; и 5 — делается пауза, но крышка не закрывается, кружка не ставится на стол; и 6 — кружка
ударяется об стол, крышка закрывается [(Silintium salamander
ex). Gesangbuch der Freien Sängerschaft 1993].
веселая и разгульная студенческая жизнь вызывала возмущение у городского населения. Недовольные горожане жаловались университетской полиции, по-студенчески педелям
(нем. Pedell). «Для студентов, — вспоминает в. вересаев, —
была своя специальная университетская полиция педеля, и
общая полиция не смела касаться студентов. Как бы студент
ни скандалил, что бы ни делал, арестовать его могла только из
Pedellen — Stube университетская полиция» [вересаев 1961:
305].
Интересно, что данное слово, кроме того, что нашло широкое отражение в литературе о студенчестве, зафиксировано
и словарями в студенческом значении. Например, в Словаре
А. Михельсона «Объяснение 25 000 иностранных слов, вошедших в употребление в русский язык, с объяснением их корней»
отмечается: «Педель, нем. Pedell — слуга, хожалый, разсыльный; университетский служитель» [Михельсон 1898: 477].
в «Словаре иностранных слов» под ред. И. лехина, С. локшиной, Ф. Петрова и л. Шаумяна даны два значения слова
педель: обозначение служителя при суде и «надзиратель в дореволюционных русских и немецких университетах» [Словарь
иностранных слов 1964: 482]. Об употребительности слова,
утрате им экзотичности говорят и толкования в «Словаре иноязычных слов» А. Булыко: «Педель (нем. Pedell) — 1) служитель при суде в средневековой Западной европе; 2) надзиратель
за поведением студентов в высших учебных заведениях России
до 1917 г. и некоторых других стран» [Булыко 2004: 431].
в университетской среде создавались обозначения и для
лиц, окружающих студентов за стенами учебного заведения:
врачей называли фликерами, т.е. починщиками или запла146
точниками. Кнот означало всякого ремесленника, а также и
людей предосудительного поведения или с худыми манерами,
при этом, отмечается в воспоминаниях бывшего воспитанника
Дерптского университета, «студенты ведут с кнотами (в первом значении слова) постоянную войну; стычки бывали очень
серьезные и нередко кровавые» [Павел-в 1859: 7].
Синонимичное кноту студенческое слово филистер появилось, по данным Словаря А.Д. Михельсона, в результате подобной кровавой стычки. «Филистер — Презрительное название
низших граждан, а также не студентов на студенческом языке. — Название это, вероятно, произошло в 1693 году в Иене,
где во время драки студентов с гражданами был убит один студент, и в следующее за тем воскресенье священник в сильной
проповеди против этого поступка, сказал: «тогда случилось,
как написано в библии: иноплеменницы (Philister) на тя, Сампсоне», почему студенты и стали называть иенцев филистерами.
вообще под словом филистер разумеют человека, с ограниченным умом и образом мыслей, свойственным ремесленникам»
[Михельсон 1898: 651].
в ХIХ веке, однако, как иллюстрируют мемуарные источники, жаргонизм филистер утратил негативный характер и стал
шутливо употребляться применительно к бывшим студентам
Дерптского университета: «выслушавшие полный курс... называются филистрами» [Павел-в 1859: 7]; «Наконец, в наших
инородных университетах крепости корпоративного организма и преемственности (continute) корпорационных традиций
немало способствовала также та связь, которая никогда там
не переставала существовать между бывшими и настоящими
корпорантами, между «буршами» и «филистерами», к числу
которых принадлежали и профессора» [Э-г- 1881: 375].
Жизнь студентов Дерптского университета, с их корпорациями, необычными нравами, веселыми пирушками, привлекала русскую молодежь других университетов, которая в
какой-то степени пыталась перенять иноземный стиль общения и позаимствовать соответствующую терминологию. Из
воспоминаний бывших студентов Петербургского университета 1830—1840-х годов: «вскоре после начала лекций, стали
затеваться, по примеру немецких студентов, так называемые
147
коммерши» [Ожеде-Ранкур 1896: 572]; «Корпоранты из немцев тотчас же сгруппировались около него, как человека опытного в делах бурсацких, и ими же был выписан из Дерпта действующий там студенческий коман (устав)...» [Э-г- 1881: 372].
И.С. Тургенев описывает в повести «Ася» студенческие застолья («Собираются студенты обыкновенно к обеду под председательством сениора, то есть старшины, — и пируют до утра,
пьют, поют песни... иногда они нанимают оркестр» [Тургенев
1962: 270]) и поясняет читателям непонятное слово коммерш:
«Может быть, не всякий знает, что такое «коммерш». Это особенного рода торжественный пир, на котором сходятся студенты одной земли или братства» [Тургенев 1962: 270].
Таким образом, комержи пользовались популярностью не
только у студентов Дерптского университета. л.Ф. Пантелеев,
студент Петербургского университета в 1850-е годы, вспоминает распространенное тогда выражение пьян, как филолог:
«в педагогическом институте ходила поговорка «пьян, как
филолог», и надо правду сказать, некоторые члены кружка
и даже очень дельные, по милости этой слабости, весьма преждевременно покончили земное существование» [Пантелеев
1958: 202]. вероятнее всего, выражение пьян, как филолог не
было создано самими филологами, так как «никто этот древнейший порок человечества не считает своим собственным»
[Мокиенко 2005: 7]. «Обычно, — пишет в.М. Мокиенко, —
пьяницами оказываются представители других народов», в нашем случае — других специальностей.
Нередко последствием разгульной жизни становилось закладное право: «...и он, который очень скоро прожил свои
сбережения, жил уже больше месяца, как мы, студенты, это
называем, «закладным правом» — то есть он спустил все, что
имел» [Янжул 1910: 16].
Таким образом, студенческий словарь постепенно обогащался, отражая в основном досуг юношей, их вольность, молодой задор, желание наслаждаться жизнью. Однако следует
отметить, что иноземные застольные нравы приживались в
университетах России с трудом. Заимствовалась только внешняя оболочка дерптских пирушек. Комерши не имели, по словам Ожеде-Ранкур, «вовсе того значения, как в заграничных
148
университетах. Это были просто кутежи» [Ожеде-Ранкур 1896:
572]. Распадались, не успев укрепиться, и студенческие корпорации. если руководство университетов в Дерпте приветствовало корпорации, считая их достойными и полезными, то
в других российских университетах их принимали за тайные
общества. Они воспринимались как чуждые русскому обществу. Студенты, хотя и называли себя в песнях бурсаками (а
новичков — фуксами) и вели буршескую жизнь, не пытались
строго соблюдать правила комана, больше подражая «ритуалам товарищеской жизни», чем разделяя их. возможно,
русским студентам не хватило вековых традиций рыцарской
культуры, с их церемониями, обычаями и обрядами, которые
были в различной степени усвоены немецкими студентами (начиная с XIV—XV вв.), а русскими воспринимались лишь как
нечто экзотическое. вместе с тем, несмотря на короткую судьбу, университетские корпорации сыграли значительную роль
в формировании студенческой этики и повлияли на развитие
русского студенческого жаргона дореволюционной России.
***
Описанные социолингвистические портреты учащихся различных учебных заведений дореволюционной России отличаются специфическими чертами, обусловленными как социальным
происхождением юношей и девушек, так и условиями обучения,
воспитания. Тип учебного заведения (духовная семинария, кадетский корпус, институт благородных девиц, гимназия, лицей,
университет), цель его создания, задачи преподавания, закрытый или открытый характер школы, ее атмосфера, нравственный дух, формы досуга — все это накладывало определенный
отпечаток на воспитанников, влияло на особенности их речевого
общения, состав бытующего словаря, а также на пути и способы
обогащения молодежного социолекта.
3.2.2. МОлОдежный жАрГОн
пОСлереВОлЮциОннОй рОССии. 1920—1930-е ГОды
После революции, в результате коренных изменений во всех
сферах общества, ликвидации сословных привилегий и реформ
149
в образовании изменяется социальный состав учащихся и, как
следствие этого, — лексико-фразеологический состав школьного социолекта. Закрываются кадетские корпуса, лицеи, институты благородных девиц и другие учебные заведения, бывшие
в дореволюционной России закрытого типа. Создаются открытые школы, нацеленные на реализацию идеи соединения обучения с производительным трудом, идеи подготовки учащихся
к трудовой деятельности.
«Кончился гимназический период русской школы», — отмечает педагог тех лет М. Рыбникова [Рыбникова 1927: 254].
в трудовую советскую школу влилась толпа тех ребят, которых
раньше звали «уличными мальчишками» и которых так боялись «чистоплотные и спокойные семьи». Новый социальный
состав внес в стены школы новый языковой стиль, уличный
словарь и весьма примитивный синтаксис» [Рыбникова 1927:
254].
На отличительные особенности языка трудовой школы обращает внимание и проф. П.С. Богословский. «Язык школьников нашего времени, — подчеркивает он, — располагает
лексикой, весьма отличающейся от лексики, находившейся в распоряжении учащихся дореволюционного времени»
[Богословский 1927: 20]. Это словарное обновление ученый
объясняет влиянием революции и теми интересами, «которыми живут рабоче-крестьянские массы, поставляющие
теперь в школы главный контингент учащихся» [Богословский 1927: 20].
Молодое поколение, отрицая устои старого мира, избавлялось и от слов, которые обозначали его реалии. «Бурное социальное перерождение языка» [Малаховский 1927: 256], как
справедливо отмечает в. Малаховский, было связано с необходимостью выразить новые социальные переживания. «Новые представления и понятия, — утверждает он, — не могут
обойтись без новых языковых символов. Для обозначения этих
новых переживаний часто ощущается потребность в ярком,
эмоционально окрашенном, необычном слове: отсюда заимствования слов из таких экзотических языковых групп, как
язык хулиганов, преступников, шулеров и т.д.» [Малаховский
1927: 256—257].
150
На «склонность коммунистических деятелей к крепким
словам и выражениям», на популярность воровской лексики в молодежной среде обращает внимание и А.М. Селищев,
подчеркивая, что фабрично-заводскую молодежь притягивает
«откровенный реализм значения слов и словесных сочетаний»
[Селищев 1928: 68]. Молодые люди расценивают грубоватость
крепких словечек как «протест против условности бытовых
приличий» и стремятся к «опрощению» языка с целью противопоставить языку интеллигенции свое речевое общение, свой
«пролетарский язык». «Можно встретить многих комсомольцев, — говорится в одном из публичных выступлений, — которых нельзя понять, на каком языке они говорят. во всяком
случае, очень легко отличить разговорный язык такого комсомольца от русского языка: «Я надел клифт и пошел на малину
к корешку»...» [Марковский 1926: 73].
Огрубение, «снижение штиля» в сторону языка социальных низов [Поливанов 1931: 161] отличает и речь учащейся молодежи. в исследованиях тех лет читаем: «Замечается
просачивание в лексику трудовой школы и весьма нежелательных и даже социально опасных элементов, именно слов
из «блатной музыки»» [Богословский 1927: 20—25]; «воровской жаргон вы услышите у ученика на улице, в коридорах в
перемену, в классе в устном и письменном выступлении, на
собраниях — в речах» [Копорский 1927: 8]. «если вы обратитесь во II ступень или в техникум с вопросом о школьном
жаргоне, — делится своими наблюдениями М. Рыбникова, —
учащиеся без труда дадут вам список ходких словечек, которые летают по зале и по коридору в перемену, которые шепотом произносятся за уроком, а иногда и громко врываются в
уши преподавателя. ...Очень многие из них идут от «блатной
музыки», т.е. из воровского жаргона тюремных завсегдатаев»
[Рыбникова 1927: 242—244].
воровской словарь попадает в школу самыми разнообразными путями: проводником становятся рынок, где «блатная
музыка на каждом шагу», фабрика и завод (и тогда дети рабочих заимствуют воровские слова из речи родителей), художественная литература, в которой «блатной жаргон как один
из приемов живописания является очень распространенным».
151
«Революция своей социальностью, — отмечает С.А. Копорский, — открыла широкие пути и дороги для кочевания самых
разнообразных групп слов: областных, иностранных, профессиональных и др. По этим путям-дорогам стал путешествовать
и воровской словарь» [Копорский 1927: 9].
Популярности воровской лексики в стране способствует
рост преступности: временное правительство выпустило на
свободу вместе с политическими заключенными и всех уголовников, чей жаргон, вышедший из тюрем и зазвувший на
улице, активно перенимают различные социальные слои общества.
Главным путем распространения воровской лексики становится речь беспризорных — младших помощников криминальных элементов, преступников — детей, оставшихся
в годы революции и гражданской войны без родителей и
жилья. К началу 1923 г. «число сирот на всем пространстве
СССР составляло от одного до полутора процентов всего населения, то есть равнялось полутора-двум миллионам подростков» [василевский 1925: 4]. Предоставленные улице,
вынужденные жить впроголодь и искать место для ночлега,
беспризорные дети, как правило, становились на преступный путь и попадали в тюрьмы, где постигали азы воровского мастерства, знакомились с культурой преступного мира и
обогащали свой лексикон. «войдя туда несчастным, задерганным жизнью ребенком, случайно совершившим, обычно
с голоду, какую-нибудь мелкую кражу он через несколько
месяцев, а то и недель, покидает «гостеприимные» стены
тюрьмы уже хулиганом, изучившим все приемы ускользания от милиции, весь словарь воровского языка...» [василевский 1925: 30].
Заимствованные из воровского языка слова касаются главным образом кражи (слимонить, сбендить, сбачить, стырить, дерябнуть, навернуть) [Рыбникова 1927: 246; Копорский 1927: 7], обмана (заливать, присвистывать) [Рыбникова
1927: 245], бегства от правоохранительных органов (винта
дать; увинтить; нарезать; когти рвать, смываться, пилять; отканать) [Рыбникова 1927: 245; Копорский 1927: 7],
драки (звездануть, отцокать, отботать, плюх навесить,
152
дюбнуть) [Рыбникова 1927: 244] и других негативных явлений.
Широкое распространение получают слова, связанные
с неудачным воровством (засыпаться, завалиться, замочиться, промазать, замухориться) [Копорский 1927: 7],
куплей-продажей (загнать, закорать, сбагрить, гони монету) [Копорский 1927: 7], деньгами (сара, арелики, сарасармак, воробушки) [Богословский 1927: 23; Копорский 1927:
7], слова-предостережения об опасности (зекс, ша, за шесть)
[Рыбникова 1927: 243] и др.
Популярными становятся выражения, отражающие типичную для того времени атмосферу на улице, характерные ситуации. Так, например, в описанной л.М. василевским уличной
сценке 1920-х годов фиксируется «мальчишеское» слово шарашики: ««Шарашики» (под этим нежным, ребячьим словом
разумеют дети налетчиков) накидываются на их жалкий товар
и тут же, на глазах у проходящей публики растаскивают, что
успеют схватить» [василевский 1925: 3].
в условиях борьбы за выживание широко представлены
глаголы, передающие «агрессивные действия», значительная
часть «молодежных» слов относится к ссоре, нанесению друг
другу оскорблений (не бухти, отскечь, закройся, заткни чавку, затырься, засохни, ша, не капай; замри, пацан) [Стратен
1931: 142; Рыбникова 1927: 244].
Много слов-кличек (для того, чтобы показать презрение к
социальным врагам и другим социумам!): мильтон, милюк,
лягавый, снегирь, дворник — «милиционер» [Богословский
1927: 22; Копорский 1927: 7], сикря — «крестьянин» [Богословский 1927: 23], задрыга, задрыга жизни — «слабак, трус»
[Рыбникова 1927: 245] и др.
Богатый материал из лексикона беспризорников находим в
Словаре А.в. Миртова (Ростов-на-Дону, 1929): здесь и действия
(бартежить, шалаться «бесцельно бродить», дюбнуть, шухнуть, навернуть «ударить», босаковать «жить босяком»,
ковтать «есть», кимарить «спать», почапать «пойти»,
шлепнуть «убить», хавать «есть», сдрекать «испугаться»),
и признаки (бусой «пьяный», гацкий, запоранный «гадкий»,
кепский «плохой», красявый «красивый», медикованный
153
«странный, особенный»), и слова-оценки (шухарно «смешно»,
зубо «хорошо»), и наименования вещей (шпалер «револьвер»,
фомка «лом», чмель «кошелек», чуни «ботинки», колеса «сапоги», ошейник «галстук», чепа «кепка»), и обозначения лиц
(сиксот «ябедник», стукарь «ночной сторож», бабец, маруха
«барышня», товарняк «товарищ», трепач «лгун», блатняк
«хулиган») и т.д. [Миртов 1929: 410—416] и мн. др.
Таким был типичный словарь улицы, рынка и ночлежки,
словарь детей-сирот, лишенных школы. вместе с беспризорниками он входит в приемники, в детские дома. Иллюстрацией для функционирования жаргона воспитанников служат:
повесть Г. Белых, л. Пантелеева «Республика Шкид», произведения А.С. Макаренко «Педагогическая поэма», «Марш
тридцатого года», автобиографическая повесть л. Пантелеева
«ленька Пантелеев», его рассказы «Последние халдеи», «Мадонна Канавская» и др.
Беспризорщина, бездомный, голодный, скитающийся подросток — все это не было для л. Пантелеева просто модной литературной темой. Это было кровным, своим, неотрывным от
собственной автобиографии, лично пережитым [Сарнов 1967:
12), и в повести «Республика Шкид» перед читателями проходит целая галерея детей, с воровскими повадками и блатными
кличками: Гужбан, Кобчик, Турка, Голый Барин, Японец,
Налетчик. Официальное название своей школы — Школа
социально-индивидуального воспитания имени Достоевского
(длинное и торжественное) — они сокращают до слова «Шкид»,
созвучное словечкам из уличного жаргона вроде «шкет» и
«шкода».
Первое время в Шкиде воспитанники продолжают воровать, хулиганить, употребляя соответствующую лексику:
«четырнадцати и тринадцатилетние ребята, собранные с
улицы, скоро спаялись и начали бузить, совершенно не замечая воспитателей» [Белых, Пантелеев 1984: 6]. «вот и кафедра. Янкель, поднатужась, приподнял ее и заглянул под
низ, но табаку не увидел. — Сперли табак, черти!, — яростно
выкрикнул Янкель, забыв осторожность» [Белых, Пантелеев
1984: 26]. «Когда утром шкидцы, по обыкновению, вскочили
по звонку с постелей, второклассник Андронов сделал печаль154
ное открытие. — Ребята, у меня сапоги тиснули, — скорбно проскулил он, болтая босыми ногами» [Белых, Пантелеев
1984: 9]. «Когда участились жалобы на шкидцев из-за кражи
картофеля, завшколой предупредил воспитанников коротко
и веско: — Кто попадется в краже картошки с чужих огородов, тот немедленно переводится в лавру. То тут, то там стали
раздаваться голоса: — Ну ее к черту, эту картошку! — Ша! —
Бросаем, пока не влопались!» [Белых, Пантелеев 1984: 88];
«Ребята ожесточенно чавкали, а Слаенов, довольный, ходил
по классу и, потирая руки, распространялся: — Шамайте,
ребята! — Для хороших товарищей разве мне жалко?» [Белых
Пантелеев 1984: 60].
Та же «воровская» атмосфера и в детском приюте (коммуне)
А.С. Макаренко: «в спальне я гневно кричал: — вы кто такие!
вы люди или... — Мы урки, — послышалось с какой-то дальней
«дачки». — Уркаганы? — врете! Какие вы уркаганы! вы самые
настоящие сявки, у себя крадете» [Макаренко 1987: 173].
Герои произведений (на первый взгляд, бывалые ребята) —
это не привыкшие к нежным словам, искалеченные жизнью
подростки, «по нервам которых всей тяжестью прокатились
годы войны, блокады, разрухи». «что можно было ожидать от
дефективных шкетов?» — задает вопрос л. Пантелеев, когда
графолог, пытаясь по почерку узнать характер детей, просит
их написать «что угодно». «что, помуслив карандаши и поскоблив затылки, они напишут нежным, изящным почерком:
«луна сияла в небесах»? Или «Я люблю мою маму»? Записки,
поданные графологу, были сплошь непристойные. вычурные
ругательства не помещались на маленьких квадратиках» [Пантелеев 1967: 387].
Таким образом, революционное время, языковая ситуация
того периода диктовали свои законы. Грубая уличная лексика,
«блатная музыка» в речевом обиходе беспризорных детей —
отражение тех негативных явлений в обществе, которые, как
правило, сопровождают переломные моменты в истории. Рост
активности просторечных, жаргонных и арготических слов в
1920-е годы во многом был вызван обстановкой острой политической, военной и идеологической борьбы, когда особенно
велика была потребность в непринужденно-грубых, отчетливо155
сниженных, резко-оценочных словах и выражениях [виноградов 1977: 43].
Процесс арготизации языка не мог не отразиться и на речи
учащихся. Уличный жаргон, проникая в школу, попадает на
благодатную почву, легко воспринимается и усваивается, так
как привлекает школьников своей новизной, необычностью,
выразительностью и отвечает их потребности в создании специального лексикона, отражающего свойственное юношеству
критическое отношение к действительности.
е.Д. Поливанов, рассуждая о хроническом желании школьников «играть под хулиганов», называет причины «языковой
порчи» в 1920—1930-е годы.
во-первых, некоторая преемственная связь (в том числе и
речевая) между традициями старой и новой школы; во-вторых,
отрицательные последствия гражданской войны, когда ученикам приходилось сталкиваться с уличной жизнью чаще,
чем «бывшим маменькиным сынкам — буржуазным гимназистам»; в-третьих, языковое подражание свободным и независимым беспризорникам. в качестве четвертой причины
е.Д. Поливанов называет общесоциальные условия, при которых матросская «братва» оказалась авангардом революционного движения, а ее лексика (братишка, шамать, шамовка,
брось шлепать и т.д.) активно проникает в словарный обиход
различных социальных и возрастных групп [Поливанов 1931:
166—167].
юношей периода разрухи и безденежья привлекает «романтика» анархически-вольного быта, романтика беспризорщины. Их героем становится тот, который «протыривается»
без билета, берет «на шарап» лавки с хлебом, подбирает брошенный на дороге «чинарик» [Рыбникова 1927: 246]. ему они
подражают, его (уличную) лексику заимствуют.
Слова беспризорников воспринимаются школьниками как
слова особой эмоциональной значимости, способные передать
чувства, настроение, эмоции перерождающейся молодежи.
Именно в послереволюционные годы впервые наблюдается
«разлив арготизмов в речи школьников и подростков», «искажение и огрубение речи учащихся».
156
Большой интерес в отношении школьного словаря представляет произведение Н. Огнева «Дневник Кости Рябцева». в нем
отражается жизнь первого школьного поколения революции,
воссоздается атмосфера тех лет, передается характер горячего, еще не перебродившего времени. вся книга, написанная в
форме дневника школьника, правдоподобно рисует характеры
героев и реалистично передает речевую манеру общения учащихся 1923—1924 гг.
Язык огневских школьников насыщен кличками, и не
только по отношению к ученикам (Грымза, Капуста, Собака, Пышка) [ломтев 1933: 73], но и по отношению к учителям
(Никпетож, Елникитка, Зинаидища, Алмакфиш) [ломтев 1933: 73]. Разнообразны школьные слова, относящиеся к
драке — главному способу выяснения отношений: отвесить
кооперативную выдачу, смазать по шапке, не хочешь ли в
рыло, чпокнуть, набросать банок, отдубасить. накосать,
накрыть, крыть, настукать [ломтев 1933: 73]. Среди них —
примеры, называющие удары по лицу: бить по морде, трахнуть по самой бабке, рожу растворожу, разбить в кровь всю
физику, измордовать [ломтев 1933: 73]; по голове: бить по
кумполу, темнить [ломтев 1933: 73] и др.
в «Катушке» (школьной стенной газете) помещено собрание «любимых школьных словечек» — шмуляга, задрыга,
зануда, губа, губошлеп, мерзавец, скотина, идиот, черт,
дьявол, свинья, ахмуряла, сволочь, сукин сын, прохвост,
подлец, храпоидол, шкет, плашкет, кабысдох, лупетка,
хамлет [Огнев 1920: 88—89]. Здесь просторечные слова перемешаны с воровскими и словами «школьного» происхождения
(кабысдох, храпоидол).
Подобная картина отражается и в научных работах по исследованию школьного жаргона. Так, М. Рыбникова приводит
список слов, широко распространенных среди учащейся молодежи г. Москвы. Среди них встречаем специфические, созданные в кругу подростков: напсик — «зачем», ни фига «ничего»,
ела — «восклицание удивления и восторга», А раньше-то! —
«выражение отказа», Катись колбасой — «иди, поторапливайся» «Вались колбаской по Малой Спасской!» [Рыбникова
1927: 243—246]. Но большинство «идут от «блатной музыки»:
157
заначить — «взять и не отдать», отботать — «побить»,
шиться «ухаживать», застремить — «поймать», маруха —
«возлюбленная», ссученный «изменник», фартовый — «красивый, щеголь» и др. [Рыбникова 1927: 244—246].
О размерах распространения воровского жаргона в подростковой среде можно судить по словарю воровских слов, употребляемых учениками ярославских школ (свыше полторы сотни
слов воровского жаргона, записанных преподавателями ярославских школ и студентами лингвистического отделения Ярославского педагогического института). Этот словарь в качестве
иллюстративного приложения к своей статье «воровской жаргон в среде школьников» (По материалам обследования ярославских школ) подготовил к публикации в журнале «вестник
просвещения» (1927 г. № 1) С. Копорский. часть слов из данного
словаря (балчик «базар», бухтеть «говорить пустяки», втыкать «драться», гузить «трусить», забуреть «зазнаться»,
загнуться «заболеть», заливало «врун», кимарить «спать»,
кони «сапоги», курятник «рот», мура «мелочь», стремить
«смотреть, караулить», мильтон «милиционер», перо «нож»,
швай «компания», сара «деньги», шаманаться «бродить без
дела», ширмач «карманщик», шпана «воры, хулиганы», шухорить «воровать с ножом» и др.), как утверждает А.М. Селищев, активно употребляют и школьники в Москве, в Казани
[Селищев 1928: 79—80].
велико уголовное влияние, по наблюдениям проф. Богословского, и в Пермских школах. Наряду с жаргонизмами,
приведенными А.М. Селищевым (мура, перо, шкет, сара,
мильтон, шпана, шухариться), им подробно описываются
заимствованные из воровского словаря школьные лексемы
г. Перми: волынка, клево, ухрять, ширмач, шкаеры, хряпать и др. Например, волынка (в школьном языке — «свободное время, игра» / на языке преступников — «свободное
время», также — «развлечение, удовольствие, игра, забава»,
отсюда выражение: «завести волынку»); подначивать (в кругу школьников — «подговаривать» / на языке преступников —
«подговаривать, поддразнивать, подзадоривать»); ширмач (в
школьном языке — «карманник» / на языке преступников —
«карманный вор, совершающий кражу при помощи «ширмы»,
158
то есть «звонка»), хряпать (как в школьном языке, так и в
«блатной музыке» — «есть, питаться») [Богословский 1927:
22, 23, 24].
Среди школьных слов вятского края, как показывает исследование е.П. лупповой, также наиболее модные — воровские: пригнать — «отдать долг», зекать, позекать, позекивать, зазекать — «глядеть, высматривать, поглядеть,
увидеть, поймать», подначивать — «способствовать кому,
подсказывать, подсказка», канать — «бежать», заедаться —
«дразнить кого-нибудь, приставать, лезть к кому-нибудь»,
сармак — «деньги»; слямзить, свистнуть, спереть, стибрить — «стащить, украсть», шухарно — «страшно» [луппова 1927: 121, 122] и др.
Таким образом, тесная связь языка школьников с языком
беспризорников обусловливает отсутствие значительных территориальных отличий в школьном словаре различных мест
России. Как утверждает в.в. Стратен, повсеместно (в г. Москве, ленинграде, Казани, чите, Ярославле, Одессе, Иркутске)
встречаются в подростковой речи арготические по происхождению выражения: урка, уркан, уркаган, ширма, ширмач,
кича, кичман, хаза, бан, майдан, перо, фомка, фрайр, мент,
легавый, слама, сламщик, стрема, зекс, сара, сармак, святцы, ксива, стырить, кемарить, блатовать, шпана, шкет,
липа, шамать [Стратен 1931: 142] и мн. др.
Разлив арготизмов в речи школьников и подростков говорит о том, что блатной язык, оторвавшись от своей естественной почвы, получил небывалую прежде широкую базу. «Раньше этот язык, — отмечает в.в. Стратен, — просачивался со
дна отдельными струйками, а теперь вдруг он оказался почти целиком усвоенным всей массой беспризорных, представляющих собой не само «дно», а лишь окружение дна. Кадры
беспризорных, вливаясь в детдома и школы и так или иначе
общаясь с социально-нормальной детской средой, принесли
свой язык и в среду школьников» [Цит. по: Скворцов 1981:
76].
Учитывая справедливость данных утверждений в.в. Стратена, следует добавить, что заимствовались большей частью
общеуголовные лексемы (именно они и были зафиксированы
159
в рассмотренных исследовательских материалах). «Подростки, — подчеркивает М.А. Грачев, — употребляют, в основном,
общеуголовные и реже — тюремные арготизмы и почти не используют специализированные лексемы, так как их применение связано с овладением определенной воровской «профессией»» [Грачев 1997: 110].
Нередко истинный смысл воровских слов молодежи был не
известен, она вкладывала в них свое содержание, свои переживания, свои настроения. Слова попадали к школьникам в значительной степени «выветренными», «утратившими специфически воровской профессиональный характер» [Копорский
1927: 10].
Особенности слов, связанные с преступным миром, утрачивались. Так произошло, как считает А.М. Селищев, со словами шкет (в арго преступников — «пассивная жертва»; ср.
значение, с каким оно употреблялось среди школьников —
«мальчишка-оборванец», «мальчишка») [Селищев 1928: 197],
шмара (в уголовном арго — «развратная женщина»; у молодежи с этим словом связывается только вообще отрицательное
свойство человека, на которого смотрят свысока) [Селищев
1928: 197]. Показательно, что, по данным словаря А.в. Миртова, слово шмара вовсе теряет негативную окраску, употребляясь в речи подростков со значением «барышня»: «Ты брось за
моей шмарой стремать» [Миртов 1929: 413].
«Старое блатное слово» сявка — «мелкий, трусливый воришка, готовый скорее выпросить, чем украсть» [Макаренко
1976: 28] у ростовских беспризорников и босяков получает
также нейтральное «обобщенное» значение — «босяк» [Миртов 1929: 413], а молодое поколение коммунаров это слово, как
фиксирует А.С. Макаренко, наполняет иным, «своим», содержанием: «Сявка — это ничего не стоящий человек, не имеющий никакого достоинства, никакой чести, никакого уважения к себе, бессильное существо, которое ни за что не отвечает
и на которое положиться нельзя» [Макаренко 1976].
Таким образом, процесс вхождения арготических выражений в молодежную речь нередко сопровождается сужением или
расширением их лексического значения. Например, старые
слова похан, поханша (от хаз) возрождаются вновь не только
160
в смысле «хозяин», «хозяйка», но и «отец», «мать» [Стратен
1931: 142].
Перенимая общеуголовную лексику, беспризорники и
школьники вносили свои особенности, видоизменяли и пополняли ее своими специфическими словами и терминами:
дикофтотатор «голодающий» (от дикофт «голод») [Стратен
1931: 142], саракот, саракодум «отец», саракотуха «мать»
(от сара «деньги», так как они имеют и дают деньги) [Стратен
1931: 142]. От слова мент — «милиционер» создали ментор
[Стратен 1931: 143], от слов стирки, стиры — «карты» образовали путем перестановки сирты [Стратен 1931: 143].
воровская лексика пополняется синонимичными (созвучными) производными: сявиш (к сявка), шкетик, шкетенок,
плашкет (к шкет), шпинарет, шпендрик (к шпингалет),
лягаш (к лягавый), дядя Митя (к мент) и др., входит в состав шутливых рифмованных выражений: дать маз перемаз — «научить, проучить» (воровское слово маз — «учитель
преступников») [Тонков 1930: 68], «Дядя Гуж, продай пару
лягуш!», «Дядя Гуж, сколько в кармане лягуш?») — поддразнивания извозчиков (на языке преступников гужбан — «легковой извозчик») [Богословский 1927: 22].
Подростковая среда ассимилирует воровской словарь,
используя его в играх, по дороге в школу, на переменах.
«За грязными словами блатной музыки, — пишет С. Копорский, — чувствуется детская игривость, детская энергия, не
использованная, не направленная в должное русло ни школой, ни семьей, ни обществом» [Копорский 1927: 10]. Однако, несмотря на то, что воровской словарь в молодежной
речи теряет первоначальный смысл и «значительно очищается от грязи» [Копорский 1927: 10], влияние его негативно: блатная музыка «заражает» подростков, окутанное
нездоровыми настроениями воровское слово способствует
развитию нездоровых наклонностей, снижает их речевую
культуру.
Послереволюционные годы, первый этап арготизации молодежной речи, во многом повлияли на формирование современного молодежного жаргона, «обогатив» его уголовной лек161
сикой, «привив» интерес молодого поколения к субкультуре
преступного мира.
Арготическая лексика активно используется (спустя столетие!) и в речевом общении современного юношества, что свидетельствует о связи молодежного жаргона разных эпох.
Показать эту связь, зафиксировав молодежную лексику и
фразеологию ушедшего столетия (а именно послереволюционного периода) — задача нового задуманного нами лексикографического проекта — «Словаря жаргона школьников и беспризорников послереволюционной России. 1920—1930-е гг.»
[Анищенко 2009].
Рассматривая в 1997 г. функционирование арготизмов в
речи современной молодежи, М.А. Грачев пишет об отсутствии
исторического сравнения перехода арготизмов в молодежный
жаргон (в частности, не изучен ранний период его развития —
ХIХ век) [Грачев 1997: 169]. Добавим к этому замечанию: и не
проаналирован основательно жаргон 20—30-х годов ХХ в.
Собранный нами фактический материал школьного
жаргона ХIХ века (см.: Анищенко О.А. Словарь русского
школьного жаргона ХIХ века. — М., 2007) позволяет сегодня прийти к выводу: воровские слова в школьном лексиконе
ХIХ века составляют 1—2% от общего количества (более 1000)
выявленных нами специфических лексем (Ср.: в современном
молодежном жаргоне, по данным «Словаря современного
молодежного жаргона» М.А. Грачева, процент арготизмов
составляет 7—8%.) Количество примеров арготизмов в речи
учащихся ХIХ века (в основном бурсаков и кадет) невелико
(сбондить, стилибонить, слямзить — «украсть», на шарап — «призыв, клич расхватывать что-либо, брошенное в
толпу», святцы — «карты» и др.), главным источником жаргонного словаря в дореволюционное время являлось собственное словотворчество (по продуктивным и непродуктивным, в
основном экспрессивно-окрашенным морфологическим и семантическим моделям) воспитанников различных закрытых
(!) учебных заведений.
После революции новые тенденции в обществе отражаются
и в языке: речь молодежи насыщена воровским словарем. вместе с тем необходимо отметить, что в эти годы создаются и ак162
тивно функционируют и собственно молодежные выражения,
среди которых, например, слова, связанные с жизнью учащихся (учебная работа, каникулы, взаимоотношения школьников,
их отношение к преподавателям и т.д.).
Так, в кругу студенческой молодежи распространение получили обозначения учебных заведений: свердловка — «университет им. Свердлова», тимирязевка — «С.-Х. академия им.
Тимирязева, б. Петровко-Разумовская», петровка — «бывшая
Петровско-Разумовская академия, нормалка — «нормальная
школа» [Селищев 1928: 175], а также ряд образований на -ка,
называющих явления и предметы студенческой жизни, помещения: зачетка — «зачетная студенческая работа, зачетная
студенческая книжка», семинарка — «1. Работа в «семинаре»,
на практических занятиях в «вузе»; 2. Корпус I Московского
университета, где происходят занятия в семинариях», кандидатка — «кандидатская письменная работа», столовка —
«столовая», раздевалка — «раздевальная комната», курилка — «курильная комната» [Селищев 1928: 175].
Подобные новообразования на -ка характерны для языка
революционного времени. встречаем их и среди обозначений
учащихся по типу учебного заведения: рабфаковка, рабфачка
«учащаяся на «рабфаке» [Селищев 1928: 175], гердеровка —
«ученица частной женской гимназии (гимназии мадам Гердер)» [Пантелеев 1967: 331].
Последний пример зафиксирован как пережиток прошлого
времени, когда существовали частные пансионы, в автобиографической повести л. Пантелеева: «Но в классе «Д», куда был
зачислен ленька, еще доучивались бывшие «гердеровки» и
мальчики из соседней Реформатской школы, бывшие классные
дамы преподавали ботанику, пение и немецкий язык, и даже
заведовала школой сестра бывшей владелицы гимназии — мадам Гердер, или «Гердериха», как называли ее за глаза ученики» [Пантелеев 1967: 331]. в этом же источнике находим
наименование учащихся реального училища — реалисты и
негативные обозначения гимназистов — аристократы, серошинельники, мышиные хвостики: «...споры и потасовки
продолжаются и на улице. Здесь самое интересное — драки с
гимназистами, воспитанниками казенной мужской гимназии,
163
помещавшейся рядом, в одной из соседских рот. Гимназисты — старые, вековечные враги реалистов, — «аристократы», «серошинельники», «мышиные хвостики», как зовут
их презрительно реалисты [Пантелеев 1967: 63—64; 114].
Интерес вызывают и школьные новообразования от широко
распространенного в те годы обозначения шкрабы — «школьные работники»: шкрабка [Селищев 1920: 175], шкрабиха [Огнев 1920: 20], шкрабиловка — «общее собрание шкрабов» [Огнев 1920: 21]. Подобные неологизмы отражали растущий дух
свободы, протеста школьников, их желание противопоставить
себя учительскому коллективу, быть самостоятельными: «...в
старой школе над ребятами шкрабы измывались, как хотели,
мы этого не позволим» [Огнев 1920: 21].
Иллюстрирует это «повышенное самосознание» учащихся
и устойчивое выражение инвалид на шкрабьих ногах — «ученический комитет»: «...председатель старого учкома Сережка
Блинов заявил, что он в последний раз был в учкоме и больше
не будет участвовать и отказывается от своей кандидатуры навсегда. А причины такие, что учком является «инвалидом на
шкрабьих костылях», то есть ничего самостоятельного предпринять не может, а должен во всем согласоваться со шкрабами» [Огнев 1920: 43].
Ученики легко сокращают и коверкают фамилии преподавателей: «С этого года мы решили всех шкрабов сократить для
скорости: Алексей Максимыч Фишер будет теперь Алмакфиш.
Николай Петрович Ожигов — Никпетож» [Огнев 1920: 17].
Подобная тенденция в словотворчестве (при создании наименований лиц-учителей) прослеживается и в школах для «дефективных шкетов»: Алникпоп — Александр Николаевич Попов; Косталмед — Константин Александрович Меденников.
Викниксор — виктор Николаевич Сорокин.
См. диалог двух воспитанников-шкидцев: «- А как зовут
заведующего? — виктор Николаевич. — Да нет... Как вы его
зовете? — Мы? Мы витей его зовем. — А почему же вы его не
сократили? Уж сокращать так, сокращать. — Как его фамилия? — Сорокин, — моргая глазами, ответил воробышек. —
Ну вот: Вик. Ник. Сор. Звучно и хорошо. — И правда, дельно
получилось» [Белых, Пантелеев 1984].
164
Сокращение слов было веянием революционного времени,
оно реализовывало «советское» стремление к опрощению языка. Характерен в этом плане описанный в повести «Республика
Шкид» диалог: «... А почему вы школу зовете Шкид? — спрашивал Колька на уроке, заинтересованный странным названием. воробышек ответил: — Потому что это, брат, по-советски.
Сокращенно. Школа имени Достоевского. Первые две буквы возьмешь, сложишь вместе — Шкид получится. во, брат,
как, — закончил он гордо....» [Белых, Пантелеев 1984].
Школа имени Достоевского имела еще одно сокращенное
обозначение — школимдост: «Газета «Известия Улигании»
поместила конституцию на первой полосе. в этом же номере
был помещен национальный гимн, утвержденный властями, в
котором были такие строки: ...Мы возьмем врагов за хвост, Станет править Школимдост...» [Белых, Пантелеев 1984: 144].
Аббревиация, нашедшая отражение в молодежном словотворчестве, становится необычайно продуктивным способом
словообразования уже в первые послереволюционные годы.
Сложносокращенные слова, число которых росло с каждым
днем (особенно в сфере государственно-административной терминологии), расценивались современниками как типичное явление языка революционной эпохи.
«Для словоупотребления того времени, — пишет в.в. виноградов, — было порой характерно не всегда оправданное увлечение сокращением. Недаром, пожалуй, никакое другое языковое явление не вызывало такого числа пародий» [виноградов
1977: 42]. в качестве подтверждения ученый приводит строфы
из известного стихотворения в. Маяковского «Прозаседавшиеся», а также популярную у московской молодежи бойкую
пародийную частушку: «На Твербуле у Пампуша ждет меня
миленок Груша» (Твербул — Тверской бульвар, Пампуш —
памятник Пушкину) [виноградов 1977: 42].
Примерами аббревиации являются также молодежные обозначения: акавек (мн. акавеки) — «студент АКв — Академии
коммунистического воспитания» [Селищев 1928: 174], фабзавучник, фабзаяц (мн. фабзайчата) «фабрично-заводской
ученик» (виноградов 1977: 41; Селищев 1928: 174), студкомщик — «член студенческого комитета» [Селищев 1928: 174].
165
Наряду с морфологическими способами словообразования
(примерами являются и такие: оставочки — «окурки» [Белых, Пантелеев 1984: 23], зубари, зубарики — «сложное искусство игры на верхних зубах» [Белых, Пантелеев 1984: 8]),
наблюдаем в молодежном словотворчестве тех лет и семантическое переосмысление. Например, на «шкидском языке» сухарики — «мокрые рукава рубашки, завязанные тугим узлом с
какой-либо другой вещью», приданое — «одежда, которая выдавалась воспитанникам при выпуске»: «Об уходе сламщиков
Шкида узнала только через два дня, когда Янкель и Пантелеев
пришли со склада губоно с выпускным бельем, или с «приданым», как называли его шкидцы. На складе они получили новенькие пальто, шапки, сапоги и костюмы, и теперь, получив
в канцелярии документы, зашли попрощаться с товарищами»
[Белых, Пантелеев 1984: 252].
в Шкиде были в ходу и переосмысленные устойчивые выражения сидеть на топоре, золотой телец, хлебный король, связанные с условиями быта подростков. Сидеть на топоре — «испытывать острое чувство голода»: «вечером Кузя
«сидел на топоре» и играл на зубариках. Хлеб, выданный
ему к чаю, переплыл в карман Слаенова. есть Кузе хотелось
невероятно, но достать было негде» [Белых, Пантелеев 1984:
58]. Того, кто владел большой пайкой хлеба и заставлял за еду
ему прислуживать, называли золотым тельцом, хлебным
королем.
в «копилке» школьного словаря послереволюционного периода — и модные поговорки учащейся молодежи, особые обороты речи.
Теперь ведь лето — «ничего, не беда». На вопросы: «что
ты разорвал рубашку?», «Почему ты не идешь домой?», «Почему не делаешь, что тебе сказали?» — отвечают: «Не беда, теперь ведь лето» [луппова 1927: 122]. А раньше то — «ничего
подобного», «вот еще». Означает отказ, употребляется, когда
хотят «отделаться». «Ты сейчас дежурный!» — «А раньше
то». — «Пойдешь с нами в лес?» — «А раньше то» [луппова
1927: 122]. Баран тебя знаешь. Говорят, когда рассержены:
«Колька, баран тебя знаешь, иди же сюда» [луппова 1927:
123]. Поговорки А тебе лопаточку не надо? Отгрести от
166
тебя не надо? передают недовольство обманщиком, насмешку
над ним. «ему лопаточку надо!» [луппова 1927: 123].
Данные примеры иллюстрируют творческую изобретательность, шутливость, свойственную подросткам всех времен.
Молодое поколение послереволюционной России искало
в жаргонных словах выход своим эмоциям, чувствам. Своей
языковой практикой оно, заявив о себе, открыло новый этап
в истории молодежного жаргона, достаточно обусловленный
исторически и социологически.
***
Таким образом, 1920—1930-е годы являются важным рубежом в истории молодежного жаргона: наблюдается демократизация языка, «усиливается уголовной элемент и влияние его
морали» [Грачев 1997: 156].
Жаргон молодежи подвергается в революционные годы
ускоренному обновлению. Немаловажным фактором в «снижении стиля» является своеобразная мода (как взрослого, так
и юного поколений) на грубые, резкие, негативно-окрашенные
слова. вследствие новых социальных условий, качественного
изменения состава школьников, влияния уголовного мира,
«беспризорщины», из речи учащихся 1920—1930-х годов исчезают многие дореволюционные жаргонизмы и получают
распространение новообразования, отражающие новые реалии, наметившиеся словообразовательные тенденции. Популярными в молодежном обиходе становятся воровские слова,
уголовные выражения. вместе с тем, во многом нейтрализуя
социально воровской жаргон, молодежный социолект остается
самобытным.
3.2.3. СпецификА речеВОГО пОВедения МОлОдежи
ВО ВтОрОй пОлОВине хх — нАчАле ххI В.
3.2.3.1. жаргон как отражение молодежных субкультур: лингвистический образ неформальных молодежных объединений
(стиляг, хиппи, панков, металлистов, рокеров, эмо, готов, мажоров, митьков). Новая волна «жаргонизации» молодежной
речи приходится на послевоенные, 40—50-е годы. в языковом
167
отношении этот период «имел последствия, сходные в целом
с эпохой революции и гражданской войны»: массовые передвижения населения, способствующие влиянию на разговорную речь различных внелитературных элементов, возрождение уголовного мира, безотцовщина многих семей, рост числа
внешкольников и т.п. [Скворцов 1966].
Широкое распространение в этот период получает «окопный» и общетыловой жаргон, в составе которого (кроме
собственно жаргонных образований) — элементы диалектов, арго, профессиональной военной речи [Скворцов 1981:
80], а среди разновидностей молодежного жаргона (наряду
с традиционными — студенческим жаргоном, социолектом
школьников и беспризорников) развивается жаргон стиляг — первого в истории страны неформального молодежного объединения.
Стиляги отличались преклонением перед Западом (преимущественно перед Америкой), носили яркую одежду («трофейные» вещи из европы или сшитые по их образцу), проявляли
повышенный интерес к западной музыке, танцам и к фильмам,
герои которых (на фоне разрухи послевоенных лет, на общем
фоне единообразия в одежде, музыке, стиле жизни) привлекали советскую молодежь (ее немалую часть!) своей элегантностью, особыми манерами.
восхищение вызывала у стиляг джазовая музыка, и сам
термин стиляги, возможно, пришел из языка джазистов, музыкантов. Стилять (англ. steal — воровать; либо англ. style —
стиль) у исполнителей джаза означало «играть в чужом стиле,
кого-то копировать», отсюда презрительное выражение «стилягу дует» — о саксофонисте, который играет в чужой манере;
соответственно, исполнитель — стиляга [ru.wikipedia.org /
wiki / Стиляги — 30 Кб]. Однако молодые люди так себя не называли. Они именовались гордо штатниками — «поклонниками Соединенных штатов».
«Слово «стиляга», — подчеркивает О. вайнштейн, — не
самоназвание, а скорее кличка, которая прозвучала из лагеря
людей, призванных заклеймить «чуждые элементы» [www.
NovayaGazeta.ru / data / 2007 / 44 / 20.html — 17 Кб]. Это слово вошло в обиход после публикации в 1949 г. в ж. «Крокодил»
168
фельетона Д.Г. Беляева «Стиляга», где был описан карикатурный образ невежественного, тщеславного «модника», вызывающего у остальных студентов смех и брезгливую жалость. в
официальной прессе стиляг обычно называли «плесенью» на
теле советского общества, «безродными космополитами» [ru.
wikipedia.org / wiki / Стиляги — 30 Кб].
чтобы выделиться из толпы, из «серой массы», молодые
люди не только «работали» над своим внешним видом, отращивая тоненькие усики — мерзавчики, взбивая на голове кок
(девушки укладывали волосы в форме венчика мира, делали
высокие начесы — бабетты), надевая селедочку — «узкий
галстук», обувая полуботинки на манной каше «толстой белой
каучуковой подошве» и т.д., но и создавали свои «условные»
обозначения, например, Бродвей (Брод) — «центральная улица
города, служившая местом встречи», хата «свободная квартира, предназначенная для проведения вечеринки», чувак «проверенный молодой человек, которого приглашали в хату»,
рок на костях (скелет моей бабушки) — «запись музыки на
рентгеновских снимках», фазер (англ. father — отец) — «отец
стиляги», хилять «ходить», дринкать (англ. drink — пить) —
«выпивать», пожар в джунглях — «яркий оранжевый галстук» и т.д.
Как правило, значительная часть слов в речи стиляг восходила к английскому языку и посвящалась гардеробу: джакеток (англ. jacket — куртка, пиджак) — «пиджак», таек (англ.
tie — узел, бант, галстук) — «галстук», хэток (англ. hat — головной убор) — «шляпа», шузы (англ. shoes — обувь) — «ботинки», соксы (англ. socks — чулки, носки) — «носки» и т.д. [www.
gommeux.ru / 2009 / 01 / 16 / stilyagi / — 26 Кб].
Однако сущность стиляги как модного типажа не сводилась
к набору элементов одежды. Свой стиль они проявляли и в манере держать себя (в своеобразной развинченной, раскачивающейся походке), в определенном круге общения, в идеологии.
Стремясь через речь показать свою непохожесть на остальных,
стиляги и в жаргоне отражали свое противостояние унифицированному образу жизни: совпаршив — «отечественные изделия легкой промышленности» (искаженное от «СовПошив»),
жлобы — «представители серой массы».
169
лексика стиляжьего жаргона — и в придуманных ими песнях. в частности, в песне на популярную в то время мелодию
«Два сольди» (из фильма «ликвидация»): «Расскажу я вам
историю такую: / Захиляли раз на хату неплохую, / Собрались там чуваки всех категорий / Клево выпить и немного
поболтать. / За фоно сидела клевая чувиха / И «Два сольди»
напевала тихо, тихо. / Саксофон ей тихо вторил, а ударник, /
Стильный лабух, модно палочки бросал...» [Скориков 2008].
Творчество стиляг (музыкальное, словесное), наряду с
внешними отличительными признаками (одежда, прическа и
т.д.), было особым опознавательным знаком штатников (фирмеников) — юношей и девушек, создавших свой миф об Америке, об американском образе жизни.
Необходимо отметить, что стиляжий фольклор, «лабушскостиляжий» жаргон (и в целом субкультура стиляг, объединившая молодых людей разных слоев общества) оказали большое
влияние на формирование лексико-фразеологического состава
молодежного социолекта, на формирование мировоззрения молодых людей последующих поколений.
«Детищем стиляг» принято считать возникшее в конце
60-х годов ХХ века в СССР (на основе западного течения) более массовое молодежное движение хиппи. С ним связывают
появление новой волны жаргонизации, когда «удушливая атмосфера общественной жизни 70—80-х породила разные неформальные молодежные движения, и «хиппующие» молодые люди создали свой «системный» сленг как языковый жест
противостояния официальной идеологии» [Скворцов 1981: 93;
Береговская 1996: 32].
Идеология хиппи — пацифизм (от лат. pacificus — умиротворяющий), всеобщая любовь, библейское всепрощение («молитесь за обижающих вас и гонящих вас»), толстовское «непротивление злу насилием». Известна любовь хиппи к цветам
(хиппи — дети цветов), к хождению босиком. У хиппи была
своя система ценностей: жизнь в мире и спокойствии, без войн
и противоречий, отказ от материальных благ. Они сами составляли, по их выражению, систему — «духовный и социальный
союз (братство) хиппи и примыкающих к ним молодежных течений» [югановы 1997: 202; СМСН: 484].
170
членов братского союза они противопоставляли обывателям, которых называли цивилами (подчеркивая их социальную адаптированность), квадратами (обращая внимание на
ограниченность их взглядов и законопослушность), а также
с ярко выраженным негативным оттенком монстрами, монстроидами (выражая тем самым свое отношение к агрессивному поведению цивилов). в качестве своего символа хиппи выбрали символ мира — рисунок в виде трехпалой лапки голубя
на фоне земного шара — пацифик.
Сообщество хиппи, именуемое Системой, имело ярко выраженную символику во всем: музыке, одежде, прическах,
внешних атрибутах, словотворчестве. Своеобразные знаки принадлежности к сообществу: неторопливые прогулки,
преувеличенная непринужденность, лохматая прическа, потертая одежда, самодельные сумки, антивоенные лозунги,
специфическая лексика и фразеология. Жаргон системщиков отражает как их (противопоставленную обывательской!)
идеологию (квадратный — «ограниченный; характеризующийся узостью взглядов и примитивной запрограммированностью реакций», монстроить (монстру давить) —
«проявлять жадность и / или авторитарные замашки; вести
себя агрессивно-обывательски» [югановы 1997: 103, 134] и
т.д.), так и особые атрибуты внешнего облика: хайр (хаер)—
«длинные волосы как принадлежность неформальной группе», хайратник — «шерстяная, кожаная, матерчатая лента
или тесьма для подвязывания волос (хайра)», фенька (фенечка) — «самодельное плетеное украшение (из бисера, кожи) —
существенный атрибут традиционного облика хиппи» [югановы 1997: 232, 236].
Жаргон хиппи рисует свободный, непритязательный в выборе одежды образ системщиков: рванина — «рваная одежда», ксивник (ксивняк) — «небольшая сумочка, мешочек, кошелек для документов, который носят на груди (на шнурке)»,
сумарь — «сумка, котомка хиппи» [СМСН: 454, 260, 517] и
т.д.
Свобода хиппи (причем не только от материальных благ,
но и от трудовой деятельности) — это то, что принципиально
отличало их от других молодежных группировок, это то, что
171
делало их хиппующими, не думающими о том, как заработать
на еду, жилье.
Отсюда значительная часть слов в их лексиконе связана с
попрошайничеством: аскать — «спрашивать; попрошайничать», аскатель, аскер — «человек, живущий на аске, т.е за
чужой счет, на деньги, средства, собранные с друзей, знакомых» [СМСН: 23], асковая телега — «жалостливая история,
рассказываемая при выпрашивании денег» [югановы 1997:
217]; с жизнью в чужих квартирах: вписаться — «устроиться
переночевать или пожить у кого-либо», найт — «ночлег; ночь,
проведенная где-либо», вписка — «квартира, место, где можно переночевать, пожить какое-то время» [СМСН: 85, 320]; с
путешествиями автостопом: трасса — «дорога, шоссе, по которому можно передвигаться, путешествовать автостопом»,
стопить — «голосовать, останавливать попутные автомашины» [СМСН: 537, 511]; с бездельем, тусовками: лом (в ломак,
в ломешник, влом), напряг, в напряг — «лень, неохота»,
дринкать — «пить спиртные напитки», отрываться, оттягиваться, отвязываться — «предаваться наслаждению, радости; веселиться», тусоваться — «посещать тусовки; ходить
без определенной цели» [Рожанский 1992].
«...если жаргонизмы стиляг, — справедливо подчеркивает
М.А. Грачев, — не имели ярко выраженного антиобщественного смысла, то уже лексемы хиппи свидетельствовали о паразитическом образе жизни их носителей» [Грачев, Романова 2008:
201]. Подтверждает мнение ученого и лексический материал
социолекта хиппи, отражающий негативную сторону их жизни — употребление наркотиков: взрывать — «начать первым
курить папиросу с травой», вмазать — «вколоть кому-либо
наркотик», кумарить — «испытывать состояние наркотического похмелья» [Рожанский 1992], пыхать — «курить наркотики» [СМСН: 441].
«Редкий хиппи, — пишет автор словаря «Сленг хиппи»
Ф.И. Рожанский, — не пробовал употреблять хоть какие-либо
наркотические препараты» [Рожанский 1992]. Материалы
словаря Ф.И. Рожанского (а также лексикографические труды
Т.Г. Никитиной, М.А. Грачева) в полном объеме, наглядно отразили это пристрастие хиппи, приводящее к неадекватному
172
представлению о действительности: крезанутый, шизовый
(шизанутый) — «ведущий себя подобно сумасшедшему», продвинутый — «приблизившийся к постижению какой-либо истины и тем самым слегка свихнувшийся», стремаки — «состояние подозрительности, страха, в том числе вызванное
наркотиками», глюк (мн. глюки) — «галлюцинации, вызванные наркотическими средствами», и др.
Движение хиппи сыграло огромную роль в распространении жаргонизмов наркоманов и наркодельцов, однако «это
вовсе не значит, что все хиппи — наркоманы, равно как и то,
что все наркоманы — хиппи»: наркотический сленг частично
пересекся со сленгом хиппи, оставив тем самым в нем ряд слов,
без которых язык хиппи уже не представляется мыслимым
[Рожанский 1992].
Характерной чертой социолекта хиппи является и другой
источник его обогащения — английский язык. лексика английского происхождения занимает большое место в языке хиппи.
Примерами являются «адаптированные» к системе лексемы: прайс (от англ. price — цена) — «деньги», батл (от англ.
bottle — бутылка) — «бутылка с алкогольным содержимым»,
брэндовый (от англ. brand-new) — «совершенно новый», герла, герлица, герленыш, герлуха (от англ. giri) — «девушка»,
креза (от англ. crazy — сумасшедший) — «психбольница; помешательство» [Рожанский 1992], безник (от англ. birthday) —
«день рождения» [югановы 1997: 32] и др.
Системное самоназвание также восходит к английскому языку: пипл (от англ. people — люди, народ). Именно так,
подчеркивая свою многочисленность, они чаще всего называли себя. Популярными были и обозначения: системный
пипл — «человек, принадлежащий к системе», несистемный
пипл — «хиппи-одиночки, участники некоторых религиозных
группировок и др. люди, близкие по духу системе, но не причисляющие себя к ней» [югановы 1997: 147, 203].
Очевидной является установка хиппи на англизированную
речь и в лексических заменах, которые приводит л.И. Скворцов.: «в современном «хипарном» (или хиповом) жаргоне
вместо старого стиляжьего будка, физия говорят фэйс (лицо),
вместо хата — флэт, вместо корочки — шузы, вместо чуви173
ха — герла (или гирла), а вместо кадр — мэн и т.п.» [Скворцов
1981: 93].
Таким образом, «англизированность» молодежной речи, берущая свои истоки из жаргона стиляг, под влиянием «системного» языка получает широкое распространение. Подражание
американскому образу жизни, мода на западную эстрадную
музыку, на «битлов» и «рок-оперу», на модные английские и
американские песни, на фирменную одежду, поток заимствованных слов в молодежном обиходе — все это следствие влияния системы.
Обилие заимствованной лексики наблюдается и в студенческом жаргоне 70—80-х годов и в общемолодежном лексиконе того времени [Борисова-лукашанец 1983].
Характерно в этом плане описанное в художественной литературе тех лет речевое общение молодых людей: «Разговор
велся, естественно, на джинсовом диалекте. Никто не употреблял слова «размер», все говорили «сайз»; вещи из США —
«штатские вещи»; ярлык — «лейбл». восхищение выражалось однозначно: «фирма». Словечки такого рода стирали свои
иностранные грани и становились вульгарно-русскими. ...И в
разговоре за столом шуршало прямо какое-то тряпичное эсперанто: «Суперрайфл», Левистраус», «Ликупер», «Ливайс».
вечеринки у ляльки — «сейшн». все, кому закрыт доступ на
лялькины «сессии», — «кантри», то есть «сельские». Словечко перекочевало с дисков с записями «кантри» — ковбойских
песенок, исполняемых под банджо и гармошку» [Пашне 1990:
317].
Молодежный жаргон тех лет, в отличие от «старых», молодежных социолектов (жаргонов воспитанников закрытых
учебных заведений ХIХ века, жаргона школьников и беспризорников начала ХХ века), становится средством общения всей
молодежи. в обществе формируется новая социальная категория, с новым социальным статусом, со своей молодежной культурой (музыкой, танцами, спортом, модой), с отличающимся
от образа жизни взрослых стилем жизни. в языке молодого
поколения появляются наименования для обозначения реалий
молодежной культуры (ее разных сфер), их распространению
(с годами все более активному) способствуют средства массовой
174
информации, реклама, проникновение в быт компьютерной,
аудио- и видеотехники. в эти годы (как подчеркивалось ранее)
формируется молодежный слэнг, одним из источников обогащения которого становится английский язык.
Существенно повлияв на стиль, вкусы, язык советской молодежи, движение хиппи нашло продолжение в своих сторонниках (современных: новых хиппи, совхиппи, вечерних хиппи, зеленых хиппи, новой системе), а также в неформальных
молодежных объединениях, пришедших им на смену.
Атрибутика хиппи, их лексика прослеживаются и в молодежных течениях, созданных в противовес системе, например у панков. Главная идея панковского направления — «весь
мир дерьмо». И в эту формулу, как образно отметил М.А. Грачев, укладывается весь панковский жаргон [Грачев, Романова
2008: 187].
Социолект панков (панкеров, анархистов) — яркая иллюстрация несоблюдения принятых в обществе правил, показного демонстративного протеста. Шокирующие прически с
характерными, «говорящими» названиями: дикобраз, ежик,
пьяный ежик, петушок, гребенка, ирокез, панкатура, суперпанк; агрессивные действия, передаваемые выражениями: барагузить — «дерзить, грубить», лизать стекла — «громить
витрины магазинов», отрывать попоны — «рвать одежду во
время драки»; развлечения, нашедшие отражение в лексемах:
пасти бобров — «проводить бестолково время», слэммиться
(англ. slam — хлопать, ударить, разбить в пух и прах) — «веселиться». в качестве иллюстративного материала к слову слэммист — «веселящийся панк» в словаре М.А. Грачева характерная запись: «...слэммисты, при исполнении тяжелка (так
у панков называется тяжелая рок-композиция, оглушающая
звуком барабанов и ревом гитар) бьются стенка на стенку, толкаясь и прыгая друг на друга» [ССМЖ: 502].
Субкультура панков (увлечение тяжелым роком, бунтарство, дух сопротивления, подчеркнутая грубость, мрачный
внешний вид, черные цвета и т.д.) перекликается с субкультурой металлистов, у которых те же обозначения для причесок
(ирокезы, ежики, петушки и т.п.), для перчаток и браслетов
на руках с металлическими наклепками (мулями): наручи —
175
«металлические недорогие», моргенштерны — «с острыми
шипами», напульсники — «с клепками и шипами» [ССМЖ:
327, 339, 322]. Одеты металлисты в черные кожаные куртки —
косухи — с застежкой-молнией (трактором) по диагонали.
Металлисты — поклонники рок-металла, музыки, которая характеризуется четким ритмом и громким, искаженным
звуком электрогитары. С негативной окраской их называют
(против чего они протестуют) металлерами, металлюгами,
метлистками. Самоназвания же металлистов соответствуют
направлениям металла трэш, дум и дэд (от англ. thrash —
бить, doom — рок, dead — мертвец) и, следовательно — трэшеры, думеры, дэд-металлисты. Металлисты — это не
только металлический рок, но и протест, среди наиболее
агрессивных — черные металлисты — «поклонники рокмузыкальных ансамблей антисоветского толка». Они часто совершают правонарушения, злостно хулиганят, провоцируют
столкновения с другими неформальными группами [Запесоцкий, Файн 1990: 178].
Жаргон металлистов значительной своей частью совпадает
с профессиональным жаргоном музыкантов. в словарях, посвященных молодежному жаргону, их общность подчеркивается
«двойными» пометами (муз., металл.), которые сопровождают, в частности, наименования музыкальных инструментов,
музыкальных направлений и т.д.: кадл (кадлик) — «барабан»,
посуда — «тарелки на ударной установке», хардкорщик —
«поклонник хард-рока», морщинить — «играть неприятную
музыку» [ССМЖ: 228, 426, 596, 323], бесовочка — «фонограмма группы хэви-металл», мясо — «очень тяжелая музыка, часто с мрачным, фатальным оттенком» [СМСН: 41, 315].
К слушателям и поклонникам рок-музыки относятся также представители неформального молодежного объединения
рокеров (байкеров), увлекающихся ездой на мотоцикле (без
прав, без глушителя и проч.). внешний облик рокеров: длинные волосы, как правило, завязанные в хвост, платок на голове (бандан, бандана, бандано), борода, кожаная куртка с
косыми молниями (косуха), кожаные штаны, ковбойские сапоги (казаки, байкерсы), перчатки с отрезанными пальцами
(митенки).
176
Элементы экипировки рокеров — знаки, символы принадлежности к данной субкультуре. Основным атрибутом рокеров является мотоцикл, ему (и его составляющим) посвящено
немало специфических обозначений: колеса, самокат, гроб,
тачка, телега — «мотоцикл» [ССМЖ: 256, 476; СМСН: 116,
525, 527], глушак — «мотоциклетный глушитель» [ССМЖ:
132; СМСН; 105], голова — «часть двигателя мотоцикла»
[ССМЖ: 136], седуха — «сиденье мотоцикла» [СМСН: 478],
клык — «обтекатель на двигателе мотоцикла». Шлем мотоцикла в речи рокеров обозначен как шлемак, гермак, горшок
[ССМЖ: 139, 635; СМСН: 102]. Мотоцикл (мот) — предмет
гордости рокеров, и тех, кто не следит за техническим состоянием своего мотоцикла, называют презрительно ездунами
[СМСН: 152].
лексика социолекта рокеров, как иллюстрируют данные
примеры, подчеркнуто грубая. Наблюдаются метафоры, имеющие отношение к животному миру: ишак, макака — «названия
марок мотоциклов», козлить — «поднимать переднее колесо
мотоцикла», щеня — «молодые рокеры, новички». Опытный
байкер — это бык: «Бык всех перебычить может. Ставят два
мота лицом к лицу, колесо в колесо упирают и дают по газам.
Кто кого вытолкнет, тот и бык» [Андреев 2009: 41].
Своей речью и своеобразным поведением рокеры демонстрируют презрение к сентиментальности, опасности, страху,
провозглашая главной ценностью риск. Они играют со смертью, создают на дорогах ситуации, опасные для жизни, нередко называют себя ночными всадниками, всадниками смерти,
наездниками.
Каждое поколение молодых приносит свои атрибуты, языковые символы, отстаивает свою идеологию, враждуя и взаимодействуя с уходящими и существующими молодежными
течениями. Наблюдается своеобразный процесс восприятия
традиций и новаций.
Ярким примером этого процесса являются готы и эмо —
представители новейших молодежных объединений (поколения ХХI века); развивая и по-своему интерпретируя идеологию
хиппи, панков, металлистов, они шокируют окружающих
внешним видом и умонастроениями.
177
Движение готов зародилось в среде западных панков в
70—80-е годы. в его основе лежит одно из направлений постпанка — готическая музыка, депрессивная и мрачная. Главная идея готов («все люди быдло — мы аристократы») созвучна взглядам панков [Грачев, Романова 2008: 189].
Для готов (различаются антикити гот — «предпочитающий определенную эпоху», кибер гот — «предпочитающий
киберпанк-эстетику», джипси гот — «приверженец различной мистики и язычества», панк гот и др.) характерны интерес к мистицизму, мотив смерти, преобладание черного цвета
во всем облике.
Готы предпочитают серебряные украшения (серебро — цвет
луны), отказываясь от золота (цвета Солнца). Распространены
серебряные (или из других дешевых белых металлов) кулоны,
броши, ожерелья (на жаргоне готов — ошейники), кольца, перстни, шипованные браслеты. в качестве украшения и символа
готической субкультуры носят аниех (анх, ангх) — египетский
символ вечной жизни. Популярны символы смерти — гробы,
черепа, летучие мыши. важный атрибут готического имиджа — пирсинг.
в одежде преобладают камзолы, плащи, балахоны, бархатные платья, корсеты, рубашки с ботвой — «кружевами»,
с жабиком — «жабо». Мрачный внешний вид готов (черные
наряды; длинные волосы, окрашенные в черный (иссиня) цвет,
нередко выбритые виски (готический ирокез); на лице — плотный слой белой пудры, черная подводка вокруг глаз; черный
лак на ногтях) отражает их настроение, душевный настрой.
Присутствует околосатанинская, панковская, оккультная
атрибутика: обильная косметика под «трупы», «вампиров».
У девушек готов (готесс) популярен стиль вамп — «черная
косметика, помада и лак ярко-красного (кровавого) цвета».
Готы называют себя вампирами, романтиками, черными романтиками. Мобильные телефоны на их социолекте —
могила, могильник, могильничек. Среди обычных мест их
встреч — кладбища.
Несмотря на западный ориентир, по мнению М.А. Грачева,
отечественные готы испытали и влияние русской «могильной» поэзии, творчества в.А. Жуковского, Н.М. Карамзина.
178
в качестве иллюстрации ученый приводит строчку из стихотворения Н.М. Карамзина «Покойся, милый прах, до радостного утра», ставшую (в несколько измененном виде) традиционной формулой прощания у готов — «Покойся пока с миром»
[Грачев, Романова 2008: 189—190].
С учетом национального менталитета развивается в России
(начиная с 90-х годов) и молодежное течение эмо. История его
восходит к музыкальному стилю на основе хард-кора, к вокалистам (с косой челкой) американского штата, которые пели
о личных переживаниях, страданиях, неудачной любви, об
одиночестве, проявляли на сцене максимум эмоций, чувств
(отсюда и название эмо — усечение от англ. emotional — эмоциональный).
Стремление к переживанию чистых эмоций и их выражению — главное правило для эмо (эмо-боя и эмо-гел). Самоназвания эмо: малыш, малышка, прозвища с уменьшительными
суффиксами — Пуговка, Соломинка, Гномик. Они считают
себя детьми, с чувствительным мироощущением, способными
расплакаться от несправедливости, от нехватки любви и понимания. Эмо-кидов отталкивают жестокость и рациональность.
«Они противопоставляют взрослому материализму и серьезности естественные чувства и эмоции. Настоящие эмо (тру-эмо)
верят: эмоции — единственное неподдельное в человеке, их
нельзя подделывать или инициировать» [Малахова 2007].
Эмо-киды — ранимые и непослушные дети. Своим контрастным поведением и обликом (во многом символичном) они
заявляют об этом: плач и смех; розовый цвет и черный; детская
одежда (маечка, шапочка, полосатые гетры, детские символы
на футболках, кенгурушка) и косая яркая челка (косачка, косая, косуха); плюшевая игрушка (плюшка) и повсеместный (в
носу, ушах, пупке) пирсинг и т.д.
Эмо культивируется как образ жизни: внутренней — в
открытых переживаниях, внешней — в стиле одежды. в их
жаргоне большая часть лексики связана с атрибутами, с внешними показателями принадлежности к эмо: тоннели — «дырки в ушах размером в 12—16 мм», плаги — «круглые полые
металлические сережки, которые вставляются в тоннели»,
снэпы — «браслеты на руках из резинок и проводов», сли179
пы — «тряпичные тапочки в ромбик или другой рисунок», арафатка — «клетчатая косынка на шее».
личные дневники эмо называют зинами, им они доверяют
свои чувства, делятся с ними своей болью. Из-за плаксивости
про эмо сочиняют шутки и анекдоты, а точнее, переделывают
под них: «в семье не без эмо», «эмо плачут одним глазом,
чтобы не намочить челку» [Малахова 2007].
Таким образом, в субкультуре современных «неформалов»
отражаются черты разных поколений молодежи.
Как продолжение традиций стиляг (поклонение западу, продуманная стильная одежда, беспечный образ жизни)
можно рассматривать молодежное объединение современных
мажоров (хайлафистов, попперов). Быть мажором — это
значит быть одетым по последней западной моде. Своего рода
стиляги, но на более высоком материальном уровне: одежда мажоров обязательно дорогая и доступна только элитарным молодежным слоям. в мажорской иерархии выделяются настоящие мажоры, солидняки — «соответственно
одевающиеся и имеющие авторитет в своей среде» и реднеки — «новички» [СМСН: 455]. Среднюю ступень занимают
псевдюшники — «копирующие образ жизни, поведение представителей той или иной страны» [СМСН: 436]; им нельзя допускать сочетание изготовленных в разных странах элементов одежды.
«Сленг в этом кругу, — подчеркивают А.С. Запесоцкий,
А.П. Файн, преимущественно англоязычен и функционален —
в повседневном обиходе употребляются слова, используемые
в «деловой» практике контактов с иностранцами. Например,
шузы — «обувь», прайс — «цена», сайз — «размер», трэйд —
«торговля» [Запесоцкий, Файн 1990: 193].
На иностранный манер, вычурно и фамильярно звучат в
речи мажоров обозначения америкос — «американец», бритиш — «англичанин», канадчик — «канадец» [СМСН: 19, 56,
210].
Противоположно мажорам по взглядам, поведению, атрибутике и специфике речевого общения современное молодежное движение митьки, новые митьки — последователи дела
«классического митькизма» [СМСН: 303], который основали
180
в 1982 г. ленинградские художники, противники достатка, роскоши и преклонения перед западом. Повседневная, привычная одежда митьков — тельняшка, а обладателей дорогих,
модных вещей они иронично называют шмудилами.
Митьки доброжелательны и приветливы. Название группы — уменьшительно-ласкательное имя одного из лидеров,
Дмитрия Шагина. ласково Митьки обращаются и друг к другу
(браток, братишка, братушка), женщин называют сестренками и Оленьками. Для них искусствовед, исследующий творчество митьков — искусствоведушко, персонажи фильмов
ужасов и подобные им объекты, люди, собутыльники — козелики [СМСН: 200, 232].
Митьки, идущие по жизни с улыбкой и юмором, — создатели шутливых оборотов: разделить по-братски — «большую
часть выпить самому», разделить по-христиански — «выпить все самому» [СМСН: 392], идти на панель — «рисовать
на улице портреты прохожих» [ССМЖ: 222].
Иронично относятся Митьки и к себе: замитьковать —
«украсть или припрятать спиртное с тем, чтобы, не откладывая надолго, выпить его в более узком кругу» [югановы 1997:
87].
Наиболее распространенные митьковые выражения: в
полный рост — «во всю силу, полностью»; елы-палы передает «обиду, сожаление, восторг, извинение, страх, радость»; оппаньки описывает поразившее митька действие. Дык — слово, заменяющее практически все остальные. С вопросительной
интонацией заменяет слова «как?», «кто?», «почему?», чаще
с упреком — «мол, как же так?»; с восклицательной интонацией отражает согласие с собеседником; с длительной паузой
(дык с многоточием) — «признание ошибки, извинение, гнев»
[СМСН: 149—150].
Движение митьков миролюбиво и ни с кем не борется.
Митьки непобедимы, потому что они никого не хотят победить (из «Манифеста митьков»).
Таким образом, жаргон молодежных неформальных объединений (середины ХХ века и начала ХХI века) отражает различные (и пересекающиеся) по идеологии и речевому поведению субкультуры.
181
Начиная с 1950-х годов молодежный социолект развивается в новых рамках: его история переплетается с историей развития молодежных неформальных движений. Первой волной
«неформалов» явились эпатажные стиляги, сломавшие стереотипы в одежде и речевом поведении. Благодаря им одним из
источников обогащения молодежного социолекта становится
английский язык. Данная тенденция получает развитие в жаргоне появившегося вслед за стилягами молодежного движения
хиппи, а позже — панков, рокеров, готов и эмо (исключая
митьков, верных национальному источнику). Хиппи привносят в социолект молодых и специфическую лексику наркоманов и наркодельцов.
Ориентированные на запад (но не слепо копирующие западные образцы!) отечественные молодежные движения являются сложным взаимодействием «своей» и «чужой» культурной
традиций. в целом их не отличает агрессивность, они не стремятся навязать свой образ жизни.
3.2.3.2. жаргон молодежных объединений агрессивной
направленности во второй половине хх — начале ххI века:
политизированных молодежных объединений, криминальных группировок, скинхедов, футбольных фанатов. Однако в
1980-е годы, когда «и в обществе, и в языке происходит ломка
стереотипов, смена приоритетов» [СМСН: 5], начинают появляться объединения агрессивной направленности, борцов за
«чистоту рядов». «Симбиоз агрессивных форм самоутверждения с «коммунарскими» группами, — отмечают И.ю. Сундиев, л.А. Радзиховский, — породил различных «ремонтников», «чистильщиков», «дворников» и т.п.» [Сундиев,
Радзиховский 1991: 75].
Политизированные молодежные объединения объявляют
войну ведущим, по их мнению, «буржуазный» образ жизни —
хиппи, панкам, металлистам, мажорам и другим богемным
молодежным группировкам, которым дают презрительное собирательное обозначение плесень [ССМЖ: 401]. Себя же они с
гордостью называют чистильщиками, очистителями, дворниками, ремонтниками, стригунами, санитарами, ассенизаторами, подчеркивая тем самым благородную цель своей
182
деятельности (и обогатив молодежный социолект переосмысленными наименованиями лица).
в знак протеста против преклонения перед западничеством, против имущественного неравенства юные комиссары
(еще одно самоназвание) надевают фуфайки, обувают кирзовые сапоги — обувь и одежду попроще [Ненашев, Пилатов
1990: 9]. Соответственно выбранной униформе устанавливаются специфические обозначения: куфаечники, фуфаисты
(«опознавательно-идейный знак» — бесформенная фуфайка),
фураги (фуражки «как у ленина» и белые шарфы, которые
должны были символизировать чистоту их побуждений и поступков) [ССМЖ: 589], телаги (ватники и телогрейки), теляги (обязательным элементом одежды являются тельняшки),
лампасники (элементом их экипировки являются спортивные
куртки и брюки с лампасами) [СМСН: 527, 529, 268].
Отличаясь одеждой, группировки не отличаются методами борьбы, «сочетая избиения с отобранием «идеологически
вредных предметов» (а заодно и денег!)» [Сундиев 1991]. Политизированные молодежные объединения, прикрываясь идеей борьбы с негативными явлениями, подводя базу под свои
бесчинства («навести порядок», «вправить мозги», дать бой
всяческой «плесени»), на практике близки хулиганствующей
молодежи, которая занимается битьем, поборами, грабежами
и разбоями.
Жаргон криминальной молодежи (а ее всплеск наблюдается особенно явно в 80—90-е годы) отражает идеологию, субкультуру и арго профессиональных преступников. Представитель хулиганствующей молодежи — боец, группировщик,
конторщик, мотальщик (мотанг, мотающийся), теляга,
гопник (слово взято из жаргона беспризорников и преступников 20-х годов), уличный, урел (урил). вместе они — команда, группировка, мафия, контора, моталка, гопня, гопота,
урла. Те, кто не принадлежит к ним, — чуханы, чушпаны (в
арго — «представители низшей касты заключенных» [ССМЖ:
627].
Криминальная молодежь копирует характер взаимоотношений «блатного мира», иерархическое подчинение, разделение обязанностей.
183
Так, внутреннюю иерархию отражают жаргонные наименования лиц — членов хулиганствующей группировки: шелуха, шалтай, сопляки (возраст 10—13 лет), супера, молодняк
(возраст 14—16 лет), молодые (возраст 17—18 лет), старшие,
старики, кинг-конги (старше 18 лет) [ССМЖ: 320—321, 507,
244, 628]. Для лидеров группировок — особые обозначения:
авторитет, автор, старшак, пацан [ССМЖ: 34, 516; СМСН:
376].
О близости хулиганствующей молодежи к уголовникам (а
порой, как подчеркивает М.А. Грачев, «трудно отличить преступника от представителя этой неформальной молодежной
группировки» [Грачев 2005: 221] говорят и выражения: назначенный — «представитель хулиганствующей молодежи, который должен отбывать наказание в местах лишения свободы»
[ССМЖ: 335], грев — «материальная помощь, оказываемая находящимся в заключении членам группировки» [СМСН: 115].
Характерны для криминала и лексемы: коробка — «территория влияния определенной группировки хулиганствующей
молодежи», точка — «место встреч или охраны территории
хулиганствующей молодежи», напоить лимонадом — «использовать в драке бутылки с лимонадом или минеральной водой», прикидка — «способ отнимания одежды» [ССМЖ: 266,
546, 338, 435] и т.д.
Таким образом, молодежный жаргон в его разновидностях
отражает негативные тенденции, присущие социальному сознанию определенных молодежных групп: криминализацию,
агрессивность, нетерпимость к другим субкультурам, нациям и расам. Эти тенденции отражены и в жаргонах скинхедов
(скинов) и фанатов.
Скинхеды придерживаются экстремистких взглядов. Их
идеология близка мировоззрению нацистской Германии, они
называют себя наци, фашистами, фашиками, относят к последователям Адольфа Гитлера, в качестве псевдонимов выбирают немецкие имена (Ганс, юстус, Эльза, Пауль), лидера называют фюрером, штандартенфюрером. Клятва на верность
скинхедовскому движению — клятва арийца [ССМЖ: 252].
Характерная атрибутика: черно-коричневая униформа (милитари), высокие армейские сапоги или ботинки на толстой
184
подошве (берцы, стилы, грендера), камуфляжные штаны или
высоко закатанные джинсы с подтяжками и куртка (бомбер,
кенгуруха) — одежда и обувь, предназначенные для драк и
массовых беспорядков; свастика на одежде, транспарантах, в
ушах (особая металлическая серьга); обычно налысо побритые
головы.
Их вид угрожающ, их жаргон, направленный на разжигание национальной, расовой и религиозной вражды, изобилует
агрессивной, несущей оскорбление лексикой: дикарь, жертва
аборта — «представитель небелой расы», папуас, хач, хачик,
цунареф, чебурек — «коренной житель Кавказа, Закавказья
или Средней Азии», ниггер, негритос (женск. — ниггерка,
негритоска) — «негр» [ССМЖ: 163, 188, 380, 597, 612, 614,
347], желтый — «китаец», притурок — «торговец турецким
товаром. Белым мусором презрительно называют скинхеды
людей без определенного места жительства, алкоголиков, наркоманов.
Скинхеды разделяют нацистские догмы: «существует высшая раса», «других (неистинных арийцев) надо уничтожать,
превращать в рабов». Основные девизы современного русского скинхеда — «Все лучшее — для белых», «Россия для русских!», «Работа не для чурок и эмигрантов» [Грачев, Романова 2008: 209].
Для защиты своих «идеалов» последователи Гитлера разрабатывают программу действий (азбуку), нападают на инородцев (акция, разогрев, пресс, экшен), используют различное оружие: пряга — «металлическая пряжка от армейского
ремня», волына — «любое огнестрельное оружие», дерьмо —
«подручные средства для драки (камень, палка, бутылка)».
О столкновениях с милицией говорят специфические выражения: космонавт — «омоновец в шлеме», демократизатор — «милицейская резиновая дубинка», козел — «милицейская автомашина», брызгалка — «водомет для разгона
демонстрации, толпы хулиганов, скинхедов», загон — «оцепление, созданное сотрудниками милиции вокруг толпы фанатов, скинхедов», принять (принимать) — «арестовать, сопроводить в милицию» [ССМЖ: 268, 157, 254, 84, 197, 438].
185
в драках с милицией, погромах участвуют как скинхеды,
так и близкие им по агрессивности футбольные фанаты
(представители неформального молодежного объединения по
общему интересу — футболу). лексемы космонавт, демократизатор, брызгалка, загон, принять типичны и для их социолекта. Бижаргонизмами, как отражает Словарь М.А. Грачева,
являются также наименования лиц: мобы, хардкоры — «скинхеды или фанаты», карлата, фантики — «группа самых молодых скинхедов или фанатов, которые плохо разбираются в
неформальном движении», карлик — «несовершеннолетний
футбольный фанат или скинхед», центровой — «лидер неформального объединения футбольных фанатов или скинхедов»
[ССМЖ: 318, 596, 235, 575, 236, 610].
в жаргоне футбольных фанатов (как и в жаргоне скинхедов) немалое место занимают слова, связанные с агрессивным
поведением: акция — «заранее подготовленная разборка»,
аргументы — «оружие, состоящее из подручных средств: бутылки, камень, арматура» [ССМЖ: 38, 44], слэм — «прыжки
в разные стороны, расталкивание всех в секторе», третий
тайм — «время после игры для разборок, драк», шиза — «гиперактивное поведение болельщиков», бомбардировка — «закидывание камнями и бутылками сектора с приезжими фанатами» [Столярова 2004: 278].
Несмотря на общую со скинхедами лексику и схожее поведение, несмотря на то, что субкультура фанатов оппозиционна
по отношению к общей культуре общества, однозначно причислять фанатов к крайне правым нельзя — они руководствуются
не политическими убеждениями, а поиском острых ощущений,
желанием заявить о своей любви к футболу, доказать верность
своему футбольному клубу.
У футбольных фанатов в экипировке главным элементом является атрибутика любимой команды — цвета: клубные шарфы (роза, розетка), футболки, кепки, значки, флаги,
огромные колпаки и т.д. На лице — соответствующая цвету
команды раскраска.
в жаргоне данного молодежного объединения имеются многочисленные (мотивированные) наименования фанатов (по
команде, за которую они «болеют»): локошники, локомоты,
186
паровозы, железнодорожники — «фанаты клуба «локомотив»
(Локо); динамики, мусорята, мусор — «фанаты футбольного клуба «Динамо» (клуб МвД); мясо, свиньи, бекон — «поклонники «Спартака» (команда, ее жаргонные названия мясо,
московский шашлык, принадлежала мясоперерабатывающему заводу в Москве); армейцы, гренадеры — «болельщики
ЦСКА», мешки, бомжи — «фанаты «Зенита» (клуб первым
начал выпускать полиэтиленовые пакеты с изображением коллективной фотографии игроков «Зенита»).
Для членов фан-движения обязательными являются выезды — «поездки в другой город на матч своей любимой команды», определенное поведение на стадионе — глума — «активная поддержка команды на трибуне». Авторитет фаната в
клубе зависит от количества выездов, которые подразделяются
на ближние и дальние. в иерархии выездов — чем дальше, тем
почетнее. Существуют двойники, тройники — «выезд на два
или три матча без заезда домой». Болельщики, не выезжающие в города, презрительно называются балластом, левотой
(никчемные), кузьмичами (ничего не понимающие в фанатизме), животами (среднего возраста, малоподвижные) [ССМЖ:
54, 287, 189].
Как отражает социолект футбольных фанатов, поддержка
команды может выражаться в создании грядки (сектора трибуны с фанатами), волны (согласованно вставать и садиться на
трибунах), в скандировании названия любимой команды (заряд), в выплескивании эмоций (подбадривании, одобрении).
Большая роль отводится и кричалкам — «речевкам, которые
скандируют болельщики»: хвалебным (адресованным своей футбольной команде, например, «Спартак — чемпион!»;
«Вперед, Калуга — мы с тобой, за Локо мы стоим горой!»,
«Армейцы Москвы — чемпионы Страны!»), наездным (в
адрес болельщиков других футбольных команд — «Кто за
Факел не болеет, того триппер одолеет!»), враждебным
(адресованным вражеским клубам — «Це-еС-Ка, Це-еС-Ка —
не иг-ра, а тос-ка!», «Где же мясо? Мяса нет! Мясо съели на
обед!»). Кричалки — слоганы являются эмоциональным выражением чувств, подчеркивают солидарность со своей командой
и негатив по отношению к противникам.
187
в жаргоне футбольных фанатов — и специфические выражения, связанные с поведением футболиста на поле. Значительная часть из них являются бижаргонизмами, общими как
для футбольных фанатов, так и для жаргона спортсменов.
Например: голеодор — «футболист, который часто забивает
голы», единоличник — «футболист, не пасующий мяч партнерам», плеймейкер — «футболист, который пасует мяч партнерам», банка — «скамья для запасных игроков», полировать
банку, греть банку — «долго находиться на скамье запасных
игроков», пенка — «пенальти», заколебить — «забить гол»,
пойти с прямой ноги — «выставить ногу вперед, тем самым
создав опасность для противника (о действиях футболиста)»
[ССМЖ: 136, 184, 402, 56, 142, 388, 194, 412].
Жаргон спортивных фанатов находится в тесном и динамическом взаимодействии с социолектом скинхедов и вполне
мирным жаргоном спортсменов. Данный жаргон отражает
противоположные характеристики его носителей: агрессивность и любовь (к спорту).
Таким образом, в социолекте молодежи 1980—1990-х годов
становятся ощутимы негативные тенденции: непримиримость
к другим субкультурам, вражда, расизм. Молодежные объединения агрессивной направленности, проповедуя определенную
идеологию, формируются с установкой или на преступный мир,
или на действия нацистов. в их лексиконе, грубом и циничном,
значительную роль играет уголовная лексика. С враждебной
лексикой, однако, уживается и миролюбивая (исключительный пример в этом плане — жаргон футбольных фанатов).
3.2.3.3. Социолект молодых людей, объединенных общим
интересом: путешествия, музыка, танцы, спорт, игры, увлечения (автостопщики, туристы, уличные музыканты, брейкеры, реперы, граффитчики, скейтбордисты, сноубордисты,
бээмыксеры, диггеры, ролевики, толкиенисты, квнщики, пикаперы). Жаргон футбольных фанатов пересекается и с жаргоном автостопщиков — молодых людей, членов молодежного
неформального движения автостопа, в основе которого лежит идея бесплатного передвижения на попутном транспорте
(на автомашинах — автостопа, на самолетах — аэростопа,
188
на судах — гидростопа). Соответственно выбранному средству передвижения выделяются в социолекте наименования
лиц автостопщики, аэростопщики и гидростопщики. Ряд
производных от самоназвания автостопщик продолжается
лексемами: стопщик — «автостопщик», стопник — «атлас
автомобильных дорог», стопить — «останавливать машину»
[Столярова 2004: 278].
Автостоп известен во всем мире и в последние годы получил
особую популярность в России. Автостопщики называют свое
увлечение наукой — «совокупностью практических знаний об
устройстве окружающего мира, правил пользования оным»
[лапшин 2009].
Задача автостопщиков — не бесплатный проезд. в первую очередь это открытые молодые люди, легкие на подъем,
азартные, с позитивным мышлением, чувствующие «романтику большой дороги», получающие радость от посещения новых
мест, приобретения новых друзей.
Они должны уметь легко устанавливать контакт с людьми
(прежде всего с водителем — драйвером), быстро располагать
к себе, поддерживать беседу в пути — грузить телеги (толкать телегу) [лапшин 2009]. внешний вид автостопщиков
должен внушать доверие и симпатию, а одежду лучше надеть яркую, заметную издалека и удобную в дороге. важным
составляющим экипировки является рюкзак (различается
штурмовик и экспедиционник). Необходимы также налобник (циклоп) — «налобный фонарик», пенка — «пенопластовый коврик» [ССМЖ: 388], торпеда — «пластиковая бутылка
для воды, для круп» [лапшин 2009].
Для безопасного передвижения автостопщики должны
обладать, как они говорят, самоходностью: уверенностью в
себе, физической и психологической выносливостью, независимостью, инициативностью, предусмотрительностью, коммуникабельностью. есть у любителей бесплатного передвижения
и свой покровитель — бог Карачун.
Автостопщики поддерживают друг друга в дороге, делятся
опытом с пионерами — «новичками». в словаре автостопа фигурируют наименования ведомый (ведомая) и ведущий. Ведущий «ведет» своего напарника, определяет позиции (удобные
189
места для голосования), селектирует машины (выбирает из
волны — «потока машин» самые быстрые, дальние), договаривается с драйвером. в результате обучения (по выражению
автостопщиков, обкатки) менее опытный приобретает полезные автостопные навыки, навыки самоходности.
С иронией относятся автостопщики к тюленям — «людям, едущим на попутной машине за деньги » (отсюда тюленедром — «место, где голосует много тюленей, помахивая правой
рукой»). Сами они ловят машину (в их лексиконе — берут),
поднимая вверх правую руку (сжатую в кулак) с поднятым
большим пальцем.
взаимодействие жаргона футбольных фанатов и социолекта таких дружелюбных автостопщиков происходит главным образом из-за схожих жизненных ситуаций: длительные
частые поездки (обычно и футбольные фанаты выбирают бесплатный проезд), встречи с милицией, необходимость найти
место для ночлега в чужом городе и т.д. Общие темы объясняют
и пересечение двух лексических систем, например: собака —
«пригородный электропоезд» [ССМЖ: 505], собачий путь —
«маршрут дороги методом пересадки с одной электрички (собаки) на другую» [лапшин 2009], провод — «проводник в
поезде», гроб — «место под нижней полкой в поезде, куда кладут багаж» [ССМЖ: 41, 143], вписка — «проникновение в поезд, на стадион без билета», выписка — «удаление со стадиона,
из поезда сотрудниками милиции» [Столярова 2004: 278].
Жаргон автостопщиков, в свою очередь, имеет схожие черты с языком хиппи. Популярными и актуальными остаются
выражения хиппи вписка, цивил, пионеры, ксивник, рингушник, хайратник и др., вероятно, в связи с тем, что в атостопе
можно уловить черты бродяжничества хиппи (без денег, ночлег под открытым небом, в чужих квартирах).
вместе с тем автостоп — это путешествие. Одно из самоназваний автостопщиков — вольные путешественники. Они
ведут хроники — «записи своего передвижения, путевые заметки», которые нередко ложатся в основу рассказов, в основу описаний вольной энциклопедии [лапшин 2009]. А путешественники сродни туристам, которые также ведут дневник
походов. в жаргоне туристов такие записи называются лето190
пиской; соответственно летописец — «турист, ведущий летопись» [ССМЖ: 288].
Словарь туристов состоит в основном из обозначения необходимого снаряжения: раскладушка — «палатка быстрой
установки», спальник — «спальный мешок», поджопник —
«коврик для туриста» (ср. у автостопщиков: пенка), рюк —
«рюкзак», совесть — «большая кружка, которая служит
туристу и миской, и чашкой», дрова — «лыжи», манюня —
«запасная лыжа», костровой — «тренога или перекладина для
костра (котелков)» [ССМЖ: 455, 510, 472, 406, 506, 175, 304,
268]; пищи: тетя Хася — «чай из растений» [ССМЖ: 539],
перекус — «небольшая порция пищи (конфеты, курага, печенье), полученная во время привала» [ССМЖ: 390]; особенностей пути: матрасный поход — «непродолжительный поход,
большая часть времени которого проводится на одном месте»,
сыпуха — «насыпь, по которой плохо идти», дневка — «день
отдыха без восхождения, проведенный в лагере» [ССМЖ: 307,
531, 166]; мест отдыха: чемодан — «огромный камень, на котором можно отдохнуть», полка — «выступ скалы, на котором
туристы могут передохнуть» [ССМЖ: 615, 415].
Жаргон автостопщиков, футбольных фанатов, туристов — это примеры социолектов молодых людей, объединенных общими интересами.
Наряду с жаргонами этих молодежных неформальных
движений, складываются во второй половине ХХ — начале
ХХI века социолекты уличных музыкантов, рэперов, хипхоперов, брейкеров (объединяющий интерес — музыка и танцы),
скейтбордистов, сноубордистов, бээмыксеров (увлечение —
спорт в его разновидностях), граффитчиков (рисунки на стене), диггеров (подземные коммуникации), игроков КВН (игра
в КвН) и др.
Уличные музыканты — неформальное объединение молодых людей с общим увлечением (искусство уличного исполнительства) и схожим типом поведения. Они открыты для общения, стремятся узнать мир, людей, природу, разные города.
Большинство уличных музыкантов — автостопщики, и вместе с рюкзаком они берут с собой в путешествие музыкальные
инструменты.
191
Словарь уличных музыкантов представляет собой «переплетение» лексических систем хиппи, автостопщиков, профессиональных музыкантов и собственно новообразований. От
традиционного аскать — «попрошайничать» у них появилось
свое — аскерка — «предмет, в который уличные музыканты
собирают деньги», к аскать добавилось синонимичное штырять (его производные: штырщик «уличный музыкант, выпрашивающий милостыню», штырка — «игра на музыкальном инструменте на улице» [ССМЖ: 46, 640]). С вырученными
деньгами (на одного человека) связаны обозначения: большая
летняя — «двести рублей», большая — «сто рублей», малая —
«пятьдесят рублей» [ССМЖ: 302]. Квотой называется штраф в
случае, если музыкант опоздал или пришел в нетрезвом виде.
У уличных музыкантов свои обозначения для оркестров:
большая туса (семь и более человек), малая туса (от трех до
семи человек) [ССМЖ: 555]; для игры: соблюдать экологию
ушей — «хорошо играть» [ССМЖ: 506]. Плохо играть на альте,
виолончели, контрабасе значит лажать на скрипке-мутанте
[ССМЖ: 284]. Глагол данного устойчивого оборота (лажать)
заимствован из жаргона музыкантов, который восходит к общемолодежным лажа «ерунда, что-либо очень низкого качества», лажовый (прил. к лажа), лажово — «плохо, без ожидаемого результата» [СМСН: 267].
С музыкой связано и молодежное течение хип-хоп, появившееся в стране в начале 1990-х годов. Хип-хоп — образ жизни
со своим стилем одежды, мышлением, со своим языком. его
представители отличаются внешним видом (типичная одежда — рубашки свободного покроя, толстовки с капюшонами,
футболки, баскетбольные майки, мешковатые штаны, бейсболки), а также своим увлечением рэпом — «ритмическим проговариванием текста песен» (его корни уходят в глубокую древность африканской культуры) и брейк-дансом — «быстрым
танцем с элементами акробатики». Эти два направления хипхопа, имея специфические черты, взаимодействуют, дополняют друг друга. Как следствие этого — во многом совпадают и
социолекты рэперов и брейк-дансистов.
Их жаргон не агрессивен, в нем отсутствуют названия драк,
спиртного и табачных изделий. Хип-хоп культура создавалась
192
как противопоставление уличному негативу: разборкам, кражам, убийствам, наркотикам и т.п.
Среди наиболее известных лексем хип-хопа: алкофанк —
«вечеринка хипхоперов», фишка — «бесплатный проход в
клуб», рэповать — «писать или исполнять музыку в стиле рэп», рэпак — «музыкальное произведение в стиле рэп»,
батл, брейк-джем — «соревнование по брейк-дансу», би-бой,
би-герл — «парень или девушка, танцующие брейк-данс»,
котлеточка — «танец в исполнении плохих брейк-дансеров»
[ССМЖ: 40, 472, 270] и др.
в кругу специфической лексики брейк-данса выделяются жаргонизмы, называющие различные положения в танце:
бревно — «горизонтальный оборот тела, при этом танцор не касается руками пола», деласало — «оборот с упором на руки вокруг своей оси, не касаясь ногами пола», свеча — «верчение на
одной руке», склепка — «максимальное прижатие ног к телу»,
смертник — «падение как элемент танца», хедспин — «верчение на голове», айсколт — «верчение на запястье», геликоптер — «положение, когда танцующий брейк-данс крутится на
плечах и лопатках» [ССМЖ: 82, 155, 481, 497, 503, 598, 37,
129].
в зависимости от манеры исполнения выделяется верхний
брейк (выполняемый не на полу): локинг, резиновый человек,
попс, робот и нижний брейк (выполняемый на полу): кирпичи, геликоптер, айсколт, пауэр-мув. При этом «внешний облик брейк-дансиста отличается по исполняемым элементам:
«верхний брейк» (стили работы «резиновый человек») — узкие
темные очки, перчатки; «нижний брейк» («кирпичи») — спортивный стиль одежды, обуви, налобные ленты» [чупров 1988:
47].
Культура хип-хоп дает возможность молодым людям свободно выражать себя. И не только в словотворчестве, музыке
и танце, но и в графическом искусстве —граффити, третьем
направлении хип-хопа.
члены неформального молодежного объединения граффити (от итал. graffiti — нацарапанный) называют себя
райтерами (от англ. wrait — писать), свои произведения —
художественные рисунки на уличных стенах — ласково гра193
фитулями, графитушками, а также писами (от англ. piece —
кусок), подчеркивая временность и фрагментарность уличного
искусства. Свои действия райтеры обозначают глаголаминовообразованиями зомбить, спреить, бомбить — «рисовать на стенах» [ССМЖ: 218, 513, 76]. в лексиконе райтеров
и специфическое название таг (от англ. tag) — «простейшая
надпись в технике граффити» (стилизованный автограф, фирменный знак или логотип) [СМСН: 522].
в социолекте хип-хоперов большое количество заимствований из английского языка. Кроме приведенных слов, популярны также лексемы: стаф (от англ. stuff — материал) — «творчество», скилсы (от англ. skills) — «способности», стайл (от
англ. stule — стиль) — «мастерство и др. (как люди творческие,
хип-хоперы пользуются лексикой, называющей отвлеченные
понятия).
Хип-хоп культура нашла свое продолжение (проявление)
и в молодежных неформальных объединениях любителей экстремального вида спорта — скейтбордистов, сноубордистов,
бээмыксеров.
в словаре молодых людей, увлеченных спортом, любителей острых ощущений, опасных трюков, в основном самоназвания: бордер, доскер, скейтер (женск. скейтерка) — «любитель скейтборда (скейта) — катания на роликовых досках»,
гуфи — «скейтбордист, у которого правая нога опорная, а левая — толчковая», регуляр — «скейтбордист, у которого левая
нога опорная, а правая — толчковая», райдер (от англ. rider —
всадник) — «сноубордист» [ССМЖ: 77, 170, 496, 147, 454],
Значительную часть жаргонов составляют обозначения полюбившихся спортивных снарядов (их деталей). У скейтбордистов: промодель — «именной скейтборд с эксклюзивным
дизайном», конкейв — «загибы с двух сторон доски» [ССМЖ:
444, 262]; в жаргоне сноубордистов: бейби-бой, доска (досочка, дощечка), коряга — «главная часть спортивного снаряда
сноубордистов» [ССМЖ: 93, 169, 268]; в социолекте бээмыксеров: бак (от англ. bike — велосипед) — «велосипед», вынос —
«деталь велосипеда», бандера — «деталь, с помощью которой
резиновая ручка прикрепляется к рулю», пега, стакан — «металлическая трубка, вкручиваемая по бокам колеса и служа194
щая для скольжения по поверхности» [ССМЖ: 52, 120, 56,
386, 514].
Слова и выражения скейтбордистов и бээмыксеров отражают место катания, особенности перемещения, скольжения, поворотов, трюков: спот — «популярное место катания
скейтбордистов», делать вылет — «выкатываться за край
рампы (сооружения из металла или дерева с плоским дном
и закругленными вверх стенами) при совершении трюка на
скейтборде», показать фокус — «переломить скейтборд на
две части», трик (от англ. trick — фокус, трюк) — «любой маневр на скейтборде», вариант — «вращение скейтборда ногами», бокс — «конструкция, предназначенная для выполнения
прыжков и других трюков на велосипеде», банник (от англ.
bunny) — «прыжок с велосипедом на месте», бартен (от англ.
bar turn) — «поворот руля велосипеда», слайдить — «скользить по ровной поверхности на велосипеде» [ССМЖ: 513, 155,
412, 550, 95, 74, 57, 58, 499].
У сноубордистов в силу специфики избранного вида
спорта (катания по снегу) популярны обозначения снежной
поверхности: пух, целина (целяк) — «недавно выпавший
мягкий пушистый снег», бугор — «большой сугроб» [ССМЖ:
450, 609, 85].
Необходимо отметить, что бесстрашие характеризует многих современных молодых людей. Их энергия требует выхода.
И занятия экстремальными видами спорта, требующими смелости, ловкости, собранности, позволяют молодежи реализовать свои желания в поиске новых ощущений.
Экстремальным является и увлечение диггеров (собирательное обозначение грейв [СМСН: 115]). Диггеров объединяет любовь к подземельям, к подземным путешествиям. Их
привлекает опасность пребывания в подземных ходах, таинственность мира подземелий. в жаргоне диггеров выделяются
наименования различных участков: гунявка — «участок подземных коммуникаций с повышенной влажностью, где садится
голос», дырявка — «участок подземных коммуникаций с дырами, сквозь которые протекает вода», комарник — «болото,
образовавшееся в подвале или водосточной системе» [СМСН:
522, 150, 237].
195
любители подземной романтики не стремятся к известности, не афишируют свою деятельность (главный принцип:
«Никто не должен знать, что мы здесь побывали»).
Более популярными среди современной молодежи являются ролевые игры, их участники — ролевики, игроки, толкиенисты [СМСН: 462; ССМЖ: 222, 542] — увлекаются изображением сцен, первоисточниками сюжетов которых служат книги
профессора Оксфордского университета, писателя-историка
Дж. Р. Толкиена. его имя, дав название молодежному движению (толкиенисты, толкинисты), приобретает в социолекте игроков шутливые производные: наименования лиц толкиеноид, толкинутый — «поклонник творчества писателя
Дж.Р. Толкиена, участник ролевых игр» [ССМЖ: 542], обозначения действий толкинуться — «стать членом ролевого
движения толкиенистов», толкинуть — «заинтересовать ролевыми играми». Специфические глаголы находят отражение
в самой популярной у толкинистов поговорке «Толкинулся
сам — толкини другого» [ССМЖ: 543].
Толкинулся сам, т.е. погрузился в мир романов Дж. Р. Толкиена, в яркие моменты всемирной истории, мифологии, фольклора, увлекся спортом (фехтованием) и стал своего рода актером.
в жаргоне по игре (так толкинисты называют не общемолодежный жаргон (жаргон по жизни), а лексику, связанную с
их увлечением) прослеживается рост игрового искусства, спортивного мастерства: дрова — «неквалифицированные игроки самого низкого уровня подготовки», верблюд, говорящий
верблюд — «игрок, не отличающийся высоким интеллектом
и пригодный для исполнения примитивных ролей», крепостной — «новичок, прикрепленный к опытным игрокам (старой
гвардии) для обучения фехтованию, приобретения игровой
практики», дывызия — «элитная группа высококвалифицированных бойцов» [СМСН: 143, 71, 253, 100, 149]. Мастерами уважительно называются разработчики и организаторы
ролевой игры (отсюда мастерятник — «совещание мастеров;
место, где заседают мастера — оргкомитет»).
Мастера (среди которых мастер-толкиенист, мастеригротехник, мастер по боевке и др.) определяют сюжет игры
196
(ее источник), тип игры, место действия, распределяют роли,
следят за ходом тренировок (репетиций), за соблюдением правил в игре и т.д. все эти важные моменты подготовки и проведения ролевых игр отражаются в жаргоне по игре.
Так, например, наименования источников игры (а современные ролевики выходят за рамки романов Толкиена):
историчка — «сюжет игры из всемирной истории», фольклорка — «сюжет из фольклора какого-либо народа», скандинавка — «сюжет игры из скандинавской жизни, из жизни
викингов» [ССМЖ: 226, 584, 495] и др.
Специфику игры (ее отличительные признаки) подчеркивают жаргонизмы: тыгыдымка — «игра, проходящая по
упрощенным правилам, с обилием юмора, иногда — черного»;
маньячка — «ролевая игра, в которой возникает много незапланированных, спонтанных побоищ»; информационка — «игра,
цель которой нахождение или использование информации»;
кабинетка — «игра в помещении с количеством участников
до 15 человек»; элитарка — «ролевая игра с небольшим количеством специально приглашенных игроков» [СМСН: 548, 289,
200, 203, 648].
Ролевая игра с применением большого количества магических атрибутов (ледяная стрела — «магическое оружие»,
манна — «единица магической энергии», артефакт — «используемый в магическом действии сертификат»), с участием
сказочных существ (квенди, калаквенди, мариквенди — «эльфы») носит название заколдовка, магичка, а ролевая игра без
магических атрибутов, основанная на средневековых правилах и устоях, в жаргоне игроков — феодалка [СМСН: 173, 284,
570].
Особые обозначения у толкиенистов для персонажей игры:
зобух — «персонаж зомби в ролевой игре толкиенистов», третий эльф в пятом ряду — «персонаж, придуманный самим
игроком, а не автором книги», столбы дивные — «массовка
или пассивные персонажи в ролевых играх», старичок с корзиночкой — «персонаж толкиенистских историй как олицетворение всех тех, кто не принадлежит к ролевому движению»
[ССМЖ: 218, 549, 520, 516].
197
Ролевые игры предполагают боевые действия, как правило,
необходимость владения мечом, фехтования, отсюда в составе
реквизитов ролевой игры (игрового имущества) преобладают наименования игрового оружия: ковыряло — «деревянное клинковое оружие», бакен, дрын — «деревянный меч»,
двур — «двуручный меч», пукалка, тюфяк — «пушка». Железом в ролевых играх (железных турнирах) называют металлическое оружие и доспехи толкиенистов (железячников,
экстремальщиков) [ССМЖ: 187—188].
Толкиенисты не отличаются агрессивностью, в их жаргоне
по игре не наблюдается негативно окрашенной лексики. Они,
иронизируя над собой (хоббитятник — «лагерь хоббитов»,
мастерятник — «совещание мастеров; место, где заседают
мастера — оргкомитет», набашковник — «шлем»), гордятся
своей принадлежностью к ролевикам.
Ролевые игры, характеризуясь ирреальностью, вместе с
тем пробуждают интерес к истории, воспитывают патриотические чувства. Движение толкиенистов с каждым годом растет. Увеличивается, соответственно, число носителей жаргона толкиенистов (причем не только за счет игроков, но и за
счет глюков — «молодых людей, присутствующих на ролевых
играх, но не принимающих в них участие»).
Не менее популярна среди молодежи игра в КВН (соревнование в остроумности). в нее играют и в крупных городах, и
на периферии, и в России, и за ее пределами. КВН — это клуб
веселых и находчивых, это движение молодых людей (школьного и студенческого возраста), неунывающих, с чувством
юмора, мечтающих рассмешить как можно больше зрителей,
покорить своей эрудицией, артистизмом.
Большая часть жаргонизмов КвН-щиков связана с желанием продемонстрировать свой талант шутить и с реакцией зрителей. Болт — «очень смешная шутка», отбива — «музыка, заключающая шутку», откат — «вид отбивы, но очень долгий,
цепляющий, обычно в конце выступления», подлога — «музыкальный фон шутки», переглюк — «только кажущееся смешным», резина — «универсальный ответ на любой предложенный вопрос», залюфтить — «зациклить сценарий на одной
шутке». Реакцию зала на шутку отражают специфические вы198
ражения: порвать зал — «удачно выступить, рассмешить»,
порвать зал в клочья — «очень сильно рассмешить зрителей
зала», посадить зал — «неудачным выступлением сделать зал
мертвым». Реакцию зала на выступление совсем не смешной
команды называют эффектом Ухты: «Эффект ухты происходит, когда выступает совершенно не смешная команда. Несмешная до абсурдности. в результате после пяти-шести шуток у зрителей происходит обратная реакция. И зал начинает
рваться над всем, что происходит на сцене» [ССМЖ: 647].
Жаргон КвН-щиков отражает сложившуюся за много лет
(отечественная история КвН начинается в 1960-е годы) иерархию. Руководитель (барин) — А.в. Масляков. Среди команд:
команды-ветераны, участники высшей лиги, региональные,
областные и городские лиги. «высшая лига» — главная официальная лига КвН, транслируемая по Тв — называется вышкой
[Крамкова 2003: 162]. в командах различаются: хомяк — «капитан команды», старшаки — «играющие в команде не первый год». выступления делятся на галку — «заключительный
гала-концерт», красный фонарь — «ночь черного юмора»,
яичницу — «сочинский гала-концерт» [Крамкова 2003: 163].
Отражены в лексиконе этапы подготовки к выступлению
и непосредственно выступления: репа — «репетиция», генералка — «генеральная репетиция», прогон — «просмотр выступления кавээновских команд», выход — «песня в начале
выступления», домашка — «домашнее задание», финалка —
«заключительная песня команды или всей игры».
КвН-движение на сегодняшний день является наиболее
массовым, наблюдается связь поколений, преемственность,
бывшие участники КвН после завершения игровой карьеры
преподают в школах для начинающих «веселых и находчивых», становятся телеведущими, выступают в собственных
юмористических передачах, продолжая шутить, делая популярными жаргонные слова и выражения.
Молодежная лексика отражает особенности различных
субкультур, зеркально отражая не только позитивные, но и негативные тенденции в обществе.
Об «уродливом образе жизни» определенной части молодежи свидетельствует жаргон молодых людей, интересы которых
199
связаны с искусством соблазнения девушек. Для реализации
своих желаний (преодолеть барьер неуверенности и перейти к
активным действиям) они осваивают пикап (от англ. pickup) —
«знания, с помощью которых можно соблазнить девушку». Называют себя пикаперами, а свои действия обозначают глаголами пикапить (запикапить) [ССМЖ: 396].
У них свои жаргонные обозначения объектов — пикапопригодных девушек. По степени сексуальной привлекательности
делят на тройку, четверку, пятерку, шестерку, семерку,
восьмерку, девятку. Девятка — «принцесса, королева красоты». Существуют также обозначения для уродливых девушек
(единица, двойка), для несуществующих в природе представительниц женской половины: нуль — «Баба-Яга», десятка —
«ангел».
Своеобразная иерархия прослеживается и в кругу пикаперов: адепт, пионер — «пикапер-новичок» [ССМЖ: 36], альфа — «соперник в искусстве соблазнения», пуа — «опытный
пикапер, который делится своими знаниями с другими».
высший соблазнитель — это гуру. Он (хорошо выглядит
внешне и привлекателен) без особых усилий способен запикапить понравившуюся девушку. ему известны психологические приемы: отзеркаливание — «копирование жестов девушки с целью ее расположения к себе», якорь — «внешний
раздражитель, который вызывает определенную реакцию»,
кинестика — «физические прикосновения» Он в совершенстве
владеет техникой совращения: у него заготовлены шаблоны —
«заготовки для начала знакомства», способен калибровать —
«узнавать по невербальным признакам (глазам, позе, жестам и
проч.), что ощущает девушка в определенный момент, и предугадывать ее дальнейшую реакцию» [ССМЖ: 231—232], готов
устраивать крышесносы — «необычные, приятно удивляющие ситуации во время свидания» [Как распознать пикапера
2009].
в социолекте пикаперов немало аббревиатур, свидетельствующих о сухости языка, о сквозящей в словах грубости,
пренебрежительности, цинизме: ТФН — «типичный фрустированный неудачник, не владеющий навыками пикапа»,
ДММ — «девушка моей мечты», ДКУ — «долгое красивое
200
ухаживание» [ССМЖ: 559, 166], БД — «ближе — дальше: сначала приставать, потом игнорировать, обидеть, потом приласкать», ОЖП — «особа женского пола» [Как распознать пикапера 2009].
Цель пикапера соблазнить, совратить, доказав свое превосходство. Дальнейшая судьба девушки его не интересует, в лучшем случае он может предложить ДОД — «давай останемся
друзьями» [ССМЖ: 166—167].
Таким образом, жаргонизмы выполняют функцию социального знака среды, они отражают интересы определенной
молодежной группы, ее ценности. Исследование показывает:
несмотря на корпоративность, молодежные субкультуры взаимодействуют, вследствие чего границы между вариантами
языка молодежи стираются, употребляются бижаргонизмы.
Английский язык как источник обновления жаргонного словаря доминирует в социолекте хип-хоперов. Пополнение жаргона
автостопщиков, туристов, уличных музыкантов, квнщиков
происходит в основном за счет собственного словотворчества,
в результате которого создаются эмоционально-оценочные, образные, шутливые жаргонизмы. в жаргоне толкиенистов, пикаперов наблюдаются и заимствования, и новообразования на
материале русского языка.
Появление новых молодежных социолектов — это закономерное языковое явление, иллюстрирующее динамику
развития молодежного жаргона, его эволюцию. Разновидности молодежного жаргона претерпевают изменения, обогащаются в связи с теми процессами, которые происходят в
обществе.
3.2.3.4. жаргон компьютерных пользователей (компьютерщиков, хакеров, юзеров, прогеймеров) как символ времени
новых информационных технологий. Начало двадцать первого века в России ознаменовано бурным ростом компьютерных
технологий, распространением глобальной сети Интернет, новыми формами молодежной коммуникации. Получивший развитие компьютерный жаргон («новояз» системных программистов и администраторов) становится своего рода символом
времени [Крысин 2000].
201
«...Сообщество «компьютерщиков», — отмечает О.И. ермакова, — является выразителем своеобразной субкультуры, со своими этическими нормами и стилем жизни. Однако, в первую очередь, членство в данной группе предполагает
определенный уровень компетентности в области компьютеров и знание лексики компьютерного жаргона» [ермакова
2001].
Молодежь, осваивая компьютерное пространство (с середины 1980-х годов персональные компьютеры перестают быть роскошью, входят в обиход) и его язык, создает немало специфических лексем, способствуя перерастанию профессионального
жаргона в групповой, корпоративный. число носителей этого
жаргона постоянно растет. Компьютер настолько активно входит в жизнь молодых людей, что термины (клавиатура, системный блок, чат, мэйл, диск, дискета, флэш-карта и др.)
не просто заимствуются молодежью и активно употребляются,
но и получают новые наименования, становясь жаргонными
вариантами специальных лексем: бутявка — «загрузочная
дискета», вирий — «компьютерный вирус», винг — «жесткий
диск», винд — «операционная система Windows», кобель —
«кабель», мессага — «текстовое сообщение, посылаемое с помощью Интернета», лытдыбр — «электронный дневник»,
сгенерить — «создать», убить — «удалить компьютерную
информацию», угрек — «клавиша подтверждения» [ССМЖ:
88, 105, 104, 253, 313, 296, 482, 562].
Объектами номинации становятся программы, операционные системы, команды и файлы, оборудование, детали и составные части компьютеров, действия, связанные с компьютером.
Молодые люди со свойственной им иронией приспосабливают английские термины (основу компьютерного жаргона) к
русскому языку, обыгрывая, искажая их, сближая с русскими словами. Например, дисплюй — «дисплей», мыло, Емеля,
емелька — «e-mail», чекист — «название текстовой программы Check It», пентюх, пень — «компьютер Pentium», дрюкалка «принтер», мыльница «модем». в шутливых лексемах
компьютерного жаргона проявляется, по мнению М.А. Грачева, протест против американизации русской речи [Грачев, Романова 2008: 240].
202
«Обрусели» в молодежной речи названия всемирно известных брендов на компьютерном рынке: Панаслоник (Panasonic), Херокс (Xerox), Хулит Плацкарт (HewlettPackard), Багланд (Borland
International), Мелкософт (Microsoft) [Смирнов 2003]; наименования программ: Ирка (IRC) — «программа для публичного
интерактивного общения в сети», Аська (IСQ) — «программа для частного интерактивного общения в сети»; обозначения операционных систем: дося — «дисковая операционная
система DOS», дурдос — «операционная система DR DOS»,
вакса — «операционная система VAX» и т.д. Интернет-язык
дает имена по созвучию (кроме Ирки и Аськи, Клава — «компьютерная клавиатура», Лазарь — «лазерный принтер»,
Карлсон — «вмонтированный вентилятор», Барсик — «язык
программирования Бэйсик», Вика — «видео-(графическая)
карта»).
Популярно среди компьютерных пользователей и шутливое переосмысление, приспосабливающее официальные термины к повседневному обиходу. С этой целью подбираются слова, как правило, разговорные, со сниженной стилистической
окраской: простыня, портянка — «файл с листингом программы», хламовник — «корзина», бандура, карман — «дисковод», тряпка — «коврик для манипулятора «мышь», тараканы — «мелкие микросхемы», живность — «компьютерный
вирус», грохнуть — «разрушить систему защиты». Нередко
в качестве используемого фактического материала выступают
ставшие уже привычными для молодых лексемы молодежного
жаргона: косяк, глюк — «сбой в работе программы», тачка —
«персональный компьютер», чайник — «неопытный пользователь», рулить — «управлять базой данных».
в основе речевого поведения носителей компьютерного
жаргона лежит игровое начало, установка на юмор, шутку, желание говорить о сложных реалиях простым языком.
Ирония и самоирония пронизывают компьютерный жаргон. Об этом говорят и наименования, обозначающие его носителей: «продвинутых» в информационных системах — спец,
профи, хакер, гуру; пользователей — юзер (от англ. user); новичков — чайник; занимающих низшую ступень — ламер (от
англ. lame — хромой, слабый) [ермакова 2001].
203
Знатоки информационных систем и компьютерного жаргона не игнорируют новичков и непосвященных. Создаются специальные словари, составляются тексты, рассчитанные на разные группы адресатов. Носители жаргона стремятся сделать
свое коммуникативное пространство более открытым. И компьютер как увлечение становится все более популярным.
входят в моду компьютерные игры, получает развитие социолект прогеймеров — участников виртуальных игр. Прогеймеры — спортсмены нового поколения, достаточно образованные молодые люди (возраст современного прогеймера
колеблется в рамках 12—30 лет). Их игры развивают интеллект, быструю реакцию. С игровой деятельностью связана значительная часть лексики прогеймеров. виды компьютерных
игр: бродилка — «игра, в которой необходимо в ходе путешествия по неизвестной местности найти некий предмет (артефакт)» [ССМЖ: 83], леталка — «игра, имитирующая полет
на боевом самолете или космическом корабле», стрелялка —
«игра, простая по сюжету, главная цель которой поразить
противников»; персонажи игр: моб — «монстр, обладающий
искусственным интеллектом и атакующий игрока», криттеры — «мирные существа», танк — «персонаж, основная цель
которого сдерживать всех мобов»; приемы в игре: зерг — «атака большим количеством игроков», буф — «заклинание, которое увеличивает силы игроков».
в понятийно-тематическом плане жаргон прогеймеров
(любителей компьютерных игр) имеет общие черты с жаргоном толкиенистов (любителей ролевых игр). что вполне объяснимо общностью двух субкультур: игровым (виртуальным)
интересом.
лексика компьютерных виртуальных игр более закрыта
по сравнению с лексемами компьютерного жаргона. Как справедливо отмечает Ф.О. Смирнов, игровое пространство прогеймеров — «некое замкнутое, отгороженное от остального мира
пространство, где порядок задает игра» [Смирнов 2003].
Однако жаргон прогеймеров, являясь частью виртуального
общения, влияет на культуру языка интернет-общения молодого поколения. Так, короткие слова (нередко аббревиатуры),
которые используют игроки в чате при общении между члена204
ми своей команды и между командами-соперниками, получают широкое распространение: сай — «сказать, сообщить», ник
(от англ. nickname — прозвище) — «в играх вымышленное имя
персонажа»), LOL (от англ. Laughing Out Loud) — «помираю со
смеха»), ЕВНИП — «если Мне Не Изменяет Память».
Молодежь, общаясь по Интернету в режиме реального времени, становясь участниками чата определенных сайтов и форумов, использует различные средства передачи информации
и эмоций.
Кроме разговорных слов, лексем компьютерного жаргона,
элементов общемолодежного жаргона и т.д., создаются и специфические сетевые новообразования (которые получают широкое распространение и в новой форме молодежной коммуникации — в языке SMS-сообщений).
Основная категория слов, используемых для словотворчества, — это слова этикета: привки, прив, прет, прива (приветствие — привет), пасиб (признательность за оказанную
услугу — спасибо), пжлста (ответ на благодарность — пожалуйста), маладца (одобрение — молодец), споки (пожелание
спокойной ночи), чмоки (передача поцелуя). Сетевое общество
негативно относится к снобизму, официальности, словам придается легкость, краткость, непринужденность.
Стремление к краткости отражено в примерах: штоль (что
ли), номано, (нормально), грю (говорю), тя (тебя), мя (меня),
кто нить (кто-нибудь), седня (сегодня), норм (нормально),
тока (только).
Слова, помимо процесса сокращения, возможно, подвергаются и влиянию так называемого а(о)лбанского языка (языка
падонкафф), сущность которого — сознательное нарушение
орфографических правил («как слышим, так и пишем»). в результате появляются максимально приближенные к произношению «падонковские» слова: аффтар, жывотное, медвед, превед, ацтой; создаются фразы: «Превед, кросавчег!», «Аффтар
пешы исчо», «Ниасилил патамушта многа букоф», «В Бобруйск, жывотное!», «Ржу нимагу» и т.д. Албанский язык (его
антинормы) приветствуется определенной частью молодежи и
способствует падению грамотности (действует зрительная память).
205
Отдельные фразы албанцев, став «крылатыми», используются и в устной молодежной речи. его влияние обусловлено
«убыстрением мира», развивающимся «телеграфным стилем»
в SMS-сообщениях, в интернет-чатах, где необходимо максимально быстро передать мысль (отсюда: SMS-неграмотность,
нарушение норм, усечения, сокращения не только слов, но
и целых предложений и т.д.). Однако у «албанцев» есть своя
идеология; их язык — инструмент новой российской «Контркультуры», который существует не для того, чтобы упростить
устную речь и общение в чатах и форумах, а для того, чтобы
сплотить сотни и тысячи участников данного сообщества [Штифель // Электронный ресурс]. в то время как важнейшей чертой, например, SMS-сообщений, чатового общения является
общий позитивный, дружелюбный характер.
С этой целью слова не только сокращаются, а напротив
«удлиняются»: приветочки (привет), покась (прощание —
пока), чмафф, чмакс (поцелуй — чмок), агась (междометие
ага), спасибки (спасибо). Активно используются смайлики (своеобразное жаргонное пиктографическое письмо), помогающие
передать настроение участника чата, обратить на себя внимание:
(слушаю музыку),
(схожу с ума),
(показываю язык),
(плачу),
(скучаю).
(уважаю). в SMS-сообщениях
чувства передаются с помощью смайликов — определенного
следования знаков препинания: :)) (радуюсь); :-) (улыбаюсь),
;-) (подмигиваю), :*) (целую).
Современные технологии раздвигают рамки общения, в
процессе которого возникают и молодежные «сетевые» жаргонизмы: личка — «форма общения в чате в форме «тет-а-тет»,
вебка — «веб-камера», агент — «Майл агент (средство межличностного приватного общения в Интернете», игнорщик — «тот,
кто игнорирует сообщения по каким-либо причинам, как объективным, так и субъективным», пинать — «отправить письмо»,
оффнись (от англ. off — отключенный) — «перестань, не пиши»,
постучи — «отправь пригласительное сообщение» и др.
ввиду все возрастающей роли новых форм молодежной коммуникации жаргонные слова и выражения юзер-пользователей,
206
компьютерного общения легко проникают и в повседневную сферу, в общемолодежную речь. Например, нередко можно услышать в качестве приветствия «Превед, кросавчег!» (интересно, что при этом наблюдается озвончение вместо оглушения на
конце слова, появляется оканье — кросавчег). При расставании
возможно услышать чмоки-чмоки, споки-споки, для передачи
похвалы — маладца, веселья — ржу нимагу, усталости — перезагрузка, после завершения чего-то — гамовер (от англ. game
over) — «игра окончена», «конец всему».
Таким образом, развитие информационных технологий не
может не способствовать эволюционным процессам в сфере
молодежного речевого общения. Молодые люди воздвигают
границы и обосабливаются от других поколений не только
внешним видом, музыкальными пристрастиями, самоорганизациями в рамках субкультур, но и новыми способами коммуникации, а следовательно, и новыми языковыми средствами
общения.
«Русификация» английских терминов (в ее основе — языковая игра), наряду с аффиксацией, словосложением, аббревиацией, усечением, является одним из самых продуктивных
способов образования жаргонизмов в компьютерной сфере.
3.2.3.5. жаргон современной учащейся молодежи. Формируясь под непосредственным влиянием молодежных субкультур, русский молодежный социолект впитывает в себя
элементы уходящих, существующих и развивающихся разновидностей молодежного жаргона.
Нестареющей, постоянно обновляющейся частью молодежного социолекта остается школьный жаргон, отличающийся
экспрессивной образностью, эмоциональной насыщенностью и
шутливым характером. Имея длительную историю развития,
он обогащает систему средств и способов жаргонной номинации, расширяет понятийно-тематическую сферу молодежного
социолекта.
Сегодняшний жаргон учащейся молодежи — явление неоднородное. Но если рамки между видами школьных наречий
XIX века (гимназистов, лицеистов, кадетов, семинаристов, институток) были четкими и явными, то в настоящее время таких
207
барьеров между разновидностями жаргона учащейся молодежи (школьников, учащихся производственных училищ, семинаристов, студентов техникумов, колледжей и вузов, курсантов, аспирантов) нет, границы достаточно проницаемы.
Расширяется сеть учебных заведений, открываются школы
нового типа, но колледжи, техникумы, училища, вузы, академии и другие социальные институты открыты. Учащиеся могут свободно общаться с представителями различных учебных
заведений и становиться членами молодежных неформальных
объединений, что обусловливает взаимопроникновение жаргонизмов из «чужого» языка в «свой» и наоборот.
Однако в сравнении с другими социальными вариантами
языка молодежи жаргон учащихся — явление более стабильное.
в.С. елистратов отмечает: «У молодежных арго практически нет более-менее устойчивого состава... из всего многообразия наибольшей постоянностью отличаются студенческие
арготизмы, связанные с соответствующими реалиями, например экватор «время после зимней сессии на третьем курсе»,
стипуха «стипендия», автомат «автоматический зачет»,
абитура, абита «абитуриенты», технарь «техникум»... и
школьные арготизмы, такие как, физра «физкультура», тубзик «туалет», портфик «портфель», училка «учительница» и
т.п.» [елистратов 2000: 654].
Реалии школьной жизни остаются актуальными из года в
год: учеба, оценки, учителя, отношения внутри ученических
корпораций и т.д. Связь времен иллюстрируют общие идеографические пласты, например обозначения дневника, журнала
успеваемости и нарушений дисциплины: в ХIХ веке — бальник, книга скорби, кондуит, скрижали Иуды [СРШЖ: 44, 132,
136, 247] // в ХХI веке — книга ужасов, приговорник, ежедневник, миф для родителей [ТСРШСЖ: 128, 224, 91, 170];
обозначения последней парты: в ХIХ веке — кавказ, сахалин
[СРШЖ: 114, 238] // в ХХI веке — провинция, спальный район
[ТСРШСЖ: 226, 235]; наименования шпаргалок: в ХIХ веке —
антидраль, разведение клопов, шпаргалетка, говорящая
программа [СРШЖ: 40, 130, 306, 220] // в ХХI веке — источник знаний, неотложка, шпага, путевка в жизнь [ТСРШСЖ:
208
114, 183, 320, 231]. Богатством синонимов отличаются и ряды
образных лексических единиц, обозначающих поведение в
школе, на уроках: «отвечать у доски» — в ХIХ веке изрезаться в клочки, плавить балл, разводить от чрева антимонию
[СРШЖ: 130, 44, 300] // в ХХI веке — квакать, базар толкать, отстреливаться [ТСРШСЖ: 121, 30, 196]; «прогуливать уроки» — в ХIХ веке казенничать, лытать, огуряться,
спасаться [СРШЖ: 115, 151,182, 255 ] // в ХХI веке бродяжничать, лечь на дно, задинамить [ТСРШСЖ: 46, 83, 98]; «не
сдать экзамен» — в ХIХ веке скалиться, спалиться [СРШЖ:
246, 254] // в ХХI веке лохануться, пролететь [ТСРШСЖ:
54, 226].
Сегодняшний носитель школьного жаргона продолжает
традицию обозначения учебных заведений: соха — «аграрная
академия», керогаз — «академия нефти и газа», медуха —
«медицинский колледж», женский монастырь — «педагогический университет», профан — «профтехучилище»; учащихся по типу учебного заведения: академик — «учащийся
академии», индус, индюк — «учащийся индустриального
техникума», кадила «учащийся кадетского корпуса»; оценок: сладкая парочка, утка, паяльник — «двойка», болт,
вертикаль, градусник — «единица»; процесса подготовки к
урокам: париться, букварить, ботанировать [ТСРШСЖ:
259, 122, 166, 172, 228, 23, 110, 115, 201, 289, 203, 41, 53, 71,
201, 47, 44].
При этом наблюдаются в употреблении современных учащихся школяризмы ХIХ века: лебедь — «двойка» бурсак —
«студент», юрик — «студент юридического факультета», кадет — «ученик кадетского класса», камчатка — «последняя
парта», козерог — «первоклассник», шагистика — «строевая
подготовка», институтка — «воспитанница института благородных девиц» (ср. современное значение: «студентка института»), маман — «директор института» (ср.: «классный
руководитель»), классуха — «классная дама» (ср.: «классная
руководительница»), вторяк — «воспитанница второго отделения» (ср.: «ученик второго класса; студент второго курса»)
[ТСРШСЖ: 148, 49, 326, 115, 117, 129, 315, 112, 160, 126, 60]
и др.
209
вместе с тем новые поколения учащихся значительно обновили тематическое содержание, лексико-фразеологический состав современного школьного жаргона (его разновидностей).
Наблюдается, в частности, рост числа жаргонизмов в тематической группе «наименования учителей». Образования
подобных единиц — специфическая черта данного социолекта. в основе экспрессивных, эмоционально-оценочных обозначений — преподаваемый предмет, особенности внешности и
характера, возраст, привычки педагога: воевода, военторг —
«военрук», звездочет — учитель астрономии», органайзер —
«педагог-организатор», псих — «школьный психолог», мастак, мастачка — «мастер производственного обучения в
профессионально-техническом училище», принтер — «учитель информатики», буквоед, заноза, давила — «строгий учитель», бакенщик, бакенбардыч — «учитель с бакенбардами»,
новобранец — «молодой учитель», жвачка — «учительница с
нечеткой дикцией», дюймовочка — «стройная учительница»
[ТСРШСЖ: 56, 104, 193, 228, 161, 225, 47, 100, 75, 31, 184, 92,
90] и др.
Обогащение лексико-фразеологического состава школьного
жаргона обусловлено не только «эмотивно-оценочными интенциями» [Никитина 2003: 216], но и культурно-историческими
причинами, реформами в системе образования, новыми веяниями (экспериментальные классы, поездки за границу, новые учебные предметы, новые школьные принадлежности):
чат — «урок в форме дискуссии», тестилово — «тестирование», белки и стрелки, киборги, кролики — «ученики экспериментального класса», перелетная птица — «ученик,
уехавший за границу», инфа, инфо, инфер — «информатика»,
числогрыз «калькулятор», макар — «маркер», мазюкало —
«штрих-корректор» [ТСРШСЖ: 308, 274, 36, 122, 141, 230,
112, 312, 158], спец, спецуха — «занятия по спецтехнологии в
профессионально-техническом училище» [ССМЖ: 511]
Современные носители школьного социолекта обращаются и к новым источникам пополнения лексического состава:
названия художественных произведений, телепередач, кинофильмов, телереклама: без вины виноватый — «пострадавший за подсказку», большая стирка — «классный час», очу210
мелые ручки — «учитель труда», двое из ларца — «директор
и завуч», девушка с характером — «уборщица», последний
герой — «ученик у доски», Гарри Потер — «отличник», райское наслаждение — «последний звонок» [ТСРШСЖ: 55, 265,
241, 147, 77, 65, 63, 181]. в качестве источников вторичной
номинации используются строчки из песен: шаланды, полные
кефали — «дневник отличника», пой, ласточка, пой — «о воспитательной беседе учителя или родителей»; пословицы, поговорки, крылатые выражения: козел отпущения — «дневник»,
не все коту масленица — «об отличнике, получившем неудовлетворительную оценку», сказка про белого бычка — «урок
зоологии» [ТСРШСЖ: 315, 147, 129, 138, 251]. Обилие прецедентных текстов в школьном словотворчестве — следствие
популярности преобразования фразеологических выражений
в обществе, в частности в радиофире. Прецедентность объясняется стремлением молодежи эмоционально окрасить речь,
придать ей оттенок шутки, а также желанием обеспечить быстрое запоминание трансформированных фразеологических
выражений.
Для учащихся нового поколения характерно создание жаргонизмов на материале английского языка: зээнд (от англ. the
end — конец) — «звонок с урока», хауз (от англ. house — дом) —
«школа», хомяк (от англ. home work) — «домашняя работа»,
фрилайф (от англ. free life — свободная жизнь) — «каникулы», хэлпушка (от англ. help) — «помощь»; заимствование из
компьютерного жаргона: ламер — «отстающий ученик» (ср.:
ламер — «неумелый пользователь компьютера»), виснуть —
«неоднократно пытаться пройти очередное тестирование» (ср.:
виснуть — «переставать реагировать на запросы извне» — о
компьютере).
Одной из тенденций современного школьного жаргона является и тесное взаимодействие его с языком деклассированных элементов, вследствие чего в речи учащейся молодежи
становятся все более отчетливыми нотки агрессии: гнуть —
«воспитывать, требовать дисциплины», казенка — «школа»,
крематорий — «медпункт в школе», пахан — «директор школы», эшафот — «кабинет директора», хавчик — «школьная
столовая» и др. [ТСРШСЖ: 67, 115, 140, 203, 325, 299].
211
Показателем усиливающейся «агрессивности» школьного социолекта являются и номинации из «мира животных
и растений». Например, класс (учебное помещение) в речи
учащихся — это зоопарк, стойло, хлев, клетка; учительская — крысятник, хлев, гадюшник, клоповник, курятник,
змеиное (осиное) гнездо, логово, псарня, слоновник, улей,
муравейник; школа — аквариум, инкубатор, обезьянник,
муравейник, улей [ТСРШСЖ: 107, 266, 303, 126 142, 303,
62, 127, 145, 67, 153, 228, 254, 288, 176, 24, 111, 187, 176,
288]. возросло употребление зоо-фитоморфизмов (переосмысленных зоонимов и фитонимов) по отношению к учителям школы и преподавателям вузов (из 393 выявленных
нами зоофитоморфизмов 188, т.е. 47,83%). (Так, например,
злобный учитель получает обозначения зверь, гнида, клещ,
питон, тарантул, тля, гудзонский ястреб [ТСРШСЖ:
104, 67, 126, 213, 272, 219, 327] и др., а строгая учительница — волкодавовна, кобра, Мокрица Ковырялковна,
овчарка, пиявка, Тигра Львовна, пиранья [ТСРШСЖ: 57,
128, 171, 190, 213, 276, 212] и т.д.) в сравнении с молодежным жаргоном XIX века (где из 70 зоо-фитоморфизмов «посвящены» учителю только шесть, то есть 8,57%), количество
переосмысленных зоонимов и фитонимов, обращенных к педагогическому коллективу, возросло на 39,26%. При этом в
современном школьном социолекте в наименованиях учителя звучит дерзкая ирония, даже злая насмешка, тогда как
в XIX веке обозначения учителя были скорее шутливы, чем
оскорбительны.
Таким образом, как справедливо отмечает Т.Г. Никитина, «динамические процессы затрагивают как понятийнотематическую сторону лексико-фразеологического состава
школьного жаргона, так и его образно мотивационную базу»
[Никитина 2003: 216].
выросшие школьники становятся создателями и носителями студенческого жаргона. Стихия молодежной речи сохраняет свои традиции. Слова школьников, лексемы профессиональных училищ при употреблении в студенческой речи
воспринимаются как элементы лексики младших поколений
[Грачев, Романова 2008: 180].
212
Студенческий жаргон (как и любой другой социолект) состоит из двух частей — «производственного» лексического
ядра и «общебытового» словаря. «в производственное ядро
студенческой речи, — отмечает л.И. Скворцов, — входят слова
и выражения, так или иначе связанные с учебным процессом.
в общебытовой словарь входят слова и выражения, не связанные непосредственно с учебным процессом» [Скворцов 1966:
8—9].
«Производственный» словарь отражает обозначения учащихся вузов: общие (например, буратино, валенок, гений,
клиент, курсач, партизан, рядовой, студиозус, Энштейн)
и частные, учитывающие особенности и направленность вуза
(бублик — «студент библиотечного института», кулечник —
«студент института культуры», болячка, лекарь, медун,
скальпель, халат — «студент мединститута», музляк, садко — «студент музыкального учебного заведения», политехер,
полутех, цоколь — «учащийся политехнического института», курощуп, навозник, свиномат — «студент сельскохозяйственного института», истерик, истфакер — «студент исторического факультета», калькулятор, шизмат — «студент
физико-математического факультета», свистолог, филолох,
фололух, филфакер — «студент-филолог», легавый, юрок,
юрик — «студент юридического факультета»).
Социолект студентов тех или иных вузов (бубликов, шизиков, музляков, филолухов и др.) различается в соответствии
со спецификой учебного заведения или факультета. выбор
объекта жаргонной номинации определяется его актуальностью для молодежного социума, и студенты переиначивают
на свой лад прежде всего названия специальных дисциплин,
учебных пособий, специфические действия. У филологов: античка — «античная литература», зарубежка — «зарубежная
литература»; у студентов технических специальностей: начерталка — «начертательная геометрия», смех — «строительная
механика», димедролович, димедролыч — «сборник задач и
упражнений по математическому анализу Б.П. Демидовича»;
у юристов: административка — «административное право»,
гражданка — «граждановедение»; у студентов мединститута: звучить — «делать УЗИ — ультразвуковое исследование»
213
[ТСРШСЖ: 101, 182, 255, 81, 23, 71, 105] и т.д. в этой сфере
студенческий жаргон перекликается с соответствующим профессиональным жаргоном.
Но для всех студентов пара значит «лекционное или практическое занятие», академка — «академический отпуск»,
госы — «государственные экзамены», студак — «студенческий билет», степа, степуха, стипа — «стипендия», лаба —
«лабораторная работа», курсач — «курсовая работа», колок —
«коллоквиум», экватор — «праздник студентов, прошедших
половину срока обучения», корочки — «диплом», препод —
«преподаватель», «общага — «общежитие», коменда — «комендант общежития». Это традиционные слова, переходящие
от одного поколения студентов к другому.
Они выполняют опознавательную функцию, подчеркивают
корпоративную избранность студенчества, закрепляют его социальное положение в обществе и составляют устойчивый лексический пласт, который с каждым годом обогащается.
Обновление жаргонных слов осуществляется при помощи
различных способов словопроизводства (усечения, аффиксации, словосложения, переосмысления, игры со словом, русификации английской лексики и т.д.) и отражает стремление
студенческого жаргона к иронии, экспрессии: хор — «оценка —
хорошо», зак — «студент заочного отделения», актоз — «актовый зал», вторяк — «повторная попытка сдачи экзамена»,
кубаторить — «хорошо разбираться в каком-либо предмете»,
мозгопудрилка — «сложный для усвоения учебный предмет»,
толкучка — «учебная аудитория», гуманитарная помощь —
«подсказка», бук — «книга» (от англ. book), геймовер — «экзаменационная сессия» (от англ. game over — конец игры)
[ТСРШСЖ: 304, 98, 24, 60, 143, 171, 277, 220, 47, 63].
Необходимо отметить шутливый характер студенческих
жаргонизмов: они, создаваясь для речевой забавы, игры, делают общение непринужденным, речь эмоциональной, образной,
разнообразной. Их экспрессивно-эмоциональная функция доминирует над номинативной.
лексемы, составляющие «производственное» ядро студенческого жаргона, «функционируют в молодежной среде при
общении преимущественно в узко очерченных речевых ситуа214
циях, связанных с повседневным учебным трудом» [Шмачков
2005: 8] и не актуальны для других носителей молодежного социолекта.
вторая часть студенческого жаргона, относящаяся к сфере
досуга и быта (хавчик — «еда», в натуре — «в действительности», косяк — «ошибка», тусоваться — «отдыхать», отстойный — «плохой», облом — «неудача»), в отличие от собственно студенческой, является интержаргонной — «общей
частью бытового словаря разных жаргонных формаций». в
семантически преобразованном виде данные лексемы свободно переходят в просторечный стиль, становясь нижним ярусом
обиходно-разговорной речи [Скворцов 1966: 10, 17].
Подвижность студенческого жаргона, его изменчивость,
постоянное обновление рассматриваются исследователями
как яркие, характерные черты данного социолекта [Дубровина 1980]. Однако, утверждает А.М. Грачев, нужно подходить
дифференцированно: одни пласты действительно быстро сменяемы, другие — нет. «возможно, — пишет ученый, — на это
влияют, и устойчивые группы молодежи, например музыканты» [ССМЖ: 12]. Подтверждает этот подход история слова
башли.
Пришедшее из тайного офенского языка (где слово баш
означало «грош» (денежную единицу) [См. Даль в.И. Словарь
офенского языка // Бондалетов 2004: 242], оно в 1960-е годы
становится настолько популярно среди студентов, что вызывает протест у молодых людей — борцов за чистоту русского
языка. К.И. чуковский пишет о студенте Д. Андрееве, который в многотиражной газете Московского Института стали
громко осудил арготизмы студентов: ценная девушка, железно, законно, башли, хилок, чувак, чувиха и т.д.» [Андреев Д.
Следы людоедки // газета «Сталь». — 1961. — № 18 // чуковский 1962: 103]. Разделяя возмущение студента и описывая
падение общей культуры, К.И.чуковский успокаивает общественность: «этот грубый жаргон — дело временное... в отличие от подлинных слов языка арготические словечки ежегодно
выходят в тираж». «Можно не сомневаться, — утверждает исследователь, — что тот будущий юноша, который в 1973 году
скажет, например, рубать или башли, не встретит среди своих
215
сверстников никакого сочувствия и покажется им безнадежно
отсталым» [чуковский 1962: 103]. Но время показало живучесть «словечка»: оно фиксируется в современных словарях
молодежного жаргона [ССМЖ; СМСН] и не только не устарело, но и «обросло» производными — башлевый (башлястый),
башлик (башляк), башлить, башлять (в словаре М.А. Грачева сопровождаются пометой (Муз.)).
Ошибочным оказалось предсказание судьбы и для жаргонизма вау. Вау из американского студенческого сленга: в
1940-е годы употреблялось по отношению к хорошенькой девушке. в 1962 г. К.И. чуковский называет жаргонизм устаревшим, причисляя его к словам-однодневкам: «все эти вау и драб
отцвели, не успев расцвесть. Очень хрупки слова-однодневки:
всякое новое поколение учащихся постоянно заменяет их новыми» [чуковский 1962: 108].
Прошли десятилетия, и е.А. Земская, изучающая «прежде всего общий жаргон, употребляемый лицами разных специальностей и проникающий в сферы массовой коммуникации», выявляет в ряду новых жаргонизмов, т.е. появившихся
на рубеже ХХ—ХХI вв., и слово вау, характеризуя его как высокоактивное, обладающее широкой семантикой: «Как новое
словечко отметим новое молодежное междометие Вау — заимствование из английского. выражает восторг, восхищение.
Вау! Обычно кричат в толпе, на стадионе, в кино: Вау — взвыла толпа! Употребляют это слово и отдельные люди. Слышала
его в Абхазии, в Сухуми на молодежной дискотеке» [Земская
2006: 245].
Продолжим наблюдение за современным функционированием слова вау. 25 октября 2008 года. Телевизионное шоу
«ледниковый период». Один из членов жюри, Петр чернышов,
передавая свое восхищение и комментируя высокие баллы (6 /
6), произносит: «Я поставил пометку «Вау». Для меня это слово значит многое: выбор музыки, великолепное катание, отличную технику, высокий артистизм!» вслед за ним и ведущая
программы повторяет: «Да, Вау!»
Таким образом, не всем студенческим жаргонизмам суждено быстро исчезнуть. Ушедшие на время, они могут возродиться, расширив семантику и сферу своего употребления.
216
Студенческий жаргон — это живая, развивающаяся и очень
подвижная система языка.
Современная студенческая молодежь — многочисленная,
активная, мобильная, открытая для общения часть общества,
и тем самым закономерно влияние на формирование ее социолекта других жаргонов, а также проникновение результатов
ее словотворчества в общемолодежную повседневную речь. По
мнению л.И. Скворцова, студенческий жаргон «составляет
основу молодежного сленга, господствует над другими жаргонами» [Скворцов 1981: 67].
Таким образом, жаргон учащейся молодежи, продолжая
традиции школяров прошлых эпох, эволюционирует: раздвигаются его понятийно-тематические рамки, увеличивается ряд
источников обогащения, расширяется сфера употребления.
Различаясь в соответствии со спецификой учебного заведения
(факультета), жаргон школьников и студентов имеет объединяющее (школьников и, соответственно, студентов) «производственное» ядро. Эмоционально-экспрессивная функция преобладает над номинативной, особую популярность получает игра
с языковым материалом. вместе с тем жаргон школьников
стал более агрессивен: наблюдается активное заимствование
уголовной лексики, ее переосмысление. Обновление студенческих жаргонизмов (посредством усечения, аффиксации, переосмысления, русификации английской лексики) нацелено на
иронию и шутку. Жаргон учащейся молодежи, обогащаясь за
счет взаимодействия с другими вариантами языка современной
молодежи, вместе с тем пополняет лексико-фразеологический
состав общемолодежного жаргона.
3.2.3.6. жаргон солдат и матросов срочной службы. Особое
положение в молодежной речевой практике занимает жаргон
армейской среды (солдат и матросов). в силу специфики условий его бытования (изолированность от общества, казарменный
дух) жаргон армии носит более закрытый характер. Носители
данного социолекта отделены от общества наличием собственных законов (воинских уставов), собственных карающих органов (военных трибуналов, гауптвахт, дисциплинарных батальонов), специфическими неуставными отношениями.
217
Призванные на воинскую службу молодые люди, разные по
физической подготовке, характеру, интересам, культуре, воспитанию, попадают после гражданки (так по-солдатски называют свободную жизнь до призыва) в воинский коллектив, где
единая форма, свои традиции, сложившийся речевой обычай.
«Жаргоны, — отмечает С. Стойков, — возникают во всякой
замкнутой среде... особенно широкое распространение они находят среди солдат... вообще среди молодых людей, между которыми имеется продолжительный непосредственный контакт
и которые чувствуют себя в известной степени отделенными от
остальных членов общества» [Стойков 1957: 82].
Адаптируясь к казарменной жизни, новобранцы узнают жаргонные обозначения родов войск: бронекопытные
войска — «бронетанковые войска», десантура — «военновоздушные войска», «группа военнослужащих вДв», королевские войска, мобута — «строительные войска», кресты — «войска противовоздушной обороны» [ССМЖ: 84, 160, 167, 173];
оружия: аксушка, железо — «автомат», асушка — «пулемет
«АСУ» [ССМЖ: 47, 38, 187]; объектов, помещений воинской
части: будка — «вышка для часового», бытовка — «бытовая
комната в воинской казарме» [ССМЖ: 85, 91].
Разговорно-сниженные, грубовато-фамильярные наименования лиц знакомят новое пополнение военнослужащих с командирским составом, с солдатскими обязанностями: батя,
комод — «командир батальона», замок — «заместитель командира взвода», барахольщик — «солдат, который заведует
кладовой», голкипер — «военнослужащий, находящийся на
контрольно-пропускном пункте», головастик — «военнослужащий, работающий с головными частями машин» [ССМЖ:
61, 260, 57, 136]. Синонимические ряды жаргонных слов болтанка, болтуха, болты, дробь, шрапнель, шурупы — «перловая каша», холодняк, колотун, дубак, дубильник — «холод»
(ср. дубильник — «часовой»), щемить, фазить, кумасить,
топить (давить) на массу — «спать» говорят, насколько
значимы (в дали от родного дома, в казарменной жизни) еда,
сон и тепло.
Жаргон раскрывает актуальные для армейской жизни
реалии: завязать селедку — «надеть солдатский ремень»,
218
задвигать кирзу — «надеть сапоги», играть в слоны, слоники — «носить противогазы», давать копыти — «убегать», голячить — «подметать пол» [ССМЖ: 197, 221, 148, 137].
Закрытость армейской среды влияет на характер бытующего в ней жаргона: значительное место в лексиконе солдат занимают наименования лиц, отражающие неписаную казарменную иерархию. Новобранцам (молодежи, молодым) с первых
же дней присваивают пренебрежительные клички: дух, запах,
доходяга, желудок, глобус, сынок (сыняра), слон, салага (салабон) [ССМЖ: 181, 207, 171, 188, 132, 501, 531]. Находясь на
нижней ступени, духи (подчеркивается их эфемерное состояние) должны во всем беспрекословно подчиняться черпакам —
«прослужившим в армии один год», дедам, старикам — «прослужившим более полутора лет», дембелям — «солдатам после
приказа об увольнении в запас» [ССМЖ: 156]. Общей темой
субкультуры солдат срочной службы являются напряженные
отношения между теми, кто начинает службу, и теми, кто ее
заканчивает, между подчиненными и начальниками сержантского звена: «Запомни, дух, — попал ты в ад / Здесь нет чертей — здесь есть сержант» или «Хоть мне не так уж много
лет, / Запомни, парень, я твой дед. / И мой кулак твой мудрый
друг / В учебе доблестных наук» [Бойко 2009].
Прослужив год и более, пройдя испытания перехода на высшие ступени, бывшие новобранцы приобретают привилегии и
право повелевать. Испытав на себе всякого рода унижения, они
позже подвергают им других. С этим негативным явлением
армейской жизни связаны жаргонизмы дедовщина, неуставщина — «неуставные отношения в воинском подразделении,
военнослужащих раннего призыва над военнослужащими
позднего призыва», дедовать — «издеваться над солдатами
позднего призыва» [ССМЖ: 154, 345], косичка — «специально
скрученный ремень, используемый в качестве плети при ритуальном «переводе» молодых солдат на вышестоящую ступень
неуставной иерархии», дедушкины сказки — «рифмованные
байки, которые молодые солдаты читают старослужащим после отбоя» [Кнорре, Мирошкин 1999].
Иерархическое подчинение, построенное на длительности
пребывания в замкнутом молодежном коллективе, — традиция,
219
идущая из глубины веков (ср. жаргонный материал ХIХ века:
семинарское — богослов прикажи, философ распорядись, а
ритор на посылочках; кадетское — цуканье старых кадет
над новичками-рябцами; студенческое — прислуживание
фуксов, бранд-фуксов заслуженным корпорантам, ольдерменам). О традиции воспитывать (дрессировать) новеньких
(зверей) в военных училищах прошлых веков свидетельствуют
воспоминания их воспитанников: «...для наказания новеньких, в некоторых важных случаях, существовала даже особая, так называемая, исправительная плетка, или зверобой,
с пулею на конце, переходившая от потомства к потомству и
хранившаяся обыкновенно у самого старого воспитанника, отличавшегося особым зверством в обращении» [витковский
1896: 122]. Понятию зверь в кадетском жаргоне ХIХ века были
синонимичны обозначения хвостатый, пернатый, рогатый,
мохнатый, подчеркивающие униженное положение новеньких, при этом определение хвостатый указывало на такой
немаловажный атрибут зверя, как хвост. в кадетском обиходе
имеющий хвост (хвостатый зверь) приобретает человеческий
облик только после рубки хвостов: «Генерал выпуска» зачитывал соответствующий приказ, после которого производилась
«рубка хвостов»: вновь произведенным отсекали «хвост»
рапирой, что символически означало переход в человеческое
состояние» [лощилов 2001]. Наблюдения свидетельствуют,
что символический образ новичка — «зверя» (пернатого,
хвостатого) и символический обряд перехода из новичказверя в равноправного учащегося были приняты (задолго до их
распространения в русских кадетских корпусах) в студенческом кругу немецких студентов. «в известный день, — пишет
л. Модзолевский, — старший студент — depositor, в странной
торжественной одежде, принимал нарядившихся разными зверями вакхантов, которые должны были чувствовать, что они
еще не студенты, следовательно, еще не истинные люди, а просто — рогатые животные или звери» [Модзолевский 1865: 19].
Обряд посвящения в студенты сопровождался «насмешками и
глумлениями над новичками», «доходил до безобразных размеров, до отвратительных выходок, и назывался «обрезыванием хвостов» [Модзолевский 1865: 18].
220
Изолированность и принудительность нахождения на ограниченной территории диктует свои законы. «Наиболее благоприятные предпосылки для развития профессиональных
жаргонов заложены в корпоративно-замкнутых профессиональных группах непроизводственного характера, например,
среди солдат и матросов, среди учащихся закрытых учебных
заведений» [Жирмунский 1936: 114].
Закрытые учебные заведения, кадетские корпуса, казармы
порождают схожие типы, культивируют силу и жестокость.
Как в бурсе, в военных корпусах ХIХ века начальство устанавливало власть одних учащихся над другими, так и в современной армейской среде дедовщина не искореняется, а поддерживается военачальниками с целью заставить молодых (особенно
своенравных) подчиняться правилам армейской жизни.
Для достижения воспитательного эффекта в качестве наказания провинившихся солдат (как молодых, так и служивых)
переводят в дисбат — «дисциплинарный батальон», содержат
на губе — — «гауптвахте», отсюда бытование жаргонизмов:
губарь — «солдат, служащий на гауптвахте», вертолет —
«нары на гауптвахте», вертолетчик — «арестованный солдат
на гауптвахте», диспетчер — «старослужащий солдат в дисциплинарном батальоне, который, издеваясь над новичком,
заставляет последнего имитировать выполнение команд, применяемых к летчикам» [ССМЖ: 145, 146, 99, 165].
Нравы в дисциплинарном батальоне передают выражения:
игра в войну, гладиаторский бой, турнир самцов — «драка новичков дисциплинарного батальона (один из видов прописки), грудь к осмотру — «способ издевательства: новичка
долго и целенаправленно бьют в грудь по выпуклой металлической пуговице, следя за тем, чтобы она вошла в межреберье»,
играть в чапаева — «один из способов издевательства, при
котором лицо новичка погружают в тазик с грязной водой»
[ССМЖ: 221, 144].
Отражающиеся в армейском жаргоне неуставные отношения, по мнению исследователей, похожи на взаимоотношения между заключенными в ИТУ. «Условия службы и отбывания наказания в местах лишения свободы, — подчеркивает
М.А. Грачев, — имеет ряд общих внешних атрибутов: мужской
221
состав, вынужденное подчинение, жесткая иерархия и распорядок дня» [Грачев 2005: 219].
Не случаен тем самым переход арготизмов (в конце 80-х —
начале 90-х гг., когда наблюдается активизация криминального мира и усиливается армейская дедовщина) в солдатскоматросский жаргон. Заимствованные арготизмы касаются в
основном характеристики лиц, взаимоотношений: тихарь —
«необщительный солдат; солдат-осведомитель» (в арго —
«оперативный сотрудник МвД; доносчик; осведомитель»); чухан — «неопрятный и ленивый солдат» (в арго — «неопрятный,
грязный заключенный, вследствие этого унижаемый сокамерниками»); мужик — «неприметный солдат» (в арго — представитель основной массы заключенных, добросовестно работающий и отдающий часть денег в воровскую кассу» [ССМЖ: 541,
626, 326] и др.
Арготизмы связаны с отбыванием солдата (зека) на гауптвахте (киче, китче), с сигналами тревоги во время неуставных занятий: солдатское палево, матросское вассер.
Переклички с уголовной средой отражают и «адаптированные» к солдатской и матросской службе арготизмы: сундук — «мичман» (в арго — «человек, не подозревающий, что
имеет дело с ворами», шнурок — «солдат от полугода до одного года службы; офицер от младшего лейтенанта до капитана»
(в арго — «подросток, прислуживающий профессиональным
преступникам», пайка — «прием пищи; кусок хлеба с котлетой, мясом, маслом, сахаром для солдата, который по какимлибо причинам не пошел в столовую» (в арго — «хлебный
паек») [ССМЖ: 528, 636, 377].
Таким образом, значительный пласт современной армейской лексики был заимствован военнослужащими из уголовного арго. вместе с тем необходимо отметить, что связь между
арго и армейским жаргоном не является односторонней: происходит взаимный обмен лексемами. Так, в арго: губа — «карцер» (ср.: в солдатском жаргоне — «гауптвахта»); пиджак —
«осужденный, имеющий небольшой срок» (ср.: «солдат,
служащий после приказа министра обороны об увольнении в
запас»); дембель — «освобождение из мест лишения свободы»
222
(в солдатском и матросском жаргонах — «увольнение в запас»)
[Грачев 2005: 220].
Одна из причин связи двух социолектов заключается в общих чертах мировосприятия. Общая тема — ожидание завершения принудительной службы (в уголовной среде — срока
заключения): «Скорей бы ужин и отбой, скорей бы дембель и
домой» или «Три пары сапог, две пары х / б, и на стене можно
писать ДМБ» [Бойко 2009].
Подсчет времени до «освобождения» от службы реализуется
и в жаргонизме стодневка — «сто дней до приказа об увольнении в запас солдат и матросов срочной службы», и в наименованиях лиц, отражающих длительность пребывания на службе,
иерархические ступени, рост привилегий (дух — чиж — черпак — дед): «Если ты без сна опух, / значит ты всего лишь
дух. / Если ты поспал чуток, / значит ты уже чижок. / Если
спишь ты кое-как, / значит ты уже черпак. / Если ты проспал обед, / нет сомненья, что ты дед» [Бойко 2004: 170].
Подготовка к возвращению на гражданку — это целый ритуал. За шесть месяцев до увольнения в запас ставшие дедами
(а на флоте годками) постепенно устраняются от армейских
дел. внешний вид тоже показателен — подкованные сапоги
гармошкой, гнутая бляха (пряжка) на ослабленном ремне, отсутствие тренчика (передвижного кольца) на поясном ремне,
толстая подшива (свернутый определенным образом отрезок,
как правило, белой ткани вместо сменного воротничка), расстегнутый ворот кителя, ушитые брюки, нагрудные знаки и
нашивки.
После официального опубликования приказа Министра
обороны о демобилизации отслужившие свой срок становятся
гражданами, или дембелями. Они всем видом подчеркивают
свою отстраненность от обязанностей уставщины и от привилегий дедовщины. Начинается подготовка важных атрибутов:
дембельского альбома — «красиво оформленного альбома с
фотографиями, рисунками и надписями, напоминающими о
годах армейской службы», дембельской парадки — «парадновыходной формы с наутюженными стрелками, расшитой ак223
сельбантами, чеканками, золотыми погонами», шеврона (нарукавного знака) на белой подкладке.
все тяготы службы забываются, на первый план выдвигается желание выглядеть достойно, а дембельские альбомы, с
пожеланиями, — это «отголоски» альбомов воспитанниц института благородных девиц, а позже — девичьих дневников, с
их лирическими стихотворениями, песнями и клятвами в верности и дружбе. Другими словами, молодежные субкультуры
перекликаются, и даже «мужественный» армейский фольклор
не лишен лирики. Одна из тем устойчивых фраз, рифмованных
строчек в дембельском альбоме — любовь, верность, измена:
«Любовь девушки, как ремень — чем ближе к дембелю, тем
слабее», «Никакая девушка не ждет так парня, как солдат
ждет дембеля» [Бойко 2004: 169].
в матросском жаргоне тему измены отражает выражение
ходить под чужим флагом — «не дождаться своего любимого, который служит на военно-Морском флоте и выйти замуж
за другого».
У молодежи, служащей на военно-морском флоте, наряду
с единицами общего военного жаргона, бытует своя специфическая лексика, которая ассоциируется с морской тематикой,
водной стихией и отражает понятийный мир военно-морской
службы: камбуз (камбузяра) — «толстый матрос», голландка — «матросская рубашка», беска — «матросская бескозырка», дать гари — «увеличить скорость судна», будка — «подъем
на корабле» (ССМЖ: 232, 136, 66, 149, 85), караси — «грязные
носки», яшка — «якорь», стоять на яшке — «стоять на якоре», боцманенок — «матрос из состава боцманской команды»
[Бойко 2009], чемодан — «парусиновый мешок со шнуровкой
для хранения вещей матросов», через день на ремень — «режим несения дежурной службы: день дежурства, день отдыха», черноморец — «служащий на черном море» [Каланов
2002: 400, 401].
Представители каждого рода войск (как водной, так и сухопутной службы) имеют собственные жаргонизмы, которые
понятны только им. Свои выражения у пограничников, летчиков, десантников и т.д. Социолект военнослужащих отличается войсковой и региональной спецификой.
224
Составленный в. Коровушкиным «Словарь русского военного жаргона» охватывает всю историю российской армии и
включает военные жаргонизмы всех видов, родов и служб вС.
Например, идашка (вМФ: подводный флот) — «индивидуальный дыхательный аппарат», изгнанный из рая (ГБ: солд.) —
«призывник», потухшее светило (чввИУ — РЭ) — «курсант,
который ничего не знает, а все, что узнает, быстро забывает»,
мурзилка (ввС: летчик) — «журнал по технике безопасности», капрал (вИКИ) — «прапорщик», цинка (вДв) — «ящик
с патронами» [Коровушкин 2000: 118, 224, 210, 124, 316].
Свой лексикон и у солдат, служивших в Афганистане: афган — «Афганистан», афганец — «советский солдат, воевавший в Афганистане», вертушка — «вертолет марки МИ-8»,
черные аисты — «пакистанский отряд особого назначения,
засланный в Афганистан для диверсий», бронетюфяк — «бронежилет», броня — «бронетранспортер». «Специфика местного колорита, — отмечает Б. Бойко, — представлена наименованиями реалий Афганистана, единицами персидской лексики,
ассимилированными в систему разговорной русской речи, а
также наименованиями реалий военной службы в Афганистане на основе русской лексики» [Бойко 2005: 585]. Так, исключительно «афганское» происхождение у слов: колючка — «отвар верблюжьей колючки, применявшийся для профилактики
желудочно-кишечных заболеваний», консервы — «мины», сигары — «неуправляемые реактивные снаряды», кефир — «дизельное топливо» [ССМЖ: 258, 263, 489, 242].
в речевом обиходе молодых солдат, воевавших в Афганистане, наблюдаем стремление «анимализировать» материальные предметы — боевые машины: шмель — «вертолет огневой поддержки «Ми-24», стриж — «Су-17», грач — «Су-25»,
слон — «танк», корова «тяжелый транспортный вертолет»,
чайка — «грузовая автомашина» [ССМЖ: 635, 525, 141, 501,
267, 612]. Явление «анимализации» на примере воровского
арго рассматривал в 1930-е годы Д.С. лихачев, расценивая распространение зооморфизмов на обозначения неживых предметов как тенденцию «возложить ответственность за удачу или
неудачу того или иного поступка на окружающие предметы»
[лихачев 1935: Т. 3—4, 80]. Исследователь воровского мыш225
ления подчеркивал, что эта тенденция в пережиточной форме
сохраняется и в обычной речи и особенно сильно проявляется в
моменты сильного эмоционального подъема говорящего. С некоторой оговоркой можно приложить данную тенденцию и к
нашему материалу: в Афганистане, в условиях опасных военных действий, когда чувства и эмоции напряжены, у юных солдат возникает желание ощущать «поддержку», пускай даже
неодушевленных предметов, от исправности и мощности которых в немалой степени будет зависеть успех боя (в подтверждение нашим мыслям можно привести пример переноса фитонима на автоматический миномет: «МТлБ внизу, на дороге,
теперь казавшейся юркой змейкой, превратился в песчинку,
но сознание того, что к нему припаян «василек», действовало
успокоительно» [ССМЖ: 96]).
Разнообразие вариантов языка солдат и матросов срочной
службы объединяется лексическими пластами общего военного жаргона. Различные субкультуры военнослужащих входят
«составной частью в субкультуру военнослужащих срочной
службы вооруженных сил в целом» [Бойко 2009].
Таким образом, служба в армии и на военно-морском флоте отличается специфической лексикой и фразеологией. Являясь частью повседневной армейской жизни, солдатский
социолект отражает быт и сложившиеся (иерархические) взаимоотношения его носителей. Значительную часть армейского жаргона занимает агентивная лексика (обозначения командирского состава, наименования солдат разных лет службы).
в силу корпоративности и неуставных традиций армейского
социума нередко наблюдаются заимствования из уголовной
среды.
Жаргонизмы, связанные с воинской службой, характеризуются войсковой и региональной спецификой. Родившись в
недрах солдатского социолекта, многие из них (например, дембель, дед, дедовщина, губа, афган, афганец, дух, десантура)
переходят в общемолодежную речь, становятся общераспространенными. Этому способствуют и внелингвистические факторы: всеобщая воинская обязанность, общественное внимание
к порядкам в армии, художественные произведения (фильмы)
о современной армейской службе. в настоящие дни актуален
226
вопрос. в связи с сокращением службы изменятся ли порядки
в армии, исчезнет ли иерархическое подчинение и, как следствие этого, каким будет лексико-фразеологический состав обновленного армейского жаргона?
3.3. Динамика русского молодежного социолекта.
Классификация социальных вариантов языка
молодежи (в диахронии)
Русский молодежный социолект многолик, он прошел путь
от школьного жаргона до социально многослойного языкового явления, вызывающего противоречивые оценки. На первом
этапе своего формирования он представляет собой богатый
пласт лексики, создаваемый учащимися различных учебных
заведений ХIХ века. его отличает вариативность (по типу учебного заведения, где бытуют жаргонные слова) и корпоративная замкнутость. Молодежный социолект отражает актуальные реалии школьной жизни и характеризуется образностью
и меткостью, шутливостью и эмоциональностью. Несмотря на
ироничность и грубоватость отдельных лексем, он безобиден и
не агрессивен.
в 1920—1930-е годы, вследствие новых социальных условий, революционных реформ, изменения состава учащихся,
«снижения стиля» в сторону языка социальных низов, молодежный жаргон в общественной оценке стал нести идеологическую, политическую окраску. если в ХIХ веке жаргон учащейся молодежи критиковался за нарушение норм литературного
языка, в рамках вопросов культуры речи, то в 20—30-е годы
XX века к этой проблеме добавилось беспокойство за проникновение в речь школьников социально опасных элементов
(слов из «Блатной музыки», т.е. из языка преступников), за
развитие языкового хулиганства. в эти же годы жаргон беспризорников и школьников рассматривается как результат социальных потрясений, как реализация пролетарского языка,
в качестве противопоставления речи гимназистов («маменькиных сынков») ХIХ века.
227
Дальнейшая история молодежного жаргона тесно связана
с неформальными молодежными объединениями, появление
и развитие которых стало возможным лишь в 50—60-е годы
ХХ столетия. Именно в эти годы общественность возмущена
поведением, образом жизнью и речью стиляг — молодых людей, преклоняющихся перед Западом, а позже, в 70—80-е годы
недовольство вызывают социолекты идеологизированных (с
ориентацией на запад) молодежных субкультур хиппи, панков,
металлистов, рокеров. в эти же годы начинают появляться
политизированные молодежные объединения (чистильщики,
очистители, дворники, ремонтники, стригуны, санитары и
др.), чей жаргон отражает борьбу с ведущими, по их мнению,
«буржуазный» образ жизни молодежными течениями. возрастает количество и численность агрессивных группировок (конторщики, мотальщики, теляги, гопники, скинхеды и др.); их
социолекты оппозиционны, направлены на противостояние
обществу, разжигают национальную, расовую и религиозную
вражду.
То есть молодежный жаргон — это уже не просто нарушение принятого обществом стандарта (литературной нормы),
речевая игра, забава, а продуманное следование определенной
идеологии: в послереволюционные годы — проявление пролетарской идеологии; в более поздние периоды, например, во время стиляг и хиппи — западной, буржуазной; на современном
этапе — выражение экстремистских, антифашистских взглядов.
Молодежные жаргонизмы не только отражают определенные реалии, но и содержат отношение его носителей к окружающему миру, отражают мировоззрение. Жаргоны молодых
людей, объединенных общим интересом (путешествия, музыка, танцы, компьютер, спорт, игры и т.д.), раскрывают символику поведения, «дух» определенного молодежного объединения, раскрывают общее и специфическое.
Специфическое выявляется в процессе изучения так называемой «производственной» лексики. «Содержание молодежных подъязыков, — справедливо отмечает И.С. Кон, —
определяется прежде всего профессиональными объектами
номинаций и некоторым, большим или меньшим, ядром тер228
миноидов, номинаций арготизмов в каждом из социальнопрофессиональных объединений, студенческих, армейских,
эстрадно-музыкальных и пр. в то же время разные социальнодемографические и социально-профессиональные жаргоны отличаются и по своей экспрессивной окраске: в одних случаях
она более агрессивна, груба, в других — несколько юмористична» [Кон 1989: 162].
Понятийно-тематическое
содержание
«молодежных
подъязыков» отражает жизненный настрой, психологию их
носителей. если социолект квнщиков представляет субкультуру молодых людей, с уверенностью смотрящих в будущее
(КвН — это «гимн жизни»), то жаргоны новейших молодежных неформальных группировок готов и эмо свидетельствуют
о пессимизме и депрессии его представителей. Наши наблюдения позволяют дифференцировать: грубость, агрессивность
отличает жаргон хулиганствующей молодежи, скинхедов,
футбольных фанатов; шутливость, доминирующая над другими чертами, присуща митькам, автостопщикам, уличным
музыкантам, туристам, толкиенистам, компьютерщикам,
квнщикам, учащейся молодежи. Позитивное начало преобладает.
Молодежный социолект (несмотря на периферийное положение в лексической системе языка) является, как было
наглядно проиллюстрировано в данной главе, неотъемлемой
частью русского языка, отражающей культуру, социальные
ценности значительной части его носителей — молодежи.
в приведенной раннее классификации социальных диалектов (см. с. 37 монографии) он представлен как разновидность групповых, или корпоративных, жаргонов. в настоящее время в силу влияния, которое оказывает молодежный
социолект на формирование национального языка, и вследствие богатства его разновидностей, его динамики назрела научная необходимость в разграничении социальных вариантов
языка молодежи.
Опираясь на достижения ученых, посвятивших свои труды
(в числе которых и словари) природе и составу молодежных
жаргонов, на проведенное нами диахроническое исследование,
229
представим классификацию молодежных социолектов, учитывая социальную среду, время и условия их бытования, функции, тематику и источники пополнения.
1) Жаргоны учащейся молодежи (ХIХ век: студентов, семинаристов, гимназистов, лицеистов, кадетов, воспитанниц
института благородных девиц; послереволюционные годы
ХХ века: студентов, учеников трудовых школ, училищ; вторая
половина ХХ века — начало ХХI века: школьников, учащихся
производственных училищ, семинаристов, кадетов, студентов
техникумов, колледжей и вузов).
2) Жаргоны проповедующих определенную идеологию неформальных молодежных объединений (конец 1940-х — начало 1960-х годов: стиляг; конец 1960-х — начало 1980-х годов:
хиппи; начало 1980-х — 1990-е годы: бриолинов (неостиляг),
панков, системщиков, митьков, фашиков, чистильщиков,
скинхедов, антифашистов, мажоров, хайлафистов, попперов; начало ХХI века: эмо, готов).
3) Жаргоны молодых людей второй половины ХХ — начала
ХХI века, интересы которых: музыка и танцы (уличных музыкантов, металлистов, рэперов, хипхоперов, ролингов, брейкеров); рисунки на стене (граффитчиков); спорт (спортсменов,
фанатов спортивных клубов, бээмыксеров, роллеров, скейтбордистов, сноубордистов), ролевые игры (толкиенистов);
«телефонный эфир» (эфирников), компьютер, виртуальные
игры, интернет-общение (компьютерных пользователей, прогеймеров, хакеров); игра в КвН (игроков КВН), путешествия
(автостопщиков, туристов), езда на мотоцикле (байкеров,
рокеров), исследование подземных коммуникаций (диггеров),
техника соблазнения (пикаперов), имитация обстановки (подбор одежды, музыки, круга чтения, интерьера) 20, 30, 40,
50-х годов ХХ века (ностальгистов: двадцатников, тридцатников, сороковистов, пятидесятников).
4) Жаргоны криминальной молодежи (начало ХХ века —
начало ХХI века: беспризорников; вторая половина ХХ века —
начало ХХI века: хулиганствующей молодежи (контор, моталок, гопников), наркоманов, токсикоманов).
5) Жаргоны солдат и матросов срочной службы.
230
Социальные варианты языка молодежи — это результат
мировоззрения, увлечений, пристрастий, следований моде,
продукт научно-технической революции.
На современном этапе молодой человек в зависимости от
сферы своего общения может быть носителем различных социолектов. в студенческой аудитории он будет пользоваться
студенческим жаргоном, за пределами учебного заведения, в
кругу, например, байкеров — байкеровским, рэперов — рэперовским и т.д. Круг молодежных слов зависит от круга интересов
конкретного молодого человека, от того, насколько он «вхож»
в определенные неформальные, замкнутые (относительно!)
группы, имеющие свой лексикон. Подчеркиваем относительно
замкнутые, так как границы между жаргонами отдельных молодежных группировок (по интересам, по увлечениям) очень
зыбкие, весьма условные.
Тесные связи наблюдаются, например, между студенческим и школьным жаргонами, между солдатским и курсантским, между жаргоном футбольных фанатов и скинхедов,
между жаргоном хип-хоперов и брейкеров и т.д. Носителей различных молодежных социолектов могут объединять схожие
условия быта (в общежитии, в казарме), увлечения (музыкой,
спортом, путешествиями, компьютером и т.д.), взгляды, идеи.
Немаловажную роль играет и общая территория проживания
(соседние дома, соседний двор и т.д.). в таких случаях формируются бижаргоны.
Общемолодежный жаргон питается «соками» всех своих
разновидностей, он понятен всем молодым людям (независимо
от их социальных характеристик) и активно функционирует в
их речевом общении: прикольный — «смешной, забавный, интересный», зажигать — «танцевать», клево — «хорошо, здорово», прикинуть — «представить», накрыть поляну — «накрыть на стол, угостить» и т.д. Общемолодежная лексика не
связана с реалиями определенного молодежного социума (неформального объединения), с процессом учебы или службой в
армии. Она обычно состоит из названий предметов, явлений,
качеств, действий общебытового характера и отличается эмоциональностью. К молодежной жаргонной лексике прибега231
ют, чтобы разнообразить речь, сделать ее более экспрессивной
и выразительной.
Несмотря на новое осмысление молодежного социолекта
(отражение определенной идеологии), его нельзя категорично оценивать как предательство, как проявление отсутствия
национальной гордости («Кто носит джинсы «Адидас», тот
завтра Родину предаст»). во все времена молодежный лексикон, рожденный социально-психологической общностью его
носителей, является прежде всего средством общения и отражением модных веяний. Необходимо различать игру словом
и подлинное языковое хулиганство (оскорбление, пошлость,
вульгарность, нецензурщина, словесное насилие). Необходимо
проводить грань между приметой эпохи («ароматом времени»)
и бедностью языка, нежеланием взрослеть.
Каждое новое поколение молодых людей приносит свои атрибуты, свои языковые символы, участвует в жаргонном словотворчестве, продолжает традиции и создает новое, способствуя
тем самым динамике молодежного языка, его эволюции.
232
заключение
1. Проведенное исследование позволяет сделать вывод о
том, что русский молодежный социолект имеет многолетнюю
историю развития и функционирования. Письменные памятники (первые фиксации относятся к началу ХIХ века) отражают не только его эволюцию, но и трансформацию обозначений:
от технических выражений до технического языка; от школьного жаргона до молодежного жаргона. Новая терминология
была обусловлена изменениями в общественной жизни, изучением русских социолектов, развитием социолексикографии
и новыми лингвистическими тенденциями, при этом на смену нейтральным обозначениям («техническое выражение»,
«язык») приходит оценочное «жаргон» (негативная окраска
которого приобретается в 20—30-е годы, когда молодежная
речь подвергается сильному влиянию уголовного арго).
2. Молодежный социолект специфичен уже в силу своего названия — «молодежный», то есть ограниченный, прежде всего
возрастными рамками. Процесс творения жаргона приходится
на подростковый и юношеский возраст, когда возникает сознательная потребность в создании субкультуры и специфического
словаря. Наиболее активными носителями молодежного жаргона являются молодые люди от 11—12 до 28—30 лет (школьники,
студенты высших и средних учебных заведений, молодые рабочие и служащие). Диахронический аспект показал: молодежь
ХIХ, ХХ, ХХI веков была примерно одинакового возраста.
Носителей молодежных жаргонизмов объединяет не только
возраст; на их состав влияют и такие факторы, как: осознание
собственного Я, принадлежность к определенной молодежной
корпорации, общность интересов, социальный статус, сознательное желание (потребность) экспериментировать со словом,
место жительства (сельская местность, провинциальный город; столица, периферия), пол.
3. Специфика молодежного социолекта обусловлена его
функциями. Он служит принятым в подростково-юношеской
233
среде средством общения, обеспечивает молодым людям психологический комфорт, общение «на равных». С контактоустанавливающей, адаптивной функциями тесно связаны интегративная (объединяющая) и диаметрально противоположная ей
функция дезинтеграции. Молодежный жаргон полифункционален (нами выделено и рассмотрено 18 функций: коммуникативная, контактоустанавливающая, адаптивная, интегративная, дезинтеграции, конспиративная, функция воздействия
на новичков, опознавательная, репрезентативная, символическая, номинативная, эмоционально-экспрессивная, игровая
(смеховая), функции протеста и преодоления страхов, эстетическая и творческая функции, функция экономии речевых
средств, мировоззренческая).
в молодежном социолекте наблюдается взаимовлияние
различных функций, их взаимозависимость. Результаты исторического исследования иллюстрируют следующее: с течением
времени увеличивается или сокращается число функций, меняется их иерархия. Так, конспиративная функция и функция
воздействия свойственны молодежному жаргону в диахронии
и для современного его состояния не актуальны. в настоящее время усиливаются репрезентативная и опознавательная
функции, особо значимой становится в жаргонах неформальных молодежных объединений, в жаргонах молодых людей,
объединенных общими интересами, номинативная функция.
в использовании жаргонных слов часто проявляется установка на иронию, шутку. Молодежный социолект является
значительной своей частью результатом языковой игры, ориентированной на новизну, экспрессивность, юмор. Экспрессивная функция доминирует над номинативной и подчиняет себе
все другие функции молодежного жаргона. Язык молодежи
тесно связан с ее сознанием, мировосприятием.
4. История русского молодежного социолекта начинается с формирования лексико-фразеологического состава различных школьных жаргонов ХIХ века, эпохи, отличающейся
многочисленностью социальных типов, пестротой сословных и
профессиональных диалектов. Среди представителей сложившихся социальных типов XIX века — воспитанники закрытых
учебных заведений, активные носители и создатели школяризмов. Об этом свидетельствуют многочисленные, разнообразные
234
в жанрово-стилистическом плане письменные памятники того
времени. Ценный фактический материал открывается при
лингвистическом рассмотрении мемуарно-художественной,
исторической литературы (отражающей период формирования
личности), публицистики. Принадлежащие перу разных авторов, созданные в различные годы, они отражают дух своего
времени, историю поколений, фиксируют популярные в прошлом в тех или иных школах слова и выражения, а также обеспечивают объективность и научную весомость выводов о составе и функционировании жаргонов различных ученических
корпораций дореволюционной России.
5. Заметно функционирующий в русском литературном
языке ХIХ века исторический пласт лексики, создаваемый не
одним поколением учащихся, отражает вариативность (и корпоративность!) школьного жаргона (существование семинарского, кадетского, институтского, лицейского, гимназического, студенческого). Социолингвистический портрет носителей
школьного социолекта ХIХ века дает возможность увидеть истоки русского молодежного жаргона, «окрашенные» определенным временем и конкретной школьной средой, своеобразным социальным типом учащейся молодежи и спецификой
воспитания и обучения.
Жаргонизмы, отражающие нравы старой школы и особенности языкового творчества ее воспитанников, иллюстрируют влияние преподаваемых в учебных заведениях иностранных языков
(в духовных школах — латинского и греческого, в женских институтах — французского, в высшей школе — немецкого).
6. в 20—30-е годы ХХ века (в связи с реформированием системы образования, качественным изменением состава школьников, популярности словаря беспризорников, воровской
лексики) наблюдается обновление молодежного жаргона. Получают распространение новообразования, отражающие новые
реалии, наметившиеся словообразовательные тенденции.
Послереволюционные годы являются важным рубежом в
истории молодежного жаргона (мода на негативно-окрашенные
слова, речевое хулиганство в школьной и комсомольской среде)
и представляют собой первый этап арготизации молодежной
речи, во многом повлиявший на формирование современного
молодежного социолекта.
235
7. Начиная с 1950-х годов молодежный социолект развивается в новых рамках: его история переплетается с историей развития молодежных неформальных движений. Наряду
с традиционными (студенческим жаргоном, социолектом
школьников), функционируют специализированные разновидности молодежного жаргона (стиляг, хиппи, панков,
металлистов, рокеров, митьков, фанатов, эмо, готов и др.),
отражающие различные (и пересекающиеся) по идеологии и
речевому поведению субкультуры. Следствием влияния жаргона стиляг (и позже жаргона хиппи) является мода на западную культуру, подражание американскому образу жизни,
«англизированность» молодежной речи. в социолекте молодежи 1980—1990-х годов становятся ощутимы негативные
тенденции: непримиримость к другим субкультурам, вражда,
расизм, появляются молодежные объединения агрессивной
направленности, лексика которых большей частью заимствована из уголовной среды.
8. вторая половина ХХ века также характеризуется появлением жаргонов молодых людей, объединенных общими
интересами и позитивным мироощущением (уличных музыкантов, рэперов, граффитчиков, скейтбордистов, сноубордистов, толкиенистов, компьютерных пользователей,
игроков КВН, автостопщиков, диггеров и др.). Несмотря
на корпоративность, молодежные субкультуры взаимодействуют, вследствие чего границы между вариантами языка
молодежи стираются. Разновидности молодежного жаргона
претерпевают изменения, обогащаются в связи с теми процессами, которые происходят в обществе. Так, развитие информационных технологий обусловило новые формы молодежной коммуникации, новые словообразовательные тенденции
(в частности, «русификацию» английских терминов, моду на
усечение слов, создание слов и выражений под влиянием «албанского языка»).
9. Русский молодежный социолект прошел длительный
путь эволюции (от жаргонов воспитанников закрытых учебных заведений ХIХ века, жаргона школьников и беспризорников начала ХХ века до богатого разновидностями современного
молодежного жаргона) и представляет собой исторически сложившееся языковое явление.
236
АлфАВитный перечень рАССМОтренных СлОВ
и ВырАжений
А раньше-то!
А тебе лопаточку не надо?
Абитура
Абита
Автомат
Автор
Авторитет
Автостоп
Автостопщик
Адепт
Административка
Адоратриса
Адская точка
Азбука
Айсколт
Акавек
Академик
Академка
Аквариум
Аксушка
Актоз
Акция
Алкофанк
Аллигатор
Альфа
Америкос
Амишка
Амфибия
Ананаска
Анафематика
Ангх
Аниех
Антидраль
Антикити гот
Антимония
Антиплешь
Античка
Анх
Арафатка
Аргументы
Арелики
Аристократ
Армеец
Артефакт
Артифакт
Аскатель
Аскать
Аскер
Аскерка
Асковая телега
Аспирин
Ассенизатор
Асушка
Аська
Аудитор
Афган
Афганец
Аэростопщик
Бабетты
Бабочка
Бабушка класса
Багланд
Базар толкать
Базить
Байкерсы
Бак
Бакен
237
Бакенбардыч
Бакенщик
Балахон
Балдюк
Балласт
Балчик
Бан
Бандан
Бандана
Бандано
Бандера
Бандура
Банка
Банник
Барагузить
Баран тебя знаешь
Барахольщик
Барин
Барсик
Бартежить
Бартен
Басоврюк
Батл
Батя
Башка
Башлевый
Башлястый
Башлик
Башляк
Башлить
Башлять
БД
Без вины виноватый
Без обеда
Без отпуска в воскресенье
Без последнего блюда
Безник
Бейби-бой
Бекон
Белки и стрелки
Белый жилет
Белый мусор
Березовая каша
Березовый чай
Берцы
Беска
Бесовочка
Би-бой
Би-герл
Бита
Биток
Бить по кумполу
Блатняк
Блатовать
Блинник
Бляха
Богаделка
Богослов прикажи, философ
распорядись, а ритор на посылочках
Боец
Боковину наячить
Бокс
Болт
Болтанка
Болтуха
Болты
Большая летняя
Большая стирка
Большая туса
Болячка
Бомбардировка
Бомбер
Бомбить
Бомж
Бонсюжешка
238
Бордер
Бородач
Босаковать
Ботанировать
Ботва
Боцманенок
Брандер
Бранд-фукс
Бранчушка
Братишка
Братушка
Браток
Брать
Бревно
Брейк-данс
Брейк-дансист
Брейк-джем
Бритиш
Брод
Бродвей
Бродяжничать
Бронекопытные войска
Бронетюфяк
Броня
Брызгалка
Брэндовый
Брюндели
Бублик
Будка
Бук
Букварить
Буквоед
Букет
Булка четырех
Буратино
Бурсак
Бурш
Бусой
Бутявка
Буф
Бухтеть
Бык
Бытовка
Быть в ночном
в ломак
в ломешник
в напряг
в натуре
в обноску
в семье не без эмо
вакса
валенок
вались колбаской по Малой
Спасской!
вампир
вареная говядина
вариант
василек
вассер
вата
вау
вдарить по кумполу
вебка
ведомый (ведомая)
ведущий
венчик мира
верблюд
вертикаль
вертолет
вертолетчик
вертушка
верхний брейк
взбутетенить
вздуть
взрывать
239
вика
винг
винд
винта дать
вирий
виснуть
влом
вмазать
водить в канцелярию
воевода
военторг
волкодавовна
волна
волос-крикун
волына
волынка
вольная энциклопедия
вольница
воробушки
восьмерка
вписка
временщица
всадник смерти
вселенская смазь
втереть очки
вторяк
втыкать
въ — повалку
вы (ты) никогда внутренних
происшествий не знаете (не
знаешь)
выдать банок
выдать горячих блинов
выдрать на воздусях
выезд (ближний и дальний)
вынести
вынос
выписка
выскочка
выставка прикидов
выход
вышка
Гадюшник
Газетка
Галка
Галоши
Гамовер
Гарри Потер
Геймовер
Гелертер
Геликоптер
Генерал выпуска
Генералка
Гений
Гердериха
Гердеровка
Герла
Герленыш
Герлица
Герлуха
Гермак
Гестапо
Гидростоп
Гидростопщик
Гимназ
Гирла
Гладиаторский бой
Глазунья
Глобус
Глума
Глушак
Глюк
Гнида
Гнуть
Гоблин
240
Говнозист
Говорить на соображениях богословствующего разума
Говорить от ветра главы своей
Говорящая программа
Говорящий верблюд
Голеодор
Голкипер
Голландка
Голова
Головастик
Голодный стол
Голубиная книга
Голячить
Гопник
Гопня
Гопота
Горчишник
Горшок
Горыныч
Госы
Гот
Готесса
Готический ирокез
Градусник
Граждане
Гражданка
Графитуля
Графитушка
Граффити
Грач
Гребенка
Грев
Грейв
Гренадер
Грендера
Греть банку
Гроб
Грохнуть
Грудь к осмотру
Грузить телеги
Группа здоровья
Группировка
Группировщик
Грядка
Губа
Губарь
Гудзонский ястреб
Гужбан
Гузить
Гуманизатор
Гуманитарная помощь
Гунявка
Гуру
Гуфи
Давать копыти
Давила
Давить на массу
Данник
Дать гари
Дать грушу
Дать маз перемаз
Дать фаца
Двинуть от всех скорбей
Двое из ларца
Двойка
Двойник
Дворник
Двур
Девушка с характером
Девятка
Дед
Дедовать
Дедовщина
Дедушкины сказки
241
Деласало
Делать вылет
Деликатес
Дембель
Дембельская парадка
Дембельский альбом
Демократизатор
Дербулызнуть
Держатель
Дерни о пол
Дерьмо
Дерябнуть
Десантура
Десятка
Дети цветов
Джакеток
Джипси гот
Диггер
Дикарь
Дикий
Дикобраз
Дикофтотатор
Димедролович (димедролыч)
Динамик
Дир
Дирек
Дисбат
Диспетчер
Дисплюй
ДКУ
ДМБ
ДММ
Дневальный
Дневка
До мощей
До положения риз
ДОД
Долбежка
Долбить
Долбление
Долбня
Долбяжка
Домашка
Дортуар
Доска
Досочка
Дощечка
Доскер
Дося
Доходяга
Дочь лeйбфукса
Драйвер
Драть (сечь) под колоколом
(колокольчиком, звонком)
Дринкать
Дриттка
Дробь
Дрова
Другозимец
Дрын
Дрюкалка
Дубак
Дубильник
Дубина
Дум
Думер
Дурдос
Дуректор
Дух
Дывызия
Дык
Дырявка
Дэд
Дэд-металлист
Дюбнуть
Дюймовочка
242
Дядя Гуж, продай пару лягуш!
Дядя Гуж, сколько в кармане
лягуш?
Дядя Митя
евНИП
единица
единоличник
ежедневник
ежик
ездун
ела
елы-палы
емелька
емеля
Жабик
Жарить по портрету
Жать масло
Жвачка
Железнодорожник
Железный турнир
Железо
Железячник
Желтый
Желудок
Женский монастырь
Жертва аборта
Живность
Живот
Жирандольки
Жлоб
За шесть
Забуреть
Забывала
Завалиться
Заведенция
243
Завязать селедку
Загибать (загнуть) салазки
Загнать
Загнуться
Загон
Зад
Задвигать кирзу
Задинамить
Задрыга
Задрыга жизни
Заедаться
Зажигать
Зак
Закал
Закаленный
Закатить гелертера
Закладное право
Заколдовка
Заколебить
Закорать
Закрепленная невеста
Закройся
Заливало
Заливать
Залюфтить
Замок
Замочиться
Замухориться
Заначить
Заноза
Запах
Заплюсовать книгу
Запоранный
Запустить в нос гусара
Запьянцовский
Зарубежка
Заряд
Засохнуть
Играть в чапаева
Игрок
Идашка
Идти на панель
Изведенция
Извондырь
Изгнанный из рая
Измордовать
Изрезаться в клочки
Инвалид на шкрабьих ногах
Индивидуй
Индус
Индюк
Инкубатор
Институтка
Инфа
Инфо
Инфер
Информационка
Ирка
Ирокез
Искусствоведушко
Исподтишница
Исправительная плетка
Истерик
Историчка
Источник знаний
Истфакер
Исчадие ада
Ишак
Застремить
Засыпаться
Затележить
Зачетка
Звездануть
Звездочет
Звериада
Зверобой
Зверь
Звучить
Зекать
Зекс
Зеленецкий
Зеленушка
Зерг
Зина
Злыдень
Змеиное (осиное) гнездо
Замитьковать
Зобух
Золотой телец,
Зомбить
Зоопарк
Зубари
Зубарики
Зубо
Зубрежка
Зубрение
Зубрила
Зубрильник
Зубристика
Зубрить
Зубряга
Зээнд
Кабинетка
Кавказ
Кадет
Кадила
Кадл
Кадлик
Кадр
Игнорщик
Игра в войну
Играть в слоны (слоники)
244
Казаки
Казенка
Казенная замазка
Казенничать
Казеннокоштный
Казна пузатая
Калаквенди
Калибровать
Калькулятор
Кальячить
Камбуз
Камбузяра
Камерный студент
Камчатка
Канадчик
Канать
Кандидатка
Кантри
Капрал
Кар
Караси
Карась
Карлата
Карлик
Карлсон
Карман
Картофель в мундире
Катеринка
Квадрат
Квадратный
Квакать
Квенди
Квота
Кемарить
Кенгуруха
Кенгурушка
Кепский
Керогаз
Кефир
Кибер гот
Киборг
Кимарить
Кинг-конг
Кинестика
Кирпичи
Кисейная барышня
Кича
Китча
Кичман
Кишата
Клава
Классуха
Клево
Клетка
Клещ
Клиент
Клифт
Клоаквиум
Клоповник
Клык
Клятва арийца
Книга живота
Книга лети-дале
Книга скорби
Книга ужасов
Кнот
Кобель
Кобра
Ковтать
Ковыряло
Ковырять масло
Когти рвать
Козел
Козел отпущения
Козелики
Козерог
245
Козлить
Кок
Колеса
Колок
Колотун
Колючка
Комaн
Команда
Командир
Комарник
Коменда
Комерж
Комиссар
Комод
Кондуитерская
Кони
Конкейв
Консервы
Контора
Конторщик
Кормилица
Коробка
Корова
Королевские войска
Королиться
Корочки
Корявый
Коряга
Косачка
Косая
Косичка
Космонавт
Костровой
Косуха
Косяк
Котлеточка
Кофулька
Кофушка
Коэффициент
Красная доска
Красная говядина
Красный лис
Красный фонарь
Красявый
Кредитчик
Креза
Крезанутый
Крематорий
Крепостной
Кресты
Криттер
Кричалка (хвалебная, враждебная)
Кричать
Кролики
Крысятник
Крыть
Крышесносы
Ксива
Ксивник
Ксивняк
Кто есть ударит тя?
Кубаторить
Кузьмич
Кукунька
Кулечник
Кумарить
Кумасить
Курилка
Курило
Курощуп
Курсач
Курятник
Кусочки
Кусочница
Кутейник
246
Куфаечник
Кучка
лытать
лытдыбр
льстец
люстра
лягавый
лягаш
лягушка в кармане
лeйббурше
лейббурше другого лeйббурши
лeйбфукс
лаба
лабух
лажа
лажать на скрипке-мутанте
лажовый
лазарь
ламер
лампасник
лебедь
левота
легавый
ледяная стрела
лекарь
леталка
летописец
летописка
лечь на дно
лизать стекла
липа
липус
лицейские
личка
лишайник
логово
лозарь
локинг
локо
локомот
локошник
лом
лохануться
лупсенция
Мesdam очки
Магичка
Мажор
Мазочки
Мазюкало
Майдан
Макака
Макар
Маладца
Малая
Малая туса
Малыш
Малышка
Мама
Маман
Маманя
Маменькин сынок
Мамуха
Манжи
Манна
Манная каша
Мантошки
Маньячка
Манюня
Мариквенди
Марка
Маруха
Масло жать
Маслянка
Мастак
247
Мастачка
Мастер
Мастерятник
Матрасный поход
Матрешка
Мафия
Машерочка
Медальон
Медамочка
Медикованный
Медун
Медуха
Мелкософт
Мент
Ментор
Мерзавчики
Мессага
Металлер
Металлист
Металлюга
Метлистка
Мешок
Мигать
Милитари
Мильтон
Милюк
Миляга
Митенки
Митек
Миф для родителей
Моб
Мобута
Мобы
Мовешка
Могила
Могильник
Могильничек
Мозги
Мозгопудрилка
Молодежь
Молодняк
Молодой
Молодой дом
Монастырка
Монстр
Монстроид
Монстроить
Монстру давить
Моргенштерны
Морщинить
Московский шашлык
Мот
Моталка
Мотальщик
Мотанг
Мотающийся
Мохнатый
Мужик
Музляк
Мули
Мура
Муравейник
Мурзилка
Мусор
Мусорята
Мучебник
Мушник
Мыло
Мыльница
Мышиный хвостик
Мышь
Мышьяк
Мэн
Мясо
На руках возьмут тя
248
Несистемный пипл
Неуставщина
Ни фига
Нигер
Нигерка
Нижний брейк
Ник
Новичок
Новобранец
Номер № 1 (№ 2....№ 13)
Нормалка
Ночной всадник
Нудист
Нуль
Нырять
На шарап
Набашковник
Набросать банок
Набрюшник
Навернуть
Навозник
Надавать пятаков
Надуванция
Наездник
Наездный
Назначенный
Найт
Накосать
Накрыть
Накрыть поляну
Налобник
Напоить лимонадом
Напряг
Напсик
Напульсники
Нарезать
Наручи
Наставить банок
Настоящий мажор
Настукать
Натки
Наука
Наушник
Нафик
Наци
Национальные песни
Начерталка
Не все коту масленица
Не репу сеять
Негритос
Негритоска
Неместный
Неотложка
Обделать на левую ногу
Обезьянник
Обкатка
Облом
Обмакиваться
Обожание
Обожать
Общага
Объездить новичка
Овчарка
Огневка
Огуряться
Однопартник
ОЖП
Озубки
Оленька
Ольдермен
Оппаньки
Органайзер
Основной
Оставить на племя
Оставочки
249
Отбива
Отботать
Отбродилка
Отвесить кооперативную выдачу
Отвязываться
Отгрести от тебя не надо?
Отдубасить
Отдуть
Отзеркаливание
Отканать
Откат
Отличка
Отмерить на фуражки
Отпетый
Отрывать попоны
Отрываться
Отскечь
Отстойный
Отстреливаться
Оттягиваться
Отцокать
Отчаянный
Отчвалый
Оффнуться
Очиститель
Очумелые ручки
Ошейник
Париться
Паровоз
Партизан
Парфетка
Пасти бобров
Пауэр-му
Пахан
Пацан
Пацифик
Пацкий
Паяльник
Пега
Педель
Пенальти
Пенка
Пентюх
Пень
Переглюк
Перезагрузка
Перекус
Перелетная птица
Пернатый
Перо
Перышки
Петровка
Петушок
Пивная длина
Пивная дуэль
Пивная речь
Пивное путешествие
Пивной мальчик
Пивной счетчик
Пивнушка
Пиво
Пиводостойный
Пивология
Пиджак
Пикап
Павлушка
Пайка
Палево
Паля (палия)
Пампуш
Панаслоник
Панкатура
Папуас
Пара
250
Пикапер
Пикапить
Пикапопригодная
Пилять
Пинать
Пионер
Пиранья
Писать по восемнадцатому
псалму
Пис
Питон
Пиявка
Плавить балл
Плаги
Плашкет
Плеймейкер
Плесень
Плюсовать
Плюх навесить
Плюходействие
Плюшка
Поведенция
Подавдиторный
Поджопник
Подкидыш
Подлизака
Подлизалка
Подлизушка
Подлога
Подначивать
Подольстиха
Подскула
Подскуливаться
Подучетчик
Подшива
Пожар в джунглях
Позекать
Позиция
251
Пой, ласточка, пой
Показать Москву
Показать квартиры докторов
«ай» и «ой»
Показать фокус
Покась
Покойся пока с миром!
Покормить «маслянками» и
«орехами»
Покрытый мхом
Полировать банку
Политехер
Плутех
По сие время
Поппер
Попс
Порвать зал (порвать зал в клочья)
Поронция
Портфик
Портянка
Посадить зал
Последний герой
Постучать
Посуда
Потаканция
Потроха
Потухшее светило
Почапать
Править казну
Прайс
Превед, кросавчег!
Превед, медвед!
Преп
Препод
Пресс
Приветочки
Привидение
Привки (прив, прет, прива)
Пригнать
Приговорник
Приготовишка
Приданое
Приемыш
Прикидка
Прикинуть
Прикольный
Прилизаться как корова
Принтер
Принять (принимать)
Присвистывать
Притворяка
Притурок
Приурочить
Прихрять
Провалиться
Провинция
Провод
Прогеймер
Прогон
Продвинутый
Проказачить
Промазать
Промодель
Просить плюс
Проскриптор
Простыня
Профан
Профи
Пряга
Псарня
Псевдюшник
Псих
Пуа
Пукалка
Пустить дым из глаз
Пуститься на феру
Путевка в жизнь
Пух
Пшик
Пырье-масло
Пыхать
Пьян, как филолог
Пьяный ежик
Пятерик
Пятерка
Раб
Рабфаковка
Рабфачка
Разбить в кровь всю физику
Разводить клопов
Разводить от чрева антимонию
Раздевалка
Разделить по-братски
Разделить по-христиански
Размазня с мылом
Размазня со шпорами
Разогрев
Райдер
Райское наслаждение
Райтер
Рампа
Раскладушка
Распеканция
Рванина
Реал
Реалист
Регуляр
Реднек
Резина
Резиновый человек
Ремонтник
Репа
252
Рефер
Ржу нимагу
Рингушник
Робот
Рогатый
Роза
Розетка
Рок на костях
Рокер
Ролевик
Романтик
Рубка хвостов
Ружистика
Рулить
Рыба
Рыдальня
Рэкет
Рэпак
Рэпер
Рэповать
Рюк
Рядовой
Ряпужник
Саракотуха
Сарасармак
Сармак
Сахалин
Сбагрить
Сбачить
Сбендить
Свердловка
Свеча
Свиномат
Свинья
Свистнуть
Свистолог
Сводня
Святцы
Сгенерить
Сдохнуть
Сдрекать
Седуха
Секарь
Секундатор
Секутор
Секуция
Селедочка
Селектировать
Семерка
Семинар
Семинарка
Сениор
Серошинельник
Сессия
Сестренка
Сигары
Сидеть на топоре
Сизяк
Сикря
Сиксот
Силач
С катушек долой
Садко
Сай
Сайз
Салабон
Салага
Саламандер
Самогит
Самокат
Самоходность
Санитар
Сара
Саракодум
Саракот
253
Синие мундиры с красными воротниками
Синий пастух
Синявка
Синяя говядина
Сирты
Система
Системный пипл
Системщик
Скажи, какая у тебя линейка, и
я скажу, какой ты педагог
Сказка про белого бычка
Скалиться
Скальпель
Скандинавка
Скейт
Скейтбордист
Скейтер
Скейтерка
Скелет моей бабушки
Ский на в
Скилсы
Скинхед
Склепка
Скоктание
Скотобратия
Скотобратец
Скрижали иуды
Сладкая парочка
Слайдить
Сламщик
Слимонить
Слипы
Слон
Слоновник
Слэм
Слэммист
Слэммиться
Слямзить
Смазать по шапке
Смазь
Смертник
Смех
Смолотить
Смолянка
Смываться
Снегирь
Сноубордист
Снэпы
Собака
Собачий путь
Соблюдать экологию ушей
Совесть
Совпаршив
Соквартирант
Соксы
Солидняк
Сомолитвенник
Сономерант
Сопляк
Сосланный на Камчатку
Соха
Спалиться
Спальник
Спальный район
Спасаться
Спасибки
Спец
Спецуха
Споки-споки
Спот
Спреить
Ссылка на поселение
Стайл
Стакан
Старая гвардия
254
Старик
Стариковать
Старина
Старичок
Старичок с корзиночкой
Старшак
Старший
Старый дом
Стары кадет
Стаф
Степа
Степуха
Стибрить
Стилибонить
Стилы
Стиль вамп
Стилягу дуть
Стилять
Стип
Стипа
Стипуха
Стодневка
Стойло
Столб
Столбы дивные
Столовка
Столпники божии
Стопить
Стопник
Стопщик
Стояние на штрафу
Стоять на яшке
Стоять столбом
Стрелялка
Стрема
Стремаки
Стремно
Стригун
Стриж
Студак
Студень
Студиозус
Студкомщик
Стукарь
Стырить
Субботник
Субсениор
Сумарь
Сундук
Супера
Суперпанк
Сухарики
Счастливить
Съесть рябчика
Сынок
Сыняра
Сыпуха
Сюра
Сявиш
Сявка
Таг
Таек
Танк
Таракан
Тарантул
Тачка
Твербул
Телега
Теляга
Телячьи нежности
Темнить
Теперь ведь лето
Тестилово
Тетр
Тетя Хася
255
Технарь
Тигра львовна
Тимирязевка
Тимурить
Тихарь
Тля
Товарняк
Толкать телегу
Толкиенист (толкинист)
Толкиеноид
Толкинулся сам — толкини
другого!
Толкинутый
Толкинуть
Толкинуться
Толкучка
Тоннели
Топить
Торпеда
Точка
Трактор
Трасса
Тренчик
Трепач
Третий тайм
Третий эльф в пятом ряду
Трик
Тройка
Тройник
Трубадур
Трэйд
Трэш
Трэшер
Тряпка
Тубзик
Турист
Турнир самцов
Тусоваться
ТФН
Тыгыдымка
Тюленедром
Тюлень
Тюфяк
Тяжелка
Убить
Увинтить
Угрек
Уездник
Уездняк
Улей
Уличный
Уличный музыкант
Урел (урил)
Урка
Уркаган
Уркан
Урла
Уставщина
Устрица
Устроить бенефис
Утка
Ухарец
Ухрять
Училка
Ушперить
Фабзавучник
Фабзаяц
Фазер
Фазить
Факельщик
Фантики
Фантомас
Фартовый
Фарфорка
256
Фашик
Фашист
Фенечка
Фенька
Феодалка
Физия
Физра
Филистер
Филолох
Филфакер
Фирменик
Фискал
Фискалка
Фишка
Фликер
Флэт
Фольклорка
Фомка
Фоно
Форсила
Фрайр
Фрилайф
Фукс
Фурага
Футбольный фанат
Фуфаист
Фэйс
Фюрер
Хардкор
Хата
Хауз
Хач
Хачик
Хвостатый
Хвостатый зверь
Хедспин
Херокс
Хилять
Хип-хоп
Хламовник
Хлебный король
Хлев
Хоббитятник
Ходить под чужим флагом
Холодняк
Хомяк
Хор
Хроника
Хряпать
Хулит Плацкарт
Хэлпушка
Хэток
Цвета
Целина
Целяк
Цензор
Центровой
Цивил
Циклоп
Цинка
Цоколь
Цуканье
Цукатель
Цунареф
Цынготный
Хавать
Хавчик
Хаза
Хайлафист
Хаер (хайр)
Хайратник
Хакер
Халат
Хардкорщик
257
Шаланды, полные кефали
Шалаться
Шалдашничанье
Шалтай
Шаманаться
Шамать
Шарашики
Швай
Швычки
Шеврон
Шелуха
Шестерка
Шиза
Шизанутый
Шизик
Шизмат
Шизовый
Ширма
Ширмач
Шиться
Шиферница
Шкаеры
Шкет
Шкетенок
Шкетик
Шкид
Шкида
Школимдост
Шкраб
Шкрабиловка
Шкрабка
Шлемак
Шлепнуть
Шмара
Шмель
Шмудила
Шнурок
Шпага
чайка
чайник
чат
чебурек
чекист
чемодан
чепа
через день на ремень
черная доска
черная книга
черноморец
черные аисты
черный металлист
черный романтик
черный стол
черпак
четверка
четвертушка
числогрыз
чистильщик
чмакс
чмафф
чмель
чмоки-чмоки
чпокнуть
чувак
чувиха
чугунник
чугунный
чужестранка
чуни
чухан
чушпан
Ша
Шаблон
Шагистика
258
Шпалер
Шпана
Шпаргалетка
Шпендрик
Шпинарет
Шрапнель
Штандартенфюрер
Штатник
Штрафной журнал
Штукенция
Штурмовик
Штырка
Штырщик
Штырять
Шузы
Шурупы
Шухариться
Шухарно
Шухнуть
Шухорить
Щемить
Щеня
Щипчики
Щкрабиха
Экстремал
Экстремальщик
Экшен
Элитарка
Эмо
Эмо плачут одним глазом, чтобы не намочить челку
Эмо-бой
Эмо-гел
Эмо-кид
Энштейн
Эффект Ухты
Эшафот
Экватор
Экспедиционник
LOL
Тodten-Kammer
юзер
юрик
юрок
юхта
Ябедник
Язык
Яичница
Якорь
Яшка
259
МеМуАрнАя, худОжеСтВеннАя,
иСтОричеСкАя, публициСтичеСкАя
и эпиСтОлярнАя литерАтурА
Аксаков К.С. воспоминания студентства 1832—1835 гг. — СПб.,
1911.
Антонов А. Некоторые черты семинарского воспитания // Духовный
вестник. — Харьков: в Университетской Типографии, 1863. — Т.
IV. — С. 459—481.
Аристов Н.Я. Афанасий Прокофьевич Щапов (жизнь и сочинения). —
СПб., 1883.
Афанасьев А.Н. До гимназии и в гимназии // Афанасьев А.Н. Народхудожник. — М., 1986. — С. 259—287.
Балобанова Е. Пятьдесят лет назад. воспоминания институтки. —
СПб., 1915.
Белоусов А.Ф. Институтки. вступительная статья // Институтки: воспоминания воспитанниц институтов благородных девиц / Сост.,
подг. текста и коммент. в.М. Боковой и л.Г. Сахаровой, вступ.
статья А.Ф. Белоусова. Изд. 3-е. — М.: Новое литературное обозрение, 2005. — С. 5—32.
Белых Г., Пантелеев Л. Республика Шкид. — М.: Детская литература, 1984.
Благовещенский Н.А. Николай Герасимович Помяловский (Биографический очерк) // Помяловский Н.Г. Полн. собр. соч.: в 2 т. —
СПб., 1868. — Т. 1. — С. I—ХLVII.
Боборыкин П.Д. воспоминания: в 2 т. — М., 1965. — Т. 1. За полвека
(главы I—VIII).
Булатов М., Порудоминский В. Собирал человек слова. — М.,
1989.
Бунаков Н.Ф. Записки Н.Ф. Бунакова. Моя жизнь, в связи с общерусской жизнью, преимущественно провинциальной. — СПб.,
1909.
Бундас Н.А. Очерки из жизни С-кой гимназии в 50-х годах (Отрывки
из гимназических воспоминаний) // Русская школа. — 1897. —
Т. 2. — № 7 / 8. — С. 17—32.
Бутовский А.Д. Годы моего учения в Петровском-Полтавском кадетском корпусе // Педагогический сборник. — 1915. — № 11. —
С. 315—337; № 12. — С. 468—497.
Вересаев В.В. воспоминания // Собр. соч.: в 5 т. — М., 1961. Т. 5.
Витковский А.Г. Из моего прошлого // Полн. собр. соч.: в 4 т. — СПб.,
1896. Т. 4. — С. 115—144.
260
Водовозов В.И. Секретные воспоминания пансионерки // Отечественные записки. — 1863. — № 8. — С. 510—517.
Водовозова Е.Н. На заре жизни: в 2 т. — М., 1987. Т. 1.
Воронский А. Бурса. — М., 1966.
Воскресенский М.Н. Сердце женщины. — М., 1842.
воспоминания бывшего воспитанника 2-го кадетского корпуса // военный сборник. — 1861. — № 7. — С. 141—164.
Вохин Н.В. Записки ген.-м. Николая васильевича вохина // Русская
старина. — 1891. — № 1. — С. 547—566.
Гарулли В. Институтские воспоминания и стихотворения. — Нежин,
1901.
Гарусов И.Д. Провинциальные училища в 30—40-х годах // Русская
школа. — 1910. — № 4. — С. 1—19; № 5 / 6. — С. 42—63.
Герасимов Н. Долбня (воспоминания из училищной жизни) // воспитание. 1860. № 6. — С. 422—432.
Гиляров-Платонов Н. Из пережитого. Автобиографические воспоминания: в 2 ч. — М.: Издание Товарищества М.Г. Кувшинова,
1886. — ч. 1; 1887. — ч. 2.
Глижинский К. Из объятий умирающей бурсы в горнило жизни.
(Очерки последних дней бурсы и современного развала церковноприходской жизни). — Б.М. екатерининский тип Рубинштейна,
1913.
Гнедич П.П. Книга жизни. воспоминания. 1855—1918. — М.,
2000.
Гоголь Н.В. вечера на хуторе близ Диканьки. Предисловие // Собрание
художественных произведений в пяти томах. — М., 1960. — Т. 1.
Гоголь Н.В. вий // Собрание художественных произведений в пяти
томах. — М., 1960. — Т. 2.
Гоголь Н.В. Тарас Бульба // Собрание художественных произведений в пяти томах. — М., 1960. — Т. 2.
Григорович Д.В. литературные воспоминания. — М., 1961.
Грин А.С. Автобиографическая повесть // Собр. соч.: в 6 т. — Т. 6. —
М., 1965. — С. 228—362.
Даль В.И. Мичман Поцелуев // Полн. собр. соч. в. Даля: в 10 т. —
СПб.; М., 1897. — Т. 2. — С. 374—453.
Дедлов В.Л. Школьные воспоминания (К истории нашего воспитания). — СПб., 1902.
Добронравов Л. Новая бурса // Заветы. — 1913. — № 6. — С. 13—62;
№ 7. — С. 21—72; № 8. — С. 13—65.
Домрачев Г. Корнеты и сугубцы (Картины военно-училищной жизни) // Русское богатство. — 1912. — № 11. — С. 148—184.
261
Дорошевич В.М. Рассказы и очерки. — М., 1986.
Друзья Пушкина: Переписка; воспоминания; Дневники: в 2 т. —
Т. 1 / Сост., биографические очерки и прим. в.в. Кунина. — М.:
Правда, 1986.
Еленский О. Мои воспоминания о забытом корпусе (Посвящается товарищам Брестского кадетского корпуса) // Русская старина. —
1895. — № 6. — С. 143—169.
Завалишин Д. воспоминания о Морском кадетском корпусе с 1816 по
1822 // Русский вестник. — 1873. — № 6. — С. 623—655.
Заилийский А. Кадетская юность // Отечественные записки. —
1862. — № 11. — С. 185—234.
Зеленый А.И. Морской кадетский корпус в воспоминаниях адмирала
Александра Ильича Зеленого. 1822—1826 гг. // Русская старина. — 1883. — № 10. — С. 89—98.
Из воспоминаний институтки 60-х годов // Исторический очерк Московского Николаевского сиротского института (За 50 лет его существования. 1837—1887 гг.). — М.: Типография Общества распространения полезных книг, 1887. — Приложение.
Измайлов А.А. (Смоленский). в бурсе. (Бытовая хроника в двух частях). — СПб.: Издание книгопродавца И.П. Тузова. Гостиный
двор. — № 45. — 1903.
Как распознать пикапера. — 2009 // www.woman.ru / relations / men /
article / 51723 /
Квитка-Основьяненко Г.Ф. Пан Халявский. — М.: Художественная
литература, 1971.
Короленко В.Г. История моего современника: в 4 т. — М., 1985.
Коропчевский Д.А. Гимназия 50-х годов (воспоминания воспитанника
Московской 4-ой гимназии) // Русская школа. — 1897. — Т. 2. —
№ 9 / 10. — С. 56—80.; № 11. — С. 46—88.
Красноперов И.М. Мои воспоминания // Мир божий. — 1896. —
№ 10.
Крестовский В.В. Петербургские трущобы: (Кн. о сытых и голодных): Роман в 2 кн. — л.: Художественная литература, 1990. —
Кн. 1—2.
Куприн А.И. На переломе (Кадеты) // Собр. соч.: в 6 т. — М., 1957. —
Т. 2. — С. 393—466.
Куприн А.И. юнкера // Собр. соч.: в 6 т. — М., 1958. — Т. 6. —
С. 139—396.
Курдиновский В.Г. Страничка из жизни духовно-учебных заведений
Полтавской епархии в середине прошлого (XIX) столетия. По рассказам А.М. Пархомовича. — Кишинев, 1911.
262
Кущевский И.А. Николай Негорев, или Благополучный россиянин //
Собрание сочинений. — Новосибирск, 1959. — Т. 3.
литературные опыты воспитанников владимирской духовной семинарии в начале ХХ столетия. — владимир, 1901.
Лихачева Е.И. Материалы для истории женского образования в России (1796—1828). — СПб., 1893.
Луппов П. в духовном училище. вятское духовное училище в начале
последней четверти прошлого столетия. воспоминания и заметки
бывшего воспитанника. — СПб., 1913.
Лухманова Н А. Девочки: воспоминания из институтской жизни. —
СПб., 1899.
Макаренко А.С. Педагогическая поэма. — М.: Правда, 1976.
Макаренко А.С. Марш тридцатого года // Собр. соч.: в 4 т. — М.,
1987. — Т. 1.
Малахова Н. Не страусы — эмо // Новая газета. — 2007. — № 33 от
7 мая // spravka.nlb.by / user_archiv.php?page_num=559&search=0
Малеонский М. (в. Бурцев). владиславлев. Повесть из быта семинаристов и духовенства. — СПб.: Типография С. Добродеева, Троицкий пер., 32. 1883. — Т. 1; 1884. — Т. 2; 1893. — Т. 3; 1894. —
Т. 4.
Мамин-Сибиряк Д.Н. Семья и школа // Мамин–Сибиряк Д.Н. Худородные, Свердловск, 1958. — С. 65—149.
Мамин-Сибиряк Д.Н. Башка // Рассказы, легенды. — л., 1969.
Марковский Н. За культуру комсомольского языка // Молодой большевик. — 1926. — № 15—16. — С. 72—74.
Модзолевский Л. Быт студентов в Германии. — СПб., 1865.
М.Л. Несколько заметок о втором кадетском корпусе // военный сборник. — 1862. — № 4. — С. 389—436.
Мышцын О. О духовных семинариях. Оттиск из № 7—8 «Богословского вестника» за 1905 год. — Типография Свято-Троицкой Сергиевой лавры. 1905.
Надеждин К. История владимирской духовной семинарии (с 1750 года
по 1840 год). — владимир на Клязьме, 1875.
Налепин А.Л. Археолог славянских древностей // Афанасьев А.Н.
Народ-художник. — М., 1986. — С. 3—24.
Нарежный В. Бурсак. — СПб.: Издание А.С. Суворина, 1887.
Натарова А.П. Из воспоминаний артистки // Исторический вестник. — 1903. — № 10. — С. 25—44. № 11. — С. 420—442.
Новицкий П. Кое-что из жизни заскамейной // Современник. —
1863. — № 6. — Т. 96. — С. 241—284.
Огнев Н. Дневник Кости Рябцева. Картины из жизни школы второй
ступени. — М., 1920.
263
Ожеде-Ранкур Н.Ф. в двух университетах. (воспоминания 1837—
1843 гг.) // Русская старина. — 1898. — № 6. — С. 571—582.
Ольшевский М.Я. Первый кадетский корпус в 1826—1833 гг. воспоминания ген. от инфант. М.Я. Ольшевского // Русская старина.
1886. — № 1. — С. 67—94.
Островский Ф. Из воспоминаний о Д*** гимназии // воспитание. —
1861. — № 3. — С. 97—117.
Павел-в Из воспоминаний Дерптского студента // Библиотека для
чтения. — 1859. — № 9. — С. 1—28.
Панаев И.И. литературные воспоминания. — М., 1988.
Пантелеев Л.Ф. воспоминания. — М., 1958.
Пантелеев Л. Последние халдеи // Избранное. — л.: Художественная литература, 1967.
Пантелеев Л. ленька Пантелеев. Автобиографическая повесть // Избранное. — л.: Художественная литература, 1967.
Паустовский Н.Г. Далекие годы // Собр. соч.: в 8 т. — М., 1968.
Т. 4. — С. 7—272.
Пашне В. Белая ворона // Школьные годы. Повести. — М.: Детская
литература, 1990.
Половцова Е. екатерининский институт полвека назад (Из воспоминаний бабушки). — М.: Университетская типограф., Страстн.
Бульвар, 1900.
Помяловский Н.Г. Полн. собр. соч.: в 2 т. — СПб.: Типография Товарищества «Просвещение» — 7 рота — 20 — 1904.
Помяловский Н.Г. Повести. — М.: Московский рабочий, 1981.
Порошин И.А. четверть века назад (Из гимназических воспоминаний) // Русская школа. — 1905. — № 2. — С. 19—43.
Пущин И.И. Записки о Пушкине. Письма / Сост., вступ. ст. и комм.
М.П. Мироненко и С.в. Мироненко. — М., 1989..
Решетников Ф.М. Повести, рассказы, очерки. Избранные произведения: в 2 т. — М., 1956.
Ростиславов Д.И. Об устройстве духовных училищ в России. — лейпциг: Франц вагнер, 1863. — Т. 1—2.
Р.Ф. воспоминания институтки шестидесятых годов // Русская старина. — 1909. — № 9. — С. 481—490.
Свидницкий А.П. люборацкие. — М.: Художественная литература,
1953.
Селиванов И.В. воспоминания о Московском коммерческом училище
1831—1838 годов (Посвящается моим однокашникам) // Русский
вестник. — 1861. — № 12. — С. 719—754.
264
Скориков Г. воспоминания Геннадия Скорикова: Стиляги в РКвИАвУ. — 2008 // www.stilyagifilm.ru / komsomol / press / memories /
Станюкович К.М. Маленькие моряки // Морские рассказы. — М.,
1951. — С. 452—501.
Старый артиллерист. Артиллерийское училище в 1845 г. // Русская
старина. — 1904. — № 5. — С. 423—443.
Стасов В.В. Училище правоведения сорок лет тому назад. в 1836—
1842 гг. // Русская старина. — 1881. — № 2.
Стерлигова А.В. воспоминания Анны владимировны Стерлиговой о
Санкт-Петербургском екатерининском институте. 1850—1856. —
М., 1898.
Студенческие корпорации в Петербургском университете в 1830—
1840 гг. (Из воспоминаний бывшего студента) // Русская старина. — 1881. — № 2. — С. 367—380.
Сукенников М. Гимназия восьмидесятых годов // Русская школа. —
1904. — № 4. — С.29—48.; № 5—6. — С. 25—50.
Сысоева Е.А. История маленькой девочки. — СПб.: Издание редакции журнала «Родник», 1904.
Сычугов С.И. Записки бурсака. — М.; л.: Академия, 1933.
Тимковский М.И. Сергей Шумов // Русские повести XIX в.: в 2 т. —
М., 1957. — Т. 2.
Тихонов В. «Генрих» и «Грех». Из школьных воспоминаний // Русская школа. — 1895. — Т. 2. — № 12. — С. 9—23.
Тургенев И.С. Ася // Собр. соч.: в 10 т. — М., 1962. — Т. 6. — С. 164—
200.
Ф.Л. Из воспоминаний о Московском Александровском институте //
Исторический вестник. — СПб., 1900. — № 9. — С. 894—906.
Халютин Л.И. воспитание в кадетском корпусе. За полвека назад //
Современник. — 1858. — № 10. — С. 630—654.
Чарская Л.А. Записки институтки. — СПб.; М., 1905.
Чарская Л.А. За что? Моя повесть о самой себе л.А.чарской. — СПб.;
М., 1910.
Шеллер-Михайлов А.Н. Гнилые болота. Беспечальное житье. — М.,
1984.
Щедрин Н. (Салтыков М.Е.) Полковницкая дочь // Собр. соч.:
в 12 т. — М., 1951. — Т. 11. — С. 327—339.
Э — г — Студенческие корпорации в Петербургском Университете в
1830 —1840-е гг. (Из воспоминаний бывшего студента) // Русская
старина. — 1891. — № 2. — С. 367—380.
265
Эвальд В. Из школьных воспоминаний в.О. Эвальда // Русская школа. — 1890. — № 6. — С. 68—91.
Энгельгардт А.Н. Очерки институтской жизни былого времени. Из
воспоминаний старой институтки // Институтки. воспоминания
воспитанниц благородных девиц. — М., 2001. — С. 129—214.
Эренбург И.Г. люди, годы, жизнь // Собр. соч.: в 9 т. — М., 1966.
Ядринцев Н. воспоминания о Томской гимназии // Сибирский сборник. — Иркутск, 1888. — вып.1. — С. 3—32.
Языков Н.М. Стихотворения. — М.; л., 1959.
Янжул И.И. воспоминания И.И. Янжула о пережитом и виденном (1864—1909 гг.) // Русская старина. — 1910. — № 10. —
С. 3—20.
Януш Л.И. Полвека назад (воспоминания о втором Московском кадетском корпусе) // Русская школа. — 1907. — № 5 / 6. — С. 34 —
66; № 7 / 8. — С. 204—225; № 9. — С. 97—118.
Ясинский И.И. Дома и в школе // Русская школа. — 1891. — № 11. —
С. 22—46.
N. воспоминания институтской жизни // Русский вестник. — 1891. —
№ 9. — С. 264—298.
нАучнАя литерАтурА
Абрамова Г.С. возрастная психология: Учеб. пособие для студентов
вузов. — 4-е изд. — М.: Академический проект, 2003.
Андреев В.К. Байкер байкеру мот не выбычит? (представитель субкультуры в языковом отображении) // Социальные варианты
языка-VІ: Материалы международной научной конференции 16—
17 апреля 2009 г. — Нижний Новгород: Нижегородский государственный лингвистический университет им. Н.А.Добролюбова,
2009. — С. 40—42.
Анищенко О.А. Разгадывая тайный смысл кадетских слов и выражений // Русский язык в школе. — 2005. — № 2. — С. 89—92.
Анищенко О.А. Символика цвета в школьной среде ХIХ века // Русский язык в школе. — 2005. — № 1. — С. 101—104.
Анищенко О.А. Студенческий жаргон в России ХIХ века (на материале мемуарной литературы) // Слово в словаре и дискурсе: Сб. научных статей к 50-летию Харри вальтера. — М.: ЭлПИС, 2006. —
С. 166—172.
Анищенко О.А. Иноязычное влияние на словотворчество школьников
в России ХIХ века // вестник МГУ. — 2007. — № 1. — С. 7—12.
266
Анищенко О.А. Эволюция обозначения молодежной речи: от технического языка до жаргона // вопросы языкознания. — 2009. —
№ 2. — С. 108—116.
Анищенко О.А. О Проекте «Словаря жаргона школьников и беспризорников послереволюционной России. 1920—1930-е гг.» // Проблемы истории, филологии, культуры. — М.; Магнитогорск; Новосибирск, 2009. — № 2. — С. 535—538.
Арустамова А.А. Современный молодежный сленг и особенности его
функционирования (на материале речи студентов Республики
Адыгея): АКД на соиск. учен. степ. канд. филолог. наук. — Майкоп, 2006.
Ахумян С.Г. лексика «Очерков бурсы» Н.Г. Помяловского (разговорно-просторечная и специфически бурсацкая лексика и фразеология): АКД на соиск. учен. степ. канд. филолог. наук. —
ереван, 1957.
Бабина А.К. Терминологическое поле в исследованиях социолекта //
http: // www.annababina.narod.ru, 2002.
Белинский В.Г. Полн. собр. соч. — СПб., 1896. — Т. 4.
Береговская Э.М. Молодежный сленг: формирование и функционирование // вопросы языкознания. — М., 1996. № 3. — С. 32—41.
Береговская Э.М. Французское арго и людическая функция // Социальные варианты языка-V: Материалы международной научной
конференции 19—20 апреля 2007 г. — Нижний Новгород: Нижегородский государственный лингвистический университет им.
Н.А. Добролюбова, 2007. — С. 266 — 270.
Богословский П.С. К вопросу о составе лексики современного школьного языка (Из материалов изучения языка учащихся Пермских
школ) // Уральский учитель. Свердловск, 1927. — С. 20—25.
Бодуэн де Куртене И.А. Язык и языки // Бодуэн де Куртене И.А.
Избр. труды по общему языкознанию. Т. 2. — М.: Изд-во АН
СССР, 1963. — С. 63—95.
Бодуэн де Куртене И.А. Предисловие // Трахтенберг в.Ф. Блатная
музыка. СПб. 1908. — С. V—ХIХ.
Бойко Б.Л. Основы теории социально-групповых диалектов. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук. — М., 2009 // http: // vak.ed.gov.ru / common /
img / uploaded / files / vak / announcements / filolo
Бойко Б.Л. Фразеология корпоративных жаргонов (на материале
фрагментов жаргона вИИЯ и кадетского жаргона) // Проблемы фразеологической и лексической семантики: Материалы
Международной научной конференции (Кострома, 18—20 марта
2004 г.). — М.: ИТИ ТеХНОлОГИИ, 2004. — С. 170.
267
Бойко Б. «Афганский» лексикон. Опыт исследования русского военного жаргона участников войны в Афганистане 1979—1989 гг. //
Грани слова: Сб. научных статей к 65-летию проф. в.М. Мокиенко. — М.: ЭлПИС, 2005. — С. 585—600.
Бондалетов В.Д. Условные языки русских ремесленников и торговцев. вып. 1. Условные языки как особый тип социальных диалектов. — Рязань, 1974.
Бондалетов В.Д. в.И. Даль и тайные языки в России. — М.: Флинта:
Наука, 2004.
Бондалетов В.Д. Молодежный жаргон. что это? // Слово в словаре и
дискурсе: Сб. научных статей к 50-летию Харри вальтера. — М.:
ЭлПИС, 2006. — С. 46—50.
Бондалетов В.Д. Социальная лингвистика: Учеб. пособие для студентов пед. ин-тов по спец. № 2101 «Рус. яз. и лит.» — М.: Просвещение, 1987.
Борисова Е.Г. Современный молодежный жаргон // Русская речь. —
1980. — № 5. — С. 51—54.
Борисова Е.Г. О некоторых особенностях современного жаргона молодежи // Русский язык в школе. — 1981. — № 3. — С. 83—87.
Борисова-Лукашанец Е.Г. О лексике современного молодежного жаргона (Англоязычные заимствования в студенческом сленге 60—
70-х годов) // литературная норма в лексике и фразеологии. —
М., 1983. — С. 104—120.
Буберман О.Ю. Функции жаргона и просторечия в непринужденной
письменной речи: на материале писем в сети FIDONET // Социальные варианты языка-III: Материалы международной научной
конференции 22—23 апреля 2004 г. — Нижний Новгород: Изд-во
НГлУ им. Н.А. Добролюбова, 2004. — С. 26—30.
Бугаева И.В. Сленг современных семинаристов в аспекте изучения
религиозной языковой личности // Язык. Речь. Речевая деятельность: Межвузовский сб. научных трудов. вып. 7. — Нижний
Новгород: Нижегородский государственный лингвистический
университет им. Н.А. Добролюбова, 2004. — С. 36—40.
Василевский Л.М. Беспризорность и дети улицы. — М.: юношеский
сектор Издательства «Пролетарий», 1925.
Виноградов В.В. Словообразование в его отношении к грамматике и
лексикологии (На материале русского и родственных языков) //
вопросы теории и истории языка, 1952. — С. 99—152.
Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка
XVII—XIX веков. — М., 1982.
Виноградов Г.С. Детские тайные языки. — Иркутск, 1926.
268
Виноградов С.И. Дискуссии о языке первых послереволюционных
лет // Русская речь. — 1977. — № 2. — С. 37—45.
Волков Ю.Г., Добреньков В.И., Нечипуренко В.Н., Попов А.В. Социология: Учебник / Под ред проф. ю.Г. волкова. — 2-е изд.,
испр. и доп. — М.: Гардарики, 2004.
Гальперин И.Р. О термине «слэнг» // вопросы языкознания. —
1956. — № 6. — С. 107—114.
Гойдова Силвия. Молодежный жаргон в системе современного русского национального (общенародного) языка: АКД на соиск. учен.
степ. канд. филолог. наук. — М., 2004.
Грачев М.А. Русское арго. Монография. — Н.Новгород: НГлУ им.
Н.А. Добролюбова, 1997.
Грачев М.А. От ваньки Каина до мафии. — СПб., 2005.
Грачев М.А., Романова Т.В. Культура речи современного города. лингвистический ландшафт Нижнего Новгорода. — Нижний Новгород, 2006.
Грачев А.М., Романова Т.В. лингвистический ландшафт Нижнего Новгорода: Язык молодежи. — Нижний Новгород, 2008.
Грот К.Я. Пушкинский лицей. — СПб., 1998. (Печатается по изданию: К.Я. Грот Пушкинский лицей (1811—1817). Бумаги 1-го
курса, собранные академиком Я.К. Гротом. — СПб., 1911.)
Даль В.И. О наречиях русского языка // Даль в.И. Толковый словарь живого великорусского языка: Т. 1—4. — СПб.; М.: Издание
книгопродавца-типографа М.О. вольфа, Русский язык, 1880—
1882. — Т. 1. — С. ХХХII—LХХХIV.
Девкин В.Д. юморемы // Слово в словаре и дискурсе: Сб. научных
статей к 50-летию Харри вальтера. — М.: ЭлПИС, 2006. —
С. 71—76.
Дешериев Ю.Д. Социальная лингвистика. — М.: Наука, 1977.
Дубровина К.Н. Студенческий жаргон // Филологические науки. —
1980. — № 1. — С. 78—81.
Елистратов В.С. Русское арго в языке, обществе и культуре // Русский язык за рубежом. — 1995. — № 1.
Ермакова О.П. Семантические процессы в русском молодежном жаргоне // Поэтика, стилистика, язык и культура / Под ред. Н.Н. Розановой. — М.: Наука, 1996.
Ермакова О.И. Особенности компьютерного жаргона как специфической подсистемы русского языка, 2001 // http: // www.dialog21 /
ru / archive / 2001 / volium1 / 1_14.htm].
Жельвис В.И. Русско-немецкие инвективные параллели: стратегия и
тактика // Слово в словаре и дискурсе: Сб. научных статей к 50летию Харри вальтера. — М.: ЭлПИС, 2006. — С. 226—231.
269
Жирмунский В.М. Национальный язык и социальные диалекты. —
л.: Гослитиздат, 1936.
Жирмунский В.М. Марксизм и социальная лингвистика // вопросы
социальной лингвистики. — л.: Наука, 1969.
Зайковская Т.В. Молодежный жаргон; Можно мозжечокнуться? Сабо
самой! // Русская речь. — 1993. — № 6. — С. 40—43.
Зайковская Т.В. Пути пополнения лексического состава современного
молодежного жаргона: АКД на соиск. учен. степ. канд. филолог.
наук. — М., 1993.
Зайковская Т.В. Проблемы культуры молодежной речи: (Пути пополнения словарного состава молодежного жаргона). — Кишинев,
2005.
Зайнульдинов А.А. Эмотивная оценочность современного русского
жаргона (опыт прагмалингвистического анализа) // Слово в словаре и дискурсе: Сб. научных статей к 50-летию Харри вальтера. — М.: ЭлПИС, 2006. — С. 231—237.
Запесоцкий А.С., Файн А.П. Эта непонятная молодежь: Проблемы неформальных молодежных объединений. — М.: Профиздат, 1990.
Зеленин Д.К. Семинарские слова в русском языке // Русский филологический вестник. — Т. I—IV. варшава, 1905. — № 3—4. —
С. 109—119.
Земская Е.А. Словообразование как деятельность. — М., 2005.
Земская Е.А. О некоторых новых явлениях в жаргоне рубежа ХХ—
ХХI веков (на материале русского языка) // Слово в словаре и
дискурсе: Сб. научных статей к 50-летию Харри вальтера. — М.:
ЭлПИС, 2006. — С. 244—248.
Казачкова Е.М. Формированите и функционирование молодежного
сленга в лингвокультурной среде (на примере Астраханской области): АКД на соиск. учен. степ. канд. филолог. наук. — М.,
2006.
Кевлишвили Т.В. Особенности лексики и фразеологии «Очерков бурсы» Н.Г. Помяловского: АКД на соиск. учен. степ. канд. филолог.
наук. — ТГУ, 1958.
Колесов В.В. Язык города. — М.: высшая школа, 1991.
Кон И.С. Психология ранней юности: Кн. для учителя. — М.: Просвещение, 1989.
Копорский С.А. воровской жаргон в среде школьников: По материалам обследования ярославских школ // вестник просвещения. —
1927. — № 1. — С. 7—12.
Копыленко М.М. О семантической природе молодежного жаргона //
Социально-лингвистические исследования. — М.: Наука, 1976. —
С. 79—86.
270
Костомаров В.Г. Откуда появилось слово «стиляга» // вопросы культуры речи. — М., 1959. — вып. 2.
Краевски Л., Ващенко Н.Н. Оппозиция «свой» — «чужой» в текстах
кричалок болельщиков футбола (на материале польской, русской и украинской субкультурной лексики) // Проблемы семантики языковых единиц в контексте культуры. — М.; Кострома,
2006. — С. 444—453.
Крамкова О.В. Жаргоны по увлечениям как объект социолингвистического изучения // Социальные варианты языка-ІІ: Материалы
международной научной конференции 24—25 апреля 2003 г. —
Нижний Новгород: Нижегородский государственный лингвистический университет им. Н.А.Добролюбова, 2003. — С. 161—163.
Крысин Л.П. Язык в современном обществе. — М., 1977.
Крысин Л.П. Социолингвистические аспекты изучения современного
русского языка. — М.: Наука, 1989.
Крысин Л.П. О некоторых изменениях в русском языке конца
ХХ века // Исследования по славянским языкам. — Сеул, 2000. —
№ 5. — С. 63—91. // www.philology.ru / linguistics2 / krysin-00.
htm
Ларин Б.А. Западно-европейские элементы воровского арго // Язык и
литература. — л., 1931. — Т. 7. — С. 113—130.
Ларин Б.А. О лингвистическом изучении города // История русского языка и общее языкознание. — М.: Просвещение, 1973. —
С. 175—188.
Леонова Н.А. О произношении современной молодежи // Ученые записки Курск. гос. пед. института. 1966. — Т. 25. — вып. 2. —
С. 106—113.
Липатов А.Т. Сленг в аспекте его диахронии // Социальные варианты языка- ІІ: Материалы международной научной конференции
24—25 апреля 2003 г. — Нижний Новгород: Нижегородский государственный лингвистический университет им. Н.А. Добролюбова, 2003. — С. 380—386.
Липатов А.Т. Русский сленг в его соотнесенности с семантикопонятийной дихотомией «арго — жаргон» // Слово в словаре и
дискурсе: Сб. научных статей к 50-летию Харри вальтера. — М.:
ЭлПИС, 2006. — С. 300—318.
Лихачев Д.С. черты первобытного примитивизма воровской речи //
Язык и мышление: Сб. статей. — М.; л., 1935. — Т. 3—4. —
С. 47—100.
Лихачев Д.С. Арготические слова профессиональной речи // Развитие грамматики и лексики современного русского языка. — М.:
Наука, 1964. — С. 311—359.
271
Лихачев Д.С. Арготические слова профессиональной речи // Развитие грамматики и лексики современного русского языка. — М.:
Наука, 1964. — С. 311—359.
Ломтев Т. Заметки об языке «Дневника Кости Рябцева» // Народный
учитель. — 1933. — № 1. — С. 71—73.
Лошманова Л.Т. Жаргонизированная лексика в бытовой речи молодежи 50—60-х годов: АКД на соиск. учен. степ. канд. филолог.
наук. — л., 1975.
Лощилов И. Памятка Российского кадета. — СПб., 2001 // http: //
www.ruscadet.ru / education / edsystem / tradition / comm.htm.
Лукашанец Е.Г. лексические заимствования и их нормативная оценка: (На материале молодежного жаргона 60—70-х гг.): АКД на соиск. учен. степ. канд. филолог. наук. — М., 1982.
Луков В.А. Особенности молодежных субкультур в России // Социологические исследования. 2002. — № 10. — С. 79—87.
Луппова Е.П. Из наблюдений над речью учащихся в школах II ступени вятского края // Труды вятского научно-исследовательского
института краеведения. — вятка, 1927. — Т. III. — С. 105—123.
Мазурова А.И. Сленг хип-системы // По неписаным законам улицы. — М.: юридическая литература, 1991.
Малаховский В. Изучение детского и юношеского словесного творчества, как основа для построения методики развития речи // Родной язык в школе. — 1927. — Сб. 1. — С. 256—268.
Марочкин А.И. лексико-фразеологические особенности молодежного
жаргона: На материале речи молодежи г. воронежа: АКД на соиск. уч. степ. канд. филолог. наук. — воронеж, 1998.
Мельников П.И. (Андрей Печерский) владимир Иванович Даль.
Критико-биографический очерк // Полн. собр. соч. в.И. Даля. —
СПб.; М., 1897. — Т. 1. — С. 1—XC.
Мещерский Н.А. История русского литературного языка. — л.: Издательство ленинградского университета, 1981.
Миралаева О.Д. Современный русский молодежный жаргон (социолингвистическое исследование). Дисс. на соиск. учен. степ. канд.
филол. наук. — М., 1994.
Мироненко С.В., Мироненко М.П. Декабрист Иван Пущин // Пущин И.И. Записки о Пушкине. Письма. / Сост., вступ. ст.
и комм. М.П. Мироненко и С.в. Мироненко. — М., 1989. —
С. 5—28.
Михайлова Л.Б. Царскосельский лицей и традиции русского просвещения. — СПб.: С.-Петербургское философское общество,
2006.
272
Михайлова Н., Кипнис А., Кипнис Д. Молодежный язык Германии. —
2006 // thelib.ru / books / mihaylova_n_kipnis_a_kipnis_d / molodezhniy_yazik_germanii-read.ht...
Модзолевский Л. Быт студентов в Германии. — СПб., 1865.
Мокиенко В.М. Русский пьяница в словарном освещении // вальтер Х. и др. Русский алкословарь-справочник или веселая наука выпивать: Учебные материалы по социолингвистике. H.
Walter. Ernst-Moritz-Arndt-Universität. — Greifswald 2005. —
С. 7—12.
Мокиенко В.М. в глубь поговорки. — М.: Просвещение, 1975.
Мокиенко В.М. Школяры и школяризмы в словарном освещении //
Анищенко О.А. Словарь русского школьного жаргона ХIХ века. —
М.: ЭлПИС, 2007. — С. 5—13.
Мухина В.С. возрастная психология: феноменология развития, детство, отрочество: Учебник для студ. вузов. — 7-е изд., стереотип. — М.: Академия, 2003.
Ненашев С.В., Пилатов С.Г. Дети андеграунда. — л.: лениздат,
1990.
Никитина
Т.Г.
Школьный
жаргон:
динамика
лексикофразеологического состава Социальные варианты языка-ІІ: Материалы международной научной конференции 24—25 апреля
2003 г. — Нижний Новгород: Нижегородский государственный
лингвистический университет им. Н.А. Добролюбова, 2003. —
С. 215—218.
Никитина Т.Г. Топонимика в региональном словаре сленга // Язык
в современных общественных структурах. Социальные варианты
языка — IV. — Нижний Новгород, 2005. — С. 194—196.
Никитина Т.Г., Паюсова А.Н. Словарь молодежного сленга как социокульторологический источник // Социальные варианты
языка-III: Материалы международной научной конференции
22—23 апреля 2004 г. — Нижний Новгород: Нижегородский государственный лингвистический университет им. Н.А. Добролюбова, 2004. — С. 12—16.
Никитина Ю.И. Социальные и лингвистические свойства современного русского молодежного жаргона: АКД на соиск. учен. степ.
канд. филолог. наук. — М., 2005.
Пазухин Р.В. Язык, функция, коммуникация // вопросы языкознания. — 1979. — № 6. — С. 42—50.
Подберезкина Л.З. «Корпоративный язык» в аспекте социальной
дифференциации языка (к вопросу о термине) // Слово в словаре и
дискурсе: Сб. научных статей к 50-летию Харри вальтера. — М.,
2006. — С. 139—150.
273
Поливанов Е.Д. Стук по блату // Поливанов е. За марксистское языкознание. — М., 1931. — С. 152—160.
Поливанов Е.Д. О блатном языке учащихся и о «славянском языке»
революции // Поливанов е. За марксистское языкознание. — М.,
1931. — С. 161—172.
Портяникова В.Н. Некоторые проблемы лексической характеристики жаргонизмов (на материале «молодежного жаргона» современного немецкого языка в ФРГ): Автореф. дисс. ... канд. филол.
наук. — М., 1971.
«Прекрасен наш союз...» / Сост. и сопроводительный текст Н.Я. Эйдельмана. — М., 1979.
Рацибурская Л.В., Петрова Н.Е. Современная жаргонная речь на
страницах газет // Русский язык в школе. — 2004. — С. 80—84.
Розенталь Д.Э. Практическая стилистика. — М., 1987.
Рыбникова М. Об искажении и огрубении речи учащихся // Родной
язык в школе. — 1927. — Кн. 1. — С. 243—255.
Саляев В.А. Русский сленг. История. Словотворчество. Словарное
описание: Монография. — Орел: ОРАГС, 2007.
Сарнов Б. Писатель л. Пантелеев // Пантелеев А.И. — Избранное. л.:
Художественная литература, 1967.
Селезнев И.Я. Исторический очерк Императорского, бывшего Царскосельского ныне Александровского лицея за первое пятидесятилетие, с 1811 по 1851 год. — СПб., 1861.
Селищев А.М. Язык революционной эпохи. Из наблюдений над русским языком последних лет (1917—1926). — М., 1928.
Серебренников Б.А. Территориальная и социальная дифференциация
языка // Общее языкознание. Формы существования, функции,
история языка. — М., 1970. — С. 451—501.
Скворцов Л.И. Об оценках языка молодежи (Жаргон и языковая политика) // вопросы культуры речи. — М., 1964. — вып. 5.
Скворцов Л.И. взаимодействие литературного языка и социальных
диалектов (на материале русской лексики послеоктябрьского
периода): АКД на соиск. учен. степ. канд. филол. наук. — М.,
1966.
Скворцов Л.И. Арго / Жаргон // Русский язык: Энциклопедия. — М.,
1979. — С. 23—24; 82—83.
Скворцов Л.И. Культура языка — достояние социалистической культуры. — М.: Просвещение, 1981.
Соловьева Т.А. К проблеме сленга // Ученые записки Ивановского государственного педагогического института. — Т. ХХVIII. — Иваново, 1961.
274
Сорокин Ю.С. Развитие словарного состава русского литературного
языка. 30—90-е годы XIX века. — М.; л.: Наука, 1965.
Степанов Ю.С. Основы общего языкознания. — 2-е изд. — М.: Просвещение, 1975.
Стойков Ст. Социальные диалекты (на материале болгарского языка) // вопросы языкознания. — 1957. — № 1. — С. 78—83.
Столярова И.В. Языковая игра автостопщиков и футбольных фанатов // Социальные варианты языка-III: Материалы международной научной конференции 22—23 апреля 2004 г. — Нижний
Новгород: Нижегородский государственный лингвистический
университет им. Н.А. Добролюбова, 2004. — С. 276—279.
Стратен В.В. Арго и арготизмы // Труды комиссии по русскому языку. — л.: Издательство Академии наук СССР. 1931. — Т. 1. —
С. 111—147.
Сундиев И.Ю., Радзиховский Л.А. Из истории неформальных молодежных объединений // По неписаным законам улицы. — М.,
1991.
Сундиев И.Ю. Анатомия неформальных объединений (типология
и характеристика) // По неписаным законам улицы. — М.,
1991.
Сухомлинов М.И. Исследования и статьи. — СПб., 1889.
Томсон А.И. Общее языковедение. — Одесса: Типография Техник,
1910.
Тонков В. Опыт исследования воровского языка. — Казань, 1930.
Тощенко Ж.Т. Социология: Общий курс. — 2-е изд., доп. и перераб. —
М.: юрайт, 2001.
Тиханов П. черниговские старцы. Псалки и криптоглоссон. — чернигов: Типография Губернского Правления, 1899.
Туманян Э.Г. Язык как система социолингвистических систем.
Синхронно-диахроническое исследование. — М.: Наука, 1985.
Уздинская Е.В. Семантическое своеобразие современного молодежного жаргона // Активные процессы в языке и речи. — Саратов,
1991.
Успенский Л.В. Материалы по языку русских летчиков // Язык и
мышление: Сб. статей. — М.; л., 1936. — Т. 6 / 7. — С. 161—
217.
Успенский Б.А. Из истории русского литературного языка ХVIII —
начала ХIХ века. — М., 1985.
Филатова О.Г. Социология: Учебник для вузов. — СПб.: Изд-во Михайлова в.А., 2002.
275
Химик В.В. Поэтика низкого, или Просторечие как культурный феномен. — СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 2000.
Чуковский К.И. Живой как жизнь (Разговор о русском языке). — М.:
Молодая гвардия, 1962.
Чуковский К.И. Живой как жизнь // чуковский К.И. Собр. соч.:
в 6 т. — М.: Художественная литература, 1966. — Т. 3.
Чупров В.И. влияние неформальных объединений подростков на
процесс их социализации // Неформальные объединения молодежи вчера, сегодня... А завтра? — М.: высш. комс. шк. при ЦК
влКСМ, 1988.
Шейн П.В. К вопросу об условных языках. — СПб.: Типография Императорской Академии Наук, 1899.
Шмачков С.А. Современный студенческий жаргон: АКД на соиск.
учен. степ. канд. филолог. наук. — Самара, 2005.
Штифель Е.А. Новизна и стереотипность языковой игры в «олбанском языке» // www.strana-oz.ru.
Aniščenko O., Vovk O. Die deutschen und russischen historischen Studentensprachen im Vergleich (mit besonderer Berücksichtigung der
Lexik des Trinkens) // PRAKTIKA. — Greifswald, 2006. — № 2. —
С. 16—20.
Gesangbuch der Freien Sängerschaft. CONCORDIA zu Greifswald. Hrsg.
von f. c. [frater concordiae] Schwarzer, f. c. Ratte, f. c. Ralph K. und
v. c. [vigro concordiae] — Jana. o. O., 1993.
Greernaugh J.B., Kittridge J.L. Word and their ways in English speech. —
New York, 1929.
Jespersen O. Mankind, nation and individual from a linguistic point of
view. — Oslo, 1925.
Küpper Heinz. Wörterbuch der deutschen Umgangssprache. — Stuttgart;
Dresden: Klett, 1993
Meillet А. Linguistique historique et linguistique generale. — Paris,
1926.
Partridge E. Slang to-day and yesterday. — London, 1960
Schweinitz Bolko. (Hrsg.): Gaudeamus igitur. Historische Studentenlieder. — Leipzig, 1986.
СлОВАри
Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. — М.: Советская
энциклопедия, 1969.
БАС — Словарь современного русского литературного языка. Тт.
1—17. — М.; л., 1948—1965.
276
БСРЖ — Мокиенко в.М., Никитина Т.Г. Большой словарь русского
жаргона. — СПб.: Норинт, 2000.
Булыко А.Н. Большой словарь иноязычных слов. 35 тысяч слов. —
М., 2004.
Грачев М.А., Гуров А.И. Словарь молодежных сленгов. — Горький,
1989.
Добровольский В.Н. О дорогобужских мещанах и их шубрейском или
кубрейском языке // Изв. ОРЯС. — 1897. — Т. 2, кн. 1—2. —
С. 320—352.
Добровольский В.Н. Некоторые данные условного языка калужских
рабочих // Изв. ОРЯС. — 1899. — Т. 4, кн. 4. — С. 1386—1410.
Добровольский В.Н. Некоторые данные условного языка мещан, калик перехожих, портных и коновалов, странствующих по Смоленской земле // Смоленская старина. — Смоленск, 1916. — вып. 3.
ч. 2. — С. 1—13.
Елистратов В.С. Словарь московского арго. — М.: Русские словари,
1994.
Елистратов В.С. Словарь русского арго: Материалы 1980—1990-х
гг.: Около 9000 слов, 3000 идиоматических выражений. — М.:
Русские словари, 2000.
Ермакова О.П. Земская Е.А., Розина Р.И. Слова, с которыми мы
встречались: Толковый словарь русского общего жаргона: Ок.
450 слов. — М., 1999.
Каланов Н.А. Словарь морского жаргона: Около 1500 слов, 1400 идиоматических выражений. — М.: Азбуковник; Русские словари.
2002.
Кнорре К., Мирошкин А. Словарь современного армейского жаргона:
опыт создания // Неприкосновенный запас. — 1999. — № 5 (7) //
magazines.russ.ru / nz / 1999 / 5 / knor.html
Коровушкин В.П. Словарь русского военного жаргона: нестандартная
лексика и фразеология вооруженных сил и военизированных организаций Российской империи, СССР и Российской Федерации
ХVIII—ХХ веков. — екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2000.
Кудрявцева Л.А., Приходько И.Г. Словарь молодежного сленга города
Киева: Учеб. пособие / Под ред. л.А. Кудрявцевой — К.: Аванпост — Прим, 2006. (2300 слов и выражений).
Культура русской речи: Энциклопедический словарь-справочник /
Под ред. Д.ю. Иванова, А.П. Сковородникова, е.Н. Ширяева и
др. — М.: Флинта: Наука, 2003.
277
Лапшин Г. Толковый словарь автостопщика // Электронный ресурс //
avp.travel.ru / tolk_slov_AS.htm
Левикова С.И. Большой словарь молодежного сленга. — М., 2003.
Мазурова А.И. Словарь сленга, распространенного в среде неформальных молодежных объединений // Психологические проблемы изучения неформальных молодежных объединений. — М., 1988.
Максимов Б.Б. Фильтруй базар. Словарь молодежного жаргона города Магнитогорска. — Магнитогорск: МаГУ, 2002.
Мартынов П. Одоевские прасолы и их особенный разговорный
язык // Тул. губ. вед. — 1870. — 30 сент.
Миртов А.В. Донской словарь. Материалы к изучению лексики
донских казаков (Из лексикона ростовских беспризорников
и босяков) // Труды Северо-Кавказской ассоциации научноисследовательских институтов. — Ростов н/Д, 1929. — № 58. —
вып. 6. — С. 410—416.
Михельсон А.Д. Объяснение 25000 иностранных слов, вошедших
в употребление в русский язык, с объяснением их корней. —
14-е изд. — М., 1898.
Никитина Т.Г. Так говорит молодежь: Словарь сленга. По материалам прессы 70—90-х гг. — СПб.: Фолио-Пресс, 1998.
Никитина Т., Рогалева Е. Региональный словарь сленга (Псков и
Псковская область). Около 2000 региональных жаргонизмов. —
М.: ЭлПИС, 2006.
Педагогический словарь: в 2 т. — М.: Академия педагогических наук,
1960. — Т. 2.
Петровых И. Словарь семинариста. «Ходячие слова семинарского общежития». Словарь хранится в рукописном отделении Словарного сектора Института языковедения РАН (в Санкт-Петербурге).
Рожанский Ф.И. Сленг хиппи: Материалы к словарю. — СПб.; Париж: Издательство европ. Дома, 1992 // Электронный ресурс //
www.behigh.org / library / dictionary / hippy_slang.html
Сл. Даля — Даль в.И. Толковый словарь живого великорусского
языка: Т. 1—4. — СПб.; М.: Издание книгопродавца-типографа
М.О. вольфа, Русский язык, 1880—1882.
Словарь иностранных слов / Под ред. И.в. лехина, С.М. локшиной, Ф.Н. Петрова (главный редактор) и л.С. Шаумяна. — М.,
1964.
СМСН — Никитина Т.Г. Словарь молодежного сленга: (Материалы
1980—2000 гг.). — 3-е изд., испр. и доп. — Спб.: Фолио-Пресс,
2003.
СО — Ожегов С.И. Словарь русского языка / Под ред. Н.ю. Шведовой. — 10-е изд. — М.: Русский язык, 1973.
278
СРС — юганов И., юганова Ф. Словарь русского сленга: Сленговые
слова и выражения 60—90-х годов / Под ред. А.Н. Баранова. —
М.: Метатекст, 1997.
СРШЖ — Анищенко О.А. Словарь русского школьного жаргона
ХIХ века. — М.: ЭлПИС, 2007.
ССМЖ — Грачев М.А. Словарь современного молодежного жаргона.
Более 6000 жаргонизмов. — М.: Эксмо, 2006.
ТСРШСЖ — вальтер Х., Мокиенко в.М., Никитина Т.Г. Толковый
словарь русского школьного и студенческого жаргона. Около
5000 слов и выражений. — М., 2005.
ТСУ — Толковый словарь русского языка / Под ред. Д.Н. Ушакова.
Т. I—IV. — М., 1935—1940.
Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. — 2-е изд. —
М., 1986 —1987. — Т. 1—4.
Фразеологический словарь русского языка / Под ред. А.И. Молоткова. — 2-е изд. — М.,1968.
Шинкаренко Ю.В. Базарго. Жаргон уральских подростков. — М.:
юНПРеСС, 1998.
югановы 1997 — юганов И., юганова Ф. Словарь русского сленга:
Сленговые слова и выражения 60—90-х годов / Под ред. А.Н. Баранова. — М.: Метатекст, 1997.
279
Научное издание
Анищенко Ольга Александровна
Генезис и функционирование молодежного социолекта
в русском языке национального периода
Монография
Подписано в печать 01.03.2010. Формат 60(88/16. Печать офсетная.
Усл.-печ. л. 17,2. Уч.-изд. л. 14,4.
Тираж 500 экз. Изд. № 2077. Заказ
ООО «Флинта», 117342, г. Москва, ул. Бутлерова, д. 17-Б, комн. 324.
Тел./факс: 334-82-65; тел. 336-03-11.
E-mail: flinta@mail.ru; WebSite: www.flinta.ru
Издательство «Наука», 117997, ГСП-7, г. Москва, в-485,
ул. Профсоюзная, д. 90.
280
Автор
e508294
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
2 276
Размер файла
1 446 Кб
Теги
190
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа