close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Алексанндр Майор Слово беларусского миротворца

код для вставки
ПОСВЯЩЕНИЕ События в романе выстроены в ретроспективе. Впечатления от пережитого в межнациональном гражданском конфликте в Азербайджане 1987–1989 годов. Война в Афганистане, провин- ция Кандагар в 1983–1984 годах. Боевые столкновения в меж- национал
АЛЕКСАНДР
МАЙОР
Слово белорусского
миротворца
о Любви
Роман
Минск
«Белпринт»
2018
УДК
ББК
***
М
Родина моя!
Дай мне силы верить
В свет, не в злобу дня,
Чтоб тобой измерить
И тобой понять,
И тобой влюбиться,
Вновь тебя принять,
Чтоб в тебе родиться.
Где мне взять понять,
А поняв, увидеть,
Как не потерять,
Не возненавидеть…
Майор, А.
М Слово белорусского миротворца о Любви : роман / Александр
Майор. – Минск : Белпринт, 2018. – 304 с.
ISBN
УДК
ББК
Где той мере быть,
Чтобы скорбь измерить,
Чтоб не изменить,
Чтобы вновь поверить…
Где мне взять любить…
Артист театра и кино
Андрей Анкудинов
ISBN
© Майор А., 2018
© Оформление.
ООО «Белпринт», 2018
3
ПОСВЯЩЕНИЕ
События в романе выстроены в ретроспективе. Впечатления
от пережитого в межнациональном гражданском конфликте
в Азербайджане 1987–1989 годов. Война в Афганистане, провинция Кандагар в 1983–1984 годах. Боевые столкновения в межнациональном вооружённом противостоянии в Азербайджане
в январе 1990 года.
Молодой, жизнерадостный офицер, капитан Катин попадает на
лечение с фатальным диагнозом в онкологическую клинику. Самочувствие Катина не лучшее, и ему видится близким и нерадостным финал жизни. Офицер, бывший спортсмен с тяжелым заболеванием, брошенный женой и сослуживцами, пытается понять
происходящее с ним.
Ему кажется, что больной старик, лежащий рядом, – это отец его
жены, войсковой разведчик, инвалид войны, защитник Ленинграда, известный артист. Катин раскрывает ему, как близкому человеку, свою историю.
Часть событий происходят в Афганистане. Друзья Катина – боевые офицеры Кандагарской бригады – пытаются осмыслить войну.
Погибают друзья, подчинённые, прибывают новички – и с ними
вершится то же действо. Бесконечные бои, ранения и болезни сопровождают этих людей.
Ему поручают сопровождать гроб с телом погибшего солдата в отпуске, как всем отпускникам. После похорон Катин попадает домой, где его никто не желает понимать, и он перед отъездом обратно в Афганистан, решает взглянуть на город, в котором всегда
мечтал жить.
В гостях у своего друга-сослуживца, в Ленинграде, в гостинице
«Ленинград» на Фонтанке, проходят три дня. Катин влюбляется
в бывшую невесту друга Тамару, дочь известного артиста. Они
проводят вместе три дня, расстаются и Катин оказывается на
войне. Так начинается их роман в письмах. В Кандагаре Катина
встречают друзья и удивляются множеству писем, опередивших
его приезд.
4
После Афганистана Катин попадает служить на прежнее место
и пытается перевестись в Ленинград, где его ждёт жена Тамара
с больным отцом. Командование всячески препятствует этому,
и Катин, не выдержав насмешек, неприятия его личного опыта
участника войны со стороны «мирных» сослуживцев, тяжело заболевает и повторно попадает в онкологическую клинику, в отделение безнадёжно больных.
Он решает выжить.
Это получается, и он снова улетает на войну, в виде межнациональных конфликтов в Азербайджане в 1988–1990 годах. Начинается
развал Советского Союза, и в воздухе пахнет порохом. Афганистан и его любовь к Тамаре идут по пятам вслед за Катиным. После
возвращения он описал пережитое им в этих событиях, положив
на свои чувства и ощущения.
Внутренний диалог привязывает Катина к осмыслению своего места в жизни, увольнению из армии и покаянию перед Господом.
Преподаватель мастерства актёра,
актриса театра и кино Людмила Мацкевич. Беларусь
5
К ЧИТАТЕЛЮ
Я находился на излечении в онкологическом центре, в компании бывалых, пожилых людей. Их лечили, и всё же они умирали.
Я пребывал в неизвестности. Утром иногда соседей по палате «выносили». Мне было одиноко. Любимый человек и друзья-приятели
забыли, что мир стоит на трёх столпах: Вера, Надежда, Любовь.
Меня лечили, облучали. Забытый на время сослуживцами, я вечерами начал обдумывать и записывать впечатления от пережитого.
Мой рассказ изложен в известной каждому манере общения: она
ему говорит, а он ей отвечает…
Я служил в Афганистане, в провинции Кандагар, в 70-й Отдельной
Гвардейской дважды Краснознамённой, орденов Кутузова и Богдана Хмельницкого мотострелковой бригаде. На войне, как на войне,
было всё: дружба, любовь, ранения и болезни, предательство, подлость и подвиги. Кто-то думал о долге, о семье, о близких и друзьях, о солдатах, а кто-то о карьере, о деньгах и прочем. Никто не
думал о смерти, вроде бы её и в помине нет, а есть какие-то «небесные» командировки… Наши страхи были другого рода: боялись
не вернуться, очень хотелось взглянуть хотя бы «разик» на родной
Союз. Это чувство превращалось в неприязнь ко всем, вновь прибывшим. Они казались нам «заторможенными», в чём-то максималистами, мелочными и не очень совестливыми людьми. Мы забывали, что каждый из нас был таким в первые дни. Поэтому тех,
кто уже служил по срокам ближе к замене, обзывали «ненормальными», якобы, они безразличны к своей судьбе и смерти.
Обыкновенные люди, в большинстве, пребывают в «противостоянии» с реальным боевым опытом побывавших на войне: они не
знают горечи и страданий участников войны, угроз и вызовов неприятеля, любых, доступных ему, средств и правил в уничтожении
твоих друзей и близких.
Они, непознавшие этих беспощадных законов войны, не могут
знать, как хрупка человеческая жизнь и как можно с ней легко растаться, искалечить судьбы сослуживцев неосторожным словом
или поступком.
6
Мне думалось: жизнь человека – это цепь случайностей. Оказалось, жизнь каждого – непознанная закономерность. Я не исключение. Жизнь, заново подаренная судьбой в Афганистане, после
возвращения в Союз, не сложилась.
Я остался не в обиде на своих бывших начальников. Мне думалось: «Господь им судья». Я иду по военному городку и приветливо улыбаюсь: для многих гвардейских офицеров и членов их семей
здесь прошла целая жизнь в «тревогах», учениях, командировках
и прощаниях…
Судьба свела меня с известной артистической семьёй. Благодарен
за любовь и заботу. Афганистан, онкологическое заболевание,
события на Кавказе, предательство близких людей настолько потрясли меня, что я должен был этим поделиться. События войны
и фамилии, имена в романе изменены и, возможно, случайно совпадают. Любой наш ровесник, по воле рока войны, мог быть
кем-то из нас, участником тех событий…
Да поможет Вам Бог отыскать Истину…
7
Памяти Николая Александровича Боярского,
родного человека, солдата,
защитника Ленинграда, любимого актёра
ПИСЬМО К ДРУГУ
1988 год. Январь
Здравствуй, Миша!!!
С азербайджанистанским приветом к тебе Шура из Особого района города Баку!
Несмотря на ненастное настроение и тёплую каспийскую погоду, будучи временно назначенным комендантом особого района в прибрежной части города, имею ясность мысли пуританина
в этом мусульманском краю.
Смена ассоциаций необыкновеннейшая: 3–4 дня назад был у тебя
в Ленинграде в гостях, помнишь: мы в вагоне «электрички», тебе –
в Зеленогорск, мне – чуть ближе, и вокруг нас воскресные лица
горожан с лыжами и сумками. И вот, уже я сижу в райкоме Коммунистической партии Республики Азербайджан одного из районов
города, в кабинете Первого секретаря, и выслушиваю рассказы об
истории города и его красоте во все времена года.
А у меня перед глазами – раскрытая пасть кавказской овчарки по
кличке Чарли и пустое Комаровское кладбище.
Секретаря зовут Наджаф. Он смотрит на мою прокушенную руку
со следами клыков и цокает языком, мотая головой:
– Чё, дрался, Шура? Не похоже, вроде майор, солидное звание, но
лицо молодое, наверное, удача по службе или по жизни?
Я смотрю в его красивые глаза и серьёзно говорю:
– Схватка с барсом! Лермонтова «Мцыри» читал?
Он не внимает, улыбается: конечно, ему в таком костюме, с галстуком европейской модели последнего крика моды, хорошо. Где
ему понять возможные повороты судьбы офицера пехоты? Ему,
как мне представляется, в мягком кожаном кресле, в просторном
8
кабинете второго этажа отделанного мрамором здания, всё кажется незыблемым, даже после событий, происшедших осенью
1988 года.
А я продолжаю:
– Мцыри – это я, а вместо барса – кавказская овчарка по кличке
Чарли.
Наджаф улыбается, а я рассказываю:
– Был на кладбище у своего тестя в Комарово, это под Ленинградом, возле Зеленогорска. Ну, что делают люди на кладбище?
Наджаф:
– Убирают могилы, возлагают цветы.
– Ну и…
Наджаф смеётся от моей вольности изложения событий и, будучи
выдержан в рамках служебной конъюнктуры общения, показывает мне пальцем на своё горло.
Я киваю:
– Да, и ещё на могилах «поддают» за помин души ушедших от нас
дорогих людей…
– Барс?
– Барс потом. Вначале я пришёл на кладбище и увидел могилы
отца и матери своей жены, покрытые метровым слоем снега. Мать
я никогда не видел – мы поженились после её смерти. А вот к отцу
я имею сыновьи чувства. Лопаты для уборки кладбища я нашёл
стоящими возле стены дома, где живёт одинокая сторожиха в пожилом, уважаемом возрасте. Через час я убрал снег и возложил
цветы. Водка обожгла горло, но закусывать не хотелось, и я закурил. Взболтнув бутылку, отпил ещё немного, оставив одну треть
в уголке изгороди вместе с пачкой сигарет «Родопи», которые
любил покойный. На душе стало легко и просто. Собрал остатки
провизии, уложил в пакет и вышел на дорожку, но вспомнил про
лопату. Я понёс её к дому сторожихи. На меня опять «накатили»
былые дни семейного счастья. На открытую калитку не обратил
внимания, продолжая мысленно разговаривать с тестем.
Наджаф незаметно принял официальное выражение лица. Я ответил на это открытой улыбкой, как боксёр пробивает прямой,
9
и он непроизвольно открыл рот, видимо, пытаясь сгладить предыдущую неловкость какой-то дежурной фразой. Но я неумолимо
рассказываю дальше:
– «Втыкнув» лопату у калитки возле дома, я стряхнул снег с парадной шинели и сделал несколько шагов прочь. Вдруг слышу крик
женщины сзади: «Парень! Поберегись! Беги! Быстрее! Парень!».
Я удивлённо остановился и повернулся: что бы это значило здесьто, посреди леса? И увидел раскрытую пасть кавказской овчарки,
молча летящей на меня. В левой руке пакет с провизией… бью
в пасть правой… боль. Собака падает и бросается в ноги… что-то
потекло по ноге… снова прыжок… опять правой, теперь в нос…
отскочила, заскулив, изогнувшись для прыжка, стоит. Хозяйка от
испуга села в снег и кричит ей: «Чарли, Чарли, что ты делаешь?
Господи, Боже мой. Ко мне, Чарли, ко мне».
Я вдруг вспомнил: в пакете котлеты. Вытаскиваю их и спокойно
рычу на собаку: «Мы с тобой одной крови, ты и я. Давай, жри!».
Чарли проглатывает их на лету. Я ему ласково: «Ах, твою мать, госпожа собака, а теперь иди сюда, зализывай!» Присаживаюсь на
корточки и подаю руку. Чарли облизывает стекающую кровь. Хозяйка кричит на меня: «Он же тебя съест. Уйдите быстрее от него».
Я ей: «Бинт дома есть?» Она: «Да, найдётся». Тогда беру Чарли за
шею, и мы втроём идём в дом. В доме убегающие на второй этаж
в ужасе от происшедшего гости хозяйки, в комнате брошенный
стол с водкой и угощениями. Сторожиха и я познакомились перед
входом. Теперь я – Шура, она – тётя Тоня.
Собака не уходит, лижет мою руку и большое бурое пятно на военных зелёного цвета штанах. Наконец надет ошейник, и гости
спускаются. Я смотрю на раны: на голени левой ноги – сантиметров десять длиной и около сантиметра глубиной, ладонь руки
прокушена.
Все загалдели. Перевязали. Перекурили. Вспомнили о водке. Поехали. Чувствую, у меня «крыша потекла», опять на душе стало
легко и просто. Позвонили в «скорую».
Через полчаса – в Зеленогорске. Операционный стол. Ворчащий
седой хирург трещит верёвками, накладывая швы. Мне иногда
10
больно, матерюсь про себя. Услышали, медсестра покраснела, а седой хирург принялся меня стыдить. Ну, я ему про маму Афгана
пару слов: что с пьяного возьмёшь? Смеёмся оба. Медсестра, между прочим, говорит: «Интеллигентный человек имеет пять степеней опьянения: весёлый, очень весёлый, уставший, очень уставший и предельно уставший. А у Вас?» Я ей: «А у меня “драборез”,
а перед этим я был в “драбодан”…» – смеёмся вместе. Закончили
сшивать. Хирург предложил по «чуть-чуть» за знакомство. Великолепно. Опять на душе стало легко и просто. Теперь на «электричку» и к тётке домой.
Наджаф:
– А жена?
– Была и сплыла.
Наджаф, за время разговора пару раз хихикнув, громко засмеялся
и теперь как-то хорошо улыбается. Секретарша-персиянка открыла дверь и скрылась, улыбнувшись. Сейчас его никто бы здесь не
узнал. Сама госпожа благодать в лице. Ласково говорит:
– Баку – город красивых женщин и деловых мужчин. А как у вас
в Минске?
Я молчу, а он мне:
– У нас говорят: «Красивые женщины любят красивые подарки, дорогие женщины – дорогие». Только так можно решить эту проблему.
После этих слов мне почему-то стало грустно, и я, попрощавшись,
быстро ушёл, оставив его, наверное, в недоумении по поводу нерешённых вопросов о служебных мероприятиях в районе. Потом
уже по дороге обратно в расположение батальона закипело что-то
в груди: знал бы ты, красавец!..
Как ему объяснить? Баку я видел ночным. Через каждый квартал патрули в касках и бронежилетах с резиновыми дубинками
и АКС-ами на плечах. На красивых проспектах кое-где ещё стоят
боевые машины десанта и пехоты и полосатые шлагбаумы. Всё это
уже ищет в памяти сравнение с ночным Кабулом, тревожно тихим
и зловеще таинственным для глаз впервые увидевшего человека
стволы пулемётов на фоне бурлящих вокруг обыкновенных и вечных житейских проблем.
11
Комендантский час в городе Баку начинается с 23.00.
Уже в десять вечера машины и люди с бешеной скоростью разбегаются по домам. Опять проверяю посты, объезжаю их на дежурной
«маршрутке» – «Рафике». На коленях лежит родной АКС, радист
шумит сзади, запрашивая поминутно:
– «Амулет», я «Десант», доложите, кто с вами работал, приём.
Отвечают. Опять:
– «АТС», я «Десант», откуда шла машина? Приём.
Отвечают. Опять:
– «АТС», я «Десант», машину не отпускать, ждать нашего прибытия.
Поворачиваем, мчимся к АТС, легко шуршат шины по мостовой,
затем по узким кривым улочкам, у меня, иногда, звякает о железо
двери ствол АКСа.
Навстречу несутся нефтяные вышки, работающие во тьме насосы,
спящие дома, ныряем вниз, вверх, и вот – АТС. Солдат показывает
остановиться. Выхожу к машине. Возле дувала стоит «Москвич»,
рядом с ним двое. Оправдываются на плохом русском: почему
опоздали, между собой бормочут на своём, пьяные. Бак с вином
тут же, в багажнике. Подъезжает милиция в касках. Им объяснять
ничего не надо, деньгами от них уже не откупятся. Доклад о машине прошёл по связи во всех точках района и занесён в журналы
боевых донесений. Одиноко белой лебедью проносится «скорая»
с моргающим синим глазом. Ещё и ещё задержанные.
Среди ночи случайно попадается в проулке автомобиль, чёрная
«Волга» с номером 69-96 АГА. Солдат проверяет, докладывает:
у водителя всё в порядке, а другой – без документов. Я подхожу,
требую выйти обоих из машины. Пассажир охотно выполняет команду, а водитель нагло улыбается, мол, машина из министерства,
не имеете права задерживать и, тем более, ещё что-то приказывать, уступи дорогу, на всякий случай от греха подальше. Я прошу
ещё раз. Он мне в ответ открытым текстом:
– Вы что, не понимаете, что машина министерская?
Я клацаю затворной рамой АКСа и спокойно говорю:
– Понимаю, поэтому и выходи, поговорим за жизнь…
12
Он продолжает нагло смотреть на меня: «шеф» вступится при случае. Но всё же выходит, улыбаясь, и опять нагло смотрит на меня
и АКС: он привык, чтобы люди с автоматами ему служили и повиновались, а здесь какой-то майор да ещё ночью прицепился.
– Мы едем из Армении. Он беженец без документов.
– Почему вы везёте человека из Армении без каких-либо документов, удостоверяющих личность, по территории особого района?
Я был информирован: вывоз пассажира на легковой машине из
Армении в Баку стоил сотни рублей.
Вызываю по радио дежурного по комендатуре особого района.
Приехал армейский «грузовик» ГАЗ-66 с патрульным нарядом
и забрал обоих вместе с «Волгой» из бакинского «министерства».
Ну, вот и утро, пора отдыхать.
А как всё объяснить?
Может, это объяснимо событиями осени 1988 года? Тысячи бакинцев собрались на площади Ленина вокруг здания советского правительства в Азербайджане. Дни и ночи горели костры на асфальте самой большой площади страны. Какие-то люди уговаривали
и раздавали деньги для того, чтобы народ не расходился. А 4 декабря случилось нечто страшное.
В одночасье толпа, взбудораженная лозунгами и выкриками этих
же людей, двинулась на дом правительства, как будто он был бакинской Бастилией. Раздались выстрелы, люди отпрянули, кто-то
остался лежать.
На следующий день слухи разнесли сведения о сотнях раненых
и десятках погибших. Нет, это было не так, к счастью, но кто-то
пострадал из-за собственной глупости, поддавшись призывам.
Потом были ещё демонстрации десятков тысяч бакинцев. На
улицах искали армян и избивали, срывали надписи на армянском языке, а после землетрясения в Армении радости толпы не
было предела.
Простой рабочий город-труженик Баку смотрел на происходящее
с осуждением. Отцы и деды этих людей давным-давно уже работали бок о бок, и многие имели общие армянско-азербайджанские
семьи. Сердце истинного бакинского интеллигента негодует от
13
происшедшего. Газеты отважно пишут об этом, но в воздухе чувствуется гроза. Начался массовый отъезд армянской людской части Баку. Но многие не теряют надежду и говорят себе: так уже
было, всё пройдет, всё уладится…
Кто в этом виноват?
Кому это выгодно?
Как всё это могло случиться? Сейчас эти вопросы у всех на устах.
Почему я вижу Баку иным?
Месяцы лечения в онкологии приучили меня к тому, что человек должен всегда иметь надежду на выздоровление. Там, в самой
страшной в мире больнице, вокруг меня жили и умирали люди.
Врачи им говорили: «Хорошо, скоро будет улучшение». Но раковые болезни пока ещё часто оказываются сильнее человеческого
разума. На меня смотрели с жалостью, а узнав, что я попал туда
спустя два года Афгана, матерились вслух, невзирая на лица.
Мой оптимизм был им малопонятен, но я не терял надежду на
выздоровление, заражая их презрением к смерти. Теперь я здесь,
в Баку, иногда тоже различаю среди людей тех, кто болен страшной болезнью, имя ей – фашизм, и для меня это – раковое заболевание человеческих умов.
Но главное, люди всегда должны иметь надежду, и тогда общественный организм победит. Меня радует, что людей, верящих
в это, в Баку становилось больше и больше. Почему я вижу Баку
иным?
Вдруг, через пять дней, я еду днём в центр города встречать своих
командированных офицеров, ещё не приехали, поезд из Минска
будет через час. Иду по улице «29 апреля». Навстречу лица, лица –
Баку спешит жить, все бегут, бегут, машины сплошным потоком
медленно текут навстречу к перекрестку. Иду бесцельно, но никто
не толкает меня, удивительно: я никому не мешаю, медленно читаю всё вокруг. Кругом зевают и хлопают двери кафе и магазинов,
маленьких и больших, в подвалах и над ступеньками, деревянные
и стеклянные, всякие другие. Сверху свешиваются балконы старинных зданий, где есть место постиранному белью среди разноцветных надписей на афишах и вывесках. Что-то заставляет задер14
живать взгляд на лицах женщин. Вдруг вздрагиваю от наваждения: навстречу мне идёт моя жена Катька. Я посмотрел на другую
женщину и тоже рассмотрел в ней жену.
Озираясь, я обнаружил, что все женщины похожи на неё. Вокруг
меня шли, обнимались, целовались, спешили и ковыляли бакинские Катьки.
Господь со мной! Может, я в другой мир попал? Вот идёт Катька
молоденькая, потом Катька – старенькая бабушка, потом встречаю
«толстух» с жирным подбородком, затем худую, высокую, одетую
шикарно и неприлично, опрятно и непонятно, с умным выражением лица и после двух стаканов вина улыбающуюся добрую фею
и злую местную худую ведьму.
Столпотворение: толстая Катька с умным выражением лица, Катька без всякого выражения, на площади юная Катька-невеста,
и в машине за рулём… за прилавком с морковкой-редиской, и с ребёнком в коляске, и, наконец, в витрине Катька-манекен в кресле-качалке, в красных трусиках и ночной рубашке. А вот и очень
похожая на себя Катька в окне: что-то пишет, счастливо улыбаясь,
наверное, мне письма в Афган…
Я вначале решил найти возможность отделить их лица от тел.
Но как только я поднимал глаза, так какая-нибудь очередная бабка Катька уже шарила по мне взглядом, рассматривая мои пыльные ботинки и новую, пошитую в ателье фуражку, презрительно
и с безразличием отмечая что-то про себя.
Наконец я ругнулся страшно, шёпотом, и всё кончилось, исчезло.
Все бакинские Катьки от меня отвернулись, и я, никем не замеченный, вернулся на вокзал. Мне стало страшно: я вдруг понял, что
эти образы независимо от меня живут в моей памяти.
Ну как ему объяснить, каким я увидел его родной Баку?
Ночное небо городских огней плохо отличимо вдалеке от звёздного неба.
Всё это я уже видел, видел…
Всё это уже было, было…
Но я ещё не видел Каспийского моря. Может, оно мне объяснит,
как это произошло? Почему в таком древнем красавце-городе, где
15
живут такие симпатичные, славные люди оказалось так, что нужда
бросила их на разные чаши весов?
А пока я пробую из эмалированной кружки заваренный горячий
чай и покуриваю местные сигареты: их подсунул мне перед сном,
под моё настроение, радист Васька-«шалопай». Пока мы опрашивали нарушителей комендантского часа, он «под шумок» стрельнул закурить у милиционеров и, решив сделать мне приятно, поделился со мной.
Сигареты называются «Карабах» и выпускаются в пачках жёлтого
цвета. Жёлтый цвет – цвет измены, а может, перемены в данном
случае? Тогда какой? Но пусть бакинские Катьки спят спокойно
с любимыми, положив на них согнутые в коленях хорошенькие
ножки. Мы защищаем ваши сны. Однако и я засыпаю, имея ясность мысли пуританина в этом мусульманском краю, и для меня,
сегодняшний Баку, нечто среднее между Кабулом и Ленинградом.
С приветом и наилучшими пожеланиями к вам и всем нам и всем
мусульманам!
Твой Шура.
16
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ КАТИН.
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ КОВАЛЁВ.
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ ДЕВЯТЕРИКОВ.
КАПИТАН ПОЗДНЯКОВ.
КАПИТАН ЖИВАНОВ.
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ БОДРОВ.
ЛЕЙТЕНАНТ ПОПОВ.
КОМБАТ.
ЗАМПОЛИТ (1-й капитан).
ГЕНЕРАЛ.
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ.
1-й СОЛДАТ.
2-й СОЛДАТ.
3-й СОЛДАТ.
СОЛДАТ АЛЕКСЕЙ.
ПОЛКОВНИК.
1-й ПОЛКОВНИК.
2-й ПОЛКОВНИК.
1-й ВРАЧ.
2-й ВРАЧ.
ТАМАРА.
МАНЯ.
МАМА.
КОЛЯ.
ПОЖИЛОЙ (голос) – ОТЕЦ ТАМАРЫ.
ДЖАБАР.
АФГАНЦЫ (двое).
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ ФИЛИППОВ.
ПОДПОЛКОВНИК – Начпо (в Союзе).
1-й ЛЕЙТЕНАНТ.
17
2-й ЛЕЙТЕНАНТ.
КОМБАТ (в Союзе).
ЛЕЙТЕНАНТ (в Союзе).
СОЛДАТ (в Союзе).
ДУШМАН.
СЕМЁНОВ.
МЕДСЕСТРА.
1-й ОФИЦЕР.
2-й ОФИЦЕР.
ДНЕВАЛЬНЫЙ.
МАЙОР.
ДРУГИЕ ОФИЦЕРЫ и СОЛДАТЫ в эпизодах.
ПРОЛОГ
БОЛЬНИЧНАЯ ПАЛАТА
1987 год
Две кровати, возле них стоят стойки с капельницами. На одной лежит Катин,
на другой – пожилой человек. Оба в больничной одежде. Медсестра в белом
халате стоит спиной и со звоном перекладывает щипцами инструменты в ванночках на столе.
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Больной Катин пришёл?
КАТИН: Прилетел… Готов…
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Опять будешь дрожать перед уколом?
КАТИН: Дыркой больше, дыркой меньше…
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Группа крови? Резус? Какие у Вас?
КАТИН: Третья отрицательная, за ночь не успел поменять.
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Я спрашиваю по инструкции. Редкая группа,
нестандартный Вы какой-то, Катин. А если несовместимость? Тогда мне в тюрьму, а Вам в другую сторону…
КАТИН: Я своё прожил. Всё у меня в жизни было.
ПОЖИЛОЙ (хрипло): Какие твои годы, молодой человек? Жить ещё
да жить. Вот подлечимся, и всё будет нормально. Удивляюсь, как
такие молодые в больницу попадают.
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Не разговаривать. Вы мне мешаете. Катин?
Желтухой болели и ещё чем? Так, иголку вам одноразовую…
КАТИН: Болел…
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: В истории написано: тиф, желтуха и малярия.
Значит, так…
ПОЖИЛОЙ: Ого! Это где так дают?
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Всё, хватит, я сказала, уже. Катин, потерпите
немного. Минут через двадцать начнём переливание. Прошу не
разговаривать, мне ещё нужно кое-что спросить.
КАТИН: Можно, я включу радио?
ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Включи…
Катин поднимается.
18
19
КАТИН: В Афганистане, батя… есть такой город Кандагар…
ПОЖИЛОЙ: Чем же вы там занимались в этом Кандагаре, что имеешь такие болезни при такой спортивной фигуре? Ты же по виду
неплохой спортсмен.
КАТИН: Выполнял интернациональный долг.
ПОЖИЛОЙ: Там же война, а сейчас онкология, перебор, явный
перебор для одного.
КАТИН (нехотя): Так вышло…
ПОЖИЛОЙ: Ну, как вы там служили? Расскажешь? Время есть, всё
равно лежим.
КАТИН: А почему бы нет? Расскажу, может, посоветуете, как жить
дальше.
Они тратят силы, не скупясь;
Им знаком и холод, и усталость.
Дни свои не копят про запас,
Кто же знает, сколько их осталось.
Так что ты, кукушка, погоди
Мне дарить чужую долю чью-то.
У солдата вечность впереди…
Ты её со старостью не путай…
Слышна песня из радиоприёмника.
Часто снится мне мой дом родной.
Где, о чём-то о своём мечтая,
Серая кукушка за рекой,
Сколько жить осталось мне, гадает.
Я прижался ласково к цветку,
Стебелёк багульника примятый.
И звучит ленивое ку-ку-у-у,
Отмеряя жизни моей даты.
Снится мне опушка и цветок,
Вся в рябинах тихая опушка.
Восемьдесят, девяносто, сто-о.
Что-то ты расщедрилась, кукушка.
Я тоскую по родной стране,
По её рассветам и закатам.
На Афганской выжженной земле
Спят тревожно русские солдаты.
20
21
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
АФГАНИСТАН. КАНДАГАР
Явление 1
Хриплый голос из большой брезентовой палатки
разносит вокруг слова песни.
Мы выходим на рассвете,
С Пакистана дует ветер,
Поднимая нашу песню до небес.
Вьётся пыль под сапогами,
С нами Родина и Знамя,
И тяжёлый АКС наперевес.
Город Кандагар – древняя столица страны. Возраст более 10 000 лет.
Страна тысячи городов – так называлась в разных древних письменных
источниках территория Афганистана. Родина зороастризма, учения
Авесты о добрых и злых духах, мыслях и морали человека, о мироздании,
древней религии последователей Великой Атлантиды.
Современная историческая наука не имеет сведений о реальных причинах
упадка древнего высокоразвитого культурного образования, бывшего ранее 3000–2300 лет нашего времени на этой территории.
Древнее название страны «Афган» (в переводе с арамейско-персидского
диалекта «безмолвие») – после какого вселенского события?
Мы воевали на территории другой цивилизации
22
Командир у нас хреновый,
Несмотря на то, что новый.
Но а нам на это дело наплевать.
Нам бы что-нибудь покрепче
И не больше и не меньше –
Всё равно, с какой холерой воевать.
Я всегда был славный малый,
Хрен я буду генералом.
Ну, а если я не выйду из огня,
От несчастия такого
Ты найдёшь себе другого
И навеки позабудешь про меня.
Наш дружок сегодня помер,
Без него играем в покер,
И при этом не жалея ни о чём.
Есть у нас ещё в резерве
Водка, слава и консервы,
И могила, занесённая песком…
23
За палаткой видны пески, повсеместно торчащие невысокие жестяные столбы
c проводами, свисающими обрывками, и далёкие острые вершины гор.
Палатка с поднятым пологом, заброшенным наверх. В палатке стоит стол, кровати, табуретки. За столом сидят пять человек в разных формах военной одежды, без головных уборов, в портупеях и без верхних курток, пьют чай и слушают
песню под гитару. Поёт один из них.
Из-за караульного поста, «грибка» с рядом стоящим дневальным солдатом
в каске, в бронежилете, с фляжкой на ремне и автоматом, появляется человек
с чемоданом, в военном повседневном кителе, в звании старшего лейтенанта.
Он подходит к солдату.
ДНЕВАЛЬНЫЙ: Дежурный по роте, на линию!
ХРИПЛЫЙ ГОЛОС ИЗ ПАЛАТКИ: Кого ещё к нам принесло?
ОФИЦЕР с чемоданом в руке, КОВАЛЁВ: Товарищ солдат, это «расположение» какой роты?
ДНЕВАЛЬНЫЙ: Дневальный 7-й мотострелковой роты гвардии рядовой Петров. Это 7-я рота, а рядом палатки 6-й и отряда сопровождения.
КОВАЛЁВ: А где 8-я?
ДНЕВАЛЬНЫЙ: Спросите у офицеров, они в палатке.
Офицер с чемоданом приблизился к палатке. Вероятно, он слышит
разговор после звучавшей песни, не решается войти.
КТО-ТО (запальчиво): Вчера комбат приказал мины поставить на
съездах с «бетонки» возле перевала за кишлаком Абдельхоруна,
«духи» обнаглели, под носом ночью дорогу пересекают. Ну, мы
с ротным собрались и поехали на двух БТРах. Подъезжаем, обстреливаем перевал, вроде бы тихо. А духи на нас мины, оказывается, уже поставили. Ротный подрывается на мине, не доезжая до
места. Справа, 200 метров из развалин, бьют в нас из гранатомётов и «стрелкового»… Мы к нему, давай стрелять во все стороны.
Хорошо, был АГС-17. Всё обошлось, только вот наводчика ранило и оба раза в ж…у! Теперь бойцы называют расчёт АГСа «Прощай, Родина!». Первая очередь, пламя с метр длиной и клуб пыли
размером с танк! И всё, что вражеское «шевелится», стреляет по
24
тебе, а ты «сваливай», пока пыль стоит… Наводчик спрятался за
камень, а свой «зад» оставил торчать… А «духи» решили, что он
им выражает презренье! Представляете?
Все смеются и замечают офицера с чемоданом, мгновенно умолкают.
КТО-ТО (кричит): «За-ме-на!», «Кому?»
Пауза, молчание в ожидании: чей?
КОВАЛЁВ: Старший лейтенант Ковалёв, из Союза, прибыл для замены капитана Живанова.
ГОЛОС (весело): Живанову повезло…
Офицер в полевой форме одежды уверенно входит в палатку, никого не приветствуя, садится на кровать, курит. Не замечая этого, все весело посматривают на чемодан заменщика, в нём, наверняка, водка и колбаса и прочее.
У каждого на лице ожидание трапезы, потирают руки, кивая на чемодан.
ВОШЕДШИЙ ОФИЦЕР ЖИВАНОВ (мрачно, не дожидаясь вопросов):
Сегодня чуть было не погиб Шура Муранов… На выходе из города
он ехал последним, и ему п…ли из гранатомёта в открытый верхний люк, водителя Тимоху посекло…
ГОЛОС: Так ведь Шура позавчера прилетел из Союза, после желтухи. Рассказывал: купил машину, женился, жена беременна…
ЖИВАНОВ: Но Шура, кажется, испугался больше, чем контузило.
Так что вот так… получилось… А сейчас уже в госпитале оба…
(Офицеру.) Садись, чего стоишь? Дежурный по роте уже доложил,
что прибыл мой заменщик.
Подходит, обнимает его, целует три раза.
(Хрипло.) Коля!
КОВАЛЁВ: Володя!
ЖИВАНОВ: Как я тебя, родной, ждал. Водка есть?
КОВАЛЁВ: Конечно.
25
Все зашумели, достают посуду, устраиваются на табуретках кому как удобнее, Ковалёв открывает чемодан, достаёт колбасу, две бутылки водки, четыре
бутылки пива.
КТО-ТО (восклицает): Му-жи-ки! Пиво! По глоточку!
Рассаживаются.
ЖИВАНОВ: Ну, как там, в Союзе? Сейчас май, всё цветёт, девочки
в платьицах. Эх! Скорее к жене, в Смоленск. Боже мой, как я хочу
домой! Сегодня я здесь два года и четыре месяца.
КОВАЛЁВ (разливая пиво): Меня зовут Владимир. Учился в Ленинградском высшем общевойсковом командном училище, там же –
в суворовском. А сейчас из Казахстана. Сюда поехал по собственному желанию. Четыре с половиной года был отличным взводным
пехоты, без всякого просвета… хотел просто перевестись куда-нибудь… и перевели…
ЖИВАНОВ (негромко прерывает): Выпьем за ребят… Много их тут
при мне… Им тоже вот-вот надо было домой…
Офицер, который сидит дальше всех, берёт гитару и тихо напевает.
На краю Афганистана
Ветры дуют постоянно
И песок бросают нам в глаза.
Служим здесь мы очень рьяно,
По ночам нам снится ванна
И твои любимые уста.
Кандагар – он город хмурый,
День и ночь грохочут «буры»,
Гранатомёт палит из-за угла,
Если есть дыра в машине
И горит броня в бензине,
Значит всё, п…, пришла тебе труба.
26
А ты не жди меня,
Не жди меня домой.
Я завтра ухожу в последний бой,
Я завтра ухожу в последний бой,
И, может быть, он будет роковой.
А ты всё жди меня,
Всё жди меня домой.
Я завтра ухожу в последний бой,
Я завтра ухожу в последний бой,
Лишь для того, чтоб встретиться с тобой.
В бой уводят батальоны
Наши славные комбаты,
За наградами не гонятся они…
(С подтекстом в интонации.)
1-й ОФИЦЕР (Ковалёву): Раздевайся. Снимай китель. Тебе его уже
не увидеть, только перед Союзом.
КОВАЛЁВ: Да, да, снимаю. Весь взмок…
2-й ОФИЦЕР: И рубашку тоже расстегни, сними этот дурацкий
галстук. Он не к лицу. Ты же офицер, а не чиновник.
КОВАЛЁВ: Обижаете, ребята, новичка.
1-й ОФИЦЕР: Ты не новичок. Четыре года пехотным взводным, это
нормально. Да, Каравдин?
2-й ОФИЦЕР: Так-то оно так, но жара может любого сделать идиотом. Как тебе, ничего?
КОВАЛЁВ: Вышел из самолёта в 12 часов и не могу понять: горячо,
а пота нет, как будто вошёл в финскую парную. То, что сильная
жара, понял, когда полез за документами, расстёгиваю пуговицы
на кителе, а они слегка обжигают пальцы.
2-й ОФИЦЕР: И вот так почти всё время. Ничего, скоро пойдём
обедать в столовую. Ты, случайно, не брезгливый?
КОВАЛЁВ: А что?
1-й ОФИЦЕР: Серёга, не трынди.
27
КОВАЛЁВ: Что, плохо кормят?
2-й ОФИЦЕР: Вначале щи с мясом. Но вместо мяса – 10–20 мух,
которые, не спрашивая разрешения на посадку, десантируются
группами на водную гладь, слегка погасив скорость полёта о выступающую кусками капусту в тарелке.
КОВАЛЁВ: Ну, это знакомо. Задача разрешается с помощью ложки.
2-й ОФИЦЕР: Ошибаетесь. А кисель или компот? А второе блюдо?
Миллионы мух атакуют повсюду, где бы ты ни был, в туалете, в постели, в БТРе. Но это ещё не всё. К сожалению, здесь ничего само по
себе не остывает ниже температуры воздуха. Так что каждый приём
пищи – это литр пота, стекающего ручьями по «хэбэ» во время обеда.
КОВАЛЁВ: Что же всё время быть мокрым от пота?
2-й ОФИЦЕР (весело, с хохотом): В тени мокнем от пота, а на ветру, наоборот, мгновенно высыхаешь от жаркого воздуха. Так что
снимай ботинки, они тебе парят ноги, привыкай к сандалиям или
кроссовкам, суши носки, паря! Ха-ха-ха! Ты в Кандагаре! Ха-ха-ха!
КОВАЛЁВ: А что за жилет такой? (Показывает.) Кривые карманы,
а это для чего?
ЖИВАНОВ (вмешиваясь): Это для автоматных магазинов на груди для защиты от попаданий осколков, для ракетниц, дымов, для
гранат, нашитые карманы на рукавах для бинтов, спичек, сигарет.
Я тебе отдам всё своё.
КОВАЛЁВ: А зачем так много?
ЖИВАНОВ: Удобно. Набросил такую одежду, и ты готов идти или
ехать куда угодно, всё с тобой, можно и сухари заранее положить
в карман, пожевать, отвлечься от сна в дороге, на броне укачивает
быстро.
КОВАЛЁВ: Ладно. Это понятно. Где-то была расчёска, на голове от
ветра чёрт знает что.
ЖИВАНОВ: У тех, кто находится на броне, при движении горячий
воздух волосы зачёсывает назад так, что никакой шампунь их уже
вперёд не может выправить, пока не отрастут новые.
КОВАЛЁВ: Это быстро?
1-й ОФИЦЕР: Скоро тебя и причешут, и покрасят в белый цвет, человеком станешь. Это быстро, в первое сопровождение. Ну, давай
теперь за замену!
Ковалёв разливает водку из бутылки по кружкам чуть выше дна.
Входит ещё один офицер.
ЖИВАНОВ: Шура! Привет. Как вы проехали? Нормально? (Представляет.) Это мой заменщик Володя Ковалёв. (Ковалёву.) Это Шура
Катин, мой приятель. Служит в ремроте, ходит с разными колоннами. Сегодня мы его сопровождали.
КАТИН: Поздравляю, наконец-то и тебе повезло, замена!
Обнимаются, троекратно целуются.
ГОЛОС: Шура, ты был в штабе. Новости есть?
КАТИН: Через десять дней бригада уходит на операцию в «зелёнку»
направо от Синджерая, похоже, это укрепрайон Джилавур. Там, по
сведениям от наших советников, тысячи три духов обосновалось.
1-й ЛЕЙТЕНАНТ: Опять строевые смотры…
2-й ЛЕЙТЕНАНТ: Я тоже слышал, завтра смотр, будут шарить по палаткам, заглядывать в глаза и мило улыбаться, а ты стой и молчи
на этой жаре, часа 3–4…
3-й ОФИЦЕР: Ну что, ещё по «кам-кам»?
КОВАЛЁВ (Живанову): Что значит по «кам-кам»?
ЖИВАНОВ: Это по-афгански – немножко.
Ищет руками по своим карманам.
Разливают остаток водки.
2-й ОФИЦЕР: Здесь у всех одна причёска – волосы назад. Называется: я у мамы дурачок. Шутка! Ха-ха-ха!
КОВАЛЁВ: Как понять?
28
КТО-ТО: За замену!
КОВАЛЁВ (Живанову): Дружно вы живёте. Здесь все из разных рот?
29
ЖИВАНОВ: Это мои товарищи. Здесь мы делимся пережитым. Сообща обсуждаем свои действия, каждый говорит, что думает. Это
многим спасло жизнь…
2-й ЛЕЙТЕНАНТ: Приятно взглянуть на свежего, нормального человека.
ЖИВАНОВ: Можно подумать, что ты после двух подрывов умом
тронулся.
1-й ОФИЦЕР: Оставим, ребята. Давай лучше «нашу» потихоньку
споём.
Дислокация советских войск
в Афганистане
Поёт, и все хором подтягивают.
И зелёнка за рекой
Возникала, как преграда,
До свиданья и прощай,
Кандагарская бригада.
ЖИВАНОВ: Володя, давай сходим ко мне в роту.
КОВАЛЁВ: А представиться командиру бригады?
ЖИВАНОВ: Всё завтра. Успеешь.
Офицеры обмениваются шутками, Ковалёв и Живанов с чемоданом
расстаются со всеми присутствующими в палатке и уходят.
ЖИВАНОВ (на ходу): Сюда попасть легко. Дальше в Афганистане
уже некуда. К начальству не спеши, осмотрись немного. Завтра
всех вновь прибывших соберут и за 5 дней расскажут байки, что
надо и не надо. Но ты слушай и мотай на ус. Здесь важно всё. Про
службу и жизнь в Союзе забудь и выбрось из головы, так легче.
А впрочем, иногда мы говорим между собой обо всём: отсюда,
с войны, высвечивается, как на рентгене, всё, что двигало нами
в той жизни. Какой-то писатель назвал всё это Афганским университетом, тогда мы – это Кандагарский факультет… и будем
считать тебя студентом. Одним словом, «Зелёнка!!!» Ха-ха-ха, не
обижайся… Володя, шу-чу…
30
Районы сосредоточения советских
войск (зоны ответственности)
Командные пункты (штабы)
армии
дивизии
бригады
полка
аэродромы
31
Явление 2
Небольшое служебное помещение, обвешанное картами и плакатами с планами охраны и обороны объектов военного гарнизона, с текстами военной
присяги, приказов, распоряжений Высшего Командования Вооружённых Сил
СССР и Командования 40-й армии в Афганистане. Столы. За ними сидят
офицеры в повседневной «союзной» форме одежды, в мундирах и рубашках,
с надетыми офицерскими портупеями. В помещение входит группа офицеров,
явно начальствующего вида, одетые в аккуратно выглаженную полевую форму
одежды из полушерстяной ткани, называемой «пш», с портупеей и белым, пришиваемым изнутри воротничком, один из них командир воинской части – бригады, сокращённо называемый в армейской среде «Комбриг».
ОФИЦЕР, сидящий первым: Товарищи офицеры!
Все встают.
КОМБРИГ: Товарищи офицеры!
Все садятся.
Представляюсь. Я – Командир бригады гвардии подполковник Логинов Валерий Александрович.
Вы прибыли в прославленную воинскую часть. Это 70-я Отдельная Гвардейская Краснознамённая, орденов Кутузова и Богдана
Хмельницкого мотострелковая бригада.
Боевые традиции наши офицеры и солдаты держат на высоте. Вы
читали книги о войне. Наверное, нет тех, у кого кто-нибудь из родных не воевал. Так вот, здесь война. Самая настоящая, беспощадная, со смертями и ранениями, болезнями, в то время, когда в Союзе идёт мирная жизнь. Если кто сомневается, могу сказать, убито
и ранено офицеров и прапорщиков 47, солдат и сержантов – 189
в этом году. Заболело и отправлено в Союз с тяжёлыми заболеваниями: тифом, желтухой, малярией более 150.
С Вами в течение трёх дней будут проведены занятия. Прошу внимательно выслушать всё, что вам расскажут. Сейчас вы броситесь
32
писать домой. Советую писать только хорошее, что попали в экзотическое место, служба полна романтики, всё у вас хорошо. Если
в доме получают плохое письмо, то многие жёны теряют веру в то,
что вы вернётесь, грубо говоря, ударяются в «блуд». Ну, а родителей сам Бог велел не волновать.
Входит офицер, докладывает.
ОФИЦЕР, вошедший: Товарищ гвардии подполковник! Вас срочно
вызывают в центр боевого управления. На связи – командующий
40-й армией генерал...
Подполковник уходит, одновременно входит другой.
2-й ПОДПОЛКОВНИК: Гвардии подполковник Соколов, начальник
политического отдела бригады.
Об Афганистане вы все читали и вам рассказывали в Союзе. Мы
с вами 70-я Отдельная Гвардейская Краснознамённая, орденов Кутузова и Богдана Хмельницкого мотострелковая бригада.
Здесь, у нас, обстановка тяжёлая. Каждый день кто-то где-то вынужден вести боевые действия и их исход бывает разный. Наша
часть живёт в палатках. В июне будет температура 60 градусов
в тени. Сильный ветер с пылью из пустыни «афганец» ежедневно
с 15.00 до 16.00 часов бывает шквальным. Недалеко расположен
аэродром и квартируются афганские части.
Вокруг всего городка – позиции батальона охраны и минные поля
с ограждениями. Выезд за пределы позиций батальона охраны без
сопровождения категорически запрещён. Все дороги вокруг заминированы душманами. Многие местные жители настроены враждебно и помогают вооружённым формированиям за денежное
вознаграждение минировать дороги.
Вам придётся выполнять разные задачи, всегда помните об этом.
Личный состав части изнурён непрерывными боями. Прошу отнестись с пониманием к солдатам и сержантам, особенно к старослужащим.
33
Принцип один: заботиться о солдате так, как о себе.
У кого есть вопросы?
Молчание, выражения лиц разные: один в тоске, сосед весел,
Ковалёв сосредоточен.
ОФИЦЕР ШТАБА: Гвардии подполковник Серов, начальник штаба бригады. Сегодня 3-й день занятий. Тема: «Оперативно-тактическая обстановка в Афганистане, в зоне ответственности 70-й
Отдельной Гвардейской мотострелковой бригады. Боевой опыт
управления подразделениями в условиях горно-пустынной местности в подразделениях 70-й ОГмсбр». (Читает текст и показывает
объекты на большой карте.)
Воинские части и подразделения Ограниченного контингента
советских войск в Афганистане (ОКСВ) в ходе миротворческой
миссии с 1979 года на этот час выполняют масштабные задачи по
защите населения от угроз непрерывных вторжений отрядов вооружённой оппозиции, группировок моджахедов с целью разрушения государственного устройства, уничтожения административных органов власти, насильственного насаждения межэтнических конфликтов.
Мятежники, используя тактику малых партизанских войн, а именно, в составе оснащённых современным передовым вооружением
армий мира, военнизированных отрядов количеством 30–150 человек, ведут боевые действия, в основном, засадные с применением новейших, в сочетании с ранее известными, минно-взрывными средствами.
Вооружённые формирования мятежников повсеместно осуществляют акции устрашения: внезапные обстрелы, огневые налёты
мобильными группами и диверсии по уничтожению населения
и селений, личного состава и техники советских частей и подразделений на дорогах и путях перемещения войск ОКСВ в ущельях
и в городе Кандагар, на участках дорог в пустыне, в «зелёной зоне».
Как правило, нападения, огневые налёты и обстрелы совершаются в моменты возвращения подразделений из мест боевых дей34
ствий, когда сказывается усталость личного состава, притуплена
бдительность.
Причины невысоких результатов боевых действий частей и подразделений заключаются в недостаточной командирской подготовке офицеров, в отсутствии реального опыта общевойсковых
командиров по управлению приданными и поддерживающими
силами и средствами, постановке задач приданной авиации и артиллерии по нанесению ударов и огневому поражению.
Многие командиры и офицеры, прибывшие по замене из Союза,
из частей сокращённого и кадрированного состава, ранее не знали и не представляли приёмы и способы действий мятежных вооружённых формирований, не следили за их развитием, быстрой
сменой обстановки.
В нашей 40-й армии не хватает профессионализма в военном деле.
Мятежники применяют следующие методы террора: убийство
и захват должностных лиц, поджоги и грабежи, минирование автобусов магнитными минами; использование автомобилей, начинённых взрывчаткой; использование детей и подростков для установки мин на автомобили; использование домашних животных
для доставки и подрыва фугасов.
На вооружении мятежников имеются различные типы мин,
в том числе противотанковые и противопехотные, а также фугасы. Больше всего мин имеется в отрядах, действующих вблизи
дорог, по которым ходят наши колонны. Это мины итальянские:
ТS-1; ТS-2,5; ТS-6; ТS-50; SH-55; американские: M-19; M 18A-1;
DCME-C «Клеймор»; шведские M-102 и английские МК-7; в небольших количествах мины чехословацкого и советского происхождения.
Советские и афганские самолёты и вертолёты постоянно обстреливаются из ДШК и ПЗРК на маршрутах их полётов, сбито более
80 вертолётов и 30 самолётов. В 1981–1983 годах на территории
Афганистана численность активных формирований моджахедов
составляла около 45 000 человек. В 1983 году численность моджахедов составляла 130 000 человек. Объединённая афгано-советская группировка войск в Афганистане достигла численно35
сти приблизительно 400 000 военнослужащих, из них советские
войска составляют около 100 000 солдат и офицеров.
Они контролируют не более двадцати процентов территории
страны.
В помещение осторожно входит Живанов, не обращая на себя внимания,
подзывает Ковалёва пальцем. Вместе с Ковалёвым выходят из помещения.
ЖИВАНОВ (Ковалёву): Тебя назначили в отряд сопровождения командиром. Почему? Не знаю. Завтра едем вместе. Мне поручили
провести, показать. Форму наденешь мою. Оружие возьмёшь моё.
Явление 3
Рота солдат стоит в строю, в две шеренги. Они одеты в «хэбэ» обмундирование, обуты в горные ботинки, в боевом снаряжении: автоматы, каски, сумки для
магазинов, гранаты, бронежилеты, медпакеты приколоты булавками на рукавах.
К ним уверенно подходит начальствующего вида человек, одетый в новенькое
экспериментальное «хэбэ» обмундирование с накладными карманами, без знаков различия, его сопровождают комбриг и ещё два офицера с автоматами. Командир выходит докладывать. Это один из офицеров, сидевших в палатке.
КОМАНДИР РОТЫ: Смирно! Товарищ генерал! Представляю 6-ю
мотострелковую роту для строевого смотра. Командир роты гвардии капитан Поздняков.
ГЕНЕРАЛ (важно): Здравствуйте, товарищи!
РОТА: Здравия желаем, товарищ генерал!
Генерал медленно проходит, внимательно всматриваясь в лица солдат.
ГЕНЕРАЛ (тихо): Вольно!
ПОЗДНЯКОВ (громко): Вольно!
ГЕНЕРАЛ: И это вся рота? Где остальные? Ваша строевая записка?
Доложите.
36
ПОЗДНЯКОВ: По штату – 76, по списку – 74, госпиталь – 21, отпуск – 2, командировка – 4, наряд – 4, налицо – 43.
ГЕНЕРАЛ: Это у Вас столько болеет? Где забота о людях?
ПОЗДНЯКОВ: У меня убитых – 14, раненых – 16, болеют желтухой
и тифом – 5.
ГЕНЕРАЛ: Вас пора снимать за потери. Вы сами-то целы?! И за какой срок всё это?
КОМБРИГ: Опытный офицер, товарищ генерал. Он выполняет
каждые три дня сопровождение. Его рота блокирует «Чёрную площадь» в городе, где без боя не бывает… За три месяца это немного.
Это тот самый, с позывным «Робот».
ГЕНЕРАЛ: Опытный! Представьте его к Государственной награде.
Каждый в бригаде должен знать, кого слушать в первую очередь.
А теперь о потерях в личном составе и в технике. Позвольте, у вас
же танки, артиллерия, авиация. Неужели ничего нельзя придумать? А как с техникой, с оружием?
КОМБРИГ: В боевых донесениях 1983 года командиры подразделений 70-й ОГмсбр указывают: «…вооружение, экипировка,
носимый боезапас в отрядах моджахедов не уступают штатному
в советских подразделениях, позволяют им участвовать в боях
с длительными интенсивными огневыми контактами, применять
современную боевую тактику, противостоять путём маневра, с использованием рельефа местности, огню приданной артиллерии
и поддерживающей авиации…».
ГЕНЕРАЛ: Об этом напомни в ходе постановки задач командирам
подразделений. Написано кровью наших солдат и офицеров. Это
забывать нельзя, противник не прощает ошибок. (Повернувшись
к роте.) Так, что у вас?
ПОЗДНЯКОВ: Налицо имею шесть БТРов. Ещё два – в ремонте
и четыре восстановлению не подлежат после попадания гранатомётов и подрывов на минах.
ГЕНЕРАЛ: Я же говорил: пора снимать. А что с ремонтом вооружения?
ПОЗДНЯКОВ: Ремонтируются в ремзоне парка боевых машин бригады.
37
КОМБРИГ (крайнему солдату): Командира ремроты ко мне.
ГЕНЕРАЛ: Ну, как настроение, ребята, в бой готовы?
Солдаты, предчувствуя конец смотра, повеселели.
Солдат, стоящий в строю напротив генерала, весело отвечает.
СОЛДАТ: Мы-то готовы, хоть сейчас. На жаре стоять надоело.
ГЕНЕРАЛ: Как с питанием? Жалобы есть?
СОЛДАТЫ (хором): Никак нет!
Командование армии «не забывало» бригаду. Кое-что менялось, появлялись:
новое вооружение, обмундирование, овощи и фрукты на столах, но ненадолго.
Все знали, что обычно в столовой их ждёт каша или картошка с салом, кисель
с мухами и горячий суп в самую жару.
ГЕНЕРАЛ (удовлетворённо): Хорошая рота. Спасибо за службу! Родина вас не забудет. О вас помнят. Советское правительство утвердило льготы для воинов-интернационалистов. В мирные дни
нашей страны вы показываете чудеса героизма, теряете своих товарищей. После боевой операции командование по заслугам оценит вас. Вы будете представлены к правительственным наградам.
(К командиру.) Сколько в вашей роте награждено в этом году?
ПОЗДНЯКОВ: Кто посмертно – те все. Кто с тяжёлыми ранениями – к ордену. Всего в этом году: орденами – 18, медалями – 19.
ГЕНЕРАЛ: Ну, а Вы, Ваш замполит роты? Где остальные офицеры?
ПОЗДНЯКОВ: Мне с замполитом ещё рано иметь награды, офицеров больше налицо нет. Лейтенант Иванов тяжело ранен, представлен к ордену, потерял глаз, в Союзе. Старший лейтенант
Гвоздёв легко ранен, болеет желтухой, сейчас в Союзе, представлен к медали «За боевые заслуги». Лейтенант Беспалов контужен, в госпитале после подрыва на мине, достоин представления
к награде. Прапорщик Семёнов в госпитале, тиф, достоин поощрения.
ГЕНЕРАЛ: Да-а, не смешно, Подполковник Логинов! А как в остальных ротах бригады?
38
Отходят от солдат в сторону.
КОМБРИГ: Где хуже, есть лучше. По 3–4 офицера, прапорщика.
ГЕНЕРАЛ: Буду докладывать. Необходимо доукомплектование подразделений.
КОМБРИГ: Прошлое пополнение в мае мы учили два с половиной
месяца. К операции не успеем. Они приходят к нам, выстрелив по
2–3 раза из автомата, это пушечное мясо, потери неизбежны. Их
готовят три месяца. Чему только их там учат? Этих учителей бы
сюда, к нам на денёк, хотя бы на одно сопровождение колонны.
ГЕНЕРАЛ: Ну, а кто это сделает, кроме Вас, кто знает, чему надо
учить? Я об этом уже докладывал. Меры принимаются.
К нему строевым шагом подходит Поздняков, на ходу поправляет портупею,
ставшую непривычной во время выполнений боевых заданий, фиксирует тело
в строевой стойке. Каждые три дня его 6-я мср выходила в Кандагар и вела
боевые действия в составе подразделений, участвовавших в сопровождении
советских транспортных колонн.
ПОЗДНЯКОВ: Товарищ генерал, одна просьба. Замените нам автоматы. Стволы износились: в среднем солдаты выстреливают за
один день сопровождения по половине цинка, около 500 патронов, на сегодня технический износ составляет по 10 000 патронов
в среднем на каждый автомат. Также обстоит и с пулемётами на
БТР. На складе вооружения стволов на замену нет.
Комбриг хмурится в ожидании реакции генерала.
ГЕНЕРАЛ (всматриваясь в лица солдат): Хорошо. Об этом я позабочусь. Ну, а Вам с офицерами надо подумать о потерях. Главнее
жизни и смерти ничего нет. Иначе и людей положишь, и задачу
не выполнишь. Иди, командир, людей не забудь переодеть во всё
лучшее. Нечего жалеть обмундирование. Знаю вас: на смотр –
в новом, а на операцию идёте в чём мать родила, в кедах и тапочках.
39
На плацу, со стороны подразделений, слышны произносимые офицерами
строевые команды. Солдаты уходят. К комбригу строевым шагом подходит Катин и докладывает.
КАТИН: Товарищ гвардии подполковник! Исполняющий обязанности командира ремроты гвардии старший лейтенант Катин по
Вашему приказанию прибыл.
ГЕНЕРАЛ (стоявший в трёх шагах в стороне): Ремонтник? Ну, Вы что,
не можете организовать восстановление боевой техники? Запчасти есть? У Вас же других задач нет, крути гайки и крути.
КАТИН: Товарищ генерал! Рота специалистами обеспечена на одну
треть. Ремонтируют технику и вооружение по 10–14 часов в сутки,
от жары на ладонях ремонтников волдыри. Электрооборудование
в ремонтных машинах большей частью изношено и перебито пулями, к нему запчастей нет.
ГЕНЕРАЛ: Что за офицер?
КОМБРИГ: В настоящий момент он исполняет обязанности командира ремроты. Скоро прибудут два офицера для доукомплектования штатного расписания. Ходит с колоннами. Вчера участвовал
в проведении второй дополнительной автомобильной колонны бригады с боеприпасами, продовольствием и ГСМ.
ГЕНЕРАЛ: Да, верно, вчера в автобатальоне из Шинданда душманы
сожгли четыре «КАМАЗа» на Кокаране, возле мечети. А у Вас сгорел БТР. Люди целы?
КОМБРИГ: Вчера бригада имела потери ранеными: солдат и прапорщик. В автобате убитых двое и ранено трое.
ГЕНЕРАЛ (Катину): Ну, а Вы?
КАТИН: Мы успели проехать до обстрела колонны душманами.
ГЕНЕРАЛ: Там сумел, а здесь не сумел? Два БТРа этой роты должны
быть готовы к утру.
КАТИН: Есть. Но они не очищены от крови…
КОМБРИГ: Катин! Передать майору Володину приказ от меня о восстановлении двух БТРов этой роты, а тебе завтра быть в колонне.
Сегодня Вам лично поставит задачу мой заместитель по вооружению…
40
Город Кандагар. За «Черной площадью» в сопровождении колонны
БТР-60 ПБ был подбит из РПГ и сгорел. 1984 год
41
Явление 4
Утро. Пять часов. Солнце уже встало. Пять офицеров собираются возле большой палатки на выезд для сопровождения колонны. Один из офицеров разбирает и осматривает автомат. Ковалёв умывается из трёхлитровой банки, пальцем чистит зубы и полощет рот. Моложавый офицер, на вид командир взвода,
бреется опасной бритвой, вглядываясь в воду, налитую в крышку от солдатского котелка, вместо зеркала. Другой офицер, сидя собирает командирскую
сумку, рядом лежит автомат. На груди блестит офицерский жетон на тонкой
верёвке. Все без знаков различий. Катин стоит, рассуждает, проверяет свой
автомат, присоединяет к нему магазин с патронами. Один из офицеров ходит
в трусах туда-сюда, держа в руках штаны, ищет свои ботинки, рассматривает
у всех обувь.
ЖИВАНОВ (обращаясь к нему): Каравдин, Серёга! Ты ночью от своих земляков пришёл босиком…
КОВАЛЁВ (обращаясь к Позднякову): А кто этот генерал по должности?
ПОЗДНЯКОВ: Да Бог его знает, хоть бы погоны генеральские прицепил. Одет в «эксперименталку», нам такое обмундирование не
светит.
ЖИВАНОВ: Ты ещё много узнаешь. Здесь тоже разных «героев»
хватает. Убедишься, если что у них просишь, так обязательно «бакшиш» надо, подарок – в порядке вещей. Вот вчера два сопровождающих офицера без знаков различий были с генералом. На лице
озабоченность. Их страшно волнует, как у нас дела. И как бы это
без них мы вообще жили? Наверное, потом там, в Кабуле, расскажут штабным бабам такое, что те будут писать кипятком…
И отказа героям не будет… Ну, разве такому молодцу можно не
отдаться…
Подходит Катин.
КАТИН: Ну что, дед?
ЖИВАНОВ: Погоди, Шура, попьём чаю, ты же знаешь, что пока эти
колонны соберутся, потом их штабные проинструктируют о том,
чего надо и не надо…
42
Достаёт из кармана три сухаря. Подходит солдат с чайником и кружками,
ставит на землю.
ПОЗДНЯКОВ: Витя, расскажи лучше, как наш комбриг слушал указания. Это мой комиссар – Виктор Девятериков, второй раз в Афгане. Из тех, кто входил в 1979-м. Ну, изобрази, Витя!
Все молча берут кружки с чаем и ставят рядом с собой,
одновременно одеваются.
ДЕВЯТЕРИКОВ (изображает): Комбриг – молодец, стоит и на лице,
как фельдмаршал Кутузов на военном совете в Филях, – ничего не
берёт в голову. Глаза прикрыты: то ли от солнца, то ли от того, что
устал слушать всё, что говорят каждый раз. Их потом на операции
никого рядом не будет.
ЖИВАНОВ: Зато после всего… как вороны слетятся: то вы не так
сделали, это не по боевому уставу, а если где-то хорошо, то оказывается, что там были все и все чем-то руководили, чуть ли не
вместе ехали… Награды всегда есть кому получать…
КОВАЛЁВ: Вас послушать, так как у Высоцкого: «Там все места порасхватали, надеяться осталось на «авось»».
КАТИН: Ну, вчера и «нажарились» на плацу. У меня был тепловой
удар, пришлось уколоть промедол.
ЖИВАНОВ: Теперь задача отряда. Володя, идём вначале к повороту,
расставляем БТРы через каждые 7–10 машин. Ты в головном БТРе,
едете медленно, по обочине ни в коем случае. Пулемёты заряжены,
готовы открыть огонь в любую минуту. Наблюдатели только высовывают головы или автоматы, заряженные трассерами. И так до
въезда в город. Там ждём.
Бой за улицы может быть от двух до шести часов. Это как наши
уважаемые «друзья-духи» настроены.
Миша Поздняков по рации скажет, когда ехать.
По Кандагару идём на предельной скорости. Помни, всё, что впереди на дороге, должно с неё уйти – это твоя задача: пулемётом
или корпусом БТРа.
43
Два дня назад поставили, с …, автобус специально поперёк. Я его
в лепёшку. Хотели колонну расстрелять перед поворотом на «Площадь с пушками». (Обращаясь к Ковалёву.) Англичане после последней войны оставили памятник-предупреждение с вкопанными пушками для всех «гостей» Кандагара.
СОЛДАТ: Товарищ капитан, рота к выезду готова. Оружие заряжено. Личный состав на месте. Связь с центром боевого управления
бригады проверена.
Все уходят.
ЖИВАНОВ: Когда уже вы научитесь обращаться с оружием, студенты. (Берёт из рук 1-го офицера АКС, что-то отгибает, щёлкает и перезаряжает его ребром ладони, и, как бы удивляясь, объясняет, как
устранить тугой ход переводчика огня АК.) Понял?
1-й ОФИЦЕР: Сейчас попробую. (Берёт в руки и разряжает свой АКС,
снова подсоединяет к нему магазин, затем бьёт ладонью в затворную
рукоятку, перезаряжает, ставит на предохранитель, щёлкая переводчиком режима огня, морщится от боли.) Да, б…, кто это придумал?
ЖИЛИН: Духи, они воюют с шести лет, и нам есть, чему у них поучиться… Мы меняемся, а они остаются и всех видят, кто есть
кто… Это они очень хорошо себе представляют…
Это было примерно так: «местный житель» изготовился для стрельбы.
Где-то в Афганистане…
44
45
Явление 5
Восемь офицеров стоят в кругу. Вдали видны: пустыня, вершины гор. Столб
со щитом. На щите надпись: «Выезд на обочину – смерть!». Мимо офицеров
проходят в разных направлениях солдаты, деловито, не обращая внимания, небрежно придерживая рукой у бедра автомат. Офицеры по очереди пьют воду
из фляги, передавая её по кругу. Офицеры колонны одеты в панамы и в разные
полевые формы одежды без офицерских портупей. Сумки для автоматных магазинов надеты на ремни от портупей на боку, у некоторых – автоматы на плечах.
КОВАЛЁВ: Что слышно? «Связь»?
1-й ЛЕЙТЕНАНТ: Бой на «Чёрной площади». «Вертушки» работают
в городе.
КОВАЛЁВ: Артиллерия отработала?
1-й ЛЕЙТЕНАНТ: Больше часа били в развалинах. Только пехота вперёд – «духи» из «безоткатных и стрелкового» мочат вовсю.
КОВАЛЁВ: Раненые есть?
1-й ЛЕЙТЕНАНТ: Ещё полчаса назад один лёгкий у Позднякова,
а сейчас, наверное, кому-то уже п…ц прилетел.
1-й ОФИЦЕР колонны: От своих тоже, наверное, бывает?..
ЖИВАНОВ: Бывает… «Вертушки» работают, а по ним стреляют
из всего наличного «духи», попробуй из пушки или из «НУРСов»
по «земле» точно попади из неё, когда она идёт на высоте 50–100
метров и лавирует от огня. Когда они заходят, ищи укрытие понадёжнее…
2-й ОФИЦЕР колонны: Есть надежда, что пройдём без огня?
ЖИВАНОВ: А где гарантия, что сапёры в этой кутерьме всё заметят? После очередной «проводки» колонн и «сопровождения»
2–3 дня все улицы под контролем у «духов». Попробуй найди, где
в этот раз мины и фугасы закопали.
3-й ЛЕЙТЕНАНТ: Главное – скорость и дистанция; они ждут, когда
машины соберутся до кучи в любом месте города, вот тогда мало
не покажется…
3-й ОФИЦЕР колонны: Так каждый раз?
ЖИВАНОВ: Бывает, вообще без стрельбы, здесь не угадаешь.
46
КАТИН: Беспалов долгое время стоял на «Чёрной площади», позывной «Робот 1», при нём мало стреляли, изучил «духовскую»
«кухню». А сейчас там другой офицер, пока приспособится…
Но если бы только одна «Чёрная», там дальше ещё более «прекрасные» места: отметка 1007, Кокаран и Нагаханский поворот, вот где
«свадьбу» могут устроить.
КОВАЛЁВ: А это что за офицер к нам идёт?
ЖИВАНОВ: Это, наверное, из офицеров штаба, а может, «особист». Послали проверять готовность к выходу, проехаться до
городка ООН перед самым Кандагаром… Там наши армейские
советники стоят, а также из КГБ, МВД и прочий люд… щас всё
услышим…
ЛЕЙТЕНАНТ: Ну, тогда посади его в «КАМАЗ», в нём всё видно, как
в телевизоре, кому надо и кому не надо. Смотри, в фуражке, автомат и два магазина, хорош гусь…
Подходит офицер в полевой форме, с погонами майора,
ждёт, когда ему все представятся, поправляет портупею.
ЖИВАНОВ (тихо всем): Никак новый комбат у наших соседей. Ну,
пусть проедет, быстро поймёт что к чему.
ОФИЦЕР колонны: Начальник колонны капитан Весёлов.
МАЙОР: Новый командир «пустынного» мотострелкового батальона майор Козлов.
ОФИЦЕР колонны: Прошу в мой «КАМАЗ», идёт головным.
МАЙОР: А вы откуда?
ОФИЦЕР колонны: Автобат из Шинданда, обычно ходим на север.
В этот раз «подфартило» – к вам на юг. Идём пустыми домой.
МАЙОР: А что, там у вас спокойнее?
ОФИЦЕР колонны: Там другие трудности, но здесь третий раз еду
и всё не везёт: то подожгут, то на подрывах 3–4 машины теряем.
КАТИН: Вам приходилось участвовать в прохождении боевой техники на парадах в Союзе?
МАЙОР: Бывало, не в Москве, но в столице союзной республики
Армении, в Ереване.
47
ЛЕЙТЕНАНТ: Щас, «духи» у нас примут парад на «Чёрной площади»! Если «хреново» пройдём, им не понравится, поставят оценку
«два» из пары гранатомётов. А если им понравится прохождение,
может, и пропустят.
А может, после подрывов «КАМАЗы» сразу пойдут в «ремфонд»
«духам», они моментально всё поснимают с подбитых машин после нашего ухода.
МАЙОР: Ну, а вы подбитую технику ремонтируете?
ОФИЦЕР колонны: Какой там после этого ремонт, если сгорит –
одна рама с мостами и короб от кабины, а подрыв – так это уже
запчасти на колёсах.
КАТИН: Ремонтировать можно после подрывов. Из трёх единиц
техники обычно одна получается…
МАЙОР: А Вы Катин? Вот мне Вас и нужно. Сколько и чего неисправно в моём «хозяйстве» в пустыне в курсе?
КАТИН: Я неделю назад вернулся оттуда. Из 23 БТРов меньше половины на ходу. Три пушки в Вашей приданной артиллерийской
батарее требуют ремонта, текут откатники. Много стреляют,
стрелковое почти всё требует замены: изношены стволы. Четыре
танка с повреждениями, простреленные корпуса и башни, у двух
надо менять гусеницы, всё в трещинах от подрывов. О снабжении
скажу отдельно, без свидетелей.
ЖИВАНОВ: Да-с, картинка. О чём в штабах в Союзе думают, ведь
докладывают.
2-й ЛЕЙТЕНАНТ: Так они живут по-мирному в Союзе: если что-то
неисправно, из боевого бокса перетащат в ПТО, а здесь – снимай
с боевой позиции, оголяй роту.
КОВАЛЁВ: Кажется, дали команду.
СОЛДАТ (подходит с докладом): Товарищ старший лейтенант, команда «Вперёд!»
КОВАЛЁВ (подаёт команду гподаёт команду голосом): По машинам!
Заводи!
Все разбегаются по машинам.
48
Явление 6
Открытая большая палатка. Ковалёв, раздетый по пояс, сидит на кровати, расстелив на табуретке перед собой карту, на другой табуретке стоит трёхлитровая банка с водой…
Входят Катин и Поздняков, обутые в кроссовки, на уровне груди у них висят на
тонких шёлковых шнурах, надетых через шею, полукруглые серебристые, изготовленные из титанового сплава, жетоны с личным номером офицера.
КАТИН: Привет, Владимир!
КОВАЛЁВ: Шура! Слышать тебя столь же радостно, как и видеть.
Миша! Привет!
КАТИН: Чем занимаешься? (Подходит и садится напротив.) Ну и жара!
Пить хочется жуть, с утра литра по три уже хлебанули.
Катин и Поздняков по очереди пьют воду и закуривают вместе.
КОВАЛЁВ: Завтра опять идём на сопровождение. Глаза болят от
карты. Не могу взять в толк, почему в тот раз нас пропустили?
КАТИН: Это надо спасибо сказать ребятам Миши. Они поработали
на славу.
КОВАЛЁВ: Миша, как вы там справляетесь?
ПОЗДНЯКОВ: Как обычно, «заваруха» началась на «Чёрной площади». Вначале по домам и развалинам часа два вокруг «бухали» артиллерией, потом вертушки «духов» «капельками»-«пятисотками»
угостили.
Танки старшего лейтенанта Гайдулина выходили на свои места на
предельной скорости и с ходу вели огонь.
Моя пехота шла, как всегда, вдоль стен, ну а потом я пошёл на хитрость. БТРы выскочили из-за крайних домов на полкорпуса вперёд и, поливая развалины из пулемётов, дали возможность пехоте
пробежать на свои позиции и спрятаться в укрытие.
А там «духи» «растяжки» поставили, пришлось закидывать гранатами. Слава Богу, никого не зацепило. Попросил «вертушки» ударить из «эрэсов», повторили заход…
49
«Духи» оставили развалины. А потом, в течение того времени пока
вы проезжали, мы им просто не давали поднять головы.
Вот только опять эта чёртова яма за площадью с сюрпризом была.
Каждый раз одно и то же…
КОВАЛЁВ: Да-а, сапёрам не сахар с вами работать.
ПОЗДНЯКОВ: Если бы только сапёрам… Им вначале работать приходится, но я вперёд пехоты их не пускаю. Вот моим мальчикам
тяжелее всех танкистов, артиллеристов, лётчиков вместе взятых,
особенно, когда надо выходить на места и сниматься в конце. Вот
тут-то смотри в оба. Одно слово пе-хо-та…
КАТИН: Миша, а что за «заваруха» была в обед, я по радио слышал?
ПОЗДНЯКОВ: А, это возле ГСМ на стыке моей и 5-й роты около двух часов вышла группа «духов» по винограднику и арыку
в развалины возле дороги. Их заметили мои наблюдатели: снайпер Алексей Сапелкин и пулемётчик Вячеслав Гончаров. Вначале
они их прижали пулемётным огнём, а потом я навёл «трассерами» туда огонь танков. Хорошо сработали. Алексей «пришил»
кого-то в чёрной афганской одежде, в каске и бронежилете, с белым лицом. Эти, как их там, «Чёрные аисты» или «гуси», что ли,
х… их знает, из этих супервоенных парней из Европы. Он слишком близко подлез.
Ну, а потом «духи» навязали бешеную перестрелку около часа,
пока под прикрытием огня не утащили трупы обратно.
КАТИН: И в прошлый раз были эти же ребята, когда ещё Беспалов
был, он расказывал.
ПОЗДНЯКОВ: Пожалуй, так и есть. Ну ничего, я для следующего
раза приготовлю им что-нибудь другое, «повеселее». Они учились
в колледжах и спеццентрах, а у меня батя – фронтовик. Помню хорошо его рассказы, и в училище чему-то нас учили, тех, кто хотел… Чего-нибудь придумаем… и для Европы… с чалмой.
КАТИН: А мы едем и знаем, что от наших «фэйсов» кого-то уже
тошнит.
ПОЗДНЯКОВ: Привыкайте, братаны, теперь постоянно быть под
прицелом: или своим, или чужим. Чувствую, лучше уже не будет.
КОВАЛЁВ: А как вы потом сворачиваетесь? Так же как входите?
50
ПОЗДНЯКОВ: Не, по-другому. Здесь главное – ловить момент:
«духи» караулят всегда, поэтому обычно мы начинаем уходить
резко, в готовности открыть огонь. Ну, а если не дают сняться, Беспалов придумал челночный манёвр БТРом.
Во время обстрела из гранатомётов БТР выходит на полкорпуса
из-за дома, наводчик выпускает по коробке патронов из пулемётов, а водитель, заранее включив заднюю передачу, сдаёт назад.
Как только кончаются патроны в лентах пулемётов, другой БТР
делает в этот момент бросок вперёд и так, по очереди прикрывая
друг друга, уходят от дома к дому.
Валера – молодец, мыслитель, всегда придумает что-нибудь. У него
с местными жителями полный контакт. От них он узнал, что против нас бледнолицые ребята.
КАТИН (с иронией): Он крайне приветлив с ними и всегда при
встрече перецелует, обласкает их грязные «хари».
ПОЗДНЯКОВ: Да ты сам не лучше, вечно у тебя какие-то свояки из
местных. Вчера на выезде из города смотрю, «дух» бежит и кричит:
«Сане! Сане!» – друга встретил! А бойцы думают: может, Катин
решил продать что-нибудь из запчастей или бочку масла, договариваются, когда, за сколько и где. А?
КАТИН: Они всё правильно понимают. А я всегда в курсах, что почём продают и как там, впереди, чисто или «труба дело…», а иначе
как знать?..
ПОЗДНЯКОВ: В этом ты прав, солдаты всё прекрасно понимают.
Война – дело живое, «казёнщины» не терпит. Каждый вначале выкручивается, как умеет, потом уже понимаешь как надо. Я, когда
начал ротой командовать, думал по старинке: всё по уставу, «закручу гайки», и дело пойдёт. А оказывается, наши военные знания
не годятся для этой войны в горах и пустынях с древними подземными коммуникациями.
Мир быстро меняется, технический прогресс дал современное вооружение всем сторонам войн и конфликтов. Здесь положения наших боевых уставов надо применять избирательно, по обстановке,
а это другая, новая тактика ведения боя. Современная боевая наука – это тактика применения штурмовых групп усиленных мо51
тострелковых, десантных батальонов во взаимодействии с представителями всех родов войск. Танки, пушки, вертолёты, сапёры
и прочее… Нечто подобное я читал в мемуарах маршала Чуйкова
о боях в Сталинграде.
Офицеры потом подсказали, да и солдаты за словом в карман не
лезут, что им терпеть: вернёмся завтра из боя или нет? Через месяц
я потребовал полной откровенности, говорю им: я тоже человек
и могу ошибаться. Лучше со мной поругаться, только не чиноподчинение и рабское молчание. Зато сейчас душа в душу. Понимают
с полуслова, что надо и не надо… тоже…
КОВАЛЁВ: Это может привести к тому, что они «сядут» мне на шею.
ПОЗДНЯКОВ: Не бойся, не сядут. Офицерская честь держится на
личном примере, а не на гоноре! Забота о солдате и бесконечное
уважение к его мнению и есть честь! Так? Научи его всему, как сам
умеешь, одень, дай отдохнуть по-человечески, да чтоб сыт был
всегда, и он за тебя голову отдаст, не думая.
У нас в роте в госпитале каждый день навещаем своих – я, или
комиссар, или взводный. Пусть даже без ничего, пришёл на часикдругой, всегда есть о чём поговорить, успокоить, вселить надежду.
Да и как забудешь, если душой прикипел к ним?
КОВАЛЁВ: Мужики, я за четыре с половиной года в Союзе от офицеров слышал только одно: куда солдата не целуй, везде «задница»:
или напьются, или в самоволку, или воровство какое-нибудь, особенно те, кто прослужил от года до полутора лет.
ПОЗДНЯКОВ: Так это в Союзе. Вот кто так думает, тому здесь ж…
А уж если есть бардак, так это бардак со смертями и большой кровью… Ты возьми во внимание маленькую разницу: прослужил
и провоевал, да ещё неизвестно за что и ради кого? Кстати, приходи ко мне на утренний осмотр, каждый может показать чтонибудь на своём теле. Конечно, чтобы ими командовать, нужна
ещё десятикратная жёсткость, но это качество приобретаемое, от
тебя не уйдёт и это. Ты правильный парень, и скоро сам быстро
поймёшь, как и с кем поступать.
Кстати, а как у тебя с инженерной подготовкой? Мины иностранных армий осваивать приходилось?
52
КОВАЛЁВ: Разумеется, во время итоговой проверки сдавали правила и меры безопасности при обращении с взрывчатыми веществами, неразорвавшимися снарядами, изучали мины свои и иностранных армий. Знаю и обучал личный состав, как сделать огневую трубку, как произвести расчёт на время горения бикфордова
шнура, на срабатывание детонирующего и детонацию инициирующего заряда.
ПОЗДНЯКОВ: Всё понятно. Тебе необходимо срочно сходить в сапёрную роту и пройти курс обучения у старшего лейтенанта Шедуйкиса или у их замполита Игоря Пузанкевича. В сапёрной роте
в палатке оборудован учебный класс со всеми боевыми минами,
которые встречались в Кандагарской провинции. Заодно договоришься о проведении практических занятий по подрыву фугасов,
мин, особенно противопехотных, пластиковых итальяшек последнего «духовского» завоза. Вот и проверишь свой личный состав,
кто что умеет. Без этого знания народ положишь и сам долго не
проживёшь…
Обязательно изучи, как ведётся карта минных полей, это азбука
здесь на заставах. Минных полей очень много: и своих, и «духовских». Они их постоянно перемещают на дорогах возле себя. Зарабатывают с… на смертях. Сами рвутся постоянно, дети их без
ног от подрывов, и всё равно мины закапывают. Заработок – и всё.
Короче, ездить будешь аккуратнее…
КОВАЛЁВ: Это я понял, откладывать не буду.
КАТИН: Я как ремонтник езжу везде и у всех бываю и тебе скажу:
80 процентов потерь боевой техники бригады – по причине подрывов на минах и фугасах. Отвечаю. Это суть местной войны, кто
на кого успел поставить…
КОВАЛЁВ: Ребята, а где сейчас может быть Живанов? Солдаты говорили, где-то здесь, в бригаде.
КАТИН: Я сегодня слышал от вашего комбата, что он вызван в Кабул, в штаб армии, в отдел кадров.
ПОЗДНЯКОВ: Ну, понятно, уточнить замену и другие вопросы.
В Кабуле, в кадрах, просто так ничего не делается… Не подмажешь – не поедешь…
53
КАТИН: А купить для жены и детей ему что-нибудь надо? Здесь
в городе ничего нет и цены сумасшедшие, а наш магазин внешпосылторга пустой, как «духовской» дом после осмотра его «народной» афганской армией…
ПОЗДНЯКОВ: Ну ладно, давай ещё по сигарете и уходим. Завтра
сопровождение и всё сначала.
Все поднимаются. Ковалёв сворачивает карту. Заправляются перед выходом,
небрежно засунув руки в карманы, выходят. Прощаются.
Явление 7
Вечер. Ковалёв в полевой форме одежды с надетой офицерской портупеей
стоит возле большой палатки, курит. Мимо проходит Катин в расстёгнутой
куртке «хэбэ» от полевой формы одежды офицера, с пакетом в руке.
КОВАЛЁВ: Шура! Привет. Где бывал?
КАТИН: Вчера вернулся с колонной. А Живанов уже вернулся?
Здороваются.
КОВАЛЁВ: Улетел, оставил адрес, очень сокрушался, что не простился, просил написать ему в Союз. Покурим?
КАТИН: Напишем. Давай, что у тебя?
КОВАЛЁВ: «Памир» – что страна родная дала, то и курим.
КАТИН: «Год за три»! Можно подумать, что на складах нет других
сигарет. В офицерском пайке имеется «Ява», иногда «Ростов».
КОВАЛЁВ: Письма долго идут?
КАТИН: Когда как, а ты домой, наверное, уже написал жене?
КОВАЛЁВ: А ты, Шура, женат?
КАТИН: Женат, да что-то пишет редковато-херовато. Бойцы говорят: «Мы думали, вы холостой», узнав про письмо от жены.
КОВАЛЁВ: А дети есть?
54
КАТИН: Сын родился и умер в 1981-м. Даже имя успели дать, Андрей…
КОВАЛЁВ: Да… и что случилось? Заболел или ещё что?
КАТИН (в раздумье): Родился и умер, вот так бывает.
КОВАЛЁВ: А я женился на женщине по имени Таня. Хороша была
всегда, не удержался, познакомился, потом просто вместе жили,
а перед Афганом расписались.
КАТИН: Ну, ты счастлив?
КОВАЛЁВ: Не знаю, очень скучаю. Это уже восьмое письмо за пять
дней пишу. Хочу получить от неё ответ до выхода в «зелёнку».
КАТИН: Она у тебя красивая?
КОВАЛЁВ: Очень душевная. Знаешь, есть женщины – войдёт в дом
и становится теплее и светлее.
КАТИН: Знаешь!
КОВАЛЁВ: А твоя? Фотография есть?
Ковалёв достаёт фотографию жены.
У нас было, как сказано у одного японского поэта (читает на обороте):
Вдвоём или своим путём,
И как зовут, и что потом,
Мы не спросили ни о чём.
И не клянёмся, что до гроба…
Мы любим, просто любим оба.
КАТИН: А ты, оказывается, сентиментальный вояка!
КОВАЛЁВ: Очень жалею, что не усыновил её сына. Если не вернусь,
сын не будет получать пособие как потерявший кормильца.
КАТИН: В отпуске можешь сделать.
КОВАЛЁВ: Когда ещё это будет, разве что только по ранению или
по болезни.
КАТИН: Да-а, вообще-то, мало кто едет в нормальный отпуск…
КОВАЛЁВ (передразнивая): «Вообще-то» я к женщинам более, чем
равнодушен. Знаешь, как бывает в кабаке, когда молоденькая проститутка, закинув ногу за ногу, изощряется, убеждённая, что от55
крывает моим глазам искусительные прелести, мне хочется сказать: «Мадам, у вас петля спущена…». А вот со своей женой я испытывал чувство леденящей душу страсти.
КАТИН: Прошло полгода. Мне кажется, что я здесь вечность, столько всякого накручено, а ты про страсти-мордасти.
КОВАЛЁВ (без интереса): Ну, а женщины здесь, хоть есть?
КАТИН: Конечно, есть… Но, мы здесь временные для них, сегодня
здесь, завтра там. А вот кто в расположении бригады «торчит», тот
у них имеет успех.
КОВАЛЁВ: Ну, а познакомиться из любопытства?
КАТИН: Володя, вечером пойдём в гости к моей знакомой, хирургической сестре, ты «не против»?
КОВАЛЁВ: Как, без ничего, без спиртного?
КАТИН: Я повторяю: к «хирургической»… Понял?
КОВАЛЁВ: Кажется, понял.
КАТИН: Нет. Ты не понял, Вова. Туда с пустыми руками нельзя. Это
здесь не принято. У меня стоит снарядный ящик с виноградом,
возьмём с собой.
КОВАЛЁВ: Так и «попрём» его на виду?
КАТИН: Дождёмся темноты.
КОВАЛЁВ: А мы не будем потом лишними?
КАТИН: Не должны. Мне там всегда рады, я им свежие музыкальные кассеты привожу из командировок. Но в этом случае мы озабоченно уйдём, уроним ящик возле входа.
КОВАЛЁВ: По-моему, это лишнее, а впрочем, есть идея: посадить
в ящик варана.
КАТИН: А где его взять?
КОВАЛЁВ: Сегодня ребята поймали. У кого-то он сейчас в БТРе,
размером около полуметра, маленький крокодил, да и только.
КАТИН: Превосходная идея. Мы кладём ящик, якобы с виноградом, в коридоре, у двери в комнату, а кто-то из этих, кто не по праву у наших девочек, его из любопытства открывает, затем следует
тайфун эмоций, и мы отомщены…
КОВАЛЁВ: Тогда не надо портить виноград, давай туда сразу варана, чутьё не обманывает, сегодня нам не светит…
56
КАТИН: Иду за ящиком.
КОВАЛЁВ: А я приволоку варана.
КАТИН: Ты считаешь, виноград не нужен?
КОВАЛЁВ: Шура, чутьё не обманывает, а виноград съедим сами.
КАТИН: Тогда, может, сразу пойдём есть виноград?
КОВАЛЁВ: Нет, распалил, а сам на «попятную»? Веди знакомиться.
КАТИН: Через полчаса встретимся у моей палатки.
Аэродром «Ариана» и авиагородок в 12 километрах от города Кандагар.
На втором плане – расположение 70-й ОГмсбр в 1980–1989 годах
57
Явление 8
Вечер. Брезентовая с поднятым пологом большая палатка капитана Позднякова. Горит керосиновая лампа «Летучая мышь». В палатке за длинным столом
сидят шесть человек. Все с офицерскими жетонами, висящими на уровне груди,
раздеты по пояс.
Входят Ковалёв и Катин в «хэбэ» обмундировании без ремней. На столе кружки, банка с водой, сало, хлеб, две открытые банки консервов.
КАТИН: Можно к вам?
ОТВЕТ (смеются): Мы всё выпили…
КОВАЛЁВ: Добрый вечер.
ПОЗДНЯКОВ: Это Володя Ковалёв – командир отряда сопровождения.
Представляет всем.
ОТВЕТ: Уже знаем. Позывной «Орёл».
1-й ЛЕЙТЕНАНТ: Наш комбат уже шутил по радио, когда пересекал
«Чёрную площадь»: «Орёл» не пролетал?
ПОЗДНЯКОВ: Ну что, Владимир, завтра сдаёшь должность и на
операцию в свою роту?
КОВАЛЁВ: Да, в свою роту, но оставляю «старый» позывной.
КАТИН: Олег, а ты что не весел? Почему не бодрый? У тебя же фамилия Бодров.
БОДРОВ: Ты представляешь, Шура! Такой вечер сегодня испортили с девочками из медроты.
КАТИН: Как понимать? Ещё можно успеть… Ночь впереди.
БОДРОВ: Пошли мы с Димкой Поповым в гости к девочкам. У нас
с собой было. Сели за стол, они приготовили ужин, а кто-то в коридоре положил возле двери ящик с вараном. Выпили по одной,
и тут из соседней комнаты вышли девчонки и решили посмотреть,
что в ящике. А там – варан. Он, конечно, выскочил в тёмный коридор и давай там носиться из комнаты в комнату, а двери ни у кого
не закрыты, только занавески. Визг, писк, крики.
58
На шум пришёл начальник политотдела и приказал всем офицерам оставить женское общежитие. Вот мы с Димкой и скорбим.
Всю «вечерню» испортили.
ПОПОВ: Надо же, из Союза одну бутылку передали и ту не выпили.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Вот, нас не угостили. Жадность «фраера» сгубила.
ПОЗДНЯКОВ: Пришёл бы ко мне, и не надо было бы жалеть. А то
сходил к своей… знакомой и рассказывает.
ПОПОВ (Катину): Шура! А на ящике, между прочим, мелом написано: «Ответственный старший лейтенант Катин».
КАТИН: Так это же мелом. И вообще, Дима, откуда я знал, что ты
там сидишь?
Все смеются.
ПОПОВ: Между прочим, на боевой операции ваше «хозяйство»
буду сопровождать я.
БОДРОВ: Ну, ты и чёрт! Ни себе, ни людям.
КАТИН: Мужики, простите, не хотел ничего плохого. Откуда я мог
знать, что там вы?
ДЕВЯТЕРИКОВ: Надо было ещё пару змей…
БОДРОВ: Шура, догадываюсь, что и Дима – вина сегодняшнему
ералашу.
ПОЗДНЯКОВ: Бросьте ссориться. Послезавтра в «зелёнку», извольте остаться в живых!
ДЕВЯТЕРИКОВ: Какой сегодня вечер прекрасный, ребята, звёзды
большие, как лампочки, – чужое небо, скорей бы в отпуск.
БОДРОВ: У меня какое-то неприятное ощущение неизвестности.
ПОПОВ: Бросьте хандрить!
Включает магнитофон. Тихо слышна мелодия «Если б не было тебя»
в исполнении Джо Дассена.
КАТИН (иронично): Для здоровья вредно!.. Лучше думать о вечном
или о делах насущных. Это помогает восстановить утраченную за
59
прошедший день картину мира добра и зла в нашей провинции,
избавляет от всех лишних мыслей и вопросов…
ПОЗДНЯКОВ: Кстати, о наших военных «делах». Выходим ночью.
Я боюсь одного, чтобы начальники нам не ускорили темпы. Так
воевать нельзя. Язык на боку, сил нет, а по радио всё: «вперёд»
и «вперёд», «почему стоите?». Повезло нам с комбатом, умный мужик, моей ротой командовал. Как с ним старшие начальники разговаривают, я не знаю, но нам спокойно: без дерготни, всё делает
по отработанной в Кандагаре классической схеме.
БОДРОВ: Командир батальона с новой переносной радиостанцией
обещал помочь. Ротному без «бронегруппы» необходимо быть на
связи с артиллерией самому. В прошлый раз беглым 150 снарядов
как выпустили по мне. Хорошо, никого не зацепило. Комбат их
спрашивает: «В чём дело? Мы доложили на центр боевого управления, что находимся здесь», а в ответ: «А у нас плановый огневой
налёт, мы по времени отработали».
ПОПОВ: А если бы на нашем месте были «духи»? Им этот огневой
налёт «до ………»… Пустая трата снарядов. Вот почему у них потери небольшие. Толщина стен до полуметра из сцементировавшейся столетиями глины. Или виноградник – идеальное укрытие
от любого огня: земляные ряды не ниже полутора метров.
КАТИН (в тон): А если бы были с вами «не очень средние» танки…
ПОЗДНЯКОВ: Шура, а как твой перевод в десантно-штурмовой батальон? Тебя очень звал к себе Александров – и.о. комбата ДШБ,
командир
3-й ДШР: Я не советую, нам нужна своя «подмога» в твоём лице,
в жрачке и в патронах…
КАТИН: Но тогда решили: остаюсь на месте.
КОВАЛЁВ: Десантура выходит первой, у них задача – «блокировка»
с юга зелёной зоны.
ПОЗДНЯКОВ: А потом они тоже идут на «прочёску». Это ещё хуже,
под вечер самое время – только и жди засаду. Между прочим,
у «духов» очень хорошо работают наблюдательные посты. Если теперь вспомнить о том, что в каждой банде есть 3–4 радиостанции,
существует «духовской» центр управления (где он только, х… его
60
знает) и то, что каждая команда наших комбатов дублируется на
английском или французском языках, становятся понятными последние неудачи. Недавно мои связисты слышали немецкую речь
и ещё какой-то непонятный язык, типа испанского…
КОВАЛЁВ: А вооружение у «духов» какое?
ПОЗДНЯКОВ: За три года сильно изменилось: почти у всех АК-47,
ручные пулемёты, гранатомёты – 5–8 штук, ружья, гранаты, миномёты, безоткатные орудия. Всё, как в нашей полнокровной усиленной мотострелковой роте. Теперь их трудно назвать бандами,
скорее, это подготовленные штурмовые отряды, отлично экипированные, снаряжённые боеприпасами и радиостанциями, медикаментами и пищей, с опытными наёмными инструкторами из числа
бывших офицеров стран НАТО. Караваны с оружием в обмен на
наркотики, или Бог знает за что, следуют круглосуточно. На местах
оружие и снаряжение доставляют по подземным коммуникациям.
ПОПОВ: Вообще-то, давно пора нашему командованию посмотреть правде в глаза и не гонять людей на эти бессмысленные
«прочёски». Сил для того, чтобы их как следует зажать, всё равно
не хватает. Душманы уходят спокойно, они маневреннее от того,
что знают местность в идеале и имеют глаза и уши из числа местных жителей. Что, не так разве? Или кто-то ещё слушает уверения
нашего командования из Кабула и верит в мифическую победу над
«духами»?
ПОЗДНЯКОВ: Я согласен с этим, но всё гораздо серьёзнее. На них
работает вся Европа и Америка, вместе взятые. Вот чего не понимает командование. «Духов» мы и так гоняем, но каждый раз вместо одних приходят другие, ещё лучше обученные, да и люди ими
руководят опытные, имеющие за плечами не одну войну. В Афганистане схлестнулись, по сути, интересы СССР и западного капитала, а это почти полмира. Здесь ничья, это точно, только когда
ещё это будет?
Входит солдат с чайником.
СОЛДАТ: Товарищ гвардии капитан! Чай готов.
61
ПОЗДНЯКОВ: Спасибо, Петрович! Я очень рад за тебя. Ты научился угадывать мысли командира. Ребята, попьём пакистанского чая.
Кстати, действительно, лучший индийский чай – это из Пакистана. Раньше эта страна была Индией, а там лучшие в мире чайные
плантации!
ДЕВЯТЕРИКОВ: Ну вот, похвалили солдата за мою догадливость.
ПОЗДНЯКОВ: Комиссар! В любом случае, «кашу маслом не испортишь». Пусть ему будет «зашибись».
КОВАЛЁВ: Миша! А что такое «прочёска»: по-вашему, на самом деле?
ПОЗДНЯКОВ: Роту делим на две группы по 15–20 человек – соответственно офицеров. Каждая группа делится на тройки: старший – «дембель», как правило, сержант, ему подчиняются беспрекословно.
Он отвечает за всё в тройке. «Молодой» из Союза и солдаты 2-го
и 3-го периода службы.
Вооружение группы: по одному АГСу, 2–3 пулемёта, подствольные
гранатомёты по 5–8 штук, АКС-74, ручные гранаты по 6–8 штук,
две радиостанции с запасными комплектами батарей, одна при
ротном для связи с «вертушками». Группы усиливаются сапёрами,
санитарами и обученными артиллерийскими наводчиками.
Рота прочёсывает район, осматривая последовательно дома, сооружения. Но в опасные места не заходим, а обстреливаем, используя артиллерию, вертолёты.
КОВАЛЁВ: Но докладываете, что заходите.
ПОЗДНЯКОВ: Вова, хороший ты парень, с понятием, у меня убитых 14 уже в этом году. Если бы я все приказы выполнял, было бы
уже 28, а может, и больше.
КОВАЛЁВ: А как на самом деле это выходит?
ПОЗДНЯКОВ: Есть необъяснимое чувство опасности. После входа в «зелёнку» оно в каждом, но в некоторых случаях вдруг отдельных людей начинает терзать. Это очень ценные люди. «Трусы» в почёте!
КОВАЛЁВ: «Трусы»?!
Все смеются.
62
ПОЗДНЯКОВ: Ну, это так сказано, имеются в виду «очень» осторожные люди с особой чувствительной психикой. А трус – это кто
не может владеть собой. Вот почему полезно иметь рядом таких
людей.
КОВАЛЁВ: Интересно, какая у меня психика?
БОДРОВ: Это сейчас никто не может сказать, пока не увидит тебя
в деле, как ты ходишь на «свидание» со смертью…
КАТИН: Пора идти. Поздно – два часа ночи. Володя, ты идёшь?
КОВАЛЁВ: Да, пока, Миша. Уже до сегодня.
Явление 9
Полуразрушенные стены из глиняного самана с небольшими отверстиями,
бойницами на уровне груди для стрельбы из автомата. Дверь, побитая осколками, серая от пыли небольшая комната. В середине комнаты лежит солдат
в обмундировании без снаряжения, в углу горит керосиновая лампа «Летучая мышь». На выходе о чём-то разговаривают два солдата, одетые в грязное
«хэбэ» обмундирование. Сверху обмундирования бронежилеты, автоматы
стволами вниз, на боку висят сумки для магазинов и фляжки на приспущенных
поясных ремнях. Лица усталые и в пыли. Говорят медленно, делая паузы, иногда
зевая и вытирая глаза.
1-й СОЛДАТ: Слушай, ты вчера приехал с Ковалёвым?
2-й СОЛДАТ: Ну, я.
1-й СОЛДАТ: Давай знакомиться – Андрей.
2-й СОЛДАТ: Алексей.
АНДРЕЙ: А сколько вас приехало «новеньких»?
АЛЕКСЕЙ: Четверо, недавно из Союза. Водитель БТРа, а я и ещё
двое из пехоты.
АНДРЕЙ: Как впечатление о нашей крепости-герое?
АЛЕКСЕЙ: Я, когда впервые о ней услышал, подумал, что это сказки, а после этой ночи понял, нам тут всем может быть п…а.
АНДРЕЙ (рассмеявшись): Что? Серьёзная война?
63
АЛЕКСЕЙ: Я сильно перетрусил ночью. Момент нападения на «духовские» машины. Особенно бешеная перестрелка в упор. Мы
в них, а они в нас. Впрямь как в детстве, когда в речке обливались
холодной водой, кто кого больше. Ужасно страшно. Я потом как-то
забылся и вспомнил о страхе, когда всё закончилось.
АНДРЕЙ: А я был у сержанта Громова в 3-й группе, которая «чистила» машины.
АЛЕКСЕЙ: Но все целы?
АНДРЕЙ: Да, если не считать утреннего обстрела. «Духов» мы насчитали одиннадцать. Четверых добили на месте, ещё дышали,
трупы все не обыскивали, хоть вы и прикрывали, по нам стреляли
из развалин.
АЛЕКСЕЙ: Это мой первый бой…
Идут в комнату.
АНДРЕЙ: Ладно, пойдём к Саньке, покурим. У меня сегодня зёма
погиб, он был наводчиком танка. Нёс завтрак механику в танк, на
позиции, снайпер подкараулил.
АЛЕКСЕЙ (рассеянно): А он…
АНДРЕЙ: «Кэмел»! «Духовской»! Держи! Дарю пачку, ради знакомства.
Солдат лежит на земляном полу комнаты в полевой форме
с боевым снаряжением, без каски.
АНДРЕЙ: С «духовских» машин два ящика сигарет сняли, чай пакистанский, бананы, ещё всякой всячины понабрали, а потом подожгли.
АЛЕКСЕЙ: Там, я слышал, много всего было: джинсы, куртки, спортивные костюмы.
АНДРЕЙ: Да, все вещи изношенные, из Европы, душманам через
Международный Красный Крест одежду поставляют. Так что это
труха.
АЛЕКСЕЙ: А ты давно здесь, Андрей?
64
АНДРЕЙ: Вот уже год и два месяца.
АЛЕКСЕЙ: Ранен был?
АНДРЕЙ: Есть немного. (Показывает шрамы на руке.) Ты видел во
дворе разбитый БТР в проломе? Так вот я с него наводчик.
АЛЕКСЕЙ: Везёт тебе. А у твоего БТРа пулемёты работают?
АНДРЕЙ: Конечно, у меня всё работает. В прошлый раз Ковалёв за
чёткую стрельбу объявил, что представил меня к медали «За отвагу».
АЛЕКСЕЙ: Да награда, чёрт с ней. Здесь, я вижу, главное – продержаться.
АНДРЕЙ: Ну не скажи. Потом в Союзе будут пальцем в спину показывать, типа ряженый. Если бы отсиживался, было бы необидно,
а у нас всё, как дед мне рассказывал о той войне: «пуля-дура» никого не жалеет... Здесь за тебя стрелять некому: «духам» только дай
расслабиться, потом так обложат, что мало не покажется…
АЛЕКСЕЙ: Я много слышал рассказов в Союзе, но чтобы как здесь…
АНДРЕЙ: А ты, Лёха, откуда родом?
АЛЕКСЕЙ: Я из Минска.
АНДРЕЙ: Я видел открытки моего погибшего друга, на них цветные
фотографии Минска.
АЛЕКСЕЙ (заинтересованно): А он минчанин? Как фамилия?
АНДРЕЙ: Фамилия Франков, звали, как и меня, Алексеем. Показывал фотографию улицы, на которой жил, кажется, Партизанский
проспект. Возле какого-то большого универмага. Он был водителем моего БТРа. Ковалёв ездил только с ним, никому больше не
доверял. Он его из отряда сопровождения звал к себе, но ротный
не отдавал.
АЛЕКСЕЙ: Он жил далеко от меня. Я на улице Горького. А фамилию
эту я где-то слышал.
АНДРЕЙ: Франков погиб в Кандагаре в октябре 1983 года. Есть такой район и кишлак Карс. Мы туда входили бронегруппой, он шёл
вторым. Из развалин в упор по нам из гранатомётов, в засаду попали. Я, помню, успел крикнуть: «Всё, п…ц!» И тут как что-то ударит,
пламя, дым. Не помню, как вылез. Меня вытащили. А он без головы.
АЛЕКСЕЙ: Есть такое. А Ковалёв откуда?
65
АНДРЕЙ: Отец Ковалёва военный, а он жил и учился в Ленинграде, часто вместе вспоминаем город. У меня остались в бригаде
фотографии Ленинграда (пауза). Хороший офицер. Он для нас как
старший брат. Сейчас он командиром взвода, пришёл к нам недавно, всего 4 месяца. У Ковалёва есть друг, офицер из Минска, ходит
в колоннах, фамилия Катин. Можешь с ним поговорить, зёма всё
же. Скоро он должен быть проездом в батальоне, в пустыне.
АЛЕКСЕЙ: А ты ленинградец?
АНДРЕЙ: Не совсем, мои родители живут сейчас в Луге, это пригород. Я учился в Ленинградском госуниверситете, на «историческом», на третьем курсе отчислили за одну неприятную историю.
Избил преподавателя за соседку по группе. Он её в компании соблазнил, а когда забеременела, бросил, хрен лысый… Я в секции
бокса занимался, не сдержался и ему «дал по башке» за подружку.
Об этом потом как-нибудь расскажу.
АЛЕКСЕЙ: Красивый город Ленинград?
АНДРЕЙ: Я не был в Минске, но в России красивее города нет. Эх,
Лёша, дай Бог выжить. Приезжай к нам в Питер, заживём! Хоть
бы на денёк увидеть свой славный город: Фонтанку, Аничков мост,
Мойку. Побродить по Летнему саду. Эх! Как же это было давно –
100 лет назад.
АЛЕКСЕЙ: А что это за названия: Фонтанка, Мойка?
АНДРЕЙ: Это надо увидеть своими глазами, хотя бы один раз в жизни каждому человеку нашей страны. Фонтанка – речка, и Мойка –
речка и в то же время улица. На Мойке, 12 жил и умер Пушкин,
смертельно раненный на дуэли завистником Дантесом. Кстати,
в доме напротив живёт известный и очень уважаемый в нашем городе артист Михаил Боярский. Тебе он нравится?
АЛЕКСЕЙ: Да, по фильму «Д’Артаньян и три мушкетёра».
АНДРЕЙ (поёт):
На волоске судьба твоя,
Враги полны отваги.
Но, слава Богу, есть друзья,
Но, слава Богу, есть друзья,
И, слава Богу, у друзей есть шпаги.
66
АЛЕКСЕЙ (смеётся): Почти как настоящий.
АНДРЕЙ: Я его однажды в Питере возле театра Ленсовета встретил.
Он шёл с кем-то быстро-быстро. Деловые люди, что сказать…
АЛЕКСЕЙ: Ну да?
АНДРЕЙ: Да-а. Они шли к машине. А вот сейчас я бы нашёлся, что
сказать Михаилу Боярскому при случайной встрече. Я бы его остановил и предложил бы закурить «Кэмел», настоящий, не патентованный, мол, знай наших.
Потом бы сказал: «Уважаемый Михаил Сергеевич, я влюблён в Вашего Д’Артаньяна, он очень похож на моего геройского взводного
гвардии старшего лейтенанта Ковалёва в Кандагаре, командира
крепости-героя Пассаб». Я бы затянулся и вежливо, сняв шляпу,
сказал: «Извините. С уважением, Андрей».
АЛЕКСЕЙ: Здорово ты придумал. Что, серьёзно? Так бы и сделал?
АНДРЕЙ (рассмеявшись): Конечно, дай Бог живым остаться, специально подкараулю после «дембеля», возле театра Ленсовета, где он
работает. Так и сделаю.
АЛЕКСЕЙ: А до «дембеля»?
АНДРЕЙ: Ты думать об этом забудь, чем меньше помнишь о нём,
тем легче здесь. А девчонка у тебя дома есть?
АЛЕКСЕЙ: Есть. Катя, только мы с ней так и не начали… не успели.
АНДРЕЙ: А зря. Я вот уже ребёнка имею. Только мы не расписались. Это я специально: лучше ждать будет.
АЛЕКСЕЙ (случайно попадает рукой в лужицу крови возле лежащего
солдата и вскаивает, вытирает руку о свои штаны): Ой, что-то кровь.
А он что, спит? Он мёртв?
АНДРЕЙ: Пуля в грудь, навылет, и в голову. У нас в этой комнате всегда убитых держат до отъезда в батальон. Давай немного «вмажем».
У меня во фляге есть брага. Помянём его. Классный был парень.
Солдаты, по очереди выпивают жидкость из фляги. Андрей подходит к трупу,
обнимает и целует в лоб, расправляет одежду. Ковалёв входит в помещение.
КОВАЛЁВ: Сашу – на мой БТР, также повезёте раненого Халимова.
Андрей! После возвращения из батальона тебе поручаю занимать67
ся огневой подготовкой с новенькими в течение остатка всего дня.
Экзаменовать буду я. Сегодня я этим п…м намерен «отдать долги». Буду просить разрешения у комбата.
За спиной Ковалёва стоят и курят четыре солдата.
1-й СОЛДАТ: Давно пора, а то всё им сходит с рук.
КОВАЛЁВ (другому солдату): Пётр! Собери всех, кто не на постах,
объяви: пусть готовятся. Боевой расчёт на вылазку прежний.
Алёша и Андрей выносят тело Франкова.
Явление 10
Звук подъезжающего БТРа, двигатели «чихают». Брезентовый навес из большой
палатки без боковых стен. Закат, вечер. Стулья, три стола. За двумя склонились офицеры, что-то чертят на картах, неслышно переговариваются. За одним столом сидят майор, два капитана и старший лейтенант, одетые в «хэбэ»
обмундирование. Слышна отдалённая стрельба одиночными и длинными очередями. Японский магнитофон чуть слышно воспроизводит песню Пугачёвой:
«А ты такой холодный, как айсберг в океане». Входит старший лейтенант Олег
Филиппов, за ним два солдата ведут пленных афганцев. Солдаты в пыльном
обмундировании из «хэбэ», изношенных бронежилетах, пыльных ботинках, с автоматами наперевес, с небрежно торчащими стволами между правой рукой
и бедром. Афганцы одеты в грязные серые халаты, широкие короткие штаны,
под халатами какие-то грязные клетчатые рубахи, на головах чалмы, на ногах
резиновые красные сандалии, голые ноги чёрного цвета, с торчащими ногтями,
ноги и руки связаны брючными солдатскими ремнями. Один солдат – по имени
Андрей, другой – высокого роста, по лицу – горец.
ФИЛИППОВ: Товарищ майор. Докладываю: во время сопровождения Ковалёва заглохли двигатели моего БТРа в небольшом овраге,
недалеко от «бетонки». Стоим, ремонтируем, вдруг слышим звякание железа по камню. Решили посмотреть и увидели трёх «духов».
Они положили на землю автоматы и копают, а рядом лежат три
мины. Мы незаметно подошли и взяли их на испуг. Допросили, но
ничего путного не услышали, «духи» натуральные.
МАЙОР: Спасибо, Олег!
Идёт навстречу и жмёт руку ему и солдатам.
Значит, говоришь, «духи».
Позиции артиллерийской батареи перед «зелёной зоной». Дежурное орудие батареи ведёт плановый, по времени, беспокоящий огонь по назначенным целям. Справа от артиллерийской пушки-гаубицы Д-30 гора гильз
от снарядов, отстреляных за сутки. 1984–1985 годы, ранней весной
68
Все офицеры отрываются от дел, медленно подходят, смотрят на афганцев.
Те нагло их разглядыают.
ФИЛИППОВ: Рядовой Хамидов хорошо говорит на фарси и немного на дари, так что можете спросить через него.
69
Показывает на высокого солдата.
Оскар, переведи, что спросят, а ты, Андрей, пока их охраняй. Товарищ майор, разрешите идти, смотреть на них нет желания после
событий вчерашнего дня. Мы бы их прикончили там же, да я знаю,
что сведения нужны, автоматы калибра 7,62 мм у меня в БТРе.
МАЙОР: Филиппов! Вы что, в своём уме? Спокойнее, пожалуйста.
Вы мне ещё нужны.
ФИЛИППОВ (хрипло, громко): А? Что, они вам не нравятся? Андрей, вперёд, уводи всех троих вон туда…
МАЙОР: Веди их сюда. В одну шеренгу поставьте.
Андрей слегка хлопает рукой в плечо крайнего афганца. Тот, мгновенно выпростав связанные руки из брючного солдатского ремня, пытается вырвать его
автомат. Филиппов прыгает и бьёт афганца ногой по рукам. Пленный падает
к ногам остальных, не успев выхватить оружие.
ФИЛИППОВ: Ах, ты с… «духовская».
Подходит к афганцу, берёт его за халат на груди левой рукой,
ставит напротив себя на уровне глаз, оба оказались одного роста.
Хватает руками свой автомат, перезаряжает,
клацнув затворной рамой, вылетает патрон.
Ты за что моего солдата ударил, что, его можно? Да? Меня боишься, знаешь, чем это пахнет?
МАЙОР: Олег, ты что, пьян? А ну, прекратить.
ФИЛИППОВ: Так они вам нужны или нет, наркоманы, б…ь? Ну,
тогда я их сейчас быстро определю.
Подносит кулак к его носу, тот плюёт на кулак.
Он показывает рукой солдатам на песчаный пустырь. Те уводят афганцев,
продолжающих безумно улыбаться, строят их в одну шеренгу в стороне от
палатки.
МАЙОР: Стой! Назад, всех ко мне, Олег! Прекрати немедленно, что
это за самосуд?
ФИЛИППОВ (хрипло): А если бы они эти мины поставили на два
часа раньше? Вы бы сейчас при всём желании никого осудить не
смогли. Это они чинят каждый день самосуд над нами. Мы для них
неверные скоты, никто! Не люди!
С нами можно делать всё, что угодно, а их не трогай, воспитывай,
переговоры с ними, «тары-бары». Посмотрите на этого высокого,
с бородой. Андрей, веди обратно. Ваше счастье, что попали на «доброго» шурави – майора, а то бы сейчас увидели своего любимого
Аллаха.
Разряжает автомат, отсоединяет магазин,
перезаряжает раму, вылетает патрон под ноги афганцев.
70
Ах, ты, дрянь, хамьё.
МАЙОР: Прекратить!
Кладёт руку на плечо Филиппова.
Мы его в ХАД сдадим. Там разберутся с ним.
ФИЛИППОВ: Знаю я их, с ХАДа. Там тоже не ангелы. Мы им полгода назад сдали 40 человек после операции. Вчера я одного узнал
в бинокль, примелькался, местный «душок», видать, и этого тоже
видел. Жалко, «снайперка» вышла из строя, а то бы Хамидов «снял»
бы его вчера, как в кино снимают, на всю оставшуюся жизнь.
МАЙОР: Ну ладно, давай их сюда. Всё равно ничего не понимают
без перевода.
ФИЛИППОВ (повернулся и вдруг увидел, как на него смотрит высокий): Ну, что ты на меня так смотришь? Скажи спасибо ему…
Показывает на майора.
Всё они прекрасно понимают. Вы посмотрите им в глаза. Это –
глаза наркоманов, способных за деньги и наркоту продать себя на
71
что угодно и подставить свою задницу кому угодно… гомосеки,
дрянь!!!
КАПИТАН (поднимается из-за стола): Товарищ майор! Может, правильно говорит Филиппов, давайте их теперь, как при попытке
к бегству. Они их оставили в живых, а этот ещё и издевается, а сдадим их властям, те их освободят. Кстати, если вы им заплатите, то
они будут воевать за вас.
Андрей ставит афганцев перед майором,
тот садится за стол.
МАЙОР: Нет, пока не допросим, ничего не надо предлагать, всё потом обдумаем.
ФИЛИППОВ: Оскар! Переведи ему. Слушайте меня внимательно.
Солдат переводит.
Что вы, бараны, на меня так смотрите? (Перевод.)
Я знаю, что вам за меня обещали деньги. А кто обещал? Местные
жители говорят, что вам платят люди с белыми лицами. Вы продаёте свою землю, Родину и себя тому, кто хорошо заплатит или даст
вам наркотики. (Перевод.)
Поэтому у вас война. А мы должны воевать с вами, кто продаётся в вашей стране, чтобы сделать мир и вы могли спокойно
растить детей, спать и «тр…я» с вашими жёнами днём и ночью.
(Перевод.)
Поэтому детей так много, что с утра до вечера только этим и занимаются… Оскар! Скажи ему хорошенько несколько раз, а то обкурился, наверное, соображает плохо. (Перевод.)
Это правильно, ну ты, отвечай, отвечай, шакалюга! (Перевод.)
АФГАНЕЦ (высокий): Вы неверные. Аллах вас покарает, и это наше
дело, что продавать на своей земле. (Перевод.)
ФИЛИППОВ: Ладно, я неверный, а ты верный, правильный, кому
то веришь? (Перевод.)
АФГАНЕЦ: Аллаху.
72
ФИЛИППОВ: Неправда. Вы верите тем, кто вам платит деньги.
Кто вам заплатил за меня? Кто они? Ну, я слышал ночью их голоса
и слова на французском языке. Я из той крепости Пассаб. Ты меня
не обманешь. Ты меня, наверняка, знаешь и видел не раз в прорезь
прицела. Я знаю о вас. Я тебя видел с ними возле старой мечети
в бинокль, днём. (Перевод.)
АФГАНЕЦ: Я не знаю, кто они. Но они хорошо почитают Аллаха
и дают деньги, а не обещают, как наши власти. А вы – неверные
и уходите из нашей страны. Больше ничего не скажу. (Перевод.)
ФИЛИППОВ: Ты в нас стреляешь, и я имею право тебя спросить.
(Перевод.)
АФГАНЕЦ: Я больше ничего не скажу, а они не знают. Это местные,
с нами недавно, а вы здесь никаких прав не имеете, вы неверные.
Я вас презираю.
МАЙОР: Ну ладно, Олег, иди, приведи себя в порядок, умойся,
отдохнёшь и придёшь после ужина ко мне. А с этими мы решим. Спасибо тебе. Ты прав, наше командование должно постоянно иметь возможность общаться с ними, с «патриотами»,
чтобы не зыбывать, с кем мы имеем дело каждый день. Хамидов! Скажи ему, что с ним будет говорить майор советской армии. (Перевод.)
Филиппов уходит.
АФГАНЕЦ: Я прошу меня передать афганским властям. (Перевод.)
МАЙОР: Если вы будете молчать, то я вас отдам вот этим солдатам,
и они вас расстреляют за попытку к бегству.
Показывет на Андрея и Хамидова,
те зло смотрят на афганцев.
А если вы мне сейчас ответите на ряд вопросов, то вы будете отданы в Кандагаре афганским властям. (Перевод.)
Вот фотография моей матери, я говорю правду перед ней. У вас
есть мать? (Перевод.)
73
АФГАНЕЦ: У меня была мать, убита при обстреле моего родного
кишлака, это недалеко отсюда. Я готов ответить, что знаю, если вы
обещаете, что передадите меня. (Перевод.)
МАЙОР: Кто вас послал ставить мины? (Перевод.)
АФГАНЕЦ: Мой командир – Мурад. (Перевод.)
МАЙОР: Кто он? (Перевод.)
АФГАНЕЦ: Командир группы. (Перевод.)
МАЙОР: Он афганец? (Перевод.)
АФГАНЕЦ: Да, из местных. (Перевод.)
МАЙОР: А кто эти, с белыми лицами? (Перевод.)
АФГАНЕЦ: Я не знаю. Они приходили, были в развалинах мечети,
что-то говорили вчера с Мурадом. Они часто бывают у нас, но разговаривают только с ним. (Перевод.)
МАЙОР: Сколько стоит поставить мину? (Перевод.)
АФГАНЕЦ: Нисколько. Деньги дают, когда она сработает. (Перевод.)
МАЙОР: А сколько платят за то, что сработает? (Перевод.)
АФГАНЕЦ: Столько, сколько стоит то, от чего сработает. (Перевод.)
МАЙОР: БТР? (Перевод.)
АФГАНЕЦ: 200 000 афганей. (Перевод.)
МАЙОР: Танк? (Перевод.)
АФГАНЕЦ: 400 000 афганей. (Перевод.)
МАЙОР: Филиппова знаешь? (Перевод.)
АФГАНЕЦ: Да.
МАЙОР: Сколько он стоит? (Перевод.)
АФГАНЕЦ: 500 000 афганей. (Перевод.)
МАЙОР: А «друг» ваших детей, повар прапорщик Вася? (Перевод.)
АФГАНЕЦ: Штраф 100 000 афганей. Он пустые банки возил в кишлак… (Перевод.)
МАЙОР: Ты смеёшься надо мной, «наркот»? Подорвался ваш Вася
на ваших минах 8 дней назад, гильзы у вас менял на баранов, воду
вёз на обед… трое детей теперь без отца… (Перевод.)
АФГАНЕЦ: Жаль. Хороший был человек. (Перевод.)
МАЙОР: Сами виноваты, не каждый к вам поедет. Сколько у вас
людей в группе? (Перевод.)
74
АФГАНЕЦ: Не знаю. Недавно были большие потери. Новых людей
Мурад привёл вчера, и эти двое новые. Мне их дали в подчинение.
(Перевод.)
МАЙОР: Сколько людей всего? (Перевод.)
АФГАНЕЦ: Пять дней назад было сорок человек. Всех собирают
очень редко. У меня было пять местных и трое чужих минёров.
Недавно на нас напали неизвестные. Мурад после боя сказал, что
это была ошибка, нас перепутали с «ХАДом». (Перевод.)
МАЙОР: Это не ошибка. Вас хотели убить, забрать деньги и оружие. Что, не так? Или ты не знаешь, кто это? Других причин нет?
(Перевод.)
АФГАНЕЦ: Я вам не верю. Больше ничего не скажу. Буду говорить
только с афганскими властями. (Перевод.)
Отворачивается и сплёвывает.
МАЙОР: Уведите их. Всех троих связать. Дать воды и не сводить
с них глаз. Они жилистые и очень коварные ребята. Передайте
их старшему лейтенанту Липанчикову. Ему завтра всех троих доставить с нашей колонной в бригаду, а там есть, кому решать, как
с ними быть.
Все расходятся и садятся по своим местам за столы.
МАЙОР: Я – комбат, принимаю решение: вылазку отменить. Ковалёв принял решение со знанием военного дела и боевой обстановки. Имеем новые данные: пленные подтвердили, среди душманов
есть опытные люди в советниках. По ночам ведутся работы, звякание железа слышно в грунте. Следовательно, «духи» под крепость
ведут подкоп для фугаса. Вокруг крепости постоянное движение
«духов», даже в дневное время. Артиллерия вынуждена круглосуточно вести прицельный огонь.
«Духи» ведут тщательное наблюдение за крепостью, незаметно не
выйти. Я уверен, о намерениях гарнизона Ковалёва знают душманы. У них «работает» снайпер. Пока его уничтожить не удалось.
75
В такой обстановке потерь не избежать, вылазка невозможна. Мы
стоим в пустыне, а между 70-й бригадой и нами – Кандагар. Помощь, если что, придёт не сразу, поэтому мы должны быть осторожны.
1-й КАПИТАН: Ковалёв просит огня по целям близко от крепости.
МАЙОР: Под этим прикрытием он хочет выйти в засаду. А что,
если группа Филиппова подойдёт к дороге ночью и незаметно
займёт позиции напротив крепости, для поддержки? Как выехать из батальона? Всё просматривается с гор наблюдателями,
ночи лунные. Танки хорошо слышны и в движении поднимают
клубы пыли.
КАПИТАН: Ну, а Филиппов сделает вылазку? А если капитан Зимин два орудия батареи подкатит поближе на прямую наводку, в зону недосягаемости для автоматного огня? И как только
«духи» подойдут к крепости, по сигналу Ковалёва откроют огонь
прицельно. Но как связаться с Ковалёвым? Радио душманы прослушивают.
Подходит офицер.
ОФИЦЕР: Товарищ майор. Застава Пассаб опять вызывает огонь
на себя. Ковалёв доложил, что «духи» подготовились к штурму.
Перестрелка на расстоянии 50–80 метров.
МАЙОР: Передайте старшему лейтенанту Почтовику: пусть отрабатывает по 24-й, 25-й, 26-й целям возле крепости из «Града»
по одному боекомплекту короткими очередями. Успеют ли они
в укрытие? Старшему лейтенанту Филиппову – вперёд! Задача прежняя: силами штурмовой группы батальона обеспечить
прикрытие крепости огнём с рубежа бетонной дороги. В бой не
ввязывться, в «зелёнку» не входить. Расход боеприпасов – не
более одной трети боекомплекта. Вести радиобмен, ставить огневые задачи открытым текстом. На всё три часа. Исполнение
начать немедленно. (Курит.) Ну вот, самое время для психической атаки. Они сейчас «помогут» «духам» убрать убитых из
танковых пушек.
76
КАПИТАН: Товарищ майор! А как быть с этим планом по «расчистке»? Может быть, неожиданно начнём завтра с утра? Расчёт готов
и по людям, и технике, и всему остальному.
МАЙОР: Я согласен с Вашими «расчётами» в одном: необходимо
беспокоящее огневое воздействие по свежим, уточнённым «данным». Мы не имеем сил для зачистки территории вокруг крепости.
Если на некоторое время позиции «духов» блокировать нашей пехотой, долго не удержимся, поэтому мы без помощи бригады не
обойдёмся. Командование обещало инженерное решение по ликвидации оборудованных позиций «духов» напротив крепости. Задачи по сопровождению колонн через пустыню и Нагаханский поворот никто не отменял, у нас резервов нет. Если я допущу потери
в людях, комбриг мне «башку» снесёт! А парткомиссии бригады
только дай повод, съедят с ботинками, снимут и разжалуют. Мне
вчера Начпо по радио так и сказал…
ОФИЦЕР: Товарищ майор! Артиллерия отработала. Ковалёв передаёт: у «духов» есть потери, идёт перестрелка. Под её прикрытием «духи» убирают трупы и раненых. У Ковалёва трое легкораненых.
МАЙОР: Завтра мы производим рекогносцировку района Пассаб.
Слушать боевое распоряжение. Штурмовой группе батальона
быть на месте, в готовности выполнить боевые задачи в случае
нападения на заставы батальона. ГСМ, боекомплект дозагрузить после возвращения, выполнения задачи поддержки крепости. Начальнику артиллерии вести огонь согласно расписанию,
по обстановке, дополнительно подготовить резерв на ведение
огня по целям северного направления. Начальнику связи произвести таблицу позывных на время «выхода», довести до сведения командиров порядок радиобмена. Командиру разведвзвода
с рубежа «бетонки» взять под контроль периметр крепости снайперской группой. Командиру группы сапёров произвести инженерную разведку местности в ходе рекогносцировки. Зампотеху
выделить ремонтную группу со старшим. Врачу подговить своих
к эвакуации раненых и больных, одного санитара оставить в крепости со всем необходимым. Зампотылу: в обеспечение крепости
77
ГСМ, боеприпасы, продовольствие просчитать с учётом резерва
на 10 дней и загрузить в две машины. Всем быть в готовности
к действиям при подрыве на минах за «бетонкой».
Боевой порядок подразделений согласно боевому расчёту сводной штабной группы на совершение марша. Замполит, авианаводчик – со мной, начальник штаба – на втором БТРе, танковый взвод
старшего лейтенанта Аккошкарова, танки роты сопровождения
остаются на рубеже «бетонки». Построение колонны начать в 4.30
утра. Начало движения колонны в 5 часов утра. Зампотеха назначаю старшим за меня, быть на командном пункте на связи, обеспечить охрану и наблюдение. Действовать по обстановке. Начальнику штаба довести до сведения всех командиров подразделений,
взять на контроль исполнение.
КАПИТАН: Лучше это сделать после девяти утра. Выход и въезд из
крепости – это бешеная гонка 400 метров по минированному пространству, простреливаемому с севера, из развалин, гранатомётами и с юго-востока – ДШК.
МАЙОР: Мы в 6.00 утра подъедем к бетонной дороге. Не спеша
посмотрим, что и где, при этом Ковалёву ничего не сообщаем по
радио, ввиду опасности радиоперехвата. Затем артиллерии даём
команду «Огонь» по целям в развалинах кишлака. Бронегруппа
начинает движение в крепость с момента разрывов снарядов.
КАПИТАН: Я как замполит батальона считаю необходимым предупредить: можно попасть под огонь «Градов», большой разброс
попаданий снарядов. Мы сильно рискуем. Будет лучше начать движение после окончания огня артиллерии.
МАЙОР: Этот приём отработан многократно. Ковалёв проезжает участок дороги перед крепостью под прикрытием огня артиллерии.
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ: Всё понятно. Как быть с Махаджири?
В этой крепости положение лучше, потерь нет. Они доложили сегодня, что у них подорвался на мине БТР. Остальные пока не восстановлены после подрывов. Своими силами мы ничего не можем
сделать. Нужна ремонтная группа, специалисты и приспособления
для съёма подвески колеса.
78
МАЙОР: Завтра с 12 до 14 здесь будет 2-й батальон из бригады,
с ним ремгруппа бригады. Так что по обстановке, в крайнем случае, быть на связи постоянно.
Подходит офицер.
ОФИЦЕР: Филиппов докладывает: задачу выполнили, но и Ковалёв просит оставить до утра, так как душманы не оставляют попытки вытащить своих убитых. Перестрелка затихла, но «духи»
что-то готовят.
МАЙОР: Передайте Филиппову: пусть работает в интересах Ковалёва до шести утра. Вы завтра остаётесь здесь. Вам задача прежняя. Старшим за меня – капитан Колычев. Боеприпасы к танкам,
БТРам, АГСам, ужин доставить прямо сейчас. Зампотех, организуй! Так. Время – 20.00 Начальник штаба, карты готовы? Обстановку нанесли? (Офицеру другого стола): Передать сводку на ЦБУ
бригады.
Все поднимаются. Магнитофон забирает капитан.
Майор и 2-й капитан медленно идут, разговаривая.
МАЙОР: Комиссар, говоришь, Ковалёв выдохся?
КАПИТАН: Я считаю человеческим и служебным долгом сказать,
что он долго не протянет. К тому же он женился перед Афганом,
не успел прожить даже медового месяца. К ордену мы его представили, но я считаю, завтра следует сказать, что он сделал всё, что
мог, и достоин отпуска. Пусть это даже не совсем так. Но тот факт,
что человек заработал честно на войне отпуск, послужит примером остальным. А то получается, как в Союзе: помочь можем, но
делаем вид, что не догадываемся.
МАЙОР: Ты прав. Никто не знает, что с нами будет завтра. Так
и сделаю, Филлипов будет вместо него. Пусть помнит это при случае, всякое бывает.
КАПИТАН: Это тот случай, когда люди хорошо запомнят фамилию
Ольховский.
79
Явление 11
Глиняная стена. Вокруг пустыня, вдали острые вершины гор. Фиолетовое небо.
Слышен звук двигателей. Ковалёв и Катин, одетые в полевую форму одежды,
в снаряжении, без оружия, стоя на песке, общаются.
КОВАЛЁВ: Шура, ты откуда? Как я рад встрече…
КАТИН (сердечно): Володя!
Обнимаются.
Наконец-то увиделись…
КОВАЛЁВ: Опять ты с колоннами. Куда едешь? На север или в бригаду? Я насмотрелся за 5 месяцев, как их жгут и подрывают. Закурим?
КАТИН: Да! Мотаюсь туда-сюда, Господь даст, буду целым.
Прикуривают.
Пленные афганские дети. Стоит – 14-летний афганский мальчишка, который со своими «друзьями» сбил из ДШК советский вертолёт с десантом. Дислокация 70-й отдельной гвардейской мотострелковой бригады.
Город Кандагар, 1986 год
80
КОВАЛЁВ: Тебя не перевёли никуда? Хотели вроде замполитом
в десантно-штурмовой батальон?
КАТИН: Александров, командир 3-й десантно-штурмовой роты,
погиб в сентябре на операции, через час после выезда из бригады,
и в ДШБ, в его роту, прислали других офицеров по замене.
КОВАЛЁВ: Я слышал, что в ДШБ погиб ротный, но не предполагал, что это он. Ты опять в ремгруппе? В сопровождении этой
колонны! Собака ты отвязанная, вечно тебя носит… твоя «кликуха» по тебе.
КАТИН: На операциях – в ремроте, а между ними – с колоннами.
Короче, я «насобачился» их водить.
КОВАЛЁВ: Шура, надо заниматься чем-то одним. Оставайся до
конца в колоннах или уходи на другую должность.
КАТИН: Если удастся, то поменяюсь с одним человеком, но куда –
секрет. А ты где сейчас? Худой ужасно. Мне-то, «собаке», быть ху81
дым сам Бог велел... Давай-ка, забирай у меня «жрачку», сколько
утянешь…
КОВАЛЁВ: Коменданат крепости-героя Пассаб гвардии старший
лейтенант Ковалёв, уже два с половиной месяца.
КАТИН: Застава осенью поставлена в «зелёнку» напротив батальона за бетонной дорогой?
КОВАЛЁВ: Это там, слышишь, стрельба? Вначале поставили туда
Попова. Чтобы взять крепость и туда зайти, воевали два дня двумя батальонами. Всё по классике: артиллерия, «вертушки», танки.
Только мы вперёд – встречают прицельным огнём, одиночным.
К обеду второго дня вышли на рубеж 600 метров от дороги и в крепость поставили взвод лейтенанта Попова. «Духи» не трогали два
дня, потом началось. За месяц он потерял убитыми 13 человек.
А сейчас там – я.
КАТИН: А что там у тебя?
КОВАЛЁВ: 2 танка, 3 БТРа, 1 миномёт, 3 пулемёта, 2 гранатомёта,
28 человек бойцов. «Весело».
КАТИН: Как понять?
КОВАЛЁВ: Последний месяц было очень лихо, перестрелки непрерывные каждые 3–4 часа. Утром, в 7 часов после восхода солнца,
начинают стрелять из гранатомётов. К завтраку, обеду обязательно миномётный обстрел. Вечером затишье, а ночью подползают
вплотную и пытаются закидывать гранатами. Мы уходим в укрытие. Я вызываю огонь на себя по крепости или по целям рядом.
Каждый день последнего месяца я помню «от и до».
КАТИН: Жуть! Но как вы там держитесь? Это же днём и ночью!
А кто вместо тебя сейчас?
КОВАЛЁВ: А помнишь Олега Филиппова, которого сняли с должности командира 1-й ДШР за то, что у него два наркомана, рядовые Хлань и Рыков, ушли с оружием в Пакистан?
КАТИН: Помню, конечно. Наши их искали две недели возле пакистанской границы…
КОВАЛЁВ: Отличный парень. Четыре года носил знамя училища на
парадах в Москве по Красной площади. Имеет красный диплом.
Мы очень сдружились.
82
КАТИН: Если ты так говоришь, то он и для меня товарищ. Расскажешь ему обо мне. При случае буду знать, что это наш друг.
КОВАЛЁВ: Когда Пассаб очень сильно зажимали по ночам, он, не
дожидаясь приказа, поднимал роту, брал танки и мчался ко мне,
становился за дорогой и в упор расстреливал атакующих, вероятно, «обкуренных гашишом духов».
КАТИН: А артиллерия, «вертушки»?
КОВАЛЁВ: Когда обложат со всех сторон, то очень трудно «навести» всё это. А мои потери и так уже большие – 17 человек за два
с половиной месяца убитыми. Душманы знают Филиппова и поэтому делятся на две группы: одна обкладывает вас, другая – «делает встречу» им.
КАТИН: Ну, а сейчас ты куда?
КОВАЛЁВ: В отпуск, Шура! Наконец-то.
КАТИН: Тогда со мной, в бригаду.
КОВАЛЁВ: Лишний раз рисковать, хотя, впрочем, заодно отремонтирую в бригаде БТР, поменяю стволы пулемётов.
КАТИН: Я не меняю правил, еду или в головном БТР или в конце
колонны.
КОВАЛЁВ: Опять мы вместе, Шура! Если бы ты знал, как я соскучился по дому. Скорее бы домой!
КАТИН: Я тоже часто вспоминаю о тебе. А Танька пишет?
КОВАЛЁВ: Каждый день письмо. Пишет, что каждый день ходит
в церковь и ставит свечку. Я счастлив, Шура, меня ждут. Ну ладно,
приедем, поглядим.
КАТИН: Я летал в феврале в командировку на «Чёрном тюльпане»,
с 12 гробами в салоне. Самолёт АН-12 развозил гробы по кругу
по всему Союзу, и мы болтались в маленькой кабинке для пассажиров 14 дней. Гроб, который я сопровождал, был доставлен последним в Ивано-Франковск на Западной Украине. Наш самолёт
был в аэропортах: в Одессе, в Кишинёве, в Симферополе, в Киеве,
в Вологде, в Кемерово, в Красноярске, в Днепропетровске, в Донецке, в Волгограде.
Мне дали дополнительно краткосрочный отпуск, и в середине полёта удалось заскочить домой к родителям. Мы пролетали через
83
Волгоград, стояли там 3 часа. Я отпросился на 2 часа. Приехал на
такси, успел с моим отцом, старым гвардии полковником, выпить
2 стакана водки и в течение получаса пообщаться.
Приезжаю на такси в аэропорт, а наш «Тюльпан» стоит на взлётке
и меня ждёт с крутящимися винтами. Такси через проезд на склады аэропорта подъехало к самолёту на «рулёжке», и я подбежал
к кабине пилотов. Меня за одежду втащили в нижний люк кабины,
самолёт «страшно» загудел и ушёл на взлёт. Потом на обратном
пути я опять заехал к родителям на 3 дня.
Вот такая история.
КОВАЛЁВ: Ты попал домой через год из Афганистана на 3 дня. Повезло. Ладно, об этом потом.
КАТИН: А это что?
Показывает на чемодан и ящик.
КОВАЛЁВ: Это… сигареты, всякая мелочь, фрукты. Я стою как
кость в горле у душманов. Мы перекрываем дорогу в месте, где перекрёсток дорог в «зелёнку». Вначале они наглели и ночью ездили
мимо крепости.
Я понял, что это открытое презрение к нам. Подготовились и накрыли в одну из ночей группу из восьми машин. Пять успели
смыться под прикрытием огня из развалин. Так как это было возле
крепости, я приказал ребятам всё из трёх подбитых машин перетащить к нам. Вот кое-что из того лежит в ящике…
А зачем отдавать душманам? Мы и сами покурим «цивильные»
и попробуем бананы, где их в Союзе возьмёшь?
КАТИН: Сколько нужно боеприпасов и продовольствия для крепости? Давай-ка солдат от Филиппова, и мы это отгрузим. Ты напишешь расписку – и всё тут.
КОВАЛЁВ: В самом деле. Пойдём посмотрим, что есть.
84
Дорога перед городом Кандагаром. Остовы сгоревшей советской военной
техники в 1985–1989 годах размещены в ряды для прикрытия проходивших колонн от обстрелов
85
Явление 12
Стоят несколько солдат, в руках автоматы. Выходит Девятериков в боевом снаряжении. Слышится рокот автоматного огня. Длинные очереди, звуки разрывов.
Солдат в каске стоит на посту. Мешки с песком, бойница.
1-й СОЛДАТ: Кажется, за перевалом.
2-й СОЛДАТ: Наверное, кого-то возле «камышей» зажали.
ДЕВЯТЕРИКОВ (сержанту): Петров! На связь! Запроси ротного, кто
стреляет?
3-й СОЛДАТ: Лебедев, давно услышал?
Часовой ЛЕБЕДЕВ: Только что, длинные автоматные очереди вперемежку с тройными одиночными «духовскими» АК.
1-й СОЛДАТ: Со стороны перевала.
ДЕВЯТЕРИКОВ: По местам, заводи! АГСы к бою! 257-й и 256-й БТРы
поставить на дороге, 255-й – на связи, остаётся на месте.
Подбегает сержант Петров.
ПЕТРОВ: Товарищ гвардии старший лейтенант, «духи» минировали дорогу, а к ним угодила ремонтная «летучка». Но они проехали
и сейчас должны быть на перевале.
1-й СОЛДАТ: Может, навстречу поедем?
ДЕВЯТЕРИКОВ: БТРы на дорогу!
Часовой ЛЕБЕДЕВ: Товарищ старший лейтенант! Машина едет с перевала вниз, и по ней стреляют из развалин кишлака. Разрывы
между колёс, сбоку.
2-й СОЛДАТ: Они показали на «духов» «трассерами»…
ДЕВЯТЕРИКОВ: АГС, по указанной цели, огонь!
Слышна длинная очередь из АГСа.
Где сержант Горелов? Бинты, медаптечку подготовить.
1-й СОЛДАТ: Кажется, выскочили… Подъехала ремонтная машина, в дыму, что-то шипит и трещит.
86
ДЕВЯТЕРИКОВ: Петров и Катаров, осмотрите будку! Санитара ко
мне! Я, Иванов, Лесков и Халимов оказываем помощь шофёру
и старшему.
1-й СОЛДАТ: Смотри, масло и кровь капают на бетон из кабины.
2-й СОЛДАТ: Что-то в кабине никого не видно! Кажется, кто-то
шевелится, а колёса спускают, слышно – шипят. В будке есть ремонтники! Валит дым…
Девятериков подходит к двери пассажира машины, медленно открывает дверь
с пятью пулевыми дырками, слышен дробный звон множества падающих стреляных гильз.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Шура, как тебя угораздило? (Остальным трём ремонтникам в будке.) Все целы? Выходи для осмотра!
КАТИН (вываливаясь из кабины машины и заикаясь): Водителя, рядового Шарахулина Владимира, перевяжите, у него ногу пулей перебило выше колена.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Вот из уха кровь течёт, тампон! Контузило сильно?
Ощупывает Катина в местах пятен крови на куртке и ногах.
КАТИН: Говори громче, не слышно. Попали из гранатомёта прямо
под кабину, в раму. Водитель: «Ма-ма!» Я понял, что его второй раз
зацепило. А у меня дикая боль в ушах.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Промедол быстро. Присядь.
Солдаты положили водителя на носилки и укололи одноразовым шприцом
с промедолом через «хэбэ» обмундирование в ногу. Катин опускается на ящики, и ему солдат-санитар делает укол через «хэбэ» куртку в плечо.
КАТИН: Посмотрите что с водителем!
ПЕТРОВ (докладывает): Водителю оказали помощь. Нога перебита
в двух местах: ниже колена и в стопе дыра от осколка.
С машиной: двигатель цел, вытекли масло и вода, пробит радиатор. Ваши ребята уже занимаются, в будке потушили горевшую
ветошь.
87
ДЕВЯТЕРИКОВ: Ну, хорошие у тебя бойцы! (Катину). Сейчас, мне
кажется, крышка твоего гроба уже закрывалась, а ты руками ей не
дал захлопнуться.
КАТИН: Мы работали в городке ООН, у Андрея Гуменова.
Вчера я получил приказ, как обычно взял всё для ремонта и оружие. Чувствовал, пригодится. Приехали, поставили «на ноги» БТР
вашего комбата и два БТРа роты.
Советники – по своим делам, обсуждали обстановку, протянули время. Обратно возвращаться уже поздно, шесть часов.
Я решил ехать, слишком важные данные. Имею приказ: сегодня
ночью вывести ремроту в составе тенического замыкания бригады на боевую операцию в зелёной зоне, направо от кишлака
Синджерай.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Послушай, короче, на этой неделе они ставили
засаду перед перевалом, где дувалы. И мы тоже. Эти места постоянно под наблюдением. У них есть радиосвязь. Всегда, когда
начинаешь подходить пешком или на БТРе, они уходят. Это мы
поняли, когда осматривали эти места, нашли стреляные гильзы,
крошки от лепёшек, бумагу, укупорку от гранат, табак, подготовленные в укрытиях лежаки.
Мы заминировали, они назавтра разминировали и нам поставили мины. Доложи об этом на ЦБУ, напомни о местах засад
и действиях душманов за последние 3 дня на нашем участке дороги.
КАТИН: Мы закончили ремонт в 16.00, потом ротный за работу
пригласил ребят на ужин. Поели, посидели. Встретился с нашими
советниками.
Сел в машину и хотел было уже ехать, но что-то меня держало
в напряжении: ощущение какого-то невыполненного дела. Вышел из кабины, подошёл к двери будки и говорю: «Влад, стреляешь
в левое окно, Джамбула – в проём двери из ПК, дверь привязать
проволокой, Петр – в правое окно. Магазины наготове?»
Те отвечают: «Есть по 20 штук». Я читаю на их лицах: что это сегодня такое? Здесь ехать 12 километров, ерунда.
ДЕВЯТЕРИКОВ: А Андрей что?
88
КАТИН: Отговаривал меня минут десять. Куда, мол, переждите,
утром поедете, а потом поехали следом на БТРе, отстал на 200 метров. Это его спасло, а так бы сожгли.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Дальше что, не поехал?
КАТИН: Мы выехали, у меня машина пошла быстро. А пока он разогнал своё «старое корыто» БТР-60 ПБ, вот и отстал. Через 600–
800 метров по нам залпом из двух гранатомётов, в упор.
ДЕВЯТЕРИКОВ: А Андрей?
КАТИН: Едем, вижу, кто-то разбегается с дороги, думал, дети, далеко было. Говорю «водиле»: «Прибавь гари, здесь погиб мой товарищ, командир 3-й ДШР от простой автоматной очереди».
Смотрю на камыши, вижу: в 20–30 метрах от дороги стоит «дух»
в чёрном халате и целится в меня из гранатомёта. Рядом ещё человек 5–6 человек с автоматами в разных позах: с колена, лёжа, стоя
из-за развалин дувала.
Автомат у меня был заряжен и левая рука на спусковой скобе, мне
удалось его вскинуть и пальцем нажать на спусковой. Вижу, как
трассы входят в живот гранатомётчику, а он, с…а, успевает выстрелить. Гром, пламя, у меня и у водителя срывает панамы и слегка обжигает лица. Мимо, прошла граната от старого РПГ-2, через
кабину и не зацепила. Остальные стреляют из автоматов короткими очередями. Слышу истошное: «Мама!» Смотрю через плечо:
водитель упал на руль, левая нога вся в крови и как-то в стороне,
а правой давит на газ. Мне не до этого, меняю магазин за магазином. Оказывается, «духи» минировали дорогу, а мы помешали.
Потом перед перевалом обстреляли ещё раза три из гранатомётов.
Едем дальше…
Я расстрелял все свои 14 штук. Мой автомат загорелся, не выдержало дерево на цевье. Взял автомат водителя, стреляю его магазины.
Мы думали, уже «всё», когда увидели вашу «точку».
ДЕВЯТЕРИКОВ: Ну, а на спуске?
КАТИН: Я почувствовал, что кто-то смотрит на меня: не оторвать
глаз от развалин. Не стал ждать. Закончились магазины у ребят
в будке, в это время «духи» бьют из гранатомётов, одна граната по89
пала под машину, другая между колёс, и ещё, с недолётом. Взрыв,
пламя, дым. Вовку ранило второй раз в ту же ногу, в стопу и голень. Я расстрелял ещё два магазина.
ДЕВЯТЕРИКОВ: А что Андрей?
КАТИН: Если бы он не помог из пулемётов БТР, мы бы здесь не сидели. КПВТ отработал хорошо.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Я хочу, чтобы ты был разумным. (Обнимает его
и целует.) Ну, а так мы с тобой никогда не попадём ни в одно из
этих мест (показывает на шуточные указатели на столбе с надписями мировых курортов и расстояниями до них), а как хочется ещё
пожить.
КАТИН: А что делать, Витя? Такая наша жизнь… А ты Ковалёва
давно видел?
ДЕВЯТЕРИКОВ: Ковалёва я не видел полгода, где и как он? По
слухам, цел. Завтра мы тоже уходим на операцию. Может, свидимся.
КАТИН: Постараюсь его встретить, может, «улыбнётся» случай…
Его повысили в должности, теперь он командир роты…
К Катину подходит солдат и докладывает.
СОЛДАТ: Машина готова к движению. Водитель перевязан, лежит
в будке. У меня прострелено «хэбэ», а у Серёги пулей разбило приклад, 17 дырок – в будке.
КАТИН: Джамбула, в кабину! Виктор, спасибо, до завтра.
90
Явление 13
Ночь. Слышна отдалённая стрельба. Матрацы, одеяла на броне БТР-60 ПБ.
На них лежат Поздняков и Девятериков. Рассматривают небо. Кто-то из солдат
недалеко от БТРа аккомпанирует на гитаре и поёт солдатскую песню с названием «Александр Демаков».
ДЕВЯТЕРИКОВ: Миша, какой сегодня день операции? Восьмой или
девятый? Когда уже конец этим «прочёскам»?
ПОЗДНЯКОВ: День сегодня тяжёлый. Если и завтра так: вперёд
и вперёд, ничего хорошего не выйдет. Джилавур – серьёзный укреплённый район, «духи» не дадут войти в него просто так. Надо подумать, как войти в «зелёнку»…
ДЕВЯТЕРИКОВ: Мы с тобой – с основной группой, а Валера Беспалов – на хвосте и немного в стороне. Вместе с его группой – расчёт
АГСа и запас патронов.
ПОЗДНЯКОВ: Хорошо, мы так. Теперь «зелёные», афганская группа, их 30–40 человек, пойдут с нами. Командира капитана Мустафу я и ты знаем неплохо. Мужик что надо, не «сдрейфит», но
вот вояки они плохие, разбегутся сразу, если серьёзная стрельба
начнётся.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Я тоже предлагаю, чтобы зелёные шли не впереди, как обычно, а вместе с нами, пусть наши солдаты и они ближе
подружатся, да и афганцы должны считать нас своими, тогда мы
сможем на них надеяться. Солдат солдату рознь. Если нет коллектива, обученности, боевого слаживания, всё это оружие и форма –
сплошная бутафория! И мы за это понимание расплачиваемся
кровью. Ты согласен?
ПОЗДНЯКОВ: Согласен. Я служил в Союзе 4 года отличным взводным и 5 лет хорошим ротным в Приморье, на китайской границе.
Отличники академические думают: одел, оружие дал бойцу, поравнял его «налево-направо», «погонял» его с песнями и плясками
по строевому плацу и вот тебе – солдат получился.
Если он отличник боевой и политической подготовки, отличный
стрелок или «муханик», он ещё не солдат, пока умом не дойдёт,
91
зачем такой или другой манёвр командир делает и как быть ему
в этом случае.
Боевое слаживание называется. А это, в первую очередь, полная
взаимозаменяемость в экипажах, в боевых расчётах вооружения
роты, в группах.
Я скажу ещё вот что. Если мы ему расскажем байки о том, как весело и хорошо будет после возвращения в Союз, он всегда должен знать голую суть любой войны: солдат в бою дерётся, чтобы
остаться в живых, в первую очередь. И это ничем от него не закроешь, если он обстрелян.
ДЕВЯТЕРИКОВ (с пониманием): Так вот я хочу объяснить афганцам,
что только организованный, плотный огонь спасёт нас завтра, поэтому идём вместе.
ПОЗДНЯКОВ: Это будет лучше. Но, как наши солдаты, они никогда воевать не будут. Наши с детства обучены жить коллективом,
думать о товарище, а эти дети феодализма: каждый всегда только
о себе, собственной шкуре. Вот поэтому и бегут в панике, если серьёзное дело, не верю я им, но другого выхода нет.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Миша, агитация – великая вещь. Я с ними поговорю, необходимо их настроить, убедить. У наших «ивановых» и узбеков тоже без настроя всё валится из рук.
ПОЗДНЯКОВ: У наших бойцов и с агитацией тоже валится, и очень
часто. А с этими будет трудно говорить и воевать. За несколько
дней операции они могут стать солдатами, но заставить их думать
и воевать по-русски бесполезно. Ты ему хоть наркоту и деньги обещай, но если он не обучен, то никакая агитация не поможет.
ДЕВЯТЕРИКОВ (глядя в небо): Созвездие Ориона, три звёзды пояса. Звёзды как большие лампочки. Учёный мир говорит: «Созвездие Орион – это дверь для гостей из Вселенной на планету
Земля».
Ты читал Гомера «Илиада»? Помнишь, там о войне «народов моря»
за город-крепость Троя и история с троянским конём?
Во время учёбы в училище, на полевом выходе, мы помогали учёным из Новосибирской академии наук вести археологические раскопки на полигоне.
92
Есть версия нашей науки: Троя и Атлантида – одно и то же. Троя –
это три планеты: Земля, Венера, Марс, а троянский конь – это
Луна. Луна, утверждают они, в 326 раз легче Земли, а по размеру
меньше в 6 раз. Выходит, она почти полая, планета-звездолёт другой цивилизации иного вектора эволюции. Недаром есть русская
шутка: «Ты только с Луны свалился?». Если заменить в «Илиаде»
и «Одиссее» Гомера слово «море» на слово «космос», становится
ясно, что есть совершенно другая история человечества и о каких
«народах моря» в эпосах идёт речь. Кстати, археологи нам рассказали о том, чем наши предки питались.
У людей этой планеты была другая пищевая цепь. В основном готовили блюда с мёдом, рыбой, птицей, кашами, овощами, орехами
и почти не ели мяса, «мертвечину», от неё все болезни. Оказывается, агрессию, желание убивать, можно навязать людям через пищу.
К примеру, людоеды имеют необратимый процесс слома генетического кода, вкусовых ощущений, психики, затем – заболевание
и смерть. Всё живое было создано на принципах любви.
Человек есть то, что он мыслит и ест. (Отвлечённо.) Шакалы воют,
ждут людского мяса. Они долго не живут. (Громко.) Смотри, сполохи на облаках, над «зелёнкой»!!!
ПОЗДНЯКОВ: Где? А, это. Потуши сигарету. До «зелёнки» от нас
километр. Сейчас прилетят мины через полминуты.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Может, залезем в БТР? Сержант Иванов! Всем, кто
на постах, – в укрытие! (Совершенно спокойно.) А, впрочем, испытаем судьбу.
ПОЗДНЯКОВ: Давай погадаем на мины: если по нам, то завтра повезёт, если нет, у нас пусто.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Пусть будет пусто, хочется поспать.
ПОЗДНЯКОВ: Разрывы у афганских машин. Они жгут костры,
и «духи» решили угостить их за беспечность.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Ну что, спать, Миша?
ПОЗДНЯКОВ: Не могу, две дочки и жена перед глазами. Закрою
глаза, а они тянут ручонки и кричат: «Папка! Папка!». Лучше давай ещё поговорим.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Давай!
93
ПОЗДНЯКОВ: Ты, комиссар, в Афганистан «входил». Я не верю
победоносным докладам командования, особенно после того, что
мне пришлось пережить в Кандагаре, в котором только наша мотострелковая рота потеряла за полгода уже половину людей убитыми и ранеными!!!
ДЕВЯТЕРИКОВ: Давай сначала. Операция по вводу советских войск
была спланирована хронометрически, до мельчайших деталей.
Нам казалось, как надо. Мы выполняли всё, что нам приказывали. Потери были большие. В Кундузе, на Файзабадской дороге,
в апреле 1980 года нашу роту зажали в брошенном кишлаке. БМП
командира роты горела на выезде, а я вёл бой в центре. Нас было
42 человека и 7 БМП-1. Душманов было человек 100… Я и шесть
моих солдат были тяжело ранены, половина роты заболела желтухой, тифом, воспалением лёгких и была отправлена в Союз.
Понимаешь, Миша, никто из офицеров не знал, что такое война
в горах, где нет возможности реального снабжения. Люди без специальной экипировки были измотаны до предела перепадами температур, давления, отсутствием питьевой воды, горячей пищи, постоянными перестрелками.
Ребята из КГБ, из разведки об Афганистане знали много, но кто их
слушал, кому они были нужны, когда Москва требовала: быстрее,
быстрее.
ПОЗДНЯКОВ: Неужели там, в Москве, некому было «обмозговать»?
Где был в это время наш Генштаб? Если верить гению Валентину
Пикулю, в его романе «Честь имею» есть выражение: «Генеральный штаб – мозг армии».
Там же и определение-портрет русской разведки: «Окажи, хозяин,
честь, покажи, каков ты есть… Я бы рад, да мой портрет для меня
и то секрет!».
ДЕВЯТЕРИКОВ: Да ты пойми, командир, никто не знал, что будет
настоящая война. Авторитетных, бывалых военных людей, участников современных боевых действий в военных конфликтах, не
спросили. Большинство военных начальников ехало как на прогулку, как наши командиры на учения. Некоторые из них поплатились жизнью, но в основном расплачивались мы.
94
Им говорили: быстрее, а они передавали эти команды нам, как
в Союзе, где они привыкли приказы только передавать.
Но ты же знаешь, Миша, от одного желания на войне ничего не делается. Вначале любой военной кампании необходимо обеспечить
выполнение задачи: осуществить мероприятия разведки и по её
данным – подготовку людей, техники, оружия, экипировку, организовать снабжение боеприпасами, ГСМ, пищей, ремонт и отдых,
а потом уже… вперёд…
Это элементарное знали наши отцы и деды. А здесь даже это забыли, мол, можно обойтись без всяких там разведок и ремонтов.
Сигарет нет, ничего страшного: не покурят с «месячишко». Снаряжение и обмундирование безнадёжно устарели. Один раз сходишь
на операцию – и это тряпки.
В начале военных событий этой войны наши нужда и кровь были
нормой, потери есть, пока идёт ввод войск. Потом ссылались на то,
что проклятые горы мешают свободно ездить на танках туда-сюда,
а душманы стреляют по самолётам и вертолётам из ДШК, как пацаны из рогаток.
И в итоге оказалось, что ввели мало войск, да ещё не те рода войск.
Даже немцы ещё в 38-м году, пишет начальник генштаба вермахта фашистской Германии генерал Гальдер в своих мемуарах
«Дневник начальника генерального штаба», планировали на Афганистан боевые части и отряды 200 000 горного и пехотного состава, не считая авиации и обеспечения. А наши великие деятели
в Москве ограничились договором по вводу Ограниченного контингента советских войск 80 000 человек и оговорили средства
ведения войны.
В такой стране для осуществления контроля обстановки и воздействия на события необходимы специально подготовленные,
экипированные экспедиционные, штурмовые отряды и авиабазы
с мощным аппаратом советников и специалистов, а не наша недоученная, глупая пехота…
ПОЗДНЯКОВ: Ну, правильно, им не воевать в пехоте и их детям
тоже. Вот и бегай теперь по «зелёнке» с одним автоматом, простой
русский Мишка.
95
Много не навоюешь, игра в «кошки-мышки» да и только. Нет никакого смысла завтра брать укрепрайон Джилавур, чтобы завтра
отдать его обратно. Правильнее было бы «встать» в нём. Но бригада может иметь в боевых порядках подразделений «в цепи» на
операции 600 человек. А «духов» в Кандагаре, только по словам
афганцев из «ХАД», около 7 тысяч стволов.
А через пять дней придут колонны с едой и боеприпасами – и бери
с боем улицы для проводки, а кому это делать?
ДЕВЯТЕРИКОВ: Мне кажется, Афган мы «чуток» проиграли вначале. Когда эти ребята всполошились, кого у нас считают дипломатами, то решили старого, израненного в боях морпеха, Генерального
секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева толкнуть на то,
чтобы исправить положение нашей армией. Все вдруг вспомнили,
что армия предназначена для войны, а не для парадов и она не интернат для перевоспитания молодёжи.
ПОЗДНЯКОВ: Теперь мне ясно, как офицеру. А здесь на войне
наши «отличники» оказались дутыми в большинстве. «Духи» нам
тут ставят везде «двояки» и «трояки» и не более.
Как оказалось: виноваты мы, простые советские люди, пули нас
пробивают насквозь, а оружие, боевую технику, обмундирование
в бою не бережём, на строевых смотрах просим и просим, а кто всё
это затеял, – не виноват.
Я понял так, что эти так называемые зарубежные работники расплатились нашими кровью и жизнями за свои тряпки, добытые за
годы их пребывания в этой стране.
Мировые злодеи, наверное, в это время полномасштабно отработали шантаж, нагнетая обстановку, провоцируя наших «отличников» на всё, что удастся.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Эти зарубежные деятели в Афганистане так и не
смогли создать полноценную систему влияния на события в стране, защиты интересов СССР. Был утерян контроль над действиями
агентуры со стороны воротил мирового бизнеса в Афганистане.
Наши зарубежные деятели с целью исправить положение ввели
руководство Советского Союза в заблуждение, склонили к военному решению, вводу войск.
96
Я уверен, что, если бы наш Леонид Ильич Брежнев знал действительную обстановку: про неизученные горные районы, отсутствие дорог, древнейшую повсеместную систему подземных
сооружений и коммуникаций, традиции и обычаи населения воевать, войска бы здесь больше года не держал.
Страной тысячи лет управляет исламское государство в условиях
непрерывного межплеменного противостояния. Они потомки тех,
кто выжил после потопа и соседей-пришельцев. Это для нас однозначно – война.
В прошлом веке наш русский учёный и путешественник Николай
Пржевальский в отчётах экспедиции в Афганистан описал, что
ещё ни один агрессор за всю историю Афганистана не покорил народы этой земли.
Даже древний победоносный полководец Александр Македонский
остался без победы. Стоит же в «зелёнке» его насыпная крепость
Гундай. Тысячи лет назад в бойницах стояли лучники Македонского, а теперь наши пулемёты, ничего не изменилось. А люди в Союзе забыли, что это такое, а памятники молчат…
Сомнение меня берёт, что читали руководители СССР роман Льва
Толстого «Война и мир» весь до конца. У меня в карманном блокноте-календаре есть историческая справка: «Скоро 22 июня 1984
года – 172-я годовщина начала Отечественной войны 1812 года.
Император Наполеон обратился с воззванием к полумиллионной
Великой армии о начале Второй Польской войны, в котором обвинил Россию в нарушениии Тильзитских соглашений 1807 года.
Победа войск Наполеона, названная им «Солнце Аустерлица», над
союзными армиями, с участием России в 1805 году, впечатлила европейскую элиту и оторвала имперское воображение от военноисторических реалий в ближайшей перспективе». Льву Толстому
удалось не только отобразить важнейшие события в истории русского народа, но и раскрыть особенности русского национального
самосознания. Русские люди понимали, что исход войны зависит
от каждого из них, и поэтому не нуждались ни в убеждениях, ни
в понуканиях. «Дубина народной войны поднялась со всею своею
грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов
97
и правил, с глупой простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех
пор, пока не погибло всё нашествие». Это закон любой народной
партизанской войны. Ладно, Миша, нам осталось спать 4 часа. Давай, а?
ПОЗДНЯКОВ: Может завтра нам уже не быть в живых, а за что?
Если им, афганцам, эта война не нравится, мы то зачем здесь? Ну
ладно, спим, спим…
Солдат у костра тихо, под звуки гитары,
поёт песню о Герое Советского Союза Александре Демакове*.
Прощайте, ребята, ведь жить нам осталось
Совсем уж немного, да жаль умирать».
И взрыв вдруг раздался, и снова сказал он:
«Прощайте, ребята, прощай, моя мать!..»
Тот бой продолжался часа так четыре,
Не слышно уж тех, кто на помощь зовёт.
Погибли ребята в Суфла-Хусрави,
Но память о них никогда не умрёт…
Вот так дни и ночи живёшь и не знаешь,
Что будет с тобой, друзьями потом,
Когда вдруг получат приказ батальоны
И мы на «прочёску» в «зелёнку» пойдём.
Зелёная зона, край дикий, душманский,
Сплошной виноградник, дувалы, сады.
Мы в местности этой идём без опаски,
Мы рядом идём, вот я, а вот ты.
Мы шли так недолго, пока не схлестнулись
С душманским отрядом в проклятом саду.
Я слышу по рации: «Их очень много,
Ребята, один я, назад не пройду».
Вот первый завален, огнём окружили,
И нет уж дороги назад и вперёд.
И снова в наушниках: «Пули пробили
Мне руку, плечо, много крови течёт.
* Герой Советского Союза Александр Демаков погиб 21 апреля 1982 года в бою,
в кишлаке Хусрави-Суфла провинции Кандагар.
98
«Зелёная зона» перед городом Кандагаром. Разрушенные кишлаки и заброшенные сады винограда, гранатовых деревьев, кипарисы с древними системами ирригации, некоторым из них более 10 000 лет
99
Явление 14
Вдали видны острые вершины гор. Впереди: по сторонам – разрушенные
дувалы, за ними – заросли рядов запущенного старого виноградника.
30 человек в боевом снаряжении идут в колонну по одному, два солдата осторожно, всматриваясь, двигаются впереди в дозорной группе. Сзади них Девятериков и Поздняков. Один солдат несёт наперевес пулемёт,
другой – автомат. Тихо. Слышны шаги идущих пехотинцев. Остановились.
Поздняков всматривается в пространство впереди в бинокль, висящий на
шее на ремешке.
ПОЗДНЯКОВ: Так, всем стоять! (Про себя.) Тишина, такое ощущение, как будто на меня смотрит не одна пара глаз, а целая толпа людей. Как же жутко, мурашки по коже. (Вслух.) Витя! Ну, вот
мы и вышли. Прошёл один час, как мы начали движение. Этот
кишлак называется Чахар Кульбан Улиа, а справа – ХусравиСуфла, там правая рота. Смотри: справа садик за дувалом, арык
слева, тоже садик, за ним домик, между ними улица кишлака.
Давай к дувалу. Мишко и Стеклер, наблюдайте слева, а мы к левому дувалу.
Идут налево с 3-м солдатом.
Щелчок, разрыв, крик: Сука, б…, «духи»!
ДЕВЯТЕРИКОВ: Началось! Миша, давай мне пулемёт, ленту подавай.
ПОЗДНЯКОВ (по рации): Я робот, я робот. Засада перед Чахар Кульбан. Веду бой. «Духи» – на бросок гранаты. Ни большими, ни малыми стволами работать не могу. Отходим. Всё, конец связи. (Девятерикову.) Отходим! Всё, я прикрою.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Нет, командир, я прикрою, у тебя двое детей,
а у меня один, счёт не в мою пользу. Давай, Миша! (К солдатам.)
Стеклер и Мишко, давайте быстрее за развалины.
Все, согнувшись, отходят, перебегают. Девятериков остаётся и стреляет кудато длинными очередями из пулемёта.
Последним шёл 3-й солдат. Стрельба нарастает. 3-й солдат снимает мешок,
срывает с себя одежду, кричит.
КРИК: Горит, грудь горит! Больно, бо-ль-но!!! Мама, мама!
Падает. Девятериков открывает пулемётную коробку, она пустая.
Бросается к Стеклеру, падает, поднимается, бежит, роняет пулемёт, перекатывается, встаёт и отлетает назад, откинутый пулемётной очередью. На нём
рвётся одежда. За ним бросается 2-й солдат и вытаскивает его за руку, Девятериков помогает ногами, кричит.
КРИК: Не могу больше.
Остальные стреляют, меняя магазины.
ПОЗДНЯКОВ: Гивчак, Мирон! Давай, родной! Ещё немного!
Стреляет с перерывами, стрельба усиливается.
Все стреляют, меняют магазины.
Девятериков лежит на санитарных носилках. Недалеко на таких же носилках
лежит солдат, накрыт одеялом.
ПОЗДНЯКОВ: Афганцы – молодцы, держатся. Так, Витя, нас обходят по арыку вдоль дувала. Давай назад с группой. Забирай Стеклера и Царёва, я с Мироном прикрою. Радист! Дай мне рацию
и связь с комбатом.
ПОЗДНЯКОВ: Я во всём виноват. Сколько раз давал себе слово
не заходить в кишлак, а только их обстреливать. Почему в этот
раз так, именно в этот раз? Попались мы классически в огневой
мешок.
ДЕВЯТЕРИКОВ (вдруг хрипло): Всё нормально. Дай покурить! Где
Стеклер?
Стрельба становится тише.
100
101
ПОЗДНЯКОВ: Здесь, мы его отбили. Сейчас, Витя, вас погрузим
в вертолёт, держись!
Из далеких развалин глиняных домов, каких-то строений и зарослей виноградника слышны звуки стрельбы из автоматов и пулемётов. Уносят окровавленные
носилки со старшим лейтенантом Девятериковым и телом рядового Стеклера,
на их месте остаются лужи крови.
Явление 15
Вечер. Закат в красках. Выходят из-за угла большой палатки Поздняков и Катин, одетые в «хэбэ» обмундирование без офицерских портупей, устало садятся на камни.
КАТИН: Как это произошло, Миша? Это ужас. Жена не пишет ему
4 месяца, наверное, у них разрыв. Я только что от него, состояние
критическое.
Я искал солдат-доноров его группы крови и нашёл во всей бригаде
без желтухи только двоих. О том, что случилось, ничего толком не
знаю.
ПОЗДНЯКОВ: Мы были последними и обеспечивали проход через
Кандагар. И вот приехали. Сейчас поеду его навестить.
КАТИН: Завтра его отправляют на самолёте-«санитаре» в Союз.
Я, на всякий случай, сказал ему, что, если будут нужны деньги,
пусть пишет. Правильно?
ПОЗДНЯКОВ: Да.
КАТИН: Ещё недавно он вытаскивал меня из кабины, тогда на его
месте мог быть я. Расскажи…
ПОЗДНЯКОВ: Тяжело об этом, Шура, если бы не он, мы были бы
уже в «серебряных» ящиках и летели в Союз. Попали в засаду. Бой
шёл шесть часов. Он прикрывал выход. Вначале ранили Стеклера,
потом его, но мы не отходили, пока их не отбили. Потом подошли
танки, «шилка», и они стреляли уже просто туда. И мы смогли выйти под их прикрытием.
102
КАТИН: Эта проклятая операция унесла много ребят: Аккошкаров
Игорь, Дима Попов, Бодров Олег. Теперь Виктор ранен. Когда это
всё кончится? В смерти Димы Попова я отчасти виню себя, перед
его выездом на Нагаханский поворот, я ему отдал свои экспериментальные гранаты. Если бы он не имел их, то не полез бы на
«духовской» пулемёт. Кстати, его труп остался на полянке, «духи»
его заминировали. Бой шёл около восьми часов. Комбат приказал
отойти. Это позор: оставить посреди бела дня, имея танки, раненого офицера душманам. Объясняют: из-за нежелания понести
новые потери.
Из-за угла палатки появляется
в пыльной полевой форме одежды Ковалёв.
Здравствуй, Володя.
Обнимаются.
Ты знаешь?.. Вот и снова встретились…
КОВАЛЁВ: Я был там у Виктора. Он – молодец, держится хорошо.
Даст Бог, выберется. Обидно за Диму Попова. Могли и вытащить,
у них всё было: гаубица, танки, АГСы, только давай. У меня такие
случаи были, и не раз, никогда мы не бросали своих товарищей
душманам, даже мёртвых. (Говорит коротко, через затяжки сигареты
и выдыхая дым.) Позор 7-й роте! Я не знаю, как командир роты смотрит в глаза своим солдатам и офицерам: оставить комиссара на
поругание наёмникам, которых мы гоняли, как котов помойных,
по провинции.
Шура, ты всё сам видел. Мы однажды ходили на кишлак у реки,
когда ты был у нас с колонной в Кишкинахуде.
КАТИН: Как не помнить. Меня отсекли очередью, так и не догнал
вас. Тогда «духов» было немного, около сорока пяти человек.
КОВАЛЁВ: Миша, ну что поделать?.. Нельзя было идти вперёд, если
«духи» в ста метрах от вас. Ты же знаешь, что они сами идут на огневой контакт и потом уже не отпускают. Я полгода прожил в «зе103
лёной зоне», и самое страшное, когда есть артиллерия, «вертушки»
скоростные, ну всё! А навести нельзя, слишком близко. «Духи» это
прекрасно знают, особенно наёмники, и не выходят из огневого
контакта, используя его как щит для себя. Ты старый вояка…
ПОЗДНЯКОВ: Всё шло хорошо, но я не учёл, что они пойдут на
сближение быстрее, чем мы. Надо было вначале работать артиллерией до упора, пока давали огонь. А я решил это сделать чуть
позже.
КАТИН: Ну ладно, ребята, пошли ко мне, по «кам-кам».
ПОЗДНЯКОВ: Сейчас не могу, мужики. Вначале к Виктору, до
встречи вечером.
Уходит.
КОВАЛЁВ: Что-то мне не по себе, Шура, внутри холодок, словно
проглотил кусок льда.
КАТИН: У меня то же самое. Может, дождь пойдёт? Или «афганец»
после обеда будет очень сильным, или дома что случилось?
КОВАЛЁВ (растягивая слова): Это всегда после таких потрясений,
когда кого-нибудь теряешь навсегда. Ты завтра с колонной?
КАТИН: Да, на Шинданд, и что-то мне подсказывает, что в этот раз
будет несладко. Перестали быть интересными встречи на «точках»: почти везде новые офицеры и солдаты заменились, это плохо. Завтра увижу Олежку Филиппова. Посидим, выпьем с ним за
орден, за дочь (показывает), у меня телеграмма о рождении.
КОВАЛЁВ: Я тебе завидую. Поздравь от меня. Теперь его в отпуск
отпустят обязательно. Передай, что я его жду в гости. Шура, как-то
не по себе. Закололо сердечко.
КАТИН: Может, ты водку будешь? У меня в БТРе спрятано на чёрный день.
КОВАЛЁВ: Нет, Саня, что-то не то. Ты вот что, будь осторожнее
завтра. Делай, как учили. Не могу, что-то болит внутри. Пойду,
прилягу. Приедешь, сразу ко мне. Прощай. Я, наверное, буду в «зелёнке»… приезжай…
КАТИН: Прощай. Я буду дней через десять. До встречи…
104
В центре – артиллерист-снайпер старший лейтенант Андрей Почтовик
(погиб 4 сентября 1985 года). Улыбается. Наверное, опять кого-то «прикрыл» огнём и спас накануне
105
Явление 16
Указатель расстояний с шуточными надписями – названиями столиц мира,
Мешки с песком, расположенные полукругом, бойницы для стрельбы. Солдат
в каске, в боевом снаряжении. В углу стоят двое носилок с кем-то, прикрытые
плащ-палатками. Возле них на ящике сидит майор, стоят 2-й и 3-й солдаты,
Алексей. Солдат на посту иногда перекладывает из одной бойницы в другую
автомат, наблюдает, осторожно посматривая поверх мешков туда, куда направлен ствол автомата.
Звук двигателей «КАМАЗа», хлопает дверца, появляется Катин.
КАТИН (часовому): Привет, ребята! Что за грусть? А где ваш славный командир гвардии старший лейтенант Филиппов?
Часовой смотрит на Катина, не мигая. Катин переспрашивает,
почувствовав что-то, но по-прежнему весело.
Филиппов где? А? Ну что, старик, молчишь?
ЧАСОВОЙ: Филиппова больше нет…
КАТИН: А?
ЧАСОВОЙ (как бы исправляясь): Старшего лейтенанта Филиппова
больше нет…
КАТИН: Как нет? Что нет? Такого быть не может. Как нет?
ЧАСОВОЙ: Спросите у комбата.
КАТИН: Да ты что говоришь-то? У какого ещё комбата?..
ЧАСОВОЙ: У нашего комбата. Он сидит возле…
Говорить больше не может, плачет.
Катин, поражённый услышанным, идёт к комбату.
КАТИН: Где Филиппов? Товарищ майор, а где старший лейтенант
Филиппов?
КОМБАТ: Вот лежит, и Ибраев Мурат тоже.
КАТИН: Как? И Мурат тоже?
КОМБАТ: Да, и Мурат.
КАТИН: Как это произошло?
106
КОМБАТ: Старший лейтенант Ибраев в полдень, в жару, разделся
и пытался окунуться в арыке в месте, где вода падает в тоннель.
Поскользнулся на скользком дне и попал в водоворот. Услышав
крики товарища, Олег Филиппов бросился на выручку, но не рассчитал силы течения воды, и оба погибли. Водоворот затянул их
в тоннель, а в нём нет воздуха. Час назад их вытащили…
Катин подходит к носилкам, откидывает плащ-палатку.
КАТИН: Олег! Эх, Олег! Я приехал. Ты ждал меня. Я знаю, ждал…
Ты был в таких передрягах, что нам и не снилось. А здесь так глупо
всё получилось. И уже ничего не изменишь – тебя больше нет.
КОМБАТ: Это был ваш друг?
КАТИН: Он мне был больше, чем друг. Вот так уже год. Мурат был
просто хороший парень, а Олег был герой и погиб героем. Всегда
он кого-то спасал.
Достаёт телеграмму. Читает вслух, медленно, почти по слогам,
как бы проглатывая.
Милый Олежка! У нас родилась дочь. Вес три четыреста. Всё нормально. Приезжай скорее. Твоя Наташа.
КОМБАТ: Что это? Это ему?
КАТИН: Да. Телеграмма о рождении дочери. Он очень ждал этого
известия.
Солдаты, стоявшие вокруг, начинают отворачиваться,
каждый скрывает свои слёзы, вытирает глаза.
КАТИН: Пусть хоть мёртвым, но услышит. Душа его ещё где-то недалеко, рядом с нами.
К Катину подходит сержант.
АЛЕКСЕЙ: А Вы Катин? Я Вас знаю, Вы друг старшего лейтенанта
Ковалёва и старшего лейтенанта Филиппова. Они много рассказы107
вали о Вас. Я заместитель командира взвода, и старший лейтенант
Филиппов доверял мне работать вместо него в своё отсутствие.
Я знаю, что Вы ему занимали деньги. Он купил на них магнитофон
и собирался вернуть…
КАТИН: У него жена и дочь, а это пусть будет им в память об отце.
Поэтому, Алёша, дорогой помощник Олега, отдашь оставшиеся
деньги офицеру, который повезёт его домой. Спасибо.
АЛЕКСЕЙ: Это мой долг. Мы все его очень уважали в роте. Он в последнее время часто оставался за ротного, и дела шли лучше. Меньше было потерь, больше порядка. С ним было легко, всегда шутил,
и никогда мы его не видели унылым. Злым и свирепым – да. Но
никогда никому из нас Филиппов без дела слова грубого не сказал.
Он был настоящий офицер. Я таких офицеров, как Ковалёв и Филиппов, раньше не видел. Душманы обоих боялись, знали в лицо.
В своё время мне это сказал мой товарищ по Пассабу Андрей, вы
его знали. Он был наводчик пулемётов на БТРе Ковалёва в отряде
сопровождения.
КАТИН: Ты, мне передали, из Белоруссии, минчанин?
АЛЕКСЕЙ: Да, живу на улице Горького, в конце.
КАТИН: А я – это 120-я гвардейская мотострелковая Рогачёвская
Краснознамённая орденов Суворова и Кутузова дивизия имени
Верховного Совета Белорусской ССР, военный городок Уручье.
Спасибо тебе за Филиппова.
Ты человек, который Олега знал близко. Если что, найди меня,
всегда буду рад тебе. А что с Андреем?
АЛЕКСЕЙ: Он был ещё раз ранен, потом контужен от попадания
гранаты в БТР, болел тифом, заменился в Союз благополучно. Заслужил орден и медаль «За отвагу».
КАТИН: Ну, а ты как провоевал этот год?
АЛЕКСЕЙ: Лёгкое ранение в ногу. Контузия – «шибануло» головой
в БТРе при подрыве на мине, потом желтуха. Сейчас нормально.
Впереди ещё полгода. Продержимся. Но скажу прямо: если бы
был Филиппов, это, без сомнений, «нормальный» дембель. Мы
ему верили. Он был профессиональный вояка, очень хорошо знал
пехотное дело. Честен, отважен и смел – это далеко не в каждом
108
офицере. Ну, вы-то знаете, какие офицеры бывают – настоящие
идиоты, те, кто из Союза, «зелёнка». Ты ему одно: так нельзя, а он
своё, лишь бы по нему всё выходило, мол, в этом авторитет и сила
командира, делать надо только так, как он сказал… А если поумнее что предложишь, так ещё и оскорбляет всяко. Чем они только
в Союзе занимаются, что сюда приезжают «такими»? Вокруг живые люди и могут ошибаться. Я сужу по себе: пришёл «пацаном»,
поставили сержантом, замкомвзвода и командую сослуживцами.
Ну, скажите, товарищ старший лейтенант, теперь по честняку, разве я не прав?
КАТИН: Прав, Алексей! Прощай, Олег! Прощай, Мурат!
Целует обоих в лоб, с комбатом прощается за руку.
Прощайте.
Дорога на Кандагар
Памятник погибшим геологам
Пруд
застава «Чара»
200 км от Шинданда
Транспортная колонна на привале, готовится к движению на юг, налево,
в сторону провинции Кандагар. 1985–1989 годы
109
Явление 17
Слышен звук подъезжающего «КАМАЗа». Видны: уходящая вдаль пустыня и вершины гор. Солдат-часовой в боевом снаряжении возле мешков, расположенных полукругом. Разрушенные дувалы и глиняные дома слева и справа. Ковалёв
и трое афганцев стоят возле БТРа, прощаются. Подходит Катин в куртке «хэбэ»
с карманами, в которые вложены автоматные магазины. Имеет уставший вид,
весь в пыли. Автомат несёт за ремень, шатаясь, подходит к Ковалёву и афганцам.
КОВАЛЁВ: Всё, Джабар, ташакор, через три дня идём в засаду вместе, как ты говорил, в то самое место. От меня – два танка, три
БТРа и 20 человек, ты дашь 100 человек, больше не надо. Гранаты
и патроны я вам дам.
Оборачивается.
Шура! Что за вид? Это наша колонна?
КАТИН: Здравствуй, Володя. Здравствуй, Джабар.
Подаёт руку и обнимаются.
Там на выезде арык, и я разрешил ребятам обмыться. Ты не сердись, сейчас они по одной машине встанут на площадке диспетчерского пункта, тютелька в тютельку через полчаса. А вид у меня
в норме. Вчера я угодил в засаду и ещё не отошёл от контузии...
А сегодня я ехал целый день в напряжении почти 200 километров.
Земля кругом идёт. Присяду.
Садится осторожно на камень.
ДЖАБАР: Теперь я узнаю командора Шуру. А что это за дырки сбоку в кабине? А это тоже дыры?
Показывает рукой.
КАТИН: Это граната попала плашмя. Это дыры от осколков, «духи»
«кам-кам», пух-пух.
110
ДЖАБАР: Где, в Яхчали или на Чёрной горе?
КАТИН: Нет, гораздо дальше. Это на Шиндандском перевале, возле
опорной точки, застава «Чара». Знаешь, где памятник советским
строителям, которые вот эту «бетонку» клали? Ты был маленьким,
не помнишь…
ДЖАБАР: Ну почему же. Все знают. Что русские эти дороги построили, лучше у нас дорог нет. (Обращается к другим афганцам.) Шурави дорога, бетонка, да.
АФГАНЦЫ: О, шурави бетонка, ташакор, хоросо.
Кивают головами, показывают пальцами, знаками – хорошо.
ДЖАБАР: А что, душманы сильно пух-пух?
КАТИН: Сильно, Джабар, сильно. Водитель ранен, был весь в крови.
Джабар подходит и обнимает Катина, целует троекратно в щёки.
ДЖАБАР: Сегодня приезжай в гости в кишлак, говорить будем,
митинг будем делать. Ты всегда хорошо говоришь, тебя уважают,
в кишлаке знают. Бача тебя зовёт шурави-учитель.
КОВАЛЁВ: Шура! Через два дня я ухожу с ними на маленькую операцию. Из Пакистана пришли две банды, хорошо вооружённые,
до восьмидесяти человек. Второй день обстреливают нас из миномётов. Подъезжают на «Тойотах» и прямо из кузова делают несколько залпов.
Есть раненые и убитые дети, женщины. Эти твари знают время:
утром по базару, когда много людей. Надо выступить на митинге,
я знаю, ты умеешь и мне не откажешь?
КАТИН: Господь с тобой, Володя, когда я тебе в чём отказывал? Да
я буду последний человек, если когда-нибудь даже подумаю так.
ДЖАБАР: У меня восемьсот человек прекрасных воинов, некоторые были душманами. Теперь они с нами. Наша власть хочет мира.
Все это теперь понимают. Русские тоже хотят мира. Кто выдумал
эту проклятую войну? У меня погибли почти все родные. Они вот
тоже никого не имеют, их жёны и дети убиты.
111
Обращается к высокому афганцу.
Гранатомёт, ну, бух-бух.
Тот садится и показывает, как стрелять из гранатомёта.
Видишь, они все умеют воевать. Я стрелял, когда мне было шесть
лет. Вот этот шрам от пули ещё в 80-м году, душман плохо стрелял,
не туда попал. Если ты поедешь с нами в засаду, мы будем всегда
сопровождать твою колонну.
Володя! Нехорошо получается: наш друг идёт колонна, а мы не
знаем. Другой раз я его сам буду встречать в Яхчали. Его никто
не тронет. Вокруг все знают Кишкинахуд и отряд «ХАД» Джабара,
душман тоже знает.
Афганцы кивают головами, улыбаются.
КОВАЛЁВ: Ну хорошо. В другой раз я тебя прошу помочь ему.
Шура, Джабар берёт тебя со своими орлами под защиту до самой
замены.
КАТИН: Ташакор, Джабар, ташакор, ты настоящий друг.
ДЖАБАР: Володя! Мне ещё нужны сигнальные ракеты и радиостанция.
КОВАЛЁВ: Я тебе отдаю для операции свой БТР, там будут мои лучшие бойцы и есть радиостанция, это будет надёжнее. Ракеты, гранаты и патроны завтра утром подели поровну.
ДЖАБАР: Я вас жду сегодня.
КАТИН: Джабар, я хочу помыться, а потом мы с Володей приедем.
ДЖАБАР: Хорошо. Мы вас ждём. Будете выезжать – две зелёные
ракеты. Уже вечер, они встретят вас и будут сопровождать по
кишлаку.
Показывает на афганцев, те кивают головами.
До вечера.
112
Уходят.
КАТИН: А ты знаешь, что вчера «духи» сожгли колонну в Яхчали
в два часа дня?
КОВАЛЁВ: Там же ехал Петька Колычев, наш зампотех батальона!
КАТИН: Вот, если бы не он с кандагарскими водитедями БТРов, их
бы всех убили.
КОВАЛЁВ: Они от меня ушли в час дня. Я их не хотел выпускать,
было чувство куска льда внутри, помнишь, как накануне гибели
Олега Филиппова?
КАТИН: «Духов» было 70–80 человек, два безоткатных орудия, два
ДШК, шесть-восемь гранатомётов. Всю колонну зажали в развалинах кишлака и в винограднике и расстреливали три часа безнаказанно. Если бы у меня в колонне не перевернулся прицеп, я был
бы как раз на час раньше, вместо них. Когда подъехали к Яхчали
и наш БТР выскочил на пригорок, впереди расползались чёрные
клубы дыма от догорающих машин. Всего сгорело восемь «КАМАЗов» и один «ЗИЛ-131» с зенитной установкой, бойцы которой все
погибли.
КОВАЛЁВ: Припоминаю. Экипаж зенитной установки был из «дембелей», и они в гостях у моих ребят слегка выпили. Поэтому этот
«ЗИЛ» опоздал к моменту выезда и догонял колонну. Запомнилось, как они неохотно забирались к себе на места, чувствовали,
наверное, нутром.
КАТИН: Да, что едут навстречу своей смерти, навстречу вечности.
По рассказу Колычева, они погибли героями. Три раза их выбрасывало взрывом из кузова, но они снова, матерясь, забирались на
свои места и стреляли.
После третьего раза в живых остался один высокий такой, рыжий.
Он залез, зарядил установку и весь в крови так и сгорел, повиснув
на рычагах после четвёртого попадания из «безоткатки».
КОВАЛЁВ: Ты говоришь, бой шёл три часа, а где же был батальон,
который стоит в 12 километрах от Яхчали?
КАТИН: Колычев просил меня доложить комбригу: для сопровождения были выделены один взвод и два танка почти без снаря113
дов. Помощь от них пришла тогда, когда душманы сами начали
отходить, так как наши ребята остреливались прилично. Всё, что
душманы подожгли, было в начале боя в неразберихе.
Я представляю, почему именно их они караулили. Во-первых, это
колонна строительного батальона и дисциплины там нет никакой,
впрочем, как во многих колоннах. Солдаты кто в чём: в трусах,
в плавках, босиком, в кабинах автоматы валяются, а лейтенант не
способен справиться с этим, да он и не знает как, потому что никогда в настоящих войсках не служил.
КОВАЛЁВ: Короче говоря, солдаты что хотят, то и делают. Хорошо
ещё, что они ему «морду» не бьют, а может, и бьют, но он никогда
об этом не скажет – он же офицер.
КАТИН: Во-вторых, для «духов» – это идеальная добыча: колонна
идёт в беспорядке, охраны никакой. Их счастье, что на зенитной
установке оказались настоящие мужики, прикрыли огнём этот
срам. «Духи» колонну обогнали и приехали на двух автобусах с вашей стороны и уехали в вашу сторону. Это просил тебе передать
Колычев. Он видел, как автобусы стояли перед Яхчали. Но кто мог
подумать, что это «духи»?
КОВАЛЁВ: Теперь я понимаю, почему ты молчал при Джабаре.
А сколько убитых всего?
КАТИН: Человек одиннадцать и семнадцать раненых, десять «тяжёлых». Когда я приехал, они уже лежали в кузове «КАМАЗа» в ряд
в общей, большой луже крови. У четверых были оторваны головы.
Колычев был невменяем, и мы с ним меряли и приставляли головы. Очень хотелось, чтобы домой ребята вернулись со своими телами. Он ничего не мог говорить, только показывал жестами, что
делать. Наших погибших солдат из бригады там было трое. Двоих
я знал в лицо. Есть о чём поразмыслить. Автобусы ехали с этой
стороны. Колычев потом сказал, поехали бы с другими – всё бы
обошлось.
КОВАЛЁВ: Ты понимаешь, Шура, «духи» ездят, как на работу:
приехали, подожгли колонну, получили деньги за засаду и уехали. Налицо знание военного дела, хорошая разведка, выбор времени засады. Ими командуют опытные люди.
114
КАТИН: Я думаю, что это работа профессионалов-наёмников.
Сейчас расскажу, что было на «Чаре».
Идём колонной по перевалу, вдруг с моста перед «Чарой» падает «Урал», водитель – в месиво, вниз кабиной. Но вот, что меня
поразило, когда забирали агрегаты в машине на запчасти перед
тем, как сжечь: колёсные краники подкачки закрыты, колёса спущены, значит, прострелены, и поэтому машина сошла с моста на
скорости.
Приезжаем на «Чару». Встали на площадку, по радио запросили
«вертушки», мол, у нас «двадцать первый», то есть убитый.
Нам отвечают «летуны», что на «Чаре» «духи» из ДШК стреляют,
поэтому труп могут забрать только на следующей точке, а жара
страшная. Он к утру разбухнет. Мои балбесы уговаривают идти на
следующую точку, в городок Диларам.
Что-то меня остановило, как ты говоришь, кусок льда внутри.
С момента аварии прошло два часа, и было пять часов вечера,
поздновато, самое время для засады. Начнут в пять, а в восемь закончат и с темнотой отход, так по логике? Это был точный расчёт,
а мы его жертва.
Решаю: не рисковать колонной, беру БТР и два «КАМАЗа» с двумя бойцами на усиление в кабинах. Впереди «КАМАЗ» – шаланда с бочками на цепях и с трупом в кузове, потом я в «КАМАЗе»
и БТР для прикрытия сзади. Бойцы достали патроны и магазины
из своих тайничков. Каждому дают только четыре магазина, чтобы в дороге лишнего не стреляли, вот они и прячут свои кровные.
Едем, скорость 80, дистанция 100 метров.
Доезжаем до скалы, что вдоль дороги в двух километрах от точки,
и тут я вижу человека в клетчатой рубашке, в чёрных очках и кепке
с козырьком. Я думаю: геолог, что ли? А он стоит за валуном, по
пояс открытый, совсем как на картине «Освоение Сибири», и на
меня пальцем показывает.
Тут я по нему и «выписал» весь длинный магазин трассеров, только кепка подпрыгнула. В ту же минуту слева «бух, бух, бух» – гранатомёты. Две гранаты прошли 20–30 сантиметров выше первого
«КАМАЗа».
115
Мой водитель с испугу сбросил газ, тут и нам плашмя граната попадает в угол кабины. Взрыв, пламя, клуб дыма. «КАМАЗ» сбросило с полотна «бетонки» на правую сторону. Водитель, всё лицо
в крови, нажимает с испугу на газ, мы рывок вперёд и снова «бух,
б…, бух». «КАМАЗ» вздрагивает, но мы едем.
Я стреляю влево и вправо. Магазинов десять расстреливаю в три
минуты веером по валунам вдоль дороги, за ними лежат «духи»,
видны их торчащие ноги и головы.
Пули раздирают обшивку «КАМАЗа». Экипаж БТРа молодцы, сработали чётко, сразу дали море огня, и «духи» стреляли неприцельно. Так и выехали, потом запросили по радио артиллерийскую батарею. «Духов» накрыли артиллерией. Вот и вся история.
КОВАЛЁВ: Я всё понял. Почерк разный, но ощущение одно: звери
где-то рядом и ждут подходящего момента для охоты…
КАТИН: Вот и я насчёт того, чтобы не попадать в эти подходящие для
них случаи. А при Джабаре говорить об этом… кто знает, кто он?
КОВАЛЁВ: Он – честный малый, но зажат обстоятельствами жизни
в этой стране. Я ему доверяю, но тоже есть сомнения. Его войско
на четверть из бывших душманов. Они признают только силу, смелость и отвагу. Он как лидер их устраивает. А как расчётливый,
изворотливый и смекалистый человек, имеющий боевой опыт за
плечами и учёбу в Союзе в Ташкенте, превосходит каждого по умению ориентироваться в этой обстановке.
Когда мой БТР подорвался на мине в брошенном кишлаке и меня
обложили «духи», Джабар поднял по тревоге двести человек, и они
дали этим гадам так прикурить, что теперь вот уже два месяца по
мне никто не стреляет в нашем районе.
Я теперь им записки пишу, чтобы наши не трогали. Офицеры батальона смеются: «Опять Ковалёвские душманы едут в Кандагар
на базар торговать».
Через два дня я с Джабаром ухожу на малую войну с двумя новыми
бандами. Эти ребята совсем зарвались. Мы выследили, где у них
база, и собираемся туда нагрянуть. Она хорошо охраняется, и бой
предстоит трудный. Но вот парадокс: мне нужно сто человек, не
более, если больше, то они неуправляемы, так как никто из отря116
да «ХАД» Джабара не воевал большими группами. Джабар может
дать и пятьсот человек, но прикрыть всех во время выдвижения у
меня всё равно нечем. Я знаю, «духов» не просто будет взять без
авиации и артиллерии. Поэтому для меня важен вопрос выхода из
боя. Раненые и убитые неизбежны, и их надо прикрывать.
С командованием я не связывался, так как «духи» перехватят радио, да и наши командиры – болтуны хорошие. А в день операции
буду просить помощи от батальона. От тебя, Шура, надо боеприпасы. 120. Завтра сопровождения в Кандагар не будет, так что отдохнёшь у меня.
КАТИН: Всё понятно, Джабара я знаю давно. По какому плану всё
будет обстоять сегодня?
КОВАЛЁВ: Как обычно, если ты знаешь: митинг, потом ужин со
старейшинами часов до трёх ночи, с речами, рассказами, расспросами про Союз, взаимными подарками. Приготовь что-нибудь для
подарков.
КАТИН: В прошлый раз я подарил кому-то свои ботинки.
КОВАЛЁВ: А тебе?
КАТИН: Мне подарили хороший узбекский нож с широким лезвием, называемый «Пиччак», но он сгорел вместе с моими вещами
в палатке во время пожара.
КОВАЛЁВ: В этот раз твои ботинки слишком плохие… для подарка.
КАТИН: Я вспомнил, у меня есть фотографии Ленинграда и Минска, пусть знают, какие у нас красивые города.
КОВАЛЁВ: Оружие оставим в БТРе. У них не принято входить
в дом гостем, имея оружие. Поэтому спрячь гранаты в карманах
брюк на всякий случай. Солдаты в БТРе – лучшие ребята роты,
мой комсомольский актив, как ты мне раньше говорил. Водитель
учился до войны в Московском авиатехническом, на борту большими буквами написано «Ту-134». У меня в роте каждый четвёртый из студентов. Можешь для них книги достать?
КАТИН: Видел в нашем «чековом» магазине новый «завоз» книг,
запомнил названия, в цене вроде недорого: Константин Симонов
«Живые и мёртвые»; Михаил Шолохов «Они сражались за Родину»; Валентин Пикуль «Крейсера», «Честь имею»; Лев Толстой
117
«Севастопольские рассказы»; Анри Барбюс «Огонь»; Эрих Мария
Ремарк «Три товарища»; Александр Дюма «Три мушкетёра»; Николай Гоголь «Избранное»; Антон Чехов «Избранное»; Ромен Роллан
«Избранное»; Франц Кафка «Замок»; Владимир Арсеньев «Дерсу
Узала»; Карел Чапек «Война с саламандрами»; Эрнест Хемингуэй
«Прощай оружие», «Старик и море», «Острова в океане»; Джером
Сэлинджер «Молодые люди»; Теодор Драйзер «Гений», «Американская трагедия»; Лесли Уоллер «Банкир»; мемуары полководцев
от древних до нынешних, поэтов разных от Гомера до Гёте и от
Гёте до Самуила Яковлевича Маршака, словари всякие. Себе пока
ничего не выбрал, обещаю, что-то привезу.
КОВАЛЁВ: А почему от Гомера до Гёте? И до Маршака?
КАТИН: От царя Одиссея до доктора Фауста и до «улицы Басейной, где суворовец Ковалёв, рассеянный, пирожное купил…», ты
же питерский. Тебе это любо. Гомер – «гомо рус», в переводе русский человек… Александр Македонский всегда имел при себе свиток «Илиады», который держал под подушкой вместе с кинжалом.
Есть что обсудить вашим посвящённым в особые знания гвардии
студентам!
КОВАЛЁВ: Ребята у меня подобрались элитные, с понятием, мастера. Люди военные!
КАТИН: Я имел в виду люди, которых любят и уважают за человеческие достоинства, а не просто авторитетные ребята. Если ты ему не
нравишься, значит, это ненормально, ищи изъяны в себе. Так кто
эти ребята в БТРе из «надёжных»? Или так, просто отличные парни?
КОВАЛЁВ: Помнишь голубоглазого, белокурого сержанта Литошика, который закрыл меня своим телом, так вот он вернулся из Союза после ранения.
Другие из «самых» надёжных. Шура, я же понимаю, что тут могут
сделать «секир-башка» прямо на том ковре, на котором будет накрыт жертвенный стол.
БТР постоянно на связи с точкой и там наблюдают, чуть что, сигнал по радио открыто: «Засада, я – Тиран, засада». Если что, мои
ребята будут здесь через 6–8 минут. Я думаю, всё это нелишнее:
Азия всегда была в истории известна своим коварством.
118
КАТИН: А я допускаю вот что: Джабар – друг, начальник службы
безопасности «ХАД» района Кишкинахуд, но кто его помощники и друзья? Мы знаем не всех, а там могут быть и «друзья» из
Западной Европы. Два месяца назад меня с двумя такими посадили за один стол. Выяснил – французы, по отдельным брошенным фразам в застолье. Было это всё в том же Кишкинахуде,
у этого прохиндея, владельца ресторана, по кличке Бобо. Они
были с оружием, я – без, лишь в кармане граната. Мы мило поговорили на смешанном английском и русском о прекрасных
достоинствах афганской водки «Шароп», которая не идёт через
горло, чем ты её в эту жару не запивай, более вонючей жидкости
я в жизни не «ел»…
Короче, мы не знаем, есть ли другие покровители у Джабара. Сомнение и разум берут верх над его честностью. И будет ли кто ещё
там? И кто они? И где это место? В самом Кишкинахуде или в соседнем кишлаке?
КОВАЛЁВ: Я знаю одно: если мы с тобой откажемся от ужина после
митинга, то потеряем и друзей, и союзников. Более того, они будут
знать, что мы их боимся и им не доверяем. Они местные, и им без
нас никуда – мы реальная боевая сила и лучше с ней быть в союзе.
К тому же мы с тобой им симпатичны.
Всё, через час едем. Пока. Кстати, мне сегодня присвоили капитана. Так что отметим. Джабару пока ничего не говори – не время.
КАТИН: Наконец-то, поздравляю.
КОВАЛЁВ: Ну, когда тебе хоть что-нибудь дадут: звание или должность?
КАТИН: Как-то не получается ни того, ни другого, ни третьего.
КОВАЛЁВ: Ты же перехаживаешь очередное звание «капитан» уже
два года, и награды нет у тебя, и всегда у всех на хорошем счету.
КАТИН: Представляли и к ордену, и к медали по итогам армейской
операции… а в декабре наградили наручными часами и объявили
благодарность, но не записали…
КОВАЛЁВ: Душе приятно и то ладно, а за что?
КАТИН: Как за что? Я же тебе говорил – за пакистанского офицера. Помнишь, палатка с зелёным флагом стояла возле батальона
119
в пустыне? Он выдавал себя за офицера афганской армии и всем
объяснял, что обеспечивает радиосвязь со своим командованием.
А я с солдатами из колонны его «расколол». Потом у него при обыске нашли шифрограммы и топографические карты иностранного
производства.
КОВАЛЁВ: Ни фига себе, ну а ты? Взял бы его и всё, сразу…
КАТИН: Он мне, как с виду «дембелю», предлагал в Кандагаре свернуть налево и сделать побег с «Уралом» гранат. Вот я и хотел его
«взять», но не сообразил, и как «сдуру» ему закричу: «Ах, ты, с…а
«духовская»! Купить меня захотел? Гад, а ну иди сюда». Он выхватил пистолет из штанов и выстрелил в меня целую обойму. Кругом
пыль, «афганец» несёт, ничего не видно в метре. Я был без оружия
и едва успел увернуться за колёса «Урала», а его и след простыл.
Приехал в батальон и рассказал комбату, а потом доложил комбригу. Оказалось – это тот, из палатки.
КОВАЛЁВ: Вечно ты везде влезешь, вот «наведут» и шлёпнут тебя
«чёрные» из Европы за него в Кандагаре. Осторожнее, если что,
в городе. Давай, собирайся быстрее.
Идут, разговаривая на ходу.
КАТИН: Представляешь, он мне предлагал миллион долларов за
«Урал» с новыми гранатами, а начальство подарило часы за 18 рублей. Ха-ха-ха!!! Попади им в руки, они бы знали, как этими деньгами распорядиться, только давай…
КОВАЛЁВ: Шура, к чёрту об этом. Проверь-ка лучше, как работает
твой АКС...
КАТИН: Да, пожалуй, заранее лучше…
Щёлкает, проверяет.
КОВАЛЁВ: Сколько там у тебя зарубок?
КАТИН: Не считал, может нарезать…
КОВАЛЁВ: А я сбился со счёта, после Пассаба было уже не до того,
хватило передряг. Командир управляет огнём, если я стреляю, то
120
делаю целеуказания трассерами. Лучше об этом не думать. Наверное, уже не вспомним после замены. Ну ладно, давай мойся
быстрее.
Медленно идут мимо группы солдат, расходятся.
Пять солдат стоят в круге, разговаривают, закуривают.
КАТИН: Слава пехоте!
СОЛДАТЫ: Давайте к нам! Какие новости?
КАТИН: А песню?
СОЛДАТЫ: Будут новости – будет и песня…
КАТИН: Тогда давай «Память о третьей роте».
Солдат в панаме, сдвинутой на затылок, стоит с гитарой, аккомпанирует и поёт
солдатскую песню, держа папиросу во рту, с названием «Память о третьей
роте» о событии в армейской боевой операции 1982 года.
Задачу получив, в поход они пошли
Прочёсывать кишлак Анизаи.
И встретили врага, и завязался бой,
Который навсегда запомним мы с тобой.
Анизаи, Анизаи, Анизаи, Анизаи…
Душманов было много, может, сотен шесть,
А наших всего сорок, не стоило бы лезть.
Но бой уже «кипит», и нет пути назад,
И многие ребята уж на земле лежат.
Анизаи, Анизаи, Анизаи, Анизаи…
Связист убит. На помощь им некому позвать.
И командир их ранен, остался он лежать…
И автоматы клинят, гранат уж больше нет.
В живых осталось двадцать, какой уж тут секрет.
121
Анизаи, Анизаи, Анизаи, Анизаи…
Задачу получив, в поход они пошли
Прочёсывать кишлак Анизаи.
И встретили врага, и завязался бой,
Который навсегда запомним мы с тобой…
Слышна команда: На ужин!!! Рота, на ужин!
Явление 18
За столами сидят офицеры, одетые в полевое обмундирование с офицерскими
портупеями. Идёт совещание. Катин в почти белой полевой офицерской форме сидит за последним столом. Входят командир 70-й ОГмсбр гвардии полковник Логинов, Начальник политотдела полковник с нагрудным знаком «Гвардия»
и орденской планкой.
ОФИЦЕР, сидящий впереди: Товарищи офицеры!
Все встают.
ЛОГИНОВ: Товарищи офицеры! Прошу садиться.
Все садятся.
Товарищи! Сегодня наши подразделения вели боевые действия
по сопровождению колонн. Бой за улицы был проведён в соответствии с требованиями боевой обстановки, приказов командующего 40-й армии - выполнять боевые задачи по сопровождению
транспортных колонн без потерь.
Ставлю всем на вид, мы пропустили огневое нападение душманов на колонну «наливняков» на участке дороги в районе отметки 1007, ГСМ. Причина всем ясна: неинтенсивно вёлся прострел
опасных направлений данного участка. Произвести перерасчёт
122
сил и средств с учётом новых данных тактической обстановки,
определить опасные направления, организовать взаимодействие
с приданной танковой ротой, артиллерийской батареей, доложить
начальнику штаба к исходу дня.
Сегодня отличился гвардии старший лейтенант Катин, будучи
старшим офицером колонны бригады, сумел организовать прохождение нашей колонны без потерь. Катин!
КАТИН: Я!
ЛОГИНОВ: Сколько раз Вы ходили с колонной за последние два
месяца?
КАТИН: Трижды. Один раз до Союза и два раза до Шинданда.
ЛОГИНОВ: Мне докладывал гвардии капитан Ковалёв, что Вы ему
постоянно оказываете по своей инициативе помощь. Это хороший
пример боевого товарищества. Капитан Ковалёв сегодня самостоятельно провёл тактическую боевую операцию. Итоги хорошие:
разбиты две банды, остатки ушли в горы, захвачено оружие, снаряжение. А мы сегодня опять допустили, чтобы сгорел танк, БТР
и три «наливняка», четверо ранено и двое убиты. По Вам, Катин,
стреляли?
КАТИН: Так точно. Пулемёт бил трассирующими, возле ямы, за селением Кокаран, и, по докладам водителей, там же выстрелили два
гранатомёта.
ЛОГИНОВ: Покажите где, на карте.
ОФИЦЕР (сидящий впереди с картой, Катину): А ты откуда знаешь,
что это гранатомёты?
КАТИН: Так они же в нас стреляли, это же не зелёная мишень на
стрельбище, которая молча стоит, как баран, с полминуты.
ЛОГИНОВ: Катин, Вы были в отпуске? Вы очень плохо выглядите.
КАТИН: Полтора года назад. Перед Афганистаном я успел отдохнуть только одиннадцать дней. Потом меня отозвали и оправили.
В Ташкенте генерал из ТуркВО предлагал вернуться и использовать отпуск, но я ответил, что это плохая примета возвращаться.
ЛОГИНОВ: Награды имеете?
КАТИН: Я награждён медалью «За боевые заслуги» в феврале этого
года. Бывшее командование бригады дважды представляло к го123
сударственным наградам по итогам участия в боевых операциях
прошлого года.
ЛОГИНОВ: Начальник отдела кадров, гвардии старшего лейтенанта Катина за примерное выполнение боевых задач представить
к ордену «Красная звезда», отправить в отпуск.
НАЧПО: На сегодня по причинам боевых потерь и болезней осталось три замполита роты в бригаде.
ЛОГИНОВ: Но вы посмотрите на него! Выжженное, чёрное худое
лицо, недавняя контузия. Пусть едет домой, обойдёмся. (Катину.)
В отпуск хочешь?
КАТИН: Так точно. Конечно, хочу.
ЛОГИНОВ: Оформляй документы и вперёд. Только вот придётся
тебе с оказией: вначале отвезёшь гроб с погибшим сегодня в Кандагаре солдатом на Родину. Сейчас некому это делать, кроме отпускников.
КАТИН: Есть, товарищ гвардии полковник! Служу Советскому Союзу!
ЛОГИНОВ: Катин, спасибо за службу. Завтра, товарищи, по плану у нас четыре засады: две на технике и две вертолётами. Одна
на границе с Пакистаном, «внеплановая», если это можно назвать
засадой. Наперехват каравана пойдёт гвардии капитан Гуменов
со своим батальоном. Очень рисковая акция с нашей стороны,
но другого удобного случая «перехватить» большой караван нет.
Дальше горы, и «духи» уйдут под прикрытие их ДШК. Вопросы ко
мне есть? За получением задачи капитану Гуменову быть у меня
в 20.00.
Кабула на оказание помощи горящей колонне. Я думаю, что у нас в
Кандагаре таких командиров нет.
Приказываю, в случае, когда на глазах гибнут наши советские люди,
совсем неважно по какой причине, действовать по обстановке, принимать все возможные меры для защиты, спасения людей.
Вопросы ко мне есть? Нет.
Товарищи офицеры!
Все встают.
ОФИЦЕР (впереди): Товарищи офицеры!
Офицеры поднимаются.
Слушать информацию. Два дня назад в селении Яхчали сожгли колонну строителей. С ними ехала команда из тридцати наших водителей БТРов в командировку в Союз за новой техникой, старшим
команды был капитан Колычев. Так вот, если бы не наши солдаты,
колонну сожгли бы всю, а так только одиннадцать машин.
В Гиришке стоит батальон. Колычев докладывает, что его командование действовало преступно, нерешительно, ожидая команды из
124
Вынос Боевого Знамени на построении 70-й Отдельной Гвардейской
мотострелковой бригады на плацу воинской части. 1985 год
125
Явление 19
Магнитофон заговорил голосом Катина.
Комната в гостинице. Два кресла, тахта, тумба с телефоном, рядом журнальный столик. На нём бутылка коньяка и тарелка с виноградом.
В креслах – Тамара и Катин. На окне стоит магнитофон. Вид на Ленинград из
окна на седьмом этаже гостиницы «Советская» в сторону Фонтанки.
ТАМАРА: Ой, это ты, Шура! Как интересно! О чём это?
КАТИН: Когда я прослужил в Кандагаре пять месяцев, у меня появилась возможность переслать со знакомым офицером кассеты
с записями. На одной из кассет я наговорил свои впечатления от
моей первой поездки в колонне для друзей из Минска.
ТАМАРА: Какой-то необычный язык рассказа.
КАТИН: Так это же там. Сейчас я рассказываю о том, как водителей
и меня перед выездом инструктировал майор, который никогда никуда не ездил, поэтому сам ничего не видел, не знает, но нам рассказывает о том, что можно и нельзя. Это сравнимо с тем, как в детстве
мне мама строго говорила накануне купания в реке Амур: «Паршивец, последний раз предупреждаю: утонешь, домой не приходи!».
ТАМАРА: Как здорово, Шура! Сам себя перебиваешь, поистине рассказчик.
КАТИН: Ты кого будешь слушать, того или этого?
КАТИН: Я вынужден делать виноватое лицо: Вы у меня в гостях,
а стол мой скуден. Может быть, Вы голодны, Тома? Здесь, на этаже,
есть буфет, там кофе и чёрная икра.
ТАМАРА: Шура, Вы очень любезны, гораздо больше, чем нужно.
Мы с Вами собрались сегодня ехать в город Пушкин. Дождь сломал всю программу.
КАТИН: Тогда к Вашим услугам Тото Кутуньо, альбом «Америка».
Включает магнитофон, звучит песня «Америка».
ТАМАРА: Вы очень странный человек, расскажите лучше о себе.
Я с Вами знакома уже пять лет, но эти три дня перевернули представление о Вас.
Шура вынимает кассету, вставляет другую,
включает магнитофон.
КАТИН: Это запросто можно объяснить. Вы помните Шурика Катина, у которого всё было впереди? А сейчас перед вами человек,
улетающий послезавтра на войну, и для него это естественное состояние: острое ощущение неизвестности. Поэтому я такой дотошный до всего, всё хочется немного рассмотреть напоследок,
полизать, потрогать. Мне лучше, чем Вам, видны краски природы.
Сегодня 23 сентября. Кругом рассыпано золото листвы, прекрасное время года. Осень я люблю больше, чем весну. Можно мне на
«ты», Тома?
ТАМАРА: Давайте, мы так давно знакомы, и я себя чувствую неудобно.
126
Показывает на себя.
ТАМАРА: С этим интереснее, но тот как-то проще. А вы говорите
оба, когда будет пауза – договаривай за него.
КАТИН: Лучше будет, если всё же говорить буду я, тот меня моложе
на год, должен уступить.
Выключает магнитофон.
ТАМАРА: Шура, лучше будет, если ты дашь мне эту кассету до завтра, это возможно?
КАТИН: Вполне. А сейчас я расскажу, как прекрасно было в августе
в Сочи.
ТАМАРА: Когда ты уже успел? Так вот чем объясним этот прекрасный загар с золотым отливом на зависть нам, ленинградцам.
КАТИН: Такой загар – это визитная карточка тех, кто из Кандагара,
там облаков не бывает, только зимой. А зимой там, как здесь се127
годня, мелкий дождь – не более. Всё остальное – слепящее солнце,
и ночью – луна в компании больших, как лампочки, звёзд.
ТАМАРА: А Сочи? Там ведь тоже жарко.
КАТИН: Через полтора года жизни в пустыне жуткое желание каждого: попасть в море и понырять.
ТАМАРА: Я помню хорошо: у тебя были тёмные волосы, а сейчас
золотые, почти рыжие…
КАТИН: Есть мнение, как говорят из-за столов президиумов, немного подкрепиться. Мы имеем: армянский коньяк, виноград,
дыню и две плитки шоколада.
ТАМАРА (с иронией): Это так было задумано?
КАТИН: Вы ещё сомневаетесь? Дождь я назначил на сегодня, как
только узнал о Вашем согласии быть гидом. А это купил заранее,
детально обдумав план операции, открываю Вам свои планы. Всё
учтено: дождь, коньяк, комната, и Ваше настроение в это сентябрьское женское лето, и то, что мы с Вами на одном из житейских перекрёстков. И в шутку и всерьёз: совершенно непредставимо, даже
сейчас, моё присутствие в такой обстановке…
ТАМАРА: Когда я вас увидела с Мишей три дня назад, мне пришлось
заново знакомиться. За это короткое время нашего общения, нечасто такое бывает с людьми, ты мне очень понравился. Надеюсь, не
забыто сказанное мной вчера по телефону?
КАТИН: Ещё бы, такие слова не бросают первому встречному,
впрочем, даже своим близким друзьям.
ТАМАРА: Так вот, я повторяю свои слова: «Шура, я, кажется, в Вас
влюбилась». А сейчас скажу проще. Я Вас люблю, Шура.
Пауза. Обоюдное молчание.
КАТИН: Я тебе откроюсь. Я влюбился в Вас с первого взгляда, когда
увидел с Мишей в Минске. Тамара тех лет – в моей памяти сама по
себе. Ты сильно изменилась. Чтобы ни случилось, я бы Вам этого
никогда не сказал. Вы были невестой Миши. Очевидно явное чувство привязанности Миши к Вам, даже сейчас, когда вы замужем
за другим человеком.
128
Но вспомним историю нашего знакомства. Это был март 1980 года.
Уже шла война в Афганистане, а мы жили, не зная забот, не ведая
о будущем. В этот день ты уезжала в Ленинград, а в Доме кино состоялась премьера детской комедии киностудии «Беларусьфильм»
о школьниках «Капитан Соври-голова».
Мы были приглашены все вместе нашими друзьями режиссёром
Николаем Лукьяновым и кинооператором Анатолием Клеймёновым. Все смотрели кино, а я смотрел на тебя. Вам было очень
весело, но предстоящая разлука с Мишей уже была на твоих улыбающихся губах. Миша, ты и я идём пешком от красного костёла
провожать тебя на вокзал в Минске. Потом ты шутила, заводила
нас разными интересными историями из ленинградской театральной жизни.
Мы шли по улице и беззаботно смеялись. Был весенний солнечный день. Мне было немного грустно. Как-то странно ныло сердце,
нечто отозвалось внутри на приближение вашей разлуки. Я ощущал приглушённые удары колокола с каждым шагом. Мы пришли
на перрон. И здесь неожиданно ты разрыдалась. Миша пытался
унять тебя, успокаивал, убеждал. Я хотел отойти, чтобы не мешать,
но ты одной рукой вцепилась в меня, потом отпустила. Я отвернулся, не в силах сдержать слёзы, чтобы вы оба этого не видели.
Потом уже он спросил: «А ты то, чего?» Я только помотал головой,
не смог говорить. На всю жизнь у меня сложилось чувство, всегда
режущее нечто внутри.
Любовь – это ты в красном пальто, женщина с очень красивыми,
грустными, мокрыми от слёз глазами, открыто рыдающая из-за
разлуки с любимым. Ваше расставание, перрон, вздрагивающий,
уходящий поезд составили образ разлуки. Я вдруг ощутил тебя
матерью, у которой отняли ребёнка. Горечь от твоего прощания
с Мишей в Минске осталась навсегда. Никогда в жизни большего
душевного потрясения я не испытывал.
Я женился. В 81-м у нас родился сын, потом он умер, затем Афганистан, много было всяких встреч и разлук.
Всё меркнет, когда угасает любовь. Вы слышите меня, Тома? У Вас
мокрые глаза, как тогда, на вокзале…
129
ТАМАРА: Всё это для меня полная неожиданность. Я никак не
могу решить, что мне теперь с этим делать. У меня было желание утром – сразить тебя своим приходом. А оказывается, я всего
лишь поспешила. Не должна была говорить. А мне должны были
сказать, но получилось наоборот.
КАТИН: Скажи мне, пожалуйста, ты почувствовала что-нибудь
в первые минуты встречи, или это возникло потом? Когда мы
с Мишей садились в машину, я мог предположить, что ты – это
кто угодно, но только не Тамара. Потом я вдруг увидел знакомый
профиль и твои глаза, спутать которые просто невозможно, таких
в природе больше нет, разве только у Мэрилин Монро.
ТАМАРА: Нет, ничего похожего на симпатию я к тебе не испытывала до тех пор, пока мы не попали в гости к моей подруге Манечке. Она мне потом по телефону сказала, что я на тебя смотрела
почему-то грустными глазами тогда, когда все смеялись над твоими шуточными рассказами. После этого я вчера всю ночь не спала
и позвонила тебе. Вот и всё.
КАТИН: Сейчас мы с тобой одни, и у меня такое ощущение: на моём
плече сидит мотылёк, и я боюсь пошевелиться, спугнуть его. Я предлагаю отпить немножко этого славного напитка. Теперь у меня есть
причины быть посмелее. Может быть, я излишне навязчив, предлагая тебе это, но другого «завтра» для нас не будет никогда.
Меняет кассету. Звучит мелодия песни «Only you».
ТАМАРА: Мне всё равно…
КАТИН: Пусть будет…
ТАМАРА: Когда ты уезжаешь, Шура?
КАТИН: После, послезавтра я должен быть в Ташкенте на проклятой пересылке, а через четыре дня уже в Кандагаре.
Разливает в бокалы коньяк.
ТАМАРА: Мне немножко, сегодня вечером я должна встретить родственников молодожёнов, которых никто из них никогда не знал
130
и знать, наверное, не будет. Кто только у меня не был на свадьбе,
а в жизни реально близкие люди – это родители и муж, больше
никому не нужна я со своими радостями, бедами и горестями.
КАТИН: Я предлагаю выпить за нашу встречу, её могло не быть,
и ты бы никогда не узнала о моих чувствах к тебе. Я люблю тебя
больше жизни. Всегда это было безотчётно-безответное влечение,
теперь ты знаешь об этом. Счастья тебе, Тома.
ТАМАРА: Вот больше жизни меня любить не надо, лучше вернись
целым и невредимым.
Соприкасаются бокалами, выпивают.
На журнальном столике виноград, шоколад.
КАТИН: Я себе поставил задачу просто вернуться, постараюсь теперь целым и здоровым, но это сложнее.
ТАМАРА: Я напишу тебе туда письмо, можно, Шура? Скажи свой
адрес.
КАТИН: Это проще простого. Полевая почта 71176 Р и индекс
071176. Александру Катину.
ТАМАРА: Такой короткий, как на войну.
КАТИН: А ты думаешь, куда твоё письмо придёт? На войну. Его
могут душманы сбить ракетой вместе с самолётом-«почтовиком»,
не туда доставить по разным причинам, всякое бывает. Поэтому
я прошу тебя, если не будет ответа через месяц, пришли мне ещё
одно. Но даже если и не придут эти письма, я тебя поздравлю с наступающим Новым годом и вышлю фотографию. Не против?
ТАМАРА: Шура, милый, лучше будет, если ты пришлёшь письмо
моей подруге Манечке. Она по обратному адресу поймёт, что от
тебя. Вот её адрес. Возьми, здесь написано.
Достаёт из сумочки открытку.
КАТИН: Признаюсь, всегда надеялся встретить тебя, но никак не
ожидал такой радости от себя. Я всегда мечтал сказать, что люблю тебя. Теперь я спасён, ты знаешь это. Я… я люблю…
131
Напевает: И помнит мир спасённый, мир вечный, мир живой…
ТАМАРА: Сейчас я очень рада быть с тобой, видеть и слышать
тебя. Вдруг стали понятны ощущения давно забытого состояния
девственности чувств. Шура, ты весь в каком-то сиянии, будто сошёл с небес. Однажды увидела подобное явление во сне и с тех пор
всегда мечтала снова пережить рождение чувств необыкновенной
радости от наступления неизвестного вселенского события. Чудо
свершилось на небесах, и ты… тут как то странно засиял… (В раздумье.) Буду ли я писать тебе письма или нет, ещё не знаю, но так
сказать честнее.
КАТИН: Не будет ли слишком нам хорошо, если мы ещё раз убедимся в достоинствах прекрасного подарка славного армянского
народа?
Разливает коньяк.
ТАМАРА: Напротив, мы можем только пожалеть тех, у кого не нашлось сегодня такой причины.
Тамара берёт виноград и случайно роняет гроздь.
КАТИН: Осторожнее. Ну вот, попало на платье, пятно небольшое,
но меня смущает то, что виноград чёрный.
ТАМАРА: Ничего, сейчас я намочу пятно.
КАТИН: Теперь твоя очередь говорить.
ТАМАРА: Я за то, чтобы ты вернулся. Большего в твоей и своей
жизни пожелать не могу.
Выпивают.
КАТИН: Тома, почему-то очень хочется до Вас дотронуться, может,
потанцуем?
ТАМАРА: Здесь мало места, давайте просто постоим. У Вас есть
что-нибудь из кассет подходящее?
132
КАТИН: Я очень люблю мелодию песни «Вечная любовь» из кинофильма «Тегеран-43», в том месте, где идёт хроника о высадке десанта в проливе Ла-Манш.
Меняет кассету и включает магнитофон. Звучит оригинальная запись песни
«Вечная любовь» из кинофильма «Тегеран-43». Танцуют, обнявшись.
ТАМАРА: Очень грустная мелодия. Вам нравится этот фильм?
КАТИН: Всё дело в том, что однажды, накануне боевой операции,
в апреле, его показывали шесть раз, не было другого, и мы ходили все вместе, потом его обсуждали. И так случилось, что после
операции мы снова увиделись вместе, но нас уже было меньше наполовину. С тех пор для меня эта мелодия – символ памяти моих
товарищей, которых уже нет в живых.
ТАМАРА: Как это страшно. И всех их ждали родители, жёны, дети.
Шура, может, я Вам сделаю неприятно, но мне интересно, где Ваша
жена? Она Вас ждёт?
КАТИН: Сейчас, Тома, расскажу. Зимой, через год службы в Кандагаре, я был в командировке, попутно, развозил гробы по Союзу на грузовом самолёте АН-12, его за это называют «Чёрный
тюльпан», заезжал домой. Меня очень холодно встретили. Сейчас она мне почти ничего не пишет, плохо, очевидно, понимая,
что я на войне. Поэтому я решил ничего не выяснять в семье
и отдохнуть у родственников. Мой друг Ковалёв очень часто
вспоминал годы учёбы в Ленинграде, вот мне и захотелось посмотреть город, заодно встретиться с Мишей, рассказать обо
всём пережитом.
ТАМАРА: Ты меня упрашиваешь писать тебе письма, да?
КАТИН: Ну, если будет настроение, черкни пару слов в записке,
я буду счастлив.
ТАМАРА: А когда ты вернёшься, Шура?
КАТИН: Замена по срокам через два года, это в январе 85-го. Таких
моментов никто не знает, и я не обещаю раньше.
Катин отпускает Тамару и разливает коньяк.
133
ТАМАРА: Мне больше нельзя, захмелею.
КАТИН: А мне можно. Скоро я при всём желании не смогу найти
даже пробки, имеющей такой чудесный запах.
Наливает оба стакана.
КАТИН: Сожалею, но третий тост, теперь уже навсегда для нас, за
погибших. При этом нельзя звенеть посудой, каждый делает это
молча, про себя.
ТАМАРА: Условности, мурашки по коже.
Выпивают.
КАТИН: Что поделать, теперь такой тост есть для всех честных людей. А в каком часу приезжают родственники?
ТАМАРА: В шесть часов. Мне надо отдать ключи от квартиры. Мы
можем быть вместе ещё четыре часа. На дорогу мне нужен один час.
КАТИН: А завтра? Мы поедем в Пушкин? И будем бродить по саду,
как вчера по городу. После Кандагара Ленинград для меня – храм,
и ты в нём – жрица.
ТАМАРА: Мне очень хочется подарить тебе на память ощущения
простых человеческих радостей. Поедем напоследок, можно я тебя
буду провожать завтра в Пулково?
КАТИН: Можно. А можно поцеловать тебя в губы?
ТАМАРА: Можно.
Обнимаются и застывают в поцелуе, затем продолжают стоять, обнявшись.
ТАМАРА: Счастья ещё осталось целых четыре часа!!! А завтра
я приеду к тебе в 9 часов утра.
КАТИН: Мы вместе будем завтракать.
ТАМАРА: Господи! Ещё день назад я представить не могла, что буду
здесь с тобой. Я люблю тебя, Шура.
КАТИН: Я тоже...
Звонок телефона. Катин берёт трубку. Садятся на тахту, обнявшись.
134
Вечером. Приезжай, Миша. Я уже заказал столик на четверых. Кто
будет? Ты, я, Тамара, её подруга Таня. Она здесь в ресторане поёт
в вечерней программе две песни. Тамару не надо? Но я уже пригласил. До встречи.
ТАМАРА: Опять будем втроём. Может, ему будет при мне не совсем
удобно общаться? Не знаю, смогу ли я приехать вечером.
КАТИН: Я буду ждать тебя у входа в восемь часов.
ТАМАРА: Ты совсем не умеешь целоваться.
КАТИН: Я люблю тебя, Тома. Это важно?
ТАМАРА: Сделай мне приятное, привези себя в подарок.
КАТИН: Если Господу будет так угодно, я вернусь, и мы встретимся
обязательно.
ТАМАРА: Я завешу шторы, хорошо?
Опускает шторы.
КАТИН: И я тебя буду целовать.
ТАМАРА: Четыре часа непрерывно. На меньшее не согласна.
КАТИН: Вот если вернусь, то обещаю тебе это делать 25 часов в сутки. С перерывом для приёма пищи.
ТАМАРА: Шутник ты, Шура. Я люблю тебя и жду, когда ты начнёшь
меня целовать…
КАТИН: …Сейчас… милая…
Звучит мелодия песни «Вечная любовь».
ТАМАРА: Мне с тобой хорошо… эти чувства надолго?
КАТИН: Навечно… я заново родился…
ТАМАРА: Ты заберёшь меня с собой?
КАТИН: Возьму печаль и оставлю радость…
ТАМАРА: Так не говори, буду плакать… боюсь потеряться в людском море… а потом ты не найдёшь меня после возвращения из
Афганистана. Скажи что любишь, ещё, ещё…
КАТИН: Я люблю тебя… я люблю тебя…
ТАМАРА: Я тоже…
135
Явление 20
Большая палатка. Стол, стулья. Раскрытый чемодан, рассыпанные фотографии.
Катин сидит за столом, выкладывает из чемодана вещи. На столе стоят кружки, трёхлитровая стеклянная банка с заваренным чаем, пол-литровая банка
с сахаром, ложки в алюминиевой тарелке. Напротив сидят Гуменов, Ковалёв,
Поздняков.
Все одеты в полевое обмундирование с офицерскими портупеями.
КОВАЛЁВ: Как Союз? Где был, что делал?
ПОЗДНЯКОВ: О чём ты его спрашиваешь? Живой и здоровый –
вот гланое.
ГУМЕНОВ: А почему грустишь, Шура? Какие-то плохие известия?
КАТИН: Я из Союза прилетел полмесяца назад, а вчера мы вернулись вместе с операции – ничего ещё не знаю.
Вбегает солдат.
«Зелёная зона», провинция Кандагар. Виноградники рядом с селением Синджерай перед Нагаханским поворотом на мост через реку Аргандаб. Дорога с севера на юг, налево, в сторону города Кандагара. 1984 год
СОЛДАТ: Товарищ старший лейтенант, вам четыре письма из Ленинграда.
КОВАЛЁВ: Не успел приехать, а уже четыре письма. А тут ждёшь,
ждёшь.
ПОЗДНЯКОВ: А вот ещё два на столе.
Берёт конверты, читает.
Александру Катину. Обратный адрес: Ленинград и роспись, красивая женская роспись.
ГУМЕНОВ: По-моему, Шура влип.
Катин садится и, не обращая внимания, лихорадочно рвёт конверты, достаёт
письма, из одного падает фотография на пол и попадает на ноги Ковалёву. Тот
подбирает и рассматривает. Шура лихорадочно читает.
ГУМЕНОВ: Дай взглянуть. Да-а-а. Ещё один сумасшедший.
ПОЗДНЯКОВ: Как понять?
136
137
ГУМЕНОВ: До него был я. Все письма от этой милой женщины.
Шура! А как её зовут?
КАТИН: Сейчас, ребята, мне только узнать одну вещь, и я сейчас,
простите, я сейчас.
Продолжает лихорадочно читать.
ПОЗДНЯКОВ: Шура, письмо от этой женщины?
Катин наконец нашёл что-то, читает несколько раз, шевелит губами.
КАТИН: Ну, всё, всё, кажется всё. Где фотография?
Бережно берёт в руки и целует.
Ребята, расскажу как-нибудь.
ГУМЕНОВ: Ну почему потом? Как её имя?
КАТИН: Ещё ничего не решено. Зовут её Тамара.
ГУМЕНОВ: Мы все под Богом и под пулей ходим, если, не дай Господи, что-нибудь случится, никто знать не будет, кому и что
о тебе писать.
КАТИН: Не сейчас. Я прошу, ребята, немного подождать с объяснением.
КОВАЛЁВ: Ну ладно, где был? Как прошёл отпуск?
КАТИН: Волгоград, Сочи, Минск, Ленинград. Немного в Рязанской
области… там, куда возил, Миша, твоего Гончарова.
ПОЗДНЯКОВ: Как там всё было?
КАТИН: Встретили меня, не дай Бог кому такое видеть. Мужики мне
говорят: «Его привёз мёртвым, а сам живой приехал, сволочь…»
Они думают, мы тут, как на учениях в Союзе. Я им объясняю, что
здесь настоящая война. Потом сели, выпили, и я рассказал стих об
отряде сопровождения, помнишь там строки?
ПОЗДНЯКОВ: Напомни.
КАТИН: Но вот засада, с ходу прямо в бой.
КПВТ исполнил сольный номер.
138
И снялись «мухи» огненной стрелой,
Оставив дымный след над пыльною дорогой.
Распахнут люк над нашей головой,
В припадках содрогнулись автоматы,
И как всегда с холодной головой
Вперёд пошли советские солдаты…
Потом хоронили. Народу – весь посёлок, четыре тысячи человек,
митинг, улицу его именем назвали и школу, в которой учился. На
митинге я рассказал, как он погиб. Я видел этот взрыв в двухстах
метрах от колонны на «Чёрной площади». Потом я дней десять не
мог прийти в себя после похорон, уже в Сочи отошёл. Кстати, что
вы делали 28 августа? В этот день я не мог найти себе места.
ПОЗДНЯКОВ: А вот он – герой Ковалёв. Давай рассказывай, как
было.
Катин накрывает стол.
КОВАЛЁВ: Ты лучше объясни, почему вы видели, а не пришли на
помощь?
ГУМЕНОВ: Володя, ты пойми, у вас там был слоёный пирог: вы, потом «духи», потом вы. А нас самих держали в огневом контакте две
банды в восьмистах метрах от вас.
КАТИН: Вот это уже ближе. А по сути, была операция или просто
выход на реализацию разведданных?
КОВАЛЁВ: Мы так и не поняли толком. Началось, как реализация
разведданных, а потом бригада ввязалась дней на пять в бои. Меня
выбросили с десантом в сорок человек на «вертушках» в центре
«зелёной зоны», за Кандагаром, возле какого-то кишлака, где, по
сведениям от местной агентурной разведки, должна была быть
база, склады с «духовскими» боеприпасами и медикаментами.
Мы десантировались, прочесали кишлак, нашли место, где это
хранилось, но там были остатки – или сведения старые, или заведомо ложные. У нас была задача закрепиться в кишлаке до подхода основных сил батальона и вместе с ними выйти из «зелёнки»
с «прочёской» другого района. Было дело в 12 часов дня, осмотре139
ли кишлак за два часа и ждём своих. Вместо своих пришли «духи»,
человек двести, три или четыре банды. И началось. Бой шёл десять
часов. Стреляли в упор, перебрасывались гранатами. Об артиллерии и «вертушках» не может быть и речи, слишком близко. Через
два часа погиб лейтенант, Шура, ты его знал, высокий такой блондин, оторвало голову разрывом гранаты.
Его группа была на крышах домов за небольшимми стенками,
пули они держат, а гранатомёты разнесли в куски в течение часа.
Погибли ещё двое и шесть солдат ранено. Мы держимся. «Духи»
по мегафону на русском кричат: «Шурави, сука, сдавайся!» Через
три часа боеприпасов осталось мало. Как тогда, в Пассабе, я решил
вызвать огонь артиллерии на себя. Мы ушли в подвалы, и наши их
«долбили» реактивными снарядами из «Градов».
Огонь на себя мы вызывали потом каждый час до темноты. «Духи»
нас окружили кольцом. А внешнее кольцо завязало в огневой контакт основные силы батальона, которые сдуру подошли на триста
метров. Комбриг наш Логинов – молодец! Голос хладнокровный,
без крика, без ругани, с толком, с расстановкой, расспросит, что
ты предлагаешь, а потом уже приказывает по моему решению или
сам предлагает.
Был бы кто другой, туго бы пришлось. С темнотой у «духов» кончились боеприпасы, и они отошли, а мы ушли по винограднику.
А ты говоришь, в отпуске… не елось… не пилось…
ГУМЕНОВ: Шура, дорогой, расскажи лучше, как тебе там елось
и пилось, и… спалось…
КАТИН: Да, что это мы всё про войну и про войну. Кстати, я привёз скопированный на ротапринте роман «Джин Грин – неприкасаемый» коллективного автора Гривадия Горпожакса. Один автор
хорошо известен – Василий Аксёнов и по слухам от наших старших офицеров, со слов моих сослуживцев по разведбату, другие
два советских писателя – наши герои ветераны-разведчики Великой Отечественной войны Овидий ГОРЧАКОВ и Григорий ПОЖЕНЯН.
В романе изложен боевой опыт американских «зелёных беретов»
во время вьетнамской войны, в нём есть сведения о работе развед140
ки, учёба, подготовка, бои при обороне своих «фортов», это типа
наших застав. Думаю, книга вам пригодится, мои офицеры в Союзе зачитали её до дыр на дежурствах.
Короче, «русский дух, в лице потомка Белой гвардии, не пожелал
служить мировому капиталу и полюбил “битлов”».
Мы тоже любим «Битлз», особенно песню «Возвращение в СССР».
Андрей, держи, глянешь и не оторвёшься.
Протягивает книгу.
Вытаскивает из чемодана сигареты, варенье, грибы, мёд, конфеты.
Мёд – это Мише, все мишки любят мёд. Варенье абрикосовое –
это, Володя, тебе. Грибы – тебе, Андрюха. Сигареты поровну.
И ещё солдатам отдам конфеты и сигареты. Володя, позови кого-нибудь.
КОВАЛЁВ: Дневальный.
Входит солдат.
СОЛДАТ: Разрешите? Дневальный рядовой Кравцов.
КАТИН: Вот сигареты, Серёжа, отнеси в палатку, раздай ребятам,
конфеты за службу тебе, и вот ещё банка варенья, чай попьёте вечером.
ГУМЕНОВ: Сигареты я возьму, а грибы давай откроем сейчас.
ПОЗДНЯКОВ: И варенье тоже.
КАТИН: Бог с вами, ребята! Да у меня есть, что поставить на стол.
Сейчас, ребята, давай.
Выкладывает на стол.
Вобла к пиву астраханская, чёрная икра, огурцы, помидоры.
Разливает водку по кружкам.
КОВАЛЁВ: Вот это другое дело. Живём.
141
КАТИН: За встречу. Предлагаю за боевое братство!
ГУМЕНОВ: Эх, Шура, Шура! Я сегодня шёл к тебе и знал, что все
уже здесь. Белые грибы да ещё с малосольными огурчиками, это
можно увидеть только в сладком сне про Союз… За нас.
КОВАЛЁВ: Шура, а между прочим, я видел тебя во сне с женщиной.
Наверное, с этой. У неё тёмные волосы, и вы гуляли ночью по Фонтанке и часто целовались…
КАТИН: Скажи, ты шутишь или смеёшься?
КОВАЛЁВ: Если идти по Фонтанке от «Советской», то выходишь на
Неву, так, да?
КАТИН: Да.
КОВАЛЁВ: Всё это я видел во сне, как вы шли, но почему-то втроём.
Тот, третий, шёл всегда впереди, а вы с ней отставали и целовались, и пили шамапанское.
КАТИН: Да, это так, но неужели ты видел всё это?
КОВАЛЁВ: Более того, вы простились на углу Литейного проспекта
и набережной Невы.
КАТИН (потрясённо): Да…
КОВАЛЁВ: И было всё это 25–26 сентября, была звёздная ночь, дул
лёгкий свежий ветер с Финского залива, а утром она приехала
одна к тебе на своей машине или с кем-то ещё?
КАТИН: С кем не знаю, но пришла одна.
КОВАЛЁВ: Это уже я не досмотрел во сне, нас подняли на сопровождение.
Катин разливает.
ГУМЕНОВ: Вот это вполне своевременно. Я предлагаю пить за то,
чтобы каждый из нас был счастлив, хоть бы однажды.
ПОЗДНЯКОВ: У меня две дочки. Наверное, я счастлив был и есть,
и желаю вам того же – семейного счастья.
КОВАЛЁВ: Я за это готов всегда. У меня четыре месяца назад родилась дочь, и я сплю и вижу, когда её наконец-то рассмотрю.
Все выпивают.
142
КАТИН: Володя! Неужели это возможно, всё видеть во сне…
КОВАЛЁВ: Да ты мне снился каждую ночь. Мы же с тобой столько
пережили, и я тебя чувствую, как себя. В этом городе меня знает каждый угол. Я и сейчас слышу, как дышит невская волна. Ты,
Шура, был в тех местах, которые святые для каждого из нас, кто
жил и вырос в Ленинграде.
ГУМЕНОВ: А кто она, Шура? Расскажи.
КАТИН: Об этом потом.
ПОЗДНЯКОВ: Ребята, давайте помянем тех, кто уже никогда не будет счастлив, а может, и не знал этого. Наша жизнь должна быть
в десять раз счастливее после этой войны. Мы не имеем никакого
права теперь жить просто. Они отдали свои жизни, и мы должны
прожить за них. Здесь и в Союзе. За Олега Бодрова, Аккошкарова
Игоря, Диму Попова, Шуру Муранова, Олега Филиппова, Мурата.
Наливают и выпивают.
КАТИН: Самое страшное, ребята, для нас будет в Союзе. В отпуске
я вдруг понял, что никто не знает об этой войне. И самое ужасное
другое, то, что наши сослуживцы не принимают её всерьёз. Когда я пришёл в свою часть, где служил, меня расспрашивали о чём
угодно, только не о том, что в нас стреляют и убивают. На меня
смотрели, как на счастливца, который был в Сочи, имеет некоторые деньги, чеки и находится в заграничной командировке. Они
все давно уже выросли в должностях и в званиях и смотрели на
меня, как на неудачника, который не смог найти общего языка
с начальством.
ГУМЕНОВ: А разве это не так? Какой ты наивный, Шура. Да они
и не думают сюда ехать. Это Мишка, я, ты да Володя сюда поехали
по рапорту, а остальные, спроси, кто сюда желает? Никто, только
отчаявшиеся, те, у кого нет влиятельного покровителя или влиятельных родителей или по жизни пошёл крен.
ПОЗДНЯКОВ: Я прослужил в Приморье девять лет и решил – хватит жить с керосинкой на кухне, в хате с дырявой крышей. И, чтобы вырваться оттуда, поехал в Афган.
143
КАТИН: Желаю, ребята, вам одного – спокойной службы в Союзе,
без войны, без войны.
ГУМЕНОВ: А этого не получится. Я раньше очень желал поступить
в академию и вижу – невозможно. Наши комбаты все подавали
рапорта, но допустили сдавать экзамены только одного. Кого обучают в академиях, если даже с войны людей туда не берут? Интересно было бы сравнить, сколько офицеров прошло Афганистан
и сколько из них проучилось в академиях к общему числу выпускников. Совершенно объяснимо теперь, как к нам будут относиться
наши будущие начальники, выпускники академий. Недавно пришёл новый начальник штаба, закончил академию.
Командует на этой операции: выделить два БТРа ему на охрану
в Кандагаре. Приказ получил лейтенант, выпускник этого года, изучивший тактику на «отлично» в училище, и выполняет этот бездумный приказ, заведомо подписавший ему смерть. Перед Кандагаром БТРы были расстреляны из гранатомётов и сгорели. Солдат
жалко, многие получили ранения и увечья.
ПОЗДНЯКОВ: А кто реально командует в мирной жизни? Военные
чиновники. Вспомни историю, роман Толстого Льва Николаевича
«Война и мир» о том, как фельдмаршал Кутузов вступал в командование каждый раз, когда уже все накомандовались до потерь
и поражения. Или взять судьбы наших маршалов Победы Жукова и Рокоссовского. А что изменилось? Вспомни рассказы отца
о Великой Отечественной. Сплошные потери, отдали пол-России
и залили кровью матушку Волгу. А теперь здесь плескаем русской
кровью в этой «зелёнке». Мы всего лишь виток истории России.
Какие к чёрту академии?!
КОВАЛЁВ: Иначе говоря, в Союзе нас никто не ждёт? Кроме наших
жён, детей и матерей… Четыре года я был командиром отличного
взвода в Казахстане. Только сейчас мне стало понятно, «несмышлёнышу», что те, с кого тогда брали пример, дутые авторитеты, а здесь
они попросту круглый ноль. Большинство не имеет конкретного
знания военного дела и умения честно смотреть людям в глаза.
ГУМЕНОВ: Ты, Володя, со своей честностью далеко не уедешь ни
здесь, ни в Союзе. То, что ты прошёл здесь за год от командира
144
взвода до начальника штаба батальона, спасибо скажи комбригу, офицер от Бога, не идёт на поводу, когда касается назначений,
у кадровиков из Кабула. Вот перед тобой Катин, служит хорошо,
а что толку? Как приехал, так и уедет. Два с половиной года перехаживает капитана. И везде на хорошем счету. Он политработник,
у них там какие-то другие критерии, как в этих случаях объясняют
кадровики.
ПОЗДНЯКОВ: Не люблю штабных из служб разных. Кто в кадрах
говорят о себе так: «Кто выше кадров? Только солнце». У них в руках все наши судьбы и сейчас наши звания, должности и награды.
Я сужу по своей службе в Приморье. Наши начальники обычно
всегда: «Давай, давай работай». А чтобы заботиться о подчинённом… Тянешь лямку, и ладно. Таких, как гвардии полковник Логинов, – единицы. Не видеть бы Шурику ничего: ни дома, ни родных
в отпуске, если бы не он. Долго бы не проездил...
В это лето «духи» стали «сажать» мины на дорогах, как у нас в Союзе картошку в деревне… Понавезли караваны…
КОВАЛЁВ: А вот я желаю остаться в Афганистане на второй срок.
Это я обдумал, в Союзе делать боевому офицеру совершенно нечего. На учёбу никто из этих «пиджаков», кто не воевал, не пропустит, а служить – запрут в Забайкалье. Округ выбираешь ты,
а в округе выбирают место службы тебе… только бы вот посмотреть на дочку…
ГУМЕНОВ: Я тоже желаю. Ты как, Миша?
ПОЗДНЯКОВ: Я не думал об этом, очень хотелось бы съездить
и увидеть своих дочерей.
КАТИН: До отпуска я не думал о замене, а теперь меня ждёт любимый человек, и я очень хочу попытать семейного счастья.
ГУМЕНОВ: Всё это блеф. Кто она? По фотографии непростая женщина.
КАТИН: Из артистической семьи. Литературовед в театре.
ГУМЕНОВ (вскричал): А ты кто?!
КАТИН: Как кто? Офицер.
ГУМЕНОВ: Так вот, ещё Чехов писал, что актёрки и офицеры –
скверное сочетание. Ты не располагаешь собой. Куда прикажут –
145
туда и поедешь. Ты же в рабской зависимости от обстоятельств.
Это здесь мы вправе отказаться от бездумного приказа, нас заставляет это делать смерть. Она – наше единственное оправдание.
В Союзе с нами давно бы уже никто не стал считаться.
А что ты будешь объяснять? Что ты её любишь и она любит тебя?
Никто на это смотреть не станет, наоборот, будут издеваться, как
только узнают об этом, пока не сломают вас обоих. Тебе никто не
поможет.
Ты вспомни, кто на ком женат. Сынок какого-то начальника ищет
дочку другого начальника. Он бы и рад жениться по сердцу, но
знает, что иначе не выживет и ничего не достигнет в этой жизни.
В нашей стране это давно вырожденное понятие – брак по любви,
по согласию – да. Сплошные семейные кланы – вот что имеет наше
общество; иначе, браки по расчёту. Эти люди тебе не дадут жить
просто из зависти. Это абсурдно в нашей жизни жить с человеком по любви. Человек своего круга, и всё. Об этом никто нигде не
пишет. Считается, что этим показываем своё грязное бельё. Проснись, Шура. Общество давно поделилось на кланы и сословия
само по себе, по логике этой нашей, как нас учили в школе, якобы
счастливой жизни.
То, о чём писал всемирно признанный Фёдор Достоевский в романе «Братья Карамазовы», в других своих книгах, сводится к одному: человеческая суть неизменно многообразна в проявлениях от
любви до ненависти.
Никакие партии и флаги не способны убить в человеке желание
жить и любить. Однако общественные клановые системы намеренно подавляют личность с целью переподчинить и поставить
в жёсткую зависимость от надуманных ценностей сообществами
людей власти и наживы. Во всём мире нет устойчивой гармонии
между интересами и правами личности, общества и государством.
Наши женщины без нас вынуждены делать постоянный выбор
между семьёй и тем, что предлагает реальная жизнь.
Профессия офицера на войне самая дорогая. Ты посылаешь людей на смерть. Поэтому многие из нас, не желая смерти солдат,
гибнут сами.
146
Наш ратный труд для семьи чиновниками на местах негласно
обесценен.
КАТИН: Ты меня учишь жить, Андрюша? Ты же сам не умеешь это
делать. Говоришь, что нельзя в этой жизни быть честным, а сам
живёшь как?
ГУМЕНОВ: Да ты просто козёл! Понял?! Она же тебя бросит, как
только возникнут трудности с твоим переездом. Появятся любовники или её подставят подруги, какая разница?
По Конституции СССР, да, ты имеешь право любить и быть с любимой вместе.
В армии к судьбе офицера произвол! Ты не имеешь права на любовь к тому человеку, которого желаешь. Женись на ком угодно,
участь женщины одна – домработница, и всё. Пусть она даже талантлива, инженер, бросай работу, квартиру и езжай за мужем, которого футболят по всему Союзу.
Офицер – профессия героическая, а в чём? Вот сейчас мы на войне,
и вопросов нет. Но в мирной жизни всё одно. Почему? У человека
одна жизнь, второй не будет, и он заведомо обречён жениться «по
расчёту» только на той женщине, которая ничего не имеет.
И если офицер полюбил женщину с хорошей работой, квартирой,
где рядом родные, друзья, она должна всё бросить и превратиться
в монашку, и твой дом для неё – монастырь, ссылка, чёрт знает где,
куда пошлют.
И ломаются сразу две жизни. Это не правильно, в противоречии
со здравым смыслом. Вот и я тебе говорю, что ты прав на своё личное счастье, на такую любовь не имеешь, пока ты в армии. А тебе
ещё КПСС укажет на твоё поведение в выборе приоритетов…
КАТИН: Но я же офицер! Мы отдаём своё здоровье и жизни. Неужели мне после Афгана не пойдут навстречу?
ГУМЕНОВ: Глупый ты ещё, Шура. В Союзе всё гораздо хуже, чем
мы думаем. Как только мы вернёмся и наденем пиджаки с погонами, от нас будут отказываться правдами и неправдами. Им плевать, что тебя убивали, но не убили.
Про свои офицерские права на войне там тебя заставят забыть
и принудят жить по своим меркам.
147
Кто ты такой? Ты всего лишь младший офицерик – никто.
Мы – просто советские люди, и нужны были тогда, когда надо
было кому-то идти умирать. Мы вернёмся, и нас ещё будут попрекать, что остались живы, а кто-то погиб.
КАТИН: Где это ты научился философствовать, Андрей? Я тебя знал
совсем другим ещё год назад, уверенным и беззаботно весёлым.
ГУМЕНОВ: Шура, ты забыл, кто ты есть. А мне уже жизнь показала
моё место. Ты ещё не знаешь женского коварства. Не обидно, если
ты виноват.
А когда любишь, а тебе плюют в душу, ломается самое дорогое
в наших душах – это вера в человека. Не обижайся, Шура, но ты
ничего не смыслишь в женщинах. Кто она для тебя? Никто. Ты ей
будешь нужен, если вернёшься с деньгами.
КАТИН: Ты не имеешь права так мне говорить о ней. Меня хули
сколько угодно, скажу спасибо, никто, кроме друзей, правду не
скажет. А сейчас ты хамишь, Андрей. Я прошу, замолчи.
КОВАЛЁВ: Может, не надо, ребята, заводиться.
ПОЗДНЯКОВ: Послушай, Андрей, это его дело, а ты пошлишь и ругаешь его жизнь почём зря.
ГУМЕНОВ: Я вот ему хочу рассказать, как бывает. Может, сам поймёт. Помнишь, Шура, мы вместе с тобой лежали в госпитале? Ты
болел желтухой, а я тифом.
КАТИН: Помню, конечно, летом 83-го. Ты потом поехал в отпуск,
а меня так и не отпустили, пообещав при случае, а тифом я тоже
переболел.
Гуменов встаёт, ходит, садится, снова встаёт,
кричит, рассказывает, показывает руками.
ГУМЕНОВ: Так вот, Шура, дорогой. Моя жена – актриса в театре.
Мы знаем друг друга с детства. Вместе занимались в школе-студии
при местном театре. Потом поступали учиться в театральный институт. Она поступила, а меня не взяли.
Мой отец был военным, воевал и был против профессии актёра,
считал это не мужским делом. И я решил поступать в военное
148
общевойсковое училище. После окончания меня отправили служить на Урал.
Через три года, в отпуске, я увидел вдруг её. Она после распределения приехала в наш город, в этот же театр. Мы поженились. Я её
очень любил.
У нас родилась дочь. Театр она оставила, приехала ко мне в гарнизон и работала продавцом. Я очень переживал за неё, мы оба
были больны театром, но служба есть служба. А потом вмешались
подруги, тёща…
Через два года наша семейная жизнь дала трещину. Она уехала
к родителям, в свой театр. Меня по рапорту отправили в Афганистан.
И вот я в отпуске, привёз ей и дочке подарки. А тёща меня видеть
не хочет, мол, покалечил жизнь дочери, и сам на волоске, и денег
не привёз, какие-то две тысячи. Жены дома нет – уехала на юг.
Я отдыхаю, гуляю с дочкой, встречаюсь с друзьями, родители
мои рады.
На восьмой день вечером зашёл в ресторан. Встретил там однокашника по училищу. У него родной дядя генерал, и он остался
служить при штабе училища. В звании и должности дядя его не
обидел, уже майор.
Посидели, выпили. Я о себе сказал кратко, мол, в Афгане, хвастать нечем. Он меня вдруг спрашивает: «Андрюха! Зачем ты развёлся с женой? Такая баба». Я ему: «Ты давно её видел?» Он: «Она
мне сказала, что вы разведены, и мы с ней отдыхали на юге».
Я выпиваю стакан водки, не закусывая, молчу, жду, что дальше
скажет. А он, видимо, почувствовал что-то, виновато: «Я тоже
хотел в Афган, да место хорошее». И успокаивает меня, что все
там успеем побывать.
Я налил себе ещё, выпил и спокойно ему говорю: «Так вот, я не разведён и приехал к ней в отпуск из Афгана и завтра уеду уже назад».
Он: «Прости, Андрей, я не знал этого».
Ярость захлестнула моё дыхание, поднявшись из-за стола, подхожу к нему, беру за лацканы его фирменной военной рубашки и говорю: «Ты, щенок, за пять лет войны “попасть” туда не успел?
149
Гуменов показывает руками, как он это делал.
Да если даже эта война будет и десять лет, из вашей породы больших начальников там всё равно никто не будет. Вы только на это
способны: жить за нашими спинами и совращать наших баб. Сука,
гад, пошёл вон». Ударил его один раз несильно, но ему хватило.
На этот случай всегда рядом, по закону всех несчастий, оказался
патруль. Я их раскидал и ушёл, да пусть они меня простят за грубость. Лейтенант угрожал пистолетом, пришлось отобрать и выкинуть в окно.
Гуменов подошёл к Катину.
Теперь ты понимаешь, о чём я. В этой жизни жена офицера всегда поставлена на грань. И если нет мужа рядом, то с ней может случиться всё, что угодно. Ты строевой офицер: стрельбы,
учения, наряды, командировки, но это всё солдатская радость,
а если этого нет – торчи в казарме до ночи, жди указаний. Вот
ты женат, Господь знает на ком, уже год она тебе не пишет, кроме
праздников. Почему? А потому, что мы для них не опора в жизни,
и никто из нас не виноват в этом. Рано или поздно она убеждается, что ты ей муж только на ночь и далеко не каждую. На тебя ни
в чём нельзя положиться. У тебя случайные выходные, отпуск по
случаю, когда твоему начальнику захочется. А они с нами не считаются так же, как и с ними другие большие начальники.
Он жил такой же жизнью и считает, что и ты обязан, а он тебе
ничем не обязан. Вот так и мучаются наши жёны с нами, завидуя
подругам, у которых уже и квартира, и обеспеченные дети, машина, дача и везде поспевающие мужья.
А что мы даём взамен? «Нищие» деньги на еду. Поэтому наши женщины постоянно на грани, и, если есть возможность прожить эту
жизнь лучше, они от нас уходят, даже с детьми. А ты дрожишь над
её письмами. Ну, пишет, и хорошо, значит, ей это надо.
Это всё мираж, Шура. Она обеспеченный человек. Всё у неё, наверняка, есть, и ты ей будешь по жизни обуза. Все женщины по
150
своей сути непостоянны, а тем более артистка. Я свою жену любил
больше жизни. Однако она променяла боевого офицера на блатного х… с генеральскими связями. Кому мы нужны по жизни?
И твоя, как её там, Тамарка – тоже б..., отдавшаяся тебе в предвкушении какого-то «чуда» после Афгана. Ты понял?
Гуменов хлопает рукой по плечу погрустневшего Катина.
Катин вскакивает из-за стола.
КАТИН: Да ты что говоришь! Как ты смеешь? Ты, хамьё. Я прибью
тебя сейчас за эти слова.
Катин отталкивает Гуменова, и тот опрокидывает стол.
ГУМЕНОВ: Да я тебя сейчас… Ты козёл, понял? Влюблённый козёл
с рогами, они скоро вырастут и отпадут от головы вместе с твоей дуростью. Их наставят, если сами не вырастут. Она же продаст
тебя при первом удобном случае.
КАТИН: Что ты сказал, хам?
Ковалёв бросается к Катину, но поздно. Тот мгновенно приблизился и ладонью
бьёт наотмашь в щёку Гуменова с правой руки, тот летит от него и падает навзничь. Гуменов поднимается на локтях.
ГУМЕНОВ: Такое я никому не прощал. Сейчас ты мне ответишь по
всем правилам офицерской чести.
Поздняков поднимает Гуменова.
ПОЗДНЯКОВ: Ты не прав, Андрей, ты его оскорбил, ты же его знаешь. Он может убить одними руками.
КОВАЛЁВ (Катину): Успокойся, Шура, ты тоже не прав, он сказал, не
подумав.
КАТИН: Ты пришёл меня оскорбить. Я по простоте открылся, а ты
плюёшь в душу, гад, дурак.
151
ГУМЕНОВ: Сейчас ты мне ответишь по-другому за этот удар. Дневальный!
Вбегает солдат.
ГУМЕНОВ: Ты меня знаешь?
СОЛДАТ: Да кто Вас не знает. Вы командир батальона, капитан Гуменов.
ГУМЕНОВ: Сходишь в мой батальон. Передай лейтенанту Иванову:
прибыть с двумя пистолетами ПБС ко мне сюда немедленно.
КОВАЛЁВ: Что за ерунда? Солдат, иди, он пошутил.
КАТИН: Нет, он не шутит, и я не шучу. Кравцов, выполняй приказ.
КОВАЛЁВ: Да вы что, ребята, в самом деле? Это же позор на всю
бригаду.
ПОЗДНЯКОВ: Шура? Ну, его мы знаем, погорячился, а ты что?
ГУМЕНОВ: Катин, мерять расстояние. Сейчас тебе будет возможность вспомнить своё раннее детство.
КАТИН: За сколько шагов?
Гуменов отходит от палатки и чертит ногой на песке две линии, меряет шагами
расстояние между рубежами открытия огня. Ковалёв и Поздняков наблюдают.
ГУМЕНОВ: Раз, два, три… двадцать. Барьер. Теперь ещё двадцать.
В свою сторону меряй сам.
КАТИН: Раз, два, три… двадцать.
Появляется лейтенант с пистолетами. Докладывает Гуменову.
ЛЕЙТЕНАНТ: Товарищ капитан, ваше приказание выполнено.
ГУМЕНОВ: Заряжены?
ЛЕЙТЕНАНТ: Да.
Подаёт их Гуменову.
КОВАЛЁВ: Значит так, вы оба мне больше не товарищи, я не хочу
видеть этого позора.
152
Уходит.
ПОЗДНЯКОВ: Послушай, лейтенант, я тебя прошу как офицер офицера, унеси пистолеты обратно. Шура, не валяй дурака, не надо, а?
Идёт к Катину.
ЛЕЙТЕНАНТ: Не имею права, я выполняю приказ комбата.
КАТИН: Нет, Миша, чтобы потом каждый мне тыкал пальцем,
пусть он лучше мою «дублёнку» продырявит.
Появляется Ковалёв, подходит к Гуменову.
Гуменов берёт пистолеты, начинает выбрасывать лишние патроны.
ГУМЕНОВ: И чтобы никто не сказал, что «дуэль не состоялась или
перенесена». Сейчас всё произойдёт, всё тихо, без шума и без пламени. Я оставляю по одному патрону. Вы, Катин, заряжайте свой
пистолет. Можете не сомневаться, наш честный Ковалёв, звук от
выстрела слышен не более 50 метров, противошумное устройство
гениально продумано товарищем Стечкиным.
КОВАЛЁВ: Я проклинаю тот день, когда увидел этого идиота. Ладно, хватит, пошутили и всё.
Идёт к Гуменову.
Отдай пистолет, или я размозжу твою башку.
ГУМЕНОВ: Назад! Стоять, офицер, сейчас ты увидишь, кто есть
на самом деле наш приятель Катин. Я ему покажу, как поднимать
руку на товарища, сказавшего правду в лицо. Я сказал, назад! Или
я не отвечаю за себя. Товарищи офицеры, к барьеру!
Катин и Гуменов расходятся за крайние линии позиции.
КАТИН: Я готов.
ГУМЕНОВ: Моё условие. Левая рука – за спиной. Сейчас по моей
команде опускаем пистолеты и начинаем, по желанию, сходиться.
Можно стрелять в этой позиции.
153
Подходят ещё офицеры, спрашивают: «Что случилось? Что они делают?
Убьют друг друга!!!».
ГУМЕНОВ: Считаю до десяти. На счёт десять – огонь. Раз, два,
три… десять.
Тишина. Все стоят, затаив дыхание. Целятся 15–20 секунд друг в друга, вытянув
руки с пистолетаим. Стреляют почти одновременно выше своих голов в воздух.
Идут оба навстречу с решительными лицами. Гуменов бросает пистолет в Катина, тот отбивает его рукой и свой бросает на землю. Подходят друг к другу.
Гуменов замахивается рукой на Катина и обнимает его. Стоят, обнявшись.
КАТИН: Ты обманул меня. Зачем этот цирк?
ГУМЕНОВ: Шура. Я бы не стал этого делать. Тебя у меня на глазах
убивали и не убили в марте. Прости, я не прав.
ные стреляли лёжа с руки, поверх камней. Расстояние 50 метров,
в упор. В трёх местах у меня дырки в «хэбэ» (показывает дырки).
Сейчас нервы ни к чёрту, сдают. Мы не «фраера», упали сразу – это
нас и спасло. Простите меня, ребята. Я потерял семью, всё надо
начинать с нуля.
КОВАЛЁВ: Как ты мог. Шура – заменщик, и скоро ему в Союз. А нам
«здеся» ещё по полгода.
ПОЗДНЯКОВ: Ну всё, забыли. Ничего не было. Хватит об этом.
Завтра опять сопровождение. Встречаемся здесь вечером. Попили,
что называется, чайку, поговорили. До завтра.
Встаёт, уходит, и все поднимаются, расходятся. Катин остаётся с фотографией в руке. Насвистывает мелодию песни «Вечная любовь» из кинофильма
«Тегеран-43».
Все расходятся. Ковалёв и Позняков, облегчёно вздохнув,
садятся и молча закуривают.
ГУМЕНОВ: Это срыв. Я потерял любимого человека. Мне очень тяжело. Иногда я думаю: лучше быть убитым. Однако мой ангел-хранитель презирает смерть…
КАТИН: Я стрелял в воздух на автомате… Отказаться стрелять
вообще не смог, стыдно… Я люблю её, понимаешь ты или нет?
Прости…
Лейтенант поднял с песка брошенные пистолеты. Затем спросил у Гуменова
жестом, движением руки, разрешения уходить. Тот кивнул головой: иди, спасибо. Офицеры снова присели за стол.
ГУМЕНОВ: На этой операции в «зелёнке» произошло вот что.
На третий день, после рекогносцировки, я с двумя ротными шёл
вдоль дувала. И когда он закончился, мы столкнулись лицом
к лицу с парнями в джинсовых костюмах с М-16 наперевес. Они
начали стрелять сразу, с пояса, веером, мы упали. Я стрелял, падая,
одной длинной очередью, пришил левого, белобрысого. Мои рот154
Афганское марево. Над городом
155
Явление 21
Большая палатка с завёрнутым пологом. Вдали острые вершины гор. Катин
с сигаретой в руке сидит на снарядном ящике и читает письма, нервно курит.
Его куртка «хэбэ» расстёгнута, на груди блестит офицерский личный жетон, надетый через шею на тонкой верёвочке. Вокруг ходят солдаты, таскают «тудасюда» автоматы, каски, ящики. Слышен какой-то шум, где-то пролетает вертолёт, проезжает машина.
КАТИН: Письмо № 1.
Разворачивает и читает.
ГОЛОС ТАМАРЫ: Здравствуй, Шура. Здравствуй, мой хороший, добрый, нежный, милый Шура. Как приятно и как грустно писать
эти слова.
Сейчас 21.00. Ты почти час находишься в воздухе, летишь к Минску. Я-то думала: с этим городом у меня всё закончено, не тут-то
было! А получишь ты это письмо уже в Кандагаре. Впервые написала это название. Прости глупую, слабую женщину, не сведущую в политике. Впервые я услышала это название от тебя, раньше я и понятия не имела, что есть такой город, зато теперь знаю.
Интересно, письма к вам идут долго? Скоро ты позвонишь мне из
Минска. Как здорово.
И опять-же – как грустно, что не из гостиницы «Советская». Сейчас разговаривала с папой, рассказывала ему про тебя и поймала
себя на том, что говорю твоими интонациями, твоими фразами.
По-моему, даже походка у меня стала похожа на твою – чуть вразвалочку, небыстро. Только не пригибаясь.
А ты уже, будь так любезен, пригибайся. Поскольку трое суток
я практически отсутствовала, сейчас телефон буквально разрывается от звонков. Звонят какие-то совершенно ненужные мне люди,
говорят какую-то ерундистику, волнуются по поводу всякой «чепуховины» и с трепетом душевным сообщают мне всякую дребедень. Мне смешно. Я хохочу в трубку и прошу позвонить завтра.
А и вовсе хорошо – совсем бы мне не звонили. Глупые, странные
156
люди. Мне нужен только твой звонок. И твой голос. О чём они говорят? Вот ужас, да? Уже одиннадцатый час, скоро ты позвонишь.
Я уверена, что позвонишь. Как странно, Шура, я, наверное, никогда
не привыкну к этой «бешеной» цивилизации. Я успела всего лишь
доехать до дома, залезть под душ и написать страничку письма,
а ты уже за это время окажешься в другом городе. Я сейчас только
сообразила, что послезавтра приезжает муж. Нужно будет пережить этот страшный момент. Прости, Шура, может, тебе не очень
приятно читать об этом, но это важно для меня. Миша никогда
меня ни в чём не обидел, никогда не делал мне больно, никогда не
думал обо мне плохо. Но я ни о чём не жалею, ты не думай.
И повторить всё заново: я бы вела себя точно так же. Ну, вот ты
и позвонил. Шура, мой хороший, напрасно ты так истолковал мои
слова в аэропорту. Неужели ты думаешь, что я всерьёз сказала:
«Зачем ты тут приехал на мою голову?». Это прекрасно, что «припёрся» на мою разнесчастную, это великолепно, что ты притащился сюда, в этот город «над вольной Невой», это замечательно, что
Господь тебя сюда занёс. Заносил бы он тебя сюда почаще, мой
любимый, или лучше бы притащился ты сюда на мою голову чуть
пораньше. Шура, ты не думай, я верю тебе, верю каждому твоему
слову. Да и как не верить, достаточно вспомнить твой взгляд. Это
я, скорее, себе не верю. Вернее, в себя.
Я клянусь, мне никто никогда не говорил таких слов, таких искренних и чистых. Хотя в любви объяснялись часто (не буду так
уж прибедняться).
Шура, я чувствую к тебе такую нежность!!! Её хватило бы на многих, но это всё тебе одному. Впрочем, как настоящий мужчина, ты,
наверное, всем делишься с друзьями. Так пусть немного моей нежности достанется и тем мальчикам, которые там, рядом с тобой,
хоть они об этом и не узнают. Ведь вы все зависимы друг от друга,
от взаимной поддержки и помощи. А то, если вся моя нежность
достанется тебе одному, то ты начнёшь от её тяжести пригибаться
ещё больше.
И тогда через полгода я буду выше тебя на целую голову. Шучу. Ты
конкретно ни о ком из своих друзей в подробностях не рассказы157
вал. Но у меня, всё равно, такое впечатление, что я там побывала.
Вернее, не побывала, а почувствовала всё то ваше настроение, что
ли. Шура, ты сказал, что письма не все доходят. Тогда я буду письма
пронумеровывать. Это письмо № 1. Ну ладно, мой хороший. Хватит
на сегодня. Сейчас лягу спать и загадаю, чтобы ты мне приснился.
Не слишком ли я оказалась болтливой? Да, вот ещё, всё хотела тебе
сказать ещё в Питере, что ты за свой «длинный» отпуск уже отвык
от законов и повадок той жизни, аккуратно, пожалуйста…
Очень прошу. Я тебя целую и благодарю за всё, что ты для меня
сделал.
Твоя Тамара.
КАТИН: Ах, ты, милая моя…
Вытирает слезу, сворачивает письмо,
вкладывает в конверт, вынимает другое, читает.
Письмо № 2.
ГОЛОС ТАМАРЫ: Милый мой, родной мой, хороший мой. Спасибо
тебе, что ты есть. Спасибо, что судьба свела нас так – вдруг. Спасибо, что ты вернул меня к жизни. Да, да, не удивляйся. Не только я тебя (как ты уверяешь), но и ты меня. Моё существование
до встречи с тобой было не столько гадким, насколько удобным
и лёгким (за последние два года), что это, действительно, стало
уже существованием, а не жизнью.
Я этого не понимала тогда и была всем вполне довольна и вполне
счастлива. А теперь я всегда, как бы ни сложились наши отношения, буду делить жизнь на «до» встречи с тобой и «после». Я имею
в виду, конечно, встречу сейчас, в Ленинграде, 22 сентября 1984
года, а не тогда в Минске.
Пожалуйста, Шура, выполни одну-единственную просьбу – больше никогда ни о чём тебя просить не буду. Во что бы то ни стало, выберись из этой жуткой «заварушки». Я не представляю, как
я смогу этих полгода, целых полгода!!! Есть, пить, ходить по улице, осознавая каждую минуту и каждую секунду, что ты там. Там.
158
Ощущаю это «там» каждым миллиметром кожи и каждой извилиной (если они, конечно, вообще у меня имеются) своего сознания.
Впрочем, нет.
Не совсем, то я написала, что хотела. Знаешь, что неправильно во
всём сказанном? Слова «во что бы то ни стало» – грамматически
это верно, можешь не сомневаться, это пишется так.
Это неверно, по сути. Ты мужчина, и сам знаешь, когда можно
пойти на компромисс, а когда нельзя. Нельзя именно потому, что
ты мужчина. И всё же – раз уж вырвалась такая фраза – наверное,
она выдала мою слабую или даже подлую женскую сущность. Но
что написано пером, не вырубишь топором. Но ты, Шура, я думаю,
должен понять меня. Мне страшно за тебя. Кроме того, что я буду
молиться за тебя, мой дорогой политработник и член партии,
я ничего не могу сделать, чтобы помочь тебе и защитить тебя. Но
молитвы часто помогают. Ты только не усмехайся, Шура, читая эти
строки. У нас в папиной комнате висит икона, очень старинная,
ещё от бабушки – Святой Николай Угодник. Папин святой, я ведь
по отчеству Николаевна – значит, и мой святой тоже. И, ты знаешь,
всегда помогало, хотя, конечно, совпадение.
Меня в полтора года крестили в том самом Никольском соборе,
мимо которого мы проходили в ту ночь и слышали звон часов на
колокольне. У меня есть золотой крестик. Крёстные мои, правда,
уже умерли. У нас в семье все крестились в православной церкви.
Мой двоюродный брат, кстати, год назад тоже крестил сына Серёжу. И я – Серёжина крёстная мать – то есть мать «во Христе»,
самый близкий после родителей человек, духовно, пожалуй, ещё
больше близкий (так предполагается церковью). Мои именины,
т.е. день ангела, 7 декабря. Можешь меня поздравить. Я думаю, мне
ты не откажешь. Шура! Если кто-то это письмо прочитает, тебя
выгонят из армии и вся карьера рухнет. Скажут: «С кем он переписывается, этот политработник?» Шучу. Между прочим, мой дед (по
отцу) имел высокий духовный сан и занимал крепкую должность
в церковной системе города. Примерно как генерал в системе военной. У нас есть старая афиша, в 20-е годы в бывшем Дворянском
собрании (ныне большой зал прославленной Ленинградской фи159
лармонии) проходили диспуты, и вот один из них – о религии –
А.В. Луначарский, мой дед. Но в тридцать седьмом он «пропал без
вести», а потом был объявлен врагом народа. Представь, каково
было моему отцу воевать, будучи сыном врага народа. А бабка
моя – Тамара Николаевна (меня в честь её назвали) – преподавала
языки в духовной академии.
Там до сих пор висят её фотографии. Ну ладно. Ишь, расписалась!
Так вот, Шура, с чего я начала? Я боюсь за тебя, именно потому, что
«вернулся к жизни» и начал её ценить снова.
А с другой стороны, как её же не ценить, проклятую? И тогда слова
«во что бы то ни стало» имеют силу. Боже, что я пишу, Шура?
Прости мне этот бред. У меня мысли путаются, я столько всякого хочу сказать тебе и от столького предостеречь, но какое я имею
право соваться в эту твою «ту» жизнь? Я смею лезть в эти мужские
дела. Всё равно мне никогда не понять всего, да и к тому же, я думаю,
в минуту опасности решает всё за тебя твоё подсознание и, если
можно так выразиться, просто инстинкт. Я не права? Прости, Шура,
глупую бабу за этот бред, можешь ничего не отвечать мне. Я сама не
знаю, что пишу. Туману напустила, словно «облудиха». Во всяком
случае, мне очень страшно за тебя. Насчёт того, что я всё рассказала девчонкам, ты не переживай. Манечка – испытанный много раз
друг. Ты не знаешь, я пришла к ним сегодня и просто физически не
смогла бы ничего скрыть. На физиономии всё написано. Манечка,
кстати, сама обо всём догадалась. Я лишь подтвердила её догадки.
Как у тебя с женой? Прости, я на ревность не имею права, но кто из
нас должен говорить на эту тему первым? Ты?!
Целую, жду твоего письма, только твоего, от моего любимого коммуниста.
Твоя Тамара.
КАТИН (встаёт, перекладывает письма, говорит сам себе): Ладно, это
на завтра, уже поздно, всё равно ночью света нет, темнеет быстро,
как только «духовское» солнце коснётся своим краем дальней
горы. Лучше вот это, последнее. Письмо № 6, ещё успею прочесть,
а может и № 5? Итак, письмо № 5.
160
ГОЛОС ТАМАРЫ: Милый мой, хороший! Жду не дождусь твоих
фотографий из Волгограда и писем из мест более отдалённых. Где
же они? Где-то летят, бегут, спешат? Ты пиши мне хоть понемногу,
почаще, если можешь, конечно. Ладно, Шура? Мне иногда кажется,
что с твоим отъездом оторвали от меня какой-то кусок, какую-то
важную часть меня. Только удивительно, как я раньше-то жила без
этой «части». Я ведь жила и, вроде, неплохо даже. Просто страшно.
Я всё ещё всеми мыслями в тех днях, проведённых с тобой. Помню, что утром, в день твоего отъезда, я подумала: «Не так уж
у нас мало времени – полдня». Потом эти полдня растянулись на
целый день.
Потом ты улетел таки, но впереди был ещё звонок из Минска, из
Волгограда, из Ташкента – последний звонок, и всё – нить оборвалась. Ты так далеко теперь, Боже мой. Впрочем само расстояние
может и не такое огромное, но оно воспринимается как непреодолимое. То есть ты для меня сейчас, как на Луне.
И жизнь наша настолько сейчас несхожа. Мне трудно, несмотря
на твои рассказы, представить, как ты там. Хотя внутренне (если
сравнить о чём как мы думаем: ты в свободные минуты, а я всё
время), может, и схоже.
Вчера мы с Манечкой ходили в театр. Рядом с моим домом, на улице Рубинштейна, есть Малый драматический театр, он долгое время был в жутком простое, никто вообще про него не знал.
Очень скромное здание, актёры, в основном, совсем молодые.
С прошлого сезона там главный режиссёр Лев Додин. Единственный, на мой взгляд, стоящий режиссёр в Ленинграде. В театр сразу
стало не попасть.
Так вот, спектакль, который мы смотрели, представь себе – «Муму»! Из этой повести получился совершенно взрослый спектакль.
Не о том, как погубили бедную собачку и не о страданиях бедного
немого дворника, а о трагедии русского характера, в самом широком смысле. Спектакль – блеск! Кстати, на сцене живая собачка
и очень похожа на мою. Тебе это интересно?
Я пишу и думаю: «До того ли тебе сейчас, не кажется ли тебе оттуда бредом вся наша жизнь?»
161
А знаешь, почему Герасим назвал свою собачку Му-му? Потому
что всю жизнь мечтал иметь корову. Это я случайно услышала
от одного из юных зрителей спектакля. Сейчас мы с Маней идём
в Эрмитаж в золотые кладовые. А потом ещё походим по залам,
пока не устанем. Вот такая у нас программа. Шура, милый мой.
Я уже написала тебе, Бог знает сколько писем, – это пятое. А от
тебя пока ничего нет. Я не в претензии. Очень хочется скорее, хоть
как-то восстановить ту ниточку, которая оборвалась после твоего
последнего звонка.
Целую тебя, мой родной.
Твоя Тамара.
Катин нервно следит за солнцем, которое касается горы.
КАТИН: Ну вот, шестое, хоть немного успею почитать.
ГОЛОС ТАМАРЫ: Родной мой, Шура! Сижу сейчас дома одна-одинёшенька, совершенно озверевшая от всяческих хозяйственнобытовых проблем, так стало грустно, думаю, чем бы заняться?
И вдруг счастливая мысль, а почему бы не написать ещё одно письмо тебе, и сразу стало так весело, ужасно. Здравствуй, моя радость!
Живу только ожиданием концертов. Насколько позволяет судить
моя интуиция, вернее, даже не интуиция, а некое биоэмоциональное поле, способное принимать телепатемы, думаешь ты обо мне
довольно часто и достаточно интенсивно. Вчера я была на спектакле и была просто потрясена, давно не испытывала подобных
чувств в театральном зале. «Счастье моё» – инсценированная повесть некого А. Червинского (раньше я про него и не слыхивала).
Написана она недавно в модном стиле «ретро», о 40-х годах, послевоенное время.
Но, по-моему, не сильно хороша повесть, сколько сам спектакль.
Обязательно сходим, рассказывать бесполезно, это надо видеть
и чувствовать. Мне вчера приснился сон: я приезжаю к тебе в Афган на автомобиле. «Абстрактный» Афган явился мне как узенькая булыжная улочка с тёмными домами, очень ярко освещённая
солнцем.
162
И по ней снуют тётки в чёрных одеждах с маленькими телевизорами в руках.
Какие-то люди со страшными выражениями лиц, одетые в чёрные
халаты и чалмы, отбирают у них телевизоры, на экране которых
поёт Миша Боярский «Городские цветы».
Я ужасно возмутилась этому безобразию.
Я хочу выйти из машины или подъехать к тебе, мне сказали, что
ты в конце улицы, но она такая узкая и машина по ней не проедет.
А из машины выйти боюсь – существует некая опасность. Потом
я вышла из машины и пошла. А «духи» оказались прозрачными,
потом не помню, что было, но я тебя не нашла и была ужасно обижена, что ты не плюнул на этих «духов» и не прибежал ко мне.
Так я проснулась с ощущением страха и обиды, хотя, конечно, сон
смешной. Мне показалось, вещий.
Накануне по ТВ «Времени» показывали Кабул и затем Боярского,
вот я и смешала во сне всё вместе с тобой. Недавно заглох мотор
на узеньком перекрёстке в моей машине, какой-то идиот сзади как
начал гудеть! Это жутко на нервы действует. Я растерялась, стала
суетиться и как назло не завести. Расстроилась чуть ли не до слёз,
а потом думаю, какого чёрта? Вышла из машины и предложила
помочь ему нажимать на гудок, пока он попробует завести мою
машину. Но он оказался без чувства юмора, пробормотал что-то,
не очень приличное, развернулся и уехал, а вообще-то ты не волнуйся, я, как ты говоришь: «аккуратненько…»
Сегодня всю ночь читала в «Юности» новую повесть Б. Васильева
«Завтра была война». Рыдала, как ненормальная, аж задыхаться
под конец начала. Пора нервишки подлечить. Теперь, наверняка,
все театры начнут рвать на части эту повесть. Надо что-то ставить
к 40-летию Победы. Шура, сегодня мы с братом подсчитали, что
в 2000 году ему будет ровно «полтинник», а мне сорок три. Я ещё
буду ничего себе, да? Представляешь, что это будет за Новый год?
Новый век и новое поколение, новое тысячелетие. Ты тоже будешь
ещё молоденький. Интересно, какие мы будем? И что вообще будет? Таниной дочке Инне будет двадцать семь, т.е. столько, сколько
нам сейчас с Манечкой. Как мы ей будем завидовать. Хотя сейчас
163
нам уже кажется, что мы не молоденькие. Столько бумаги исписала, а ни разу не поцеловала. Бессовестная.
Целую, мой хороший, и жду-жду-жду письма. Люблю тебя.
Твоя глупая актрисуля.
P.S. Я, как и обещала, молюсь за тебя. Тебе это не противно?
Ты – чудо!
К Катину подсаживаются солдаты с гитарой. Один из них поёт:
На краю Афганистана дуют ветры постоянно,
И песок бросают нам в глаза.
Служим здесь мы очень рьяно,
По ночам нам снится ванна
И твои прекрасные уста.
А ты всё жди меня, всё жди меня домой.
Я завтра ухожу в последний бой,
Я завтра ухожу в последний бой,
Лишь для того, чтоб встретиться с тобой.
Канадагар – он город хмурый,
День и ночь грохочут «буры»,
Гранатомёт палит из-за угла…
ГОЛОС (команда): Строиться на вечернюю проверку!
КАТИН (гитаристу): Ну что, пройдём, ребята, проверимся. Серёга,
строй роту.
СОЛДАТ (с гитарой): А попеть под гитару потом будет можно?
КАТИН: Можно, можно. Я к вам в палатку отдам приёмник. Ночью
хорошо ловится Москва, может, будут какие-то концерты интересные. Согласны?
СОЛДАТ (с гитарой): Чай уже готов, если хотите, свежий, пакистанский.
Все уходят, гитарист наигрывает, все поют хором негромко,
каждый как бы про себя:
164
Нас с тобой судьба очень крепко связала,
Наших верных друзей не забыть никогда.
Расплескали мы крови по «зелёнке» немало,
И придётся ещё, коль возникнет судьба.
Только просьба ко всем – не забыть эти встречи,
Не забудьте друзей, не забудьте их песни,
Их поддержка в бою счастье нам принесла.
Явление 22
Большая палатка. Пустыня. Горы. Солдат-дневальный с автоматом, в каске и бронежилете, стоящий под грибком из дерева с жестяной крышей. Три солдата надевают бронежилеты, торопливо проверяют магазины, рассовывают гранаты по
карманам. Катин надевает куртку с нашитыми кривыми карманами для автоматных магазинов, берёт автомат в руку и ходит возле палатки, кричит куда-то.
КАТИН: Семёнов!
ГОЛОС: Да.
КАТИН: Пулемёты зарядил? ПКТ трассерами?
ГОЛОС: Да. Трассерами.
КАТИН: На связь вышел?
ГОЛОС: Да.
КАТИН: Ну и что?
ГОЛОС: Спрашивают, где «Крюк», эвакуационня группа? (Пауза.)
Требуют, чтобы быстрее выезжали, уже кричат.
КАТИН: Семёнов!
ГОЛОС: Я, товарищ гвардии старший лейтенант!
КАТИН: АГС зарядил? Коробки с лентами подготовь.
ГОЛОС: Да, это готово.
КАТИН: Осечки не будет, как в прошлый раз?
ГОЛОС: Выедем за бригаду, стрельнем в пустыню, проверим и пулемёты и АГС.
165
КАТИН: А где Мурат? Что он там ковыряется, не заводит? Или
опять зажигание?
ДРУГОЙ ГОЛОС: Всё готово, две жёсткие и две мягкие буксирные
сцепки на штатном месте с присоблениями. Баки полные. Движки
горячие, недавно прогревал по графику, можно ехать.
КАТИН: Заводи!
Звук двигателей.
(Солдатам.) Ну а вы, что возитесь? Вчера надо было всё проверять,
после выезда. Медицинские пакеты дополнительно заберите в палатке, бегом! По местам!
Солдаты в боевом снаряжении быстро занимают штатные места в БТР, двое
из расчёта АГС-17 стоят в люке позади башни, сверху которой прикреплён
станковый гранатомёт.
КАТИН: Володя, ну всё, счастливо, некогда, я поехал.
Ковалёв берёт у Катина автомат и дёргает на себя, тот не даёт.
КАТИН: Ну, ты чего? Вова! Ну!
КОВАЛЁВ: Ты заменщик, тебе не положено. Понял?
КАТИН: Ну пошутил и хватит.
КОВАЛЁВ: Я тебе сейчас пошучу.
Бьёт Катину в грудь наотмашь.
Катин уворачивается и, потеряв равновесие, падает.
Я тебе, с…а, пошучу. А ну, назад! Отдай автомат.
Где ваши офицеры и прапорщики? Что, больше некому?
Катин сидит на песке и крутит головой.
СОЛДАТЫ: Все на местах.
КАТИН: Семёнов! Готов или нет? Связь мне!
ГОЛОС: Товарищ гвардии старший лейтенант. У меня готово.
Обижаете, дембель уже скоро.
КАТИН: Сейчас трогаем коней! Дополнительно возьму сигарет.
КАТИН: Сегодня больше некому. Кто в Союзе, кто в командировке
и в госпитале. Нового ротного ещё нет.
КОВАЛЁВ: Семён!
ГОЛОС: Да.
КОВАЛЁВ: Иди ко мне, дорогой.
Идёт к домику-канцелярии роты, берёт со стола две пачки «Примы», быстро
выходит. Вбегает Ковалёв с перекошенным лицом.
Подходит солдат в жилете с карманами, с торчащими в них автоматными
магазинами, с АКСом, надетым через шею на грудь, в шлемофоне.
КОВАЛЁВ: Шура! Шура! Стоять, парень! Ко мне!
КАТИН: Ты чего? Закурить тебе или ещё что-то случилось, ну, быстрее, Володя, я уезжаю срочно по команде ЦБУ, нет времени.
КОВАЛЁВ: Куда ты уезжаешь?
КАТИН: В Кандагар, на «Чёрную площадь». БТР подорвался на
мине в обочине дороги, срочно надо ехать, у них там сегодня жарко, «духи» обложили, БТРов мало, порвали все тросы. Мне приказано эвакуировать.
КОВАЛЁВ: Стой, Шура. Послезавтра тебе по замене в Союз. Твоего
заменщика перехватили в Кабуле. Но ты-то в этом не виноват.
СОЛДАТ: Товарищ гвардии капитан, сержант Семёнов по вашему
приказу прибыл.
КОВАЛЁВ: Всё. Не поедешь, понял меня? (Сержанту.) Гвардии старший лейтенант Катин – заменщик, ему нельзя.
Гвардии сержант Семёнов, смирно!
На правах старшего по сопровождению колонн бригады и командира ДШБ назначаю командиром эвакуационной группы бригады
гвардии сержанта Семёнова. Приказываю: дежурной эвакуационной группе на штатном тягаче – БТР в составе 1-й десантно-штурмовой роты совершить марш по маршруту: военный городок 70-й
166
167
ОГмсбр – город Кандагар, «Чёрная площадь», обеспечить эвакуацию повреждённой боевой техники. Доставить указанный командиром роты повреждённый БТР в ремонтную зону бригады.
Личному составу группы действовать согласно боевому расчёту
группы. Радиобмен в движении вести на частоте 1-й ДШР. Заместителем назначаю гвардии рядового Тесленко. По выполнении задачи доложить на ЦБУ, лично мне через радиостанцию дежурного
тягача, позывной «Крюк 2».
Вольно! Вопросы есть?
СОЛДАТ: Вопросов нет. Разрешите выполнять, начать движение?
КАТИН: Вперёд!
КОВАЛЁВ: Помолчи. Слова не давали. Экипажу эвауационной
группы начать движение. С Богом! Вперёд!
БТР, плавно покачиваясь, отъезжает,
и звук работающих двигателей удаляется.
Шура, ты уже всё! Собирай своей Тамарке подарки.
КАТИН: Володя, мне не по себе.
КОВАЛЁВ: Вот поэтому-то не надо ехать, что не по себе. «Влепят»
гранату в борт, и будет «по себе»! Прощай, замена, здравствуй, госпиталь, если ещё повезёт. Или на мине подлетишь…
КАТИН: До этого не летал.
КОВАЛЁВ: А я «летал» девять раз и знаю, как бывает, получше твоего. Всё, решили. Что пишет Тома? Как в Питере? Новости есть?
КАТИН: Вот последнее письмо. Пишет об одном: скорее домой,
ждёт, соскучилась, не находит себе места. Да вот письмо.
Достаёт из внутреннего кармана куртки письмо № 6 с фотографией внутри.
КОВАЛЁВ (разглядывает фотографию): А это кто?
КАТИН: Это она с подругой Манечкой в Ялте прошлым летом.
КОВАЛЁВ: А это что за надпись сзади их на стене? Кажется, туалет.
КАТИН: Это она написала почему. Они искали битый час туалет на
пляже и сфотографировались, а потом вдруг увидели, что на фоне
168
этого нужного всем людям желанного здания, которых в иных
местах так нам порой не хватает иногда, хоть волком вой на всю
улицу.
КОВАЛЁВ: Ну ладно, хватит про туалеты, давай про любовь. Где
письмо? Что пишет Тома? Я рад за тебя, меня тоже ждут жена, сын
и дочка.
КАТИН (читает вслух): Здесь можно читать. Зачитаю тебе вот это:
Милый мой, родной, радость моя единственная, любимый мой!
Что же я такое делаю! Ты там сейчас где-то на боевой операции,
а я заставляю тебя дёргаться. Пишу тебе всё, что в голову взбредёт,
вместо того, чтобы стараться поддержать, подбодрить тебя. Всё
свободное время у меня уходит на письма тебе, на обдумывание
твоих. Еду на автобусе и думаю о тебе, вспоминаю, мечтаю. Иногда, правда, проезжаю нужные остановки. Ну, это ничего.
Ты уж прости меня, мой хороший, опять сегодня ночью ревела от
тоски по тебе. Всё равно, Шура, это ерунда. Главное – ты любишь
меня, а я (о Боже!) тебя. Остальное всё неважно, и мы обязательно
встретимся.
Удивительно, но при всей усталости, замотанности, куче дел написать тебе письмо всегда находятся и время, и силы.
Это как «отключка» от всего и всех на час-полтора, в это время
я там, у вас. Господи, где-то ты сейчас на самом деле? Вот ужас.
Дай Бог тебе всего-всего. И всем остальным, кто там с тобой!!!
Давайте уж там «аккуратненько»…
Милый мой, хороший мой, когда ты получишь это письмо, вы уже
вернётесь…
И всё равно, удачи, удачи и ещё раз удачи. Ты мне всё потом расскажешь? Рассматриваю твои (ваши с Ковалёвым, ему огромный
привет и поцелуй в щёчку, ты разрешаешь?) фотографии.
Лупы нет, но и без лупы, невооружённым глазом ясно, ты – чудо!
Хотя чудес не бывает, но ты исключение из всех и всяческих правил.
Таких, как ты, нет, никогда не было и не будет. Во всяком случае
в моей жизни. Не устаю благодарить свою (и твою) счастливую
судьбу за то, что свела нас так внезапно.
Сегодня письма от тебя не ждала, но завтра надеюсь.
169
Очень люблю тебя. Давай лучше описание, описание природы, как
у Зощенко: «Море булькотело…».
У тебя это «здорово» выходит: «Люблю тебя больше жизни. Температура у нас 55 градусов по Цельсию. Больше всех на свете люблю тебя». Ну вот, опять пишу не то, что надо. Приедешь – дашь
мне подзатыльник, ладно? Ты и «такую» будешь любить?
Целую и обнимаю, родной мой Шура. Ковалёву привет.
Твоя Тамара.
КОВАЛЁВ: Напиши ей от меня привет и пожелай удачи. А кто у неё
муж?
КАТИН: Какая разница? Моё дело вернуться в Союз целым и невредимым, а там будет видно.
КОВАЛЁВ: Ну и? Не понимаю. Это что, всё решает в твою пользу?
КАТИН: Нет, это пусть решает уже она. Моё дело вернуться. Как
быть с первой женой? Не знаю. Она редко пишет, и наши отношения сильно охладели.
КОВАЛЁВ: Тебе каждый день письмо или два. Ты не считал, сколько всего?
КАТИН: Если и завтра будет письмо, то в день замены будет 94 письма.
КОВАЛЁВ: 94 письма? Так это роман в письмах. Мне моя Танька
столько за весь Афган написала, а тебе за три месяца.
КАТИН: Я не имею права что-либо изменить. Всё будет, как решит
она. Знаю однозначно – любить по-настоящему мне Господь Бог
отпустил только её. Володя, я люблю её больше жизни.
КОВАЛЁВ: Не верю. Читал, видел в кино, но чтобы так, как ты,
Шура, «влипнуть» за четыре дня общения, вижу в первый раз.
А может, ты заболел психически? Контузии, типа, усугубили? Это
норма, а может, пройдёт?
КАТИН: Судьба меня жестоко накажет, если я ей изменю. Мы знали друг друга пять лет, и все эти годы я её безмолвно любил. Она
не догадывалась. В отпуске случайно я признался ей в этом, а она,
оказывается, этого ждала. Потом я не имел большой надежды на
продолжение отношений, но вот ты же видишь… Когда я читаю её
письма, у меня перехватывает горло.
170
КОВАЛЁВ: Мне такого никто никогда не писал. В Союзе такое чувство носить в сердце – большая проблема. Я боюсь за тебя. Мне
кажется, ты болен ею как-то странно, даже маниакально.
Звук двигателей БТРа донёсся в открытую дверь и пропал. Вошёл Поздняков,
устало сел на ящик, смотрит на них, никем не замеченный.
ПОЗДНЯКОВ: Заменщику привет!
КАТИН: Ну вот и Миша. Что там случилось?
ПОЗДНЯКОВ: Ничего особенного. Все живы. Перепугались ребята.
Старый бывалый с молодым водителем БТР моей роты менял позицию и влез на обочину. Там две мины, одна на одной. Взрывом
перевернуло ветерана вместе с молодняком. Из БТРа все выскочили, и он от стыда загорелся. На счастье, топлива было немного.
Танком перевернули, но буксировать его было нечем.
Передали донесение об этом в центр боевого управления бригады.
Дальше после подрыва БТРа «духи» начали обстрел проходившей
колонны и было не до того, мы отвечали.
Вероятно, он им мешал, постреливал со страху…
Вовремя появились десантники на пяти БМП-2. 1-я ДШР со свежим боекомплектом пушек и пулемётов быстро «разобралась
с духами», прикрыла наш выход из-под обстрела на «Чёрной». БТР
без бортовых номеров зацепил и «уволок» нашего подгоревшего
ветерана.
Я пришёл узнать, не твои ли ребята так дружно постарались?
КОВАЛЁВ: А кому ещё? Давай заходи…
Входит Гуменов, издалека кричит.
ГУМЕНОВ: А где влюблённый заменщик? Где этот женский угодник? Письма туда и обратно каждый день! Безобразие! Я предлагаю назвать его именем той женщины, чьи письма не дают ему
спать уже три месяца. А нам спокойно жить в тревоге за него.
И вообще, что это будет за фамилия, Катин? У вас что, одни Катьки в роду?
171
КАТИН: Бабка – Катька, сестра – Катька, племянница – Катька, тётка – Катька одна и вторая ещё есть. Семейная традиция: все дочки – Катьки.
ГУМЕНОВ: Вот будешь теперь Тамаркин. Тамаркин! Чем думаешь
отмечать замену?
КОВАЛЁВ: Ты бы сам лучше пошевелил мозгами, а то Шура до сих
пор думает, что у тебя тогда была осечка.
ГУМЕНОВ: В этот раз будет без осечек, мне привезли передачу от
друзей из Кабула. (Достаёт пакет из кармана.) Настоящий мелкомолотый бразильский кофе и бутылка столичной водки. Ребята,
живём!
Подходит к столу, кладёт пакет и берёт в руки книгу, лежащую на столе.
Евгений Онегин! Александр Сергеевич, четвёртый том. А где ты
его здесь-то нашёл? О-бал-деть. Тамарин угодник решил теоретически исследовать предмет своей грусти. Ну что? Погадаем, а?
КАТИН: Оставляю тебе на память, как руководство к дуэлям.
ГУМЕНОВ: А что? Я бы внёс положение об офицерской дуэли
в Дисциплинарный устав Советской Армии. Вот тогда ни один хам
не посмел бы оскорблять подчинённых, а по нашему уставу жалуйся один на другого, а они сидят в одном кабинете…
Гуменов листает роман «Евгений Онегин».
ГУМЕНОВ: Кому погадать? Катин, тебе? Номер страницы и строка?
КАТИН: Десятая страница, двадцать четвёртая строка.
ГУМЕНОВ: «Когда ж хотелось уничтожить ему соперников своих,
Как он язвительно злословил! Какие сети им готовил!»
Н-да, «хорошее» начало тебе, Шура, в Союзе… многообещающее.
Читаем дальше:
«Но вы, блаженные мужья,
С ним оставались вы друзья:
Его ласкал супруг лукавый,
Фобласа давний ученик,
172
И недоверчивый старик,
И рогоносец величавый,
Всегда довольный сам собой,
Своим обедом и женой».
КАТИН: Тебе не кажется, что это не про меня?
ГУМЕНОВ (уклончиво): Давай ещё, это всё про тебя.
КАТИН: Семьдесят первая страница, пятая строка.
ГУМЕНОВ (листает, читает):
«Скажу без блёсток мадригальных:
Нашед мой прежний идеал,
Я, верно б, вас одну избрал
В подруги дней моих печальных,
Всего прекрасного в залог,
И был бы счастлив… сколько мог!»
КАТИН: Ты не ошибся, это так по этим цифрам?
Смотрит в книгу.
ГУМЕНОВ: Пушкин по жизни ошибался, но никогда не врал.
КАТИН: Тогда давай ещё, в последний раз. Сто двадцать девятая
страница, двадцать пятая строка.
ГУМЕНОВ (листает и читает):
«Никто не помнит, уж другому
Его невеста отдалась.
Поэта память пронеслась
Как дым по небу голубому,
О нём два сердца, может быть,
Ещё грустят… На что грустить?»
КАТИН (потрясённо): Да-а. Небесная кухня – твоё гадание. Всё в десятку. О нём всегда думали много я и она.
ГУМЕНОВ: А это что за цифры, Тамаркин?
КАТИН: Эти цифры означают адрес: квартиру и номер моего дома
и близких мне людей.
173
ГУМЕНОВ: А хочешь, что тебе скажет Грибоедов в своём «Горе от
ума»? Вот у меня книги, это тебе на память от меня. Открываем.
Твои цифры какие?
КАТИН: Не надо, Андрей, достаточно. Ну да ладно: 71 и 5.
ГУМЕНОВ: Грибоедов тоже не врал, за что и поплатился. Ну вот,
листаем. Ага, Софья говорит:
«Что гений для иных, а для иных чума,
Который скор, блестящ и скоро опротивит,
Который свет ругает наповал,
Чтоб свет об нём хоть что-нибудь сказал;
Да этакий ли ум семейство осчастливит?»
КАТИН: Твой Грибоедов – вещун.
ГУМЕНОВ: Но он честный вещун, так что я здесь совершенно ни
при чём. Великий Грибоедов хорошо знал свойство всех честных,
порядочных людей – не молчать. Честным людям нечего скрывать
перед обществом.
КАТИН: Твою честность я на себе уже испытал. Пока от неё страдают только твои друзья.
ПОЗДНЯКОВ: Ребята, давайте сварим кофе. Его ещё мы не пили.
Чай с вами я уже пил в прошлый раз, что произойдёт дальше, уже
известно. Шура, ты хозяин, угощай.
КАТИН: Сейчас, ребята, достану кружки и примус.
Вытаскивает и ставит на пол, разжигает примус.
КОВАЛЁВ: Всё это грустно. Послезавтра Шура улетит, а как быть
с письмами? Может, придут ещё?
КАТИН: Наверное. Но ты, Володя, перешли моим друзьям в Минск,
вот адрес. Родителям не хочу, не надо беспокоить лишними потрясениями.
ПОЗДНЯКОВ: Я тоже скоро уеду. Куда – неизвестно. По жизни –
сплошная неизвестность. Как у Владимира Высоцкого:
«Только вот в этой скачке теряем мы лучших товарищей,
На скаку не заметив, что лучших товарищей нет…»
174
Где сейчас Девятериков? В каком госпитале? Ну что, кофе готов?
Может, вначале выпьем, а потом кофе?
КАТИН: Кофе навалом… ещё потом можно будет сделать, и водка
добавить есть…
Разливает кофе и добавляет водку по кружкам. Звук двигателей БТРа.
Входит солдат Семёнов с испуганным лицом.
СЕМЁНОВ: Товарищ гвардии капитан! Разрешите доложить о выполнении приказа?
КОВАЛЁВ: Слушаю, товарищ гвардии сержант!
СЕМЁНОВ: Товарищ гвардии капитан, а как докладывать?
КОВАЛЁВ: Как есть, так и говори. Что стряслось?
СЕМЁНОВ: Как для Вас или для начальства?
КОВАЛЁВ: Как для меня.
СЕМЁНОВ: Десантники на БМП и мы с ними прибыли на «Чёрную
площадь». БМП стреляли из пушек и пулемётов. Мы прицепили
тросом обгорелый БТР. У него «рулевое» исправно, а тормозов нет.
Едем, скорость 80, и вдруг из переулка, сразу за «Чёрной площадью», выстрел из гранатомёта метра полтора выше башни нашего
БТРа. Я стоял в открытом командирском люке, и мой шлемофон
дёрнуло вверх, оказывается, это пролетавшей гранатой чуть не сорвало с головы от воздушной волны. В это время из другого переулка выезжает какая-то старая афганская машина. Нам деваться
некуда на узком переулке, и мы её на скорости ударили корпусом,
и она врезалась в дом и там загорелась. Нам тормозить нельзя, сзади летит на прицепленом тросу БТР. Так, товарищ капитан?
КОВАЛЁВ: Так-то оно так, а люди в ней были?
СЕМЁНОВ: Не заметили, всё так быстро случилось…
КОВАЛЁВ: Солдаты все целы?
СЕМЁНОВ: Я вот ушибся, и в ухе звенит. Все целы, а фары все
с правого борта сорваны.
ПОЗДНЯКОВ: А я-то думаю, что горело впереди? Колонна ещё
только пошла, а уже клубы дыма перед нею. Знаю хорошо, что там
наших нет.
175
КОВАЛЁВ: А колонна шла вслед за вами?
СЕМЁНОВ: Метрах в двухстах сзади.
КОВАЛЁВ: Шура! Это «духовские» штучки. Вспомни, как мне
подсовывали автобус старый или какую-нибудь дрянь на колёсах
и потом жаловались, что шурави на всё подряд давят. А потом
требуют деньги у командования бригады, заразы. Все целы, а это
главное.
КАТИН: Хорошо. Ну, теперь давай, как для ЦБУ и начальства.
СЕМЁНОВ: Эвакуационная группа ремроты действовала совместно с 1-й ДШР. В ходе эвакуации повреждённого БТРа 6-й МСР из
района «Чёрная площадь» в Кандагаре, на участке дороги возле
поворота на участок «Площадь с пушками», были обстреляны из
гранатомёта.
Водитель отреагировал на разрыв гранаты и корпусом БТРа зацепил глиняный забор на повороте. БТР сзади, на тросу, ограничил
радиус поворота.
Мы увеличили скорость, и всё. Доставили БТР 6-й МСР в парк боевых машин, на броне БТРа ремроты нет фар и содрана краска.
КАТИН: Моё мнение, ничего не надо придумывать. Если спросят,
то расскажешь, как было. Завтра я ещё буду здесь и напишу тебе
представление на медаль «За отвагу». Ты её давно заслужил, молодец. Иди и передай Мурату – отремонтировать и дозаправить. БТР
должен быть готов к выезду всегда.
Оружие зарядить и доложить, радиостанцию выключить. Всё.
Построй экипаж и объяви всем бладарность от имени гвардии капитана Ковалёва.
ГУМЕНОВ: Весёлое дело. Ты должен был сегодня выезжать? Я бы
тебя там встретил, дурака, долго бы в Союзе вспоминал мою щедрость.
КОВАЛЁВ: Это я его снял с БТРа.
ПОЗДНЯКОВ: Это я уже понял. Очень опрометчиво, Шура. С вами
не соскучишься, попили, что называется, кофейку.
КАТИН: Я сегодня в первый раз за два года не поехал благодаря
Ковалёву. Вдруг вспомнился Петька Скобников, мой сослуживец
по Уручью в Минске, командир разведвзвода был в нашем ДШБ.
176
Он погиб в день своей замены на выезде из Кандагара в 81-м году,
возвращался в бригаду собираться домой. Пуля попала ему в лоб.
Ну что, помянем павших…
Чокаются, пьют кофе.
КОВАЛЁВ: Вот видишь, а ты говоришь: тебе не по себе. Вот час назад было бы по тебе и в день замены. И нам бы мало не показалось
на твоих поминках.
ГУМЕНОВ: Откуда это? Выполнять долг до последней черты возможности, хотя всем вокруг уже очевидно, что это не надо. Генетика?
КАТИН: А ты-то сам? Какого чёрта вечно лезешь куда не надо?
КОВАЛЁВ: Умнеем, ребята, умнеем. Только вот, пока не поджарили
здесь как следует, никто так бы сейчас не думал.
ПОЗДНЯКОВ: Пора прощаться. Ночью я ухожу в засаду. Пойду готовиться. Прощай, Шура. Желаю тебе семейного счастья.
Пиши.
Обнимает.
Пока всем. Простите за то, что не могу с вами выпить и посидеть
как надо.
ГУМЕНОВ: Я тоже, пожалуй, пойду. Совещание у командира.
Утром рано выезд. Буду завтра здесь, успею проститься ещё раз.
Желаю тебе того же, что и Миша. Не забывай то, что я тебе сказал,
как бывает.
Разливает остатки водки.
Ну ладно, давай по крайней. Миша, ну?
КАТИН: А что, мы уже никогда не встретимся? Давай за встречу…
КОВАЛЁВ: Предлагаю в Ленинграде 9 мая, в пять часов вечера,
каждый год, в Катькином саду. Это возле театра Пушкина на Невском проспекте. Кто будет в это время там, обязан явиться…
177
ГУМЕНОВ: Встретимся. Обязательно встретимся: через год, два,
пять, десять, двадцать лет, но обязательно. Шура, прощай. Не поминай меня, дурака, лихом. А ты, Володя, идёшь?
КОВАЛЁВ: Я ещё побуду с ним, не знаю, что завтра, может, потом
не успею проститься.
КАТИН: Андрей, попробуй поступить в академию. Я бы очень хотел увидеть тебя генералом, умным, добрым, с женой и детьми.
Володя! Кому тогда ещё быть ими, как не вам… Прощай, Андрей!
Прощай, Миша!
Обнимаются втроём. Остаются Катин и Ковалёв.
Катин показывает жестом на кружки.
КОВАЛЁВ: Как у тебя с ней будет дальше? Служба и её профессия
несовместимы. Шура, всё, я больше не буду, прости, сегодня нельзя. Ну, так как?
КАТИН: Нам обоим выпало счастье любить друг друга. Почему
я после замены не имею права на своё личное счастье?
Я очень надеюсь, что мне пойдут навстречу и я смогу хоть что-то
в этой жизни изменить.
Вот в последнем письме она пишет:
«Вчера посмотрела фильм “Баллада о солдате”.
Раньше я его не видела, но сейчас как-то странно восприняла.
У меня вообще глаза на мокром месте всегда, но тут я рыдала белугой, нервнобольная. Если будет возможность, пофотографируйся
ещё с Ковалёвым на пару и пришли, ладно? Когда уже к Манечке
постучит почтальон и скажет: «Принёс письмо для вашей девочки
Тамары».
Желаю тебе скорее вернуться.
Не за горами наша встреча. Ура! Очень люблю тебя.
Целую тебя, мой милый, любимый мой. Жду. Твоя Тамара».
Она пишет уже о нас.
Ты для неё тоже стал дорог, Володя.
КОВАЛЁВ: Прощай, Шура, на всякий случай, ночью могут поднять
по тревоге на задачу. А ей передай, что Ковалёв её тоже любит.
178
КАТИН: Спасибо, Володя. Прощай. Или до встречи, если что.
Подходят три солдата. Один из них с гитарой.
Солдат с гитарой поёт песню:
Два года прошло, пролетело, и ты улетаешь
Подальше от этих проклятых Богом мест.
За этим столом мы тебя сейчас провожаем
И вроде сказали уж всё, а песня всё ж есть.
Ты сядешь на борт самолёта, в Союз улетая,
И крикнешь у трапа:
«Всё к чёрту, ребята, привет!»,
Но ты не забудешь друзей, которые живы,
Не сможешь забыть ты и тех, которых уж нет.
Не всем удалось здесь повесить на грудь медали,
Не всем удалось по костям на должность залезть.
Но главное, друг, остался ты верен присяге,
А мужество, доблесть, отвага в груди твоей есть.
Ты встретишь как брата того,
кто служил в Кандагаре,
Зайдёте и сядете в первый попавший кабак,
Вы скажете тосты за жён и хозяев,
Но третий, уж точно, за тех, которых уж нет.
179
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Явление 23
Стол с бумагами, разложенными в ряд, ближе к правому краю. Три телефона,
расположенные слева в ряду на столе. За столом сидит полковник. Папаха лежит рядом с телефонами на столе. Рядом сидит на стуле майор. Слева и справа
от стола стоят стулья. За спиной у полковника висит карта Советского Союза.
На ней лозунг: «Учиться военному делу настоящим образом» В. И. Ленин.
Над картой висит портрет В. И. Ленина.
Полковник и майор ведут между собой разговор.
Раненые в боях воины Кандагарской бригады в полевом госпитале.
1984 год
ПОЛКОВНИК: Когда ты вернулся из Германии?
МАЙОР: Год назад. Квартира у меня есть, машину я купил ещё
раньше, но уже продал и хочу купить новую.
ПОЛКОВНИК: Да, годы идут. Давно ли мы были капитанами с тобой в Бресте? А я вот так никуда и не ездил. Двадцать четыре года
служу в этом округе, а с месяц назад уже здесь у вас на генеральской должности, и вот встретились.
МАЙОР: Ну, теперь Вам Бог в помощь.
Открывается дверь, Катин входит в кабинет с радостным лицом, улыбается.
КАТИН: Товарищ полковник! Старший лейтенант Катин прибыл
для дальнейшего прохождения службы. Представляюсь по случаю
назначения на должность заместителя командира мотострелковой
роты по политической части.
ПОЛКОВНИК (хмуро, сразу поменявшись в лице): Откуда прибыли?
Майор принял подобострастный вид.
КАТИН: Вернулся из Афганистана. Желаю на своё место службы.
ПОЛКОВНИК: А что Вы улыбаетесь? Что, Вам здесь щи хлебать
дают? Ваши документы.
180
181
Катин достаёт документы, подаёт.
КАТИН: Я доложил, что прибыл. Не был здесь два года и очень рад
встрече с сослуживцами.
ПОЛКОВНИК: Может, Вы пьяный? Как ведёте себя? Знаю я вас
из Афганистана, мародёрствуют там и убивают мирных жителей,
а потом на них бумаги из прокуратуры приходят. А может, Вы там
спились? Откуда я знаю? Тем более по документам Вы перехаживаете очередное воинское звание два с половиной года.
КАТИН: Я прибыл для дальнейшего прохождения службы. Вы, товарищ полковник, не правы.
ПОЛКОВНИК: А Вы много разговариваете. Явно, Вы пьяный. Если
это таки от Вас есть запах, мы Вас отправим обратно. Товарищ
майор, проверьте его, дайте ему стакан, пусть дыхнёт.
КАТИН: Да что Вы, в самом деле? Я же вернулся, на своё место
службы и ничего мне больше не надо. Честной службой докажу,
что Вы ошибаетесь, это не по адресу.
Майор подсовывает стакан Катину, тот дыхнул.
ПОЛКОВНИК: Ну что, товарищ майор, пахнет?
МАЙОР: Одеколоном «Лаванда».
ПОЛКОВНИК: Одеколон пьёте?
КАТИН: Товарищ полковник, о воинах-интернационалистах это
всё слухи.
ПОЛКОВНИК: О вас, о 40-й армии в Афганистане, говорят приказы Министерства обороны, о преступлениях, совершаемых личным составом каждый месяц.
КАТИН: Я с министром обороны Маршалом Советского Союза Соколовым С.Л. в мае 1983 года в Кандагаре, в 70-й бригаде на строевом
смотре, здоровался за руку, и он мне сказал «спасибо» за службу…
ПОЛКОВНИК: Мы все так однажды здоровались.
МАЙОР (деликатно): Может мне лучше выйти?
ПОЛКОВНИК: Подождите, у меня с Вами есть ещё серьёзный разговор. (Катину.) Так, ну что? Будете служить или улыбаться?
182
КАТИН: Буду служить.
ПОЛКОВНИК: Завтра пойдёте в свою часть и представитесь, а там
время покажет, кто Вы.
КАТИН: Разрешите идти?
ПОЛКОВНИК: Идите и не забудьте, что завтра Вы уже на службе.
Катин уходит.
МАЙОР: Где-то я уже его видел. У нас в штабе округа. Припоминаю, ему предлагали где-то возле Гомеля, а он захотел обратно
сюда из-за квартиры.
ПОЛКОВНИК: Ну, ничего. Он здесь недолго задержится, если не
возьмётся за ум сразу. Я забыл его спросить: был ли он ранен или
контужен.
МАЙОР: Ишь ты, обратно в Минск, а в Забайкалье он не пожелал, как я там оттарабанил в своё время, или на Дальний Восток,
в Амурскую область… Губа не дура.
ПОЛКОВНИК: Ничего, придёт время и поедет ещё, узнает. Они думают, что если сюда возвращаются, то здесь им манна небесная.
Наверное, ещё и о чём-то мечтает.
МАЙОР: Они все с претензиями. Давай им это, давай то, а тут служишь и ничего.
ПОЛКОВНИК: Петрович, скоро тебя назначат к ним в бригаду,
и ты покажешь… всем, кто с претензиями, сладкую жизнь. И этому, как его…
МАЙОР: Да не хотелось бы, парень-то вроде хороший, по первому
впечатлению.
ПОЛКОВНИК: Хороший человек – это не профессия, а если толку
от него не будет, отправим его куда-нибудь туда, где он ещё не был.
Он ещё молодой, службы не знает, всё у него впереди. Ты лучше
подумай, как быть тебе на новом месте. Я тебя знаю давно. Как
ты там с ним сработаешься, это твоё дело, но, если кто-то будет
мешать, поможем, уберём и отправим к чёртовой матери, кто бы
он ни был.
МАЙОР: Спасибо за доверие. Постараюсь оправдать.
183
ПОЛКОВНИК: «Порешили». Скоро переходишь в эту часть, должность тебе там скоро освободим, готовим. Как только получите,
сразу ко мне. А пока чуть что звони, лучше ко мне домой. Жена
тебя помнит. До свидания.
Аксакалы и солдаты местного военного афганского гарнизона.
Город Кандагар. 1984 год
184
Явление 24
Кабинет. Стол. Стулья. Три телефона, размещённые слева на столе, на краю
стола кувшин с водой и три тонкостенных стакана. Карта мира на стене. Катин
и капитан. Одеты в повседневную форму одежды, в офицерских портупеях. Капитан сидит за столом.
КАТИН: Тебя уже назначили или ещё неизвестно куда?
КАПИТАН: Да, я начальник штаба твоего батальона со вчерашнего
числа.
КАТИН: Это очень хорошо, Алёша. Будем дружить. Обо мне ты, наверное, уже знаешь.
КАПИТАН: Молодой замполит батальона, недавно назначен. Полгода назад вернулся из Афганистана. Как там было, расскажешь?
КАТИН: А что рассказывать, война…
КАПИТАН: Я наслышан от сослуживцев в Германии. А где ты там был?
КАТИН: В Кандагаре. Имею медаль «За боевые заслуги».
КАПИТАН: Я тоже имею такую медаль за отличную сдачу осенней
итоговой проверки и успешные действия на показных учениях.
О Кандагаре ничего не слышал. Знаю названия городов Кабул
и Джелалабад.
КАТИН: Давно уже служишь в этой должности?
КАПИТАН: Два года. Один год взводным, два года ротным, а потом
направлен начальником штаба к вам, в отдельный механизированный батальон.
КАТИН: Наш батальон – это маленький «полчок»: 650 человек личного состава, 92 единицы боевой техники, с полста специальных
и транспортных машин и автомобилей. Своё Боевое Знамя и воинская печать. Таких в Союзе немного. А ты в каком году закончил
училище?
КАПИТАН: В 80-м, после окончания по распределению попал в Германию. А ты, Шура, когда?
КАТИН: Я в 1977 году. Два года взводным, потом, якобы на «комсомол», в разведбате, Афганистан, а затем замполитом нашего батальона пять с половиной лет.
185
КАПИТАН: Стоило тебе ездить в Афганистан, чтобы приехать без
ничего: ни звания, ни должности, ни толковой награды.
КАТИН: А я не жалею. Чуть было не остался ещё на два года. Привёз болезни и контузии, иногда болит голова. Настоящая армия
там. Здесь просто служба.
КАПИТАН: Мне на жизнь грешно жаловаться. Думаю через год поступить в академию.
КАТИН: Трудно туда попасть?
КАПИТАН: Тесть при случае поможет, да и по линии моих родителей кое-кто имеется из генералитета. А ты как думаешь дальше
жить?
КАТИН: Я раньше тоже хотел поступить в академию, но есть семейные обстоятельства. Недавно присвоили звание «капитан»,
в должности я был мало, не вижу смысла в моей ситуации.
КАПИТАН: Я знаю, у тех, кто был в Афганистане и имеет награды,
есть право на внеконкурсное поступление в академию.
Появляется офицер, Катин и капитан поднимаются для приветствия.
ОФИЦЕР: Уже познакомились? Ну и хорошо. Шура, наш новый начальник штаба, очень грамотный офицер и воспитанный человек,
ты должен помочь ему в первое время. Можете меня поздравить,
мне разрешили поступить в академию. Так что ваш комбат теперь
в настроении.
КАТИН: Поздравляю. Я подал рапорт на перевод в Ленинградский
военный округ. Вот, возьмите. Не против?
ОФИЦЕР: Нет, конечно, а не рано ли? Недавно в должности, капитана присвоили месяц назад. Командование сочтёт это за шутку.
КАТИН: Это семейные обстоятельства.
ОФИЦЕР: Сегодня у нас караул. Шура, ты обязан теперь проверять
каждый караул ночью по новой директиве командующего.
КАТИН: Так что, мне теперь в каждый караул не спать? Проверю,
конечно, но я вчера сменился с дежурства и опять не выспался,
с утра совещание, и попробуй не приди. Для нашего полковника
таких причин нет, враг номер один. А живу один, жена в Ленин186
граде с больным отцом, вы знаете. Надо купить продукты, столовая работает плохо.
ОФИЦЕР: Я здесь ни при чём, Шура. Завтра тебя спросят, почему
не проверил.
КАПИТАН: Шура, я могу проверить, но спросят о тебе.
КАТИН: Тогда одна просьба. После совещания прошу разрешения
отдохнуть дома.
ОФИЦЕР: А тебе, Лёша, придется заняться картами на учения. Завтра к обеду представишь.
КАПИТАН: Есть, товарищ майор.
ОФИЦЕР: И тогда поговорим конкретнее о Вашей работе.
КАТИН: Скорее бы отпуск. Не могу дождаться. Товарищ майор, Вы
меня отпустите? Жена ждёт, приехать сама не может.
ОФИЦЕР: Я-то да, но как твой начальник? Он мне в прошлый раз
говорит: «Замполит у тебя не подарок, хлебнёшь с ним ещё горя.
Работать не умеет». Вот я хочу у тебя спросить, что ты не умеешь,
Шура?
КАТИН: Ленкомнаты мне достались недоформленные. Их пять
штук, и все развалины. Не всё сразу. Замполиты рот не знают, чем
краска пахнет. Они думают, приехали сюда водить боевые машины и стрелять.
КАПИТАН: А за что отвечает замполит роты?
КАТИН: По уставу – за всё, а в жизни – за ленкомнату, а потом ещё
и за всё остальное. Так мне вчера опять объясняли в политделе.
ОФИЦЕР: Было бы очень хорошо, если бы они работали и с людьми, наши замполиты.
КАТИН: Я был бы рад людьми заняться, но кто даст? Если ленинских комнат пять штук, и нигде, ни в одном уставе об этом не
сказано, что там в них делать, только по директивам и указаниям,
а на людей времени не остаётся. У нас некомплект четыре политработника.
ОФИЦЕР: А ты вечером… Когда все на месте…
КАТИН: Во-первых, это нарушение распорядка дня. Во-вторых,
солдат в казарме должен отдыхать, а мы ему и здесь покоя не даём.
В-третьих, это должен делать каждый офицер: говорить с подчи187
нённым, хвалить за успех и не замечать мелкий промах, критиковать за нарушение дисциплины, подводить итоги учёбы после
каждых занятий. А что я им успею сказать за десять-пятнадцать
минут перед сном на вечерней поверке? Мы обязаны строго спрашивать с офицеров за подведение итогов боевой учёбы и несения
службы всегда и везде.
ОФИЦЕР: Ну, ты не прав. А зачем нам тогда планируют мероприятия партийно-политической работы?
КАТИН: Для того, чтобы подводились итоги учебных занятий и несения службы в составе всего подразделения. Все вокруг должны
знать: кто, где, что и когда сделал или не сделал и почему, личному
составу доводится свежая информация, новости, реальная обстановка. Если взводный не умеет организовать и провести обыкновенное общее собрание личного состава и, Боже упаси, выступить
сам, подвести итоги и поощрить отличившихся солдат и сержантов, тогда что?
КАПИТАН: Шура, при всём уважении к тебе, я замполитов и их работу ненавижу. Придёт кто-нибудь из командования и начинает
два часа изливать душу, как ему плохо служилось где-то. А конкретного ничего, потерянное время для отдыха и службы. Но твои
предложения я поддерживаю. Быть в ротах и в батальоне лучшим
наводчикам, механикам, пулемётчикам и по всем остальным специальностям и лучшему караулу в каждом месяце. Спасибо.
КАТИН: В этом Вы правы. В том извращённом виде, как здесь, политработа не даёт ничего для боевой готовности. Мероприятия
проводят, не задумываясь о смысле и назначении. Меня спрашивают за работу в ленинских комнатах. Вчера докладываю о проведённом общем собрании, а мне: «Вы щит по итогам боевой и политической подготовки оформили?». Я: «Нет, итоги в ротах по
расписанию занятий ещё не подводились». Махают рукой: «Вам
выговор».
ОФИЦЕР: Шура, если ты не найдёшь «золотую середину» между
реальной службой и ленкомнатами, я тебе, извини, не помощник.
Рапорт я тебе подпишу, но я сказал всё. Мне надоело выслушивать,
что ты бездельник.
188
КАПИТАН: Невесёлая у тебя служба.
КАТИН: Не пугает большой объём работы. У нас нет парторга
и комсорга по штату мирного времени, некомплект 2 замполита
роты. А это офицеры со своими конкретными служебными обязанностями. Получается, работаешь за троих с утра до ночи, всё
делаешь, а ругают за пустяки. И никто так не виноват, как я, если
что-то произошло, а про ленкомнаты в этом случае никто не вспоминает ни слова.
КАПИТАН: Время такое непонятное, перестройка. Высокое начальство требует: «Всё делать в срок, во что бы то ни стало».
КАТИН: А если расписание занятий боевой подготовки в штабах спланировано без учёта времени на их подготовку и несения
службы в караулах? Вождение боевых машин, например? Одновременно выполнение учебных стрельб на другом полигоне? Офицеры физически не в состоянии успеть подготовить занятия. А это
практикуется. А ты хоть порвись.
КАПИТАН: Послужим, посмотрим.
Явление 25
Стол. Телефоны, размещённые слева по краю стола. Карта СССР. Те же
стулья. На них сидят офицеры. Катин сидит впереди, ближе к столу. Появляется полковник.
ПОЛКОВНИК: Сидите, товарищи офицеры, вставать не надо. Сразу к делу. Я приехал в вашу часть подвести итоги нашей с вами работы за последний месяц. Идёт «перестройка» в армии. Но положение дел с воинской дисциплиной по-прежнему тревожит наше
командование. В этом значительная доля вины политработников.
В нашей части не уменьшается количество преступлений и происшествий. Никакой «перестройки» у нас не произошло. Лично
я вижу «перестройку» в повышении персонального спроса. Могу
сказать, что в основном я и мои офицеры перестроились.
189
Это должен сделать каждый офицер вашей части. Вашему политотделу следует ужесточить требования к офицерам и начинать
надо с политработников, особенно нерадивых. Кто у вас работает
плохо?
МАЙОР: Капитан Катин. Пререкается. Я Вам уже докладывал о нём.
ПОЛКОВНИК: Где капитан Катин?
КАТИН: Я.
ПОЛКОВНИК: Вы сумели создать о себе хорошее впечатление
у личного состава части. Мы Вас назначили на высокую должность
и присвоили Вам звание, а дела у Вас идут плохо. По докладам толку от Вас нет никакого. Есть политработник или нет на службе,
батальон живёт сам по себе, Вы сами по себе.
КАТИН: Все рекомендованные Вами и Вашим политотделом и другие необходимые мероприятия проводятся по утверждённому
плану, как указано в расписании занятий. Срывов у меня не было.
ПОЛКОВНИК: Значит, формально проводятся, если результата
нет. В казарме грязь, какие-то солдаты ходят без дела, офицеры на
это внимания не обращают. В ленкомнатах беспорядок. Итоги боевой и политической подготовки за январь у Вас не оформлены
в ротах. Как Вы это объясните?
КАТИН: Объяснимо. Это не только от меня зависит. Вчера вернулись с внеплановых учений, подведение итогов учений по плану
учений завтра.
ПОЛКОВНИК: Вы там бездельничаете, вот результаты.
КАТИН: Это не совсем так. Что успеваю, то делаю. Стараюсь…
ПОЛКОВНИК: Мы в Вас ошиблись. Вы непрофессиональный политработник.
КАТИН: Политработник подразделения – это не профессия, а призвание уважать и быть примером для личного состава. В наше
время это должна быть выборная должность из опытных, старых
офицеров по родам войск и утверждаться на общем собрании воинской части.
ПОЛКОВНИК: Меня Ваше мнение не интересует. Вы не умеете организовать дело. Вам в бирюльки играть, а не людей воспитывать.
Кто его рекомендовал на должность? Это безобразие, такого не190
подготовленного офицера подпускать к людям. Офицеры батальона жалуются на Вашу несдержанность. Ну, что, разве не так? Доложите, товарищ майор, что мы там увидели.
МАЙОР: Всё верно. А сейчас у него не работает один телевизор.
Мы ему дали исправный, а его поломали.
ПОЛКОВНИК: Вот за это Вы мне ответите. Сколько у него взысканий?
МАЙОР: Есть четыре за неисполнительность и пререкание со
старшими по званию.
КАТИН: Я о них ничего не знаю. Был разговор в кабинете, и всё.
ПОЛКОВНИК: Очень плохо, что Вы о них не знаете. Запишите теперь ему от меня строгий выговор за непринятие мер к сохранности культпросветимущества. Это взыскание уже сниму теперь
с Вас только я.
КАТИН: Этот телевизор у меня был три дня, временно…
ПОЛКОВНИК: Вы умеете возражать. Товарищ майор, обратите на
этого офицера внимание, поручаю Вам.
МАЙОР: Он подавал рапорт на перевод в Ленинградский военный
округ по семейным обстоятельствам.
ПОЛКОВНИК: Вас надо снимать с должности. Какое Вы имели
право его писать? Нерадивым офицерам не место среди элиты армии – политработников. Даю Вам срок два месяца на ремонт ленкомнат в батальоне. Если не успеете, будете отправлены служить
на Дальний Восток или уволены. Нечего Вам здесь делать.
КАТИН: Прошу принять во внимание моё семейное положение.
В батальоне некомплект офицеров-политработников. Внеплановые тактические учения сроком полтора месяца. Я отсутствовал
в расположении части.
ПОЛКОВНИК: Мне нужны единомышленники. Все, кто не научился работать, отсюда уедут рано или поздно. Я Вас не пугаю, но мы
с Вами расстанемся. Вам дали должность, и работайте.
КАТИН: Как понять, единомышленники? У меня такой же партбилет, как и у Вас. Служебные обязанности знаю и выполняю. Прошу Вашего содействия в переводе меня по семейным обстоятельствам для дальнейшего прохождения службы в Ленинградский
военный округ.
191
ПОЛКОВНИК: Ничего Вы не знаете. Всё это только поза, не более.
Побыли в Афганистане, баклуши побили и вернулись с деньгами.
У Вас награды есть?
КАТИН: Медаль «За боевые заслуги».
ПОЛКОВНИК: Какая большая награда! Вы подумайте только!
У нас некоторые офицеры имеют её за показные занятия, а Вы
и показать-то ничего не умеете. Люди имеют по два, по три ордена,
сидят и молчат, и не пикают, а у Вас гонора больше, чем у кого-либо. За что Вам только её дали?
КАТИН: За боевые заслуги.
ПОЛКОВНИК: А где Вы там были?
КАТИН: Возле города Кандагар, в 70-й ОГмсбр. Замполит ремонтной роты.
ПОЛКОВНИК: Это что за город такой? В ремроте служил. Ха-ха-ха.
Вы, товарищи офицеры, кто-нибудь, его знаете? Ну? Вот видите,
они Вас не одобряют.
МАЙОР: Солдаты в батальоне его обзывают «Кандагар» и не боятся совсем. Панибратство развели в батальоне. Называет всех по
отчеству.
ПОЛКОВНИК: Разлагаете дисциплину, Катин?
КАТИН: Я считаю это нормальным, если ко мне, к замполиту,
солдаты могут обратиться запросто. Я знаю, чем живёт человек
в форме.
МАЙОР: А вот с офицерами батальона он огрызается, как собака.
Не любят они его, жалуются на грубость и бестактность.
КАТИН: К сожалению, не все офицеры батальона желают заботиться о нуждах и здоровье подчинённых, выполняют ответственно
мои распоряжения.
ПОЛКОВНИК: Бросьте болтать околесицу! Приказы существуют,
чтобы их выполнять. Мне Ваши офицеры на Вас жалуются, что Вы
мешаете им работать.
КАТИН: Совершенно верно. Выжмут из подчинённых за неделю
всё, что возможно, а взамен ничего, никаких поощрений за службу
и учёбу, в театр и кино некому сводить! Офицер обязан повышать
личную культуру!
192
ПОЛКОВНИК: Ну, Вы и хам. (Майору.) Завтра проверьте у него всё
хозяйство. За упущение по работе – на партийную комиссию. И не
вздумайте отпустить его в отпуск. Таким, как он, только зимой.
Поняли, товарищи? Что заработал, то и съел.
Всё. Совещание окончено. Все свободны.
Все встают и уходят. Полковник остаётся и звонит по телефону.
ПОЛКОВНИК (грубо): Ко мне начальника штаба и командира батальона, где служит этот Катин.
Появляется капитан.
ПОЛКОВНИК: Здравствуйте, Алексей. Борис Иванович из Москвы
звонил и спрашивал, какие у тебя планы и как ты служишь?
КАПИТАН: Если будет ещё звонить, скажите хорошо. Спасибо.
ПОЛКОВНИК: Документы в академию все готовы? Катина можем
скоро убрать вообще от тебя.
КАПИТАН: Убирать не надо. Мне помогает, неплохо подготовленный офицер. Лезет во все дырки, старается.
ПОЛКОВНИК (в раздумье): Вот пусть старается, если так. Если Катин будет выступать против тебя, скажи мне. Мы его быстро поставим на место. Где комбат?
Капитан уходит. Входит другой офицер.
ПОЛКОВНИК: Присаживайся, комбат. Вы решили вместе с начальником штаба поступать в академию? Вас утвердили. Катин Вам не
мешает работать?
КОМБАТ: Много хлопот с ним. В последнее время много времени
в ленкомнатах пропадает. Рапорт о переводе написал. На совещаниях много выступает, до всего ему есть дело. С другой стороны,
солдаты его уважают.
ПОЛКОВНИК: Вот и напишите ему аттестацию: «Мероприятия
по поддержанию боевой готовности не проводит», а всё осталь193
ное, про любовь и солдат, сколько угодно. А то захотел к жене под
бок, нахал.
КОМБАТ: У него совсем другие недостатки. В академию он непригоден, перспектив продвижения по службе не имеет, медкомиссию
не прошёл по зрению. Жалуется на здоровье.
ПОЛКОВНИК: Вы меня поняли? Идите. Желаю Вам успехов.
КОМБАТ: Есть, товарищ полковник. Всё понял. Разрешите идти.
ПОЛКОВНИК: Когда напишете, лично доложить. Идите.
Явление 26
Лестничные ступеньки подъезда. Стена с почтовыми ящиками. Появляется Катин и устало подходит к ящикам, достаёт ключ и открывает ящик, достаёт открытку, читает вслух. Медленно опускается на ступеньки, садится. Мимо проходят две женщины, здороваются. Он не замечает.
КАТИН: Здравствуй, Шура! Я живой, лежу в вашем госпитале. Уже
полтора года. Когда же ты придешь ко мне? Твой Виктор. Боже
мой, Витя. Как я раньше не догадался спросить о тебе.
По лестнице спускаются на костылях два человека с короткими бородками
и невоенной причёской. Один из них без ноги ниже колена, брючина завёрнута и приколота булавкой. Другой двигается, не сгибая левой ноги. Катин,
обернувшись на звук костылей, встаёт и замирает.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Ну что, старик? Узнаёшь? Это я, твой крёстный.
Или ты забыл 14 марта 84-го пылающую ремонтную «летучку»,
летящую с перевала, и как я тебя вынимал из кабины?
Подходит к Катину.
Ты молчишь? Тебе нечего сказать?
КАТИН: Витя. Ты откуда?
Обнимает Девятерикова, костыли падают, гремят,
летят вниз через всю лестницу.
Лицо афганской войны. Пустыня Регистан, дорога рядом
с «зелёной зоной», где-то, напротив крепости Пассаб. 1984 год
194
Прости, родной, я не знал… Я ходил, узнавал, и моя первая жена
была в госпитале, искала тебя, не нашла…
ДЕВЯТЕРИКОВ: Ладно, об этом потом. Как ты? Цел, здоров? Хорошо. Остальное приложится.
КАТИН: Я-то цел.
ДЕВЯТЕРИКОВ: А что? Как ребята? Я не писал никому.
КАТИН: Очень плохо, что не писал. Мы все ждали известий о тебе
и уже отчаялись, я верил, что ты выберешься.
195
ДЕВЯТЕРИКОВ: Все полтора года я вспоминал то майское утро, проклятый пулемёт, из которого «духи» сделали мне решето в животе, и почему-то, как вы тогда на перевале выскочили из огня. Мне
кажется, что это был я. И, когда мне было очень тяжело, я себе говорил: «Не имеешь права, парень, расслабляться. Самое страшное
было там, а здесь уже Союз, осталось немного – выжить». Я перенёс восемнадцать операций, но осколки ещё остались в животе.
Не писал потому, что ни с кем не хотел делиться болью. Шура, мы
еще поживём…
КАТИН: Я верю. Знал, что так будет. Мы вернулись с учений с совершением марша и боевой стрельбой сегодня утром. Пойдём в дом.
ДЕВЯТЕРИКОВ: У нас мало времени. Мы сейчас уезжаем в Слуцк,
к моим родителям. Я выписан из госпиталя и сейчас в отпуске.
Случайно из разговора местных офицеров в госпитале услышал
твою фамилию и решил тебя найти. Жду уже второй день, а тебя
нет и нет. Знакомься. Это Коля – мой земляк. О тебе он знает всё.
КАТИН: Шура.
КОЛЯ: Коля.
КАТИН: А ты где там был?
КОЛЯ: Я был в Шинданде, в пехоте. Однажды сопровождал батальонную колонну на ближайшую заставу, попали в засаду на перевале. В мою БМП попали первой гранатой. Взрыв. Уже в Ташкенте
пришёл в сознание. Меня год мотали по Союзу, по госпиталям.
Одна нога срослась, вторая – гангрена. Протез обещали сделать.
Когда меня привезли, оказалось, что я к тому же болен желтухой.
КАТИН: Как сейчас?
КОЛЯ: Как видишь, живой. Для меня уже всё: прощай, оружие,
здравствуй, «гражданка».
КАТИН: Награды какие-нибудь есть?
КОЛЯ: Шура, Бог ты мой, возьми ордена, дай мне ноги…
КАТИН: Прости, Коля, за мою дурь.
ДЕВЯТЕРИКОВ: А ты как?
КАТИН: Вернулся, развёлся, женился по любви. Присвоили капитана наконец-то, через три года. Да мне-то что, жив и, вроде, здоров,
грех обижаться на судьбу. Ты же помнишь, мне просто повезло.
196
ДЕВЯТЕРИКОВ: Как ребята, пишут?
КАТИН: А ты что-нибудь знаешь?
ДЕВЯТЕРИКОВ: Кое-что. По слухам от раненых.
КАТИН: Значит, ты ничего не знаешь. Олег Филиппов погиб вместе
с Муратом. Миша Поздняков…
ДЕВЯТЕРИКОВ (прерывает): А что Миша? Шура!
КАТИН: Подорвался на фугасе. Живой или нет, неизвестно. Но
знаю, оторвало обе ноги. Никому ничего не пишет, и его адреса
у меня нет.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Эх, Миша. Он был всегда расчётлив, но мало осторожен. Адрес его родителей, кажется, где-то записан у меня.
КАТИН: Старший лейтенант Бодров Олег умер через 8 дней, не приходя в сознание, в Союзе. Старший лейтенант Попов Дмитрий погиб при тебе. Старший лейтенант Аккошкаров Игорь – при тебе.
А помнишь нашего приятеля Андрея Почтовика, временно исполняющего обязанности командира реактивной батареи в пустыне?
Он прибыл в бригаду в октябре 1983 года.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Да, да.
КАТИН: Гвардии старший лейтенант Почтовик Андрей Владимирович погиб 4 сентября 1985 года, подрыв в пустыне возле заставы
«Алтай», теперь он вечно исполняющий обязанности командира
батареи. Комбат первого МСБ гвардии майор Ольховский Александр Егорович погиб 30 января 1985 года, подрыв на фугасе возле
селения Синджерай.
Беспалов повышен в звании, капитан, назначен комбатом первого мотострелкового батальона, который дополнительно создали
в пустыне. Ещё воюет. Ты помнишь моего приятеля в 1-й ДШР,
лейтенанта Петра Дрозда, что погиб в январе? Так вот, из их роты
лейтенант Аликбер Ибрагимов живой, хотя пуля прошла сквозь
сердце. Остальных ты знаешь мало, пришли после тебя. Как только ты уехал, прошла большая замена офицеров в бригаде.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Ну, а где славный гвардии капитан Гуменов Андрей?
КАТИН: В Союзе, где-то на юге, в дыре. С ним всё произошло, как
он говорил. За него обиднее всего. Андрей – грамотный и боевой
офицер. Человек большой отваги и смелости.
197
ДЕВЯТЕРИКОВ: А так везде в Союзе. Парень с «большой отвагой»
никому не нужен…
КАТИН: А ты-то как? Где будешь служить? У тебя «нестроевая»?
ДЕВЯТЕРИКОВ: Когда пришел в «очень большой» штаб и спросил:
нельзя ли поближе к родителям? Мне ответили: «Что, к мамке
с папкой поближе захотели? А в деревню Паричи не желаете?»
Я им отвечаю, что у меня отец в бою под Паричами был тяжело
ранен при отражении танковой атаки немцев в 1944 году, и наша
семья заслужила такое желание, учитывая моё ранение.
КАТИН: А они?
ДЕВЯТЕРИКОВ: В деревню Паричи, в Белоруссию не хочешь, поедешь на Дальний Восток. Мол, тайга «смелых и отважных» любит.
Пришлось согласиться на то, что дали.
КАТИН: А ты знаешь, я припоминаю, мой отец тоже был тяжело
ранен в бою возле деревни Паричи в 44-м. У тебя отец кем тогда
был?
ДЕВЯТЕРИКОВ: Командир взвода артиллерийской противотанковой батареи.
КАТИН: А мой – командир артиллерийской противотанковой батареи. Неужели они вместе воевали? Наверное, да. Бой за Паричи
и деревню Шатилки в 44-м был один.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Ну и дела. Выходит, наши отцы воевали вместе,
и мы не знали, и мы с тобой вместе.
КАТИН: Выходит вместе. А куда тебя направили?
ДЕВЯТЕРИКОВ: В учебную дивизию в военном городке Печи, возле
города Борисова, замполитом учебной роты.
КАТИН: А как же ты будешь служить? Это же тяжело для тебя.
И твоё очередное звание вышло?
ДЕВЯТЕРИКОВ: Да Бог с ним. От родителей далеко, вот плохо.
КАТИН: Жена, сын с тобой?
ДЕВЯТЕРИКОВ: Шура, милый, жена бросила, а потом вернулась,
а потом опять… Сына жалко – без отца.
КАТИН: Развёлся?
ДЕВЯТЕРИКОВ: Пока ещё нет, духу не хватило дать ей согласие на
развод.
198
КОЛЯ: Какое счастье, а я вот холостой, меня и бросить-то некому.
Хоть в этом повезло.
КАТИН: А как же ты, Витя, будешь? У тебя же такое ранение: живот,
пах, нога, диета, усиленное питание нужно.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Поживём – увидим. Дай Бог, вернётся. Как там Ковалёв? Он где? Наверное, уже генерал… Кто в бригаде больше его
воевал? Никто.
КАТИН: Тоже в дыре, в Карелии. Пишет, второй год ему академию
режут местные начальники.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Шура, это же хорошо, пусть поступают, а ты делай
свою личную жизнь. Это мой тебе совет. Пусть у нас это право отобрали, так надо теперь навёрстывать в другом. Больше нам в этой
жизни не оставили ничего. Наш кусок пирога с краю, и надо быстрее его кусать, а то здоровые, полные жизненных сил ребята вырвут и это.
КАТИН: Насчёт жизненных сил ты прав. Я постоянно какую-то
усталость ощущаю. Кажется, делаю не больше остальных, а устаю
ужасно, не высыпаюсь, слабость во всём теле.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Ты же парень из Кандагара, не забывай наши болячки. Береги себя, Шура. Сейчас ты здоров, но кто из нас знает,
что мы с собой привезли. Как сейчас себя чувствуешь?
КАТИН: Усталость. Вроде бы здоров. Выступил на спортивных соревнованиях по спортивному ориентированию на первенство
округа.
По службе… Постоянно не высыпаюсь. Начальники не жалеют,
весь день на работе, а им всё мало, что-то не успеваю сделать.
А ночью надо проверять караулы моего батальона. Это через три
дня на четвёртый. Наряды, оперативным дежурным по части раз
в неделю или ответственным торчать в казарме с утра до ночи.
Несладко мне здесь без жены. Тоскую и переживаю за неё. Командование не желает переводить меня ближе к ней. Я написал 19 рапортов о переводе. Как, мол, женился, так и «расхлёбывай».
ДЕВЯТЕРИКОВ: А как же ты жить-то будешь, Шура?
КАТИН: Вот видишь, живу. Другие офицеры «переводятся», куда
хотят, без всяких заслуг. А я какой-то особенный, очень был ну199
жен. Мне в Москве обещают пойти навстречу с переводом. Но где
Москва, а где я?
Катин достаёт фотографию, показывает.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Очень красивые глаза. Где-то я её видел.
КАТИН: Этого не может быть. Она живёт в Ленинграде. И никогда
нигде не была.
ДЕВЯТЕРИКОВ: А на юге?
КАТИН: В Ялте в 1983 году, а больше не знаю.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Она сейчас здесь или в Ленинграде?
КАТИН: В Ленинграде, с больным отцом, он инвалид войны и требует ухода, жена у него давно умерла. У меня нет выбора, надо
переводиться куда-нибудь возле Питера, в город я попасть даже
не надеюсь.
ДЕВЯТЕРИКОВ: У нас в любом случае нет выбора в этой жизни, кроме как заниматься семьёй. Тебе надо было ехать в Москву, на приём к министру обороны.
КАТИН: По инерции после замены не могу перестроиться, попрежнему работаю на износ, начальники не дают отдохнуть почеловечески, пока не за болеешь как следует. Они звонят, вызывают, не верят, утверждают, что пьяный дома, и ругают врачей за то,
что дали справку, если температура небольшая.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Они здесь, в Союзе, такие. Представляешь, что бы
эти начальники натворили в Афгане. Понаделали бы калек и гробов, пока самих где-нибудь не «трахнуло» по-настоящему. Я встречал таких в госпиталях, каялись во всех грехах, молились всем
святым подряд. Только вот без этого люди почему-то лучше не
становятся.
Грех большой – желать людям войны, но вот без неё у людей нет ни
жалости, ни сострадания к больному человеку. Пока был здоров,
об этом не думал, а теперь испытал на себе жестокость сытости
мирной жизни. Тебя они не пожалеют. Семья должна быть на первом месте. Наши отцы воевали, и они, израненные, ничем нам не
помогут, кроме как советом. Я вот тебе говорю, но сам чего-то ещё
200
в этой жизни хочу. Есть ощущение, что скоро наши начальники
что-то «утворят» со страной. Поживём – увидим.
КАТИН: Я сейчас думаю только о переводе. Но как это сделать быстрее? Мы уже измотали друг друга письмами и телефонными
звонками.
ДЕВЯТЕРИКОВ: Бросай всё, любыми путями переводись. Будет семья вместе, а там и всё остальное приложится. Ну ладно, Шура,
увидел тебя, и словно сил вдвое прибавилось. За тебя радостно:
жив, цел и здоров. Дай Бог тебе семейного счастья.
КАТИН: Спасибо, Витя, дорогой братишка. Тебе желаю того же, может, наладится, вернётся?
ДЕВЯТЕРИКОВ: Сейчас для меня главное – подлечиться дома. Буду
здоров, будет и это. Ну всё, прощай. Пиши, если плохо, знаю по
себе, будешь молчать. Но ты пиши. Адрес на открытке есть.
КАТИН: Прощай, братишка. Когда ещё заедешь?
КОЛЯ: Прощай, Шура, если что, пиши мне. Вот адрес.
Даёт визитку. Обнимаются. Катин и Девятериков расстаются.
Слышен стук костылей по асфальту.
ГОЛОС ДЕВЯТЕРИКОВА: Я скоро буду. Может быть, через месяц.
Мише Позднякову напишем потом вместе. До встречи.
КАТИН (насвистывает, про себя):
Кандагар – он город хмурый,
День и ночь грохочут «буры»,
Гранатомёт палит из-за угла.
Если есть дыра в машине
И горит броня в бензине,
Значит всё, п…, пришла тебе «труба».
А ты не жди, не жди меня домой.
Я завтра ухожу в последний бой,
Я завтра ухожу в последний бой,
И, может быть, он будет роковой.
201
Явление 27
Комната с зелёными обоями, телефон на полке, кресло. Книжные полки с книгами, магнитофон. Входит Катин, устало снимает с себя шинель, бросает на
кресло. Садится, достаёт письмо, читает.
ГОЛОС ТАМАРЫ: Заинька моя ненаглядная! Несколько дней о тебе
ни слуху ни духу. Каждый вечер ложусь спать и думаю, а где-то ты
сейчас? Бедненький мой солдатик. Хоть бы где-нибудь открытку
бросил. В дупле дерева.
Я смогла выкроить только в конце месяца, после ноябрьских праздников, только недельку, чтобы побыть с тобой. К этому времени
как раз, я надеюсь, прояснится всё окончательно о сроках моего
приезда к тебе. Завтра поеду покупать обратный билет, чтобы спокойно улететь обратно через 7 дней.
Думаю, вернёшься к моему приезду с учений? Так что впереди целая неделя вместе. Как здорово! Вот праздник-то будет для души.
А то я уже умираю без тебя, соскучилась ужасно. Так хочется, чтобы ты обнял меня крепко-крепко, заинька мой! Одно время мне
снились эротические сны, а сейчас перестали, даже и снов нет. Всё
у меня притупилось.
Я уже окончательно озверела без тебя. Кроме всего прочего, я уже
так замоталась, что пора уже хоть немного отключиться от всего
в твоей зелёненькой комнате. Подготовь мне что-нибудь почитать.
Например, хотя бы 6-й и 8-й номера «Нового мира», где печатали «Плаху» Айтматова, или «Дружбу народов» № 5 – там повесть
Астафьева. Не забудь купить и прочитать к моему приезду «Мартовские иды» Торнтона Уайлдера, письма о любви Юлия Цезаря
и Клеопатры, всё.
Люблю тебя, мой хороший.
Жду не дождусь нашей встречи. Целую сто тысяч раз в губы, в глаза, в родинку. Держу каждую свободную минутку за тебя «фигу»,
чтобы всё там у тебя было в порядке на службе.
Твоя Томусенька.
202
Неожиданно отрывается дверь. В комнату входит Тамара, одетая в шубу, в лисьей шапке, бросает на пол сумку и идёт к Катину. Катин, не успев подняться,
ловит её в объятия и усаживает на колени.
КАТИН: Тамара, моя милая белочка, приехала. Ура-ра!
Застывают в поцелуе.
ТАМАРА: Шурочка, заинька, родной мой, наконец-то я дома. Мне
сейчас так хорошо (пауза). Как не бывает, в нашей жизни просто
этого не может быть. Сама не знаю, как собралась и приехала. Голова не велит, а руки сами собирались, собрали вещи, и ноги понесли меня в аэропорт. И вот я здесь. Фантастика. Ещё три часа назад я была в Ленинграде, сидела с папой и кормила собаку и кошку.
КАТИН: Томочка, милая моя, я ничего не успел купить из еды, пустой холодильник.
ТАМАРА (строго): Ты не рад? (Шутливо.) Тогда я тебя сейчас накажу. Объявляю тебе два наряда вне очереди. Отработаешь на кухне
и постираешь бельё.
КАТИН: Вот счастье-то привалило. Слушаюсь, начальник.
ТАМАРА: А ночью будешь караулить мой сладкий сон, а то я дома
не высыпаюсь. Как только закрываю глаза, вижу тебя и не могу
заснуть полночи, боюсь, чтобы ты не исчез. Ты же у меня самое
дорогое, что есть в жизни. Правда, заинька?
КАТИН: Ты для меня тоже. Не знаю, как бы жил без тебя, без твоих
писем, звонков, без всего этого. Однажды мне приснилось, что ты
мне изменила с кем-то. Я потом не смог уснуть и на утро написал
тебе очень грустное письмо. Ты его получила?
ТАМАРА: Нет, не получила, и слава Богу, а то бы приехала злая, как
моя собака, когда у неё забирают кость.
Катин поднимает на руки Тамару и носит по комнате, целуя в лицо.
КАТИН: Тома, мне от тебя нечего скрывать, ты мой самый близкий человек. У меня есть неприятности по службе. С переводом
203
пока не получается, медкомиссия установила ухудшение зрения.
Родственники моей бывшей жены постарались, написав командованию о том, что я обманул их дочь. В этом заявлении нет ни слова
про то, что она мне не писала писем в Афганистан. А может из-за
того, что вернулся оттуда и теперь не позволяю себя обманывать.
Мне представляется это подлостью с их стороны.
Тамара быстро высвобождается из рук Катина, снимает шубу и садится в кресло, затем, посмотрев в упор на него, спокойно начинает разговор.
ТАМАРА: Ты что, ребёнок, Шура? Подумай обо мне в этих случаях
и молчи. Бог терпел, и ты терпи. Я не знаю, как нам быть дальше.
Когда ты меня вёл в ЗАГС, наверное, думал о чём-то другом, только не о нашем счастье.
КАТИН: Мы теперь с тобой семья, Тамара. Ты для меня – моя любимая жена, и нет ничего дороже в жизни. Я решил жёстко: переводиться в Ленинградский округ. Куда попаду не важно, потом разберусь. Я ужасно тоскую по тебе.
ТАМАРА: Тебе надо было думать о совместной жизни с самого начала, а не после ЗАГСа. Мои слабые бабьи мозги об этом не забывают ни на минуту. Отца я оставить не могу, он болен. Теперь
Ленинград и друзья. Без этого я себя просто не мыслю. Можно,
конечно, всё бросить и приехать, но кому это выгодно? Нам? Нет.
КАТИН: Есть реальная возможность перевестись, тебе надо выслать мне справку о том, что отец не может ехать с тобой и жить
здесь возле Минска.
ТАМАРА: Папа там родился и вырос. Это абсурд. Даже допускать
такую мысль. После приезда домой я занимаюсь справками.
КАТИН: Когда ты приедешь?
ТАМАРА: А когда ты? Я всё время мотаюсь. Это уже третий раз после твоего двухдневного приезда. Я люблю тебя, Шура, у нас впереди ещё целых пять дней счастья, целых пять дней. Боже мой, как я
мечтала быть с тобой. Давай оставим проблемы. У нас есть чем заняться после разлуки. Я хочу, чтобы ты меня целовал долго-долго.
Иди ко мне, моя «бестолочь»…
204
Катин садится в кресло с Тамарой, целует.
КАТИН: Уже ночь. Ты хочешь спать? Проголодалась? Есть будешь?
ТАМАРА: Только тебя. Целых пять дней я буду есть тебя частями.
Вот думаю, как моя собака перед едой, с чего начинать?
КАТИН: Начни с самого приятного…
ТАМАРА: Как говорят врачи на операции: «Скальпель, тампон,
спирт, стакан, огурец».
Идёт к сумке, достаёт шампанское.
КАТИН: Ура-ра! Победа! Мы опять вместе!
ТАМАРА: Заметь, ты сам сказал «победа». Выражения «я победю»
не бывает, так как «победа» – это заслуга общая.
КАТИН: Ура-ра!
ТАМАРА: Не кричи. Соседей разбудишь. У вас в доме стены тонкие
и ночью слышно, кто чем занимается.
Катин достаёт высокие стаканы, открывает бутылку.
Разворачивает плитку шоколада.
ТАМАРА: А это откуда? Кого ты здесь балуешь? Ну ладно, заинька.
Давай быстрее, а то я тебя съем целиком после разлуки.
Катин разливает, поднимает стаканы.
КАТИН: За наше счастье. Очень хочу этого. Всё остальное в жизни
такая мелочь. Кругом сплошные тараканьи бега, карьера. Машина, тряпки всякие. И ради этого люди способны на всё, на любую
сделку с совестью.
ТАМАРА: За нас! (Выпивает, с иронией.) А ты, Шура, не конформист?
КАТИН: Сейчас да. Иначе не выживешь. Я помню каждую минуту
о тебе. Поэтому я очень боюсь теперь, больше, чем в Афганистане,
наехать на какую-нибудь «мину», которых здесь хватает кому ставить на моей дороге.
205
ТАМАРА (быстро, торопится): Выражайся яснее. У тебя есть враги?
И ты их терпишь? Даёшь себя в обиду?
КАТИН: Да, только не понимаю, откуда они взялись. Я думал: вернулся в Союз к сослуживцам, везде помнят, а получается наоборот.
ТАМАРА: Час от часу не легче. Вокруг тебя люди, и все не могут
быть врагами.
КАТИН: Нет, здесь я здесь теперь чужак. Начальники у меня все
новые, и каждый желает сделать своих подчинённых по своему образу и подобию.
ТАМАРА: Шура, ты уж будь любезен, потерпи, пожалуйста, ради
нас обоих. Когда переведёшься, там будут другие проблемы, но
зато мы будем вместе, а значит, и сильнее обстоятельств.
КАТИН: Обещаю быть смирным и послушным, как с тобой.
ТАМАРА: Тогда в койку! Хватит болтать, я уже изнемогаю, хочу
спать. Отбой, тебе в 45 секунд, засекаю. (Смеётся.) Отставить!
Подъём 45 секунд. Кто будет заправлять обмундирование?
КАТИН: Ну ладно, ладно.
ТАМАРА (строго): Как ты разговариваешь с начальством? Обращаться как положено: товарищ полковник, разрешите Вам помочь
снять бюстгальтер?
КАТИН: Все милые жутко любят командовать. Но тебя я слушаюсь с удовольствием. Все твои команды соответствуют моим желаниям.
ТАМАРА: Шура, мы оба одного желаем – быть вместе. Когда уже это
будет? Господи, услышь меня, помоги бедной женщине.
КАТИН: Я включу магнитофон.
ТАМАРА: Нет, ты опять будешь копаться.
Город Кандагар. По маршруту движения наших колонн древняя «Площадь
с пушками». Пушки английского экспедиционного корпуса установлены
в память о событиях и жертвах трёх англо-афганских войн. 1985 год
Тамара идёт к магнитофону, включает, раздаётся шипение,
звучит мелодия из кинофильма «Тегеран-43».
Тамара ложится рядом с Катиным.
ТАМАРА: Боже мой, как хорошо с тобой, как тогда в сентябре. Та же
мелодия. Теперь наша мелодия. Да? Обними меня, заинька, сильно-сильно.
206
207
Явление 28
Кабинет. Стол с телефонами, размещёнными по левому краю. На стене, сзади
и выше, висит портрет М.С. Горбачёва. На другой стене – плакат с надписью:
«Что ты сделал для перестройки?». Возле этой стены стоит диван, на нём сидит
старший лейтенант. Перед столом с телефонами стоит ещё один стол буквой
«Т» к нему. За ним сидит майор. За столом с телефоном сидит подполковник.
Старший лейтенант в расстёгнутом кителе, слегка откинувшись на спинку дивана, лениво что-то листает на коленях.
МАЙОР: Я опять был у Катниа в батальоне и нашёл в ленкомнате
неоформленный стенд об итогах учебных занятий в январе. (К подполковнику.) Вы начальник политотдела. Примите меры к этому
проходимцу.
ПОДПОЛКОВНИК: Почему Вы так о нём? Требовать с него надо
больше, молодой ещё, энергичный, всё у него впереди, опыта большого нет.
МАЙОР: Вчера приезжал к нам сюда отец его первой жены, которую Катин бросил. Просил, дословно, «стереть его в порошок».
Он партийный работник, знает нашего полковника лично и с ним
имел беседу о Катине.
ПОДПОЛКОВНИК: И что Вы предлагаете?
МАЙОР: Снять его с должности с понижением и отправить на
Дальний Восток к чёртовой матери.
ПОДПОЛКОВНИК: Не знаю, как быть с ним. Ваша позиция мне
ясна. Вот и занимайтесь этим, если Вам по силам. У него передовой
батальон в нашем соединении, и он работает, не оглядываясь на
наше мнение. Это трудно сделать.
МАЙОР: Это до первого ЧП, а потом машина закрутится. Месяц назад полковник однозначно дал понять его вопрос. Катин
привлёк к партийной ответственности командира роты за воровство им у солдат на учениях двух ящиков тушёнки и за рукоприкладство к одному из сержантов. Тот возмутился данным
фактом.
ПОДПОЛКОВНИК: Ну и что? Его надо исключить из партии, и всё.
208
МАЙОР: Так вот в том-то и дело, что командир роты пришёл к полковнику, встал на колени, поплакался и рассказал о Катине такое,
за что в иные времена расстреливали. Он в беседах с офицерами
и солдатами ставит под сомнение то, чем мы, политработники, занимаемся.
ПОДПОЛКОВНИК: Сейчас перестройка, и не только Катин, но
и я тоже в сомнении относительно функций политработников в армии. Констатирую, «перестройка» в армии произошла
в сторону ужесточения требований к личной ответственности,
остальное ничего не изменилось, то есть работа та же, но её стало больше.
МАЙОР: А Катин это понять не желает. Полковник дал указание
разобраться с ним, выяснить вопросы его семейной жизни. Видимо, в беседе с командиром роты полковник узнал кое-какие
обстоятельства из личной жизни Катина, не совместимые с его
работой.
ПОДПОЛКОВНИК: А Вы сходите к нему на квартиру под предлогом приютить у него хоть на одну ночь командированного к нам
офицера и увидите всё как есть. Жены у него нет, она в Ленинграде. А если он пьянствует, будет видно.
МАЙОР: Полковник сказал: не трогать этого офицера за честное
признание и раскаивание. Надо надавить на комбата, чтобы дело
замяли.
ПОДПОЛКОВНИК: Но Вы уже это сами, мне ничего не говорили
об этом. Я знаю этого командира роты, он теперь часто бывает
у него в кабинете…
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ (окончательно развалившись на диване):
Я как комсомольский работник могу сказать, что у них в батальоне
офицеры не желают менять отношение к работе комсомольского
актива, все мероприятия проходят формально, лишь бы провести,
и прикрываются Катиным, если что.
Между прочим, он «кичится» тем, что служил в Афганистане,
а я знаю, что его туда отправляли под приказом и он искал причины не ехать. Видите ли, не «отгулял» отпуск и не имел квартиры.
209
И ещё пытался обмануть медкомиссию, что не видит правым глазом, а теперь корчит из себя боевого офицера. Да и служил он
в ремроте: прокрутил гайки и заработал деньги. Об этом полковник нам сказал.
ПОДПОЛКОВНИК: Ну хватит. Всё. Больше дела, одни разговоры.
Сейчас я его вызову, и мы его спросим кое-что и поставим на место. (Звонит по телефону.) Катина ко мне в кабинет.
не, как хотите. Я Вам не помощник. У Вас есть «боевой» опыт
и здоровье. А у меня его нет после пяти лет Монголии. Вот майор сидит, был в Забайкалье и не прикрывается болезнями. А вы
чуть что, сразу больной, утомились, видишь ли. Да у Вас здоровья на всех нас хватит. (Срывается на крик.) Если ещё раз уйдёте
по справке о болезни без моего разрешения отдыхать, пойдёте на
парткомиссию.
Входит Катин.
Достаёт таблетки, показывает «Аллохол».
КАТИН: Товарищ подполковник, капитан Катин по вашему приказанию прибыл.
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ: А-а, «афганский вариант», отсиделся за
камнем…
КАТИН: Не понял, что это значит? Это «шутка»?
МАЙОР: Шутка, шутка…
ПОДПОЛКОВНИК: Вам что, не ясно, кто Вас вызвал? Извольте разговаривать со мной.
Вот, смотрите, в кармане ношу и никому не жалуюсь. Ну, что молчите, сказать нечего?
КАТИН: Жду, когда Вы закончите.
МАЙОР (кричит): Да Вы бездельник, а ещё здесь выкобеливаетесь.
КАТИН: Не надо кричать и смотреть на меня, как на пленного
душмана.
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ: Вы молчите, Вас не спрашивают.
КАТИН: А Вы научитесь обращаться к старшему по званию и должности, уважать выслугу лет. В Вас нет ничего от офицера после
этих слов.
Катин молчит.
ПОДПОЛКОВНИК: Вы что, язык проглотили? Почему не доложили, что у Вас одна ленкомната не готова к указанному сроку?
КАТИН: Так это только один стенд не дописан, солдат работал
в парке на своём танке после учений и не успел.
ПОДПОЛКОВНИК: А Вы там зачем? Я бы смог и без Вас «скомандовать», и Вы мне не нужны, такой политработник.
КАТИН: Но остальные четыре готовы.
ПОДПОЛКОВНИК: Вы неуправляемая личность, всегда ищите
причины.
КАТИН: Между прочим, краску на стенды во всех ротах я купил
лично на свои деньги. В нашем клубе для ремонта ленкомнат ничего нет.
ПОДПОЛКОВНИК (грубо): Опять оправдание. Клуб – это не для
Вас. Вам дали высокую должность, и работайте в своём батальо210
Открывается дверь. В кабинет входит офицер, тащит за собой упирающегося
солдата в расстёгнутой куртке, с отпущенным поясным ремнём. Обмундирование явно им самостоятельно перешито, с нарушеним требований Строевого
устава ВС СССР.
ПОДПОЛКОВНИК: Это ещё такое?
ОФИЦЕР: Солдат моей роты. Его перевели из ремроты к нам, мотострелкам. Кто-то из старших начальников считает, что из нарушителя воинской дисциплины не может быть ремонтника, но может получиться отличный гранатомётчик. Гранатомёт он изучать
не желает и стреляет на «двойку».
ПОДПОЛКОВНИК: Я Вас спрашиваю. Товарищ Катин, Ваш солдат?
КАТИН: Мой.
211
ПОДПОЛКОВНИК (угрожающе): Вот видите, что у Вас творится
в подразделениях?
КАТИН: О нём я Вам докладывал. Вы с ним беседовали десять дней
назад. В моём батальоне служат 596 солдат и сержантов срочной
службы, 77 офицеров и прапорщиков.
ПОДПОЛКОВНИК: Да Вы мне не докладывайте, а работайте. Ваш
солдат, вот и воспитывайте.
КАТИН: Он был исключён из комсомола на собрании роты. Я писал
его отцу. Его надо уже давно сажать в тюрьму за издевательство
над молодыми солдатами.
ОФИЦЕР: Он уже два месяца у нас и никого не хочет признавать,
кроме командира роты.
ПОДПОЛКОВНИК: А Вы зачем? А ещё лейтенант. Когда я был лейтенантом, у меня такого не было. Пять суток ареста ему и на гауптвахту. Собрание, видите ли, они провели, значит, формально его
подготовили.
ОФИЦЕР: Он уже сидел под арестом. Что с ним делать? Не подчиняется.
ПОДПОЛКОВНИК (Катину): Вот результат Вашей работы.
КАТИН: А как быть? Разрешение обращаться в военную прокуратуру Вы не даёте, а он предупреждение прокурора уже получил
и всё равно подбивает земляков против сержантов. Так, товарищ
Мамедов?
СОЛДАТ: Нет, не так. Чо говорят, то и делаю. Я плохо понимаю
русский язык. Меня лейтенант называет «чурбан» – плохой слово.
Сам «чурбан», и ещё хватает за куртку, пуговицу оторвал.
ОФИЦЕР: Вот видите? Я его так не называл, но он говорит, что он
не русский и ничего не понимает. В караул его не поставишь, в наряде по роте или в столовой заставляет работать вместо себя молодых, угрожая им расправой ночью, когда в роте нет офицеров.
ПОДПОЛКОВНИК: Идите, товарищ лейтенант, вместе с ним
и оформляйте на гауптвахту.
ОФИЦЕР: В нашей части гауптвахты нет, а в других не принимают
чужих. Была бы своя, хотя бы одно место на сто человек, так на
них я бы нашёл управу.
212
ПОДПОЛКОВНИК (вскричал): Вы что, не поняли? Идите и ищите
место. Ваш солдат, и Вы за его воспитание получаете деньги, как
директор пивзавода. Выполняйте!
КАТИН: Была бы гауптвахта в части, не было бы проблем с такими
солдатами. Его земляки в этой роте служат хорошо. И здесь причина не в национальности, а в отсутствии системы работы с военнослужащими, не желающими служить в армии. Офицер вынужден
уговаривать выполнять военную присягу.
ПОДПОЛКОВНИК (кричит): Причина в Вас лично. Не умеете пользоваться своими служебными правами. Если так и дальше будет
продолжаться, Вам здесь не место.
КАТИН: Разрешите мне сказать. (Срывается на крик.) Сказать
можно?!
ПОДПОЛКОВНИК: Вы что кричите? Я Вам объявляю за упущение
в воспитательной работе с подчинёнными выговор.
КАТИН: Служу Советскому Союзу, то есть «выговор».
ПОДПОЛКОВНИК: Издеваетесь? Идите немедленно в парткомиссию.
КАТИН: Вы всё прекрасно понимаете. К концу службы многие бывшие нарушители хорошо выполняют свой воинский долг. Но каждые полгода на службу призывают новую молодёжь. Среди сотни
нормальных призывников обязательно найдётся идиот, но только за это в тюрьму сажать человека нельзя. А вокруг него живые
люди. И их надо ограждать от таких, которые до армии вообще не
знали, что есть на свете законы и людей надо уважать. Он ходил
по улице и плевал открыто в лицо прохожим, а участковый ждал
и дождался, чтобы его забрали в армию.
ПОДПОЛКОВНИК: Вы что? Ставите под сомнение политику
партии?
КАТИН: Я говорю о том, что независимо от офицерского опыта
всегда есть подчинённые люди, к которым необходимо применение методов воспитания более жёстких, чем к обыкновенному
человеку. Нахождение их в коллективе отравляет настроение военнослужащих, ставит под сомнение необходимость соблюдения
воинских законов.
213
ПОДПОЛКОВНИК: Я Вас понял. Вы не способны сами повлиять на
положение дел в ротах. Пишите рапорт о том, что не справляетесь
и уходите служить куда угодно. Мне такие, как Вы, не нужны.
КАТИН (достаёт рапорт): Вот, возьмите мой рапорт. Я прошу, повторно, перевести меня в Ленинградский военный округ на любую
должность по семейным обстоятельствам. У моей жены больной
отец, ему требуется уход.
ПОДПОЛКОВНИК: Что??? Опять перевод, к жене под бок? Вы
«имеете» профессию офицера и будете служить там, где Вам прикажут. Я Вам здесь не помощник.
КАТИН: Мы поженились недавно, после моего возвращения.
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ: Лучше бы не возвращались, а ехали сразу
к ней.
КАТИН: Ну, это не Вам решать, куда возвращаться после войны.
МАЙОР: Ваши семейные дела нам известны. Бросил одну жену, нашёл другую в Ленинграде, а сейчас живёте одни припеваючи! Что,
в Ленинград захотел?
КАТИН: Я повторяю. У меня жена и у неё больной отец, инвалид
войны II группы, другого выбора нет, кроме моего перевода.
ПОДПОЛКОВНИК: Не верю. Почему они не могут переехать к Вам
сюда? Здесь Вы получите квартиру на троих.
КАТИН: Это невозможно. Он родился в Ленинграде, жил и воевал,
был тяжело ранен. Там же похоронена его любимая жена. Войдите
в моё положение.
МАЙОР: А кто Ваша жена?
КАТИН: Как кто? Моя любимая жена.
МАЙОР: А конкретнее, профессия, кто у неё отец?
КАТИН: У меня нет секретов. Она работает литературоведом. Её
отец сейчас пенсионер, инвалид, имеет ранения и награды за
войну.
МАЙОР: А кем он работал? Кто он?
КАТИН: Артист театра и кино.
МАЙОР: Вот это да. Где ты её нашёл? Тебе надо жениться на рядовой крестьянке, и тогда не было бы проблем!!!
КАТИН: Вы шутите?
214
МАЙОР: Я с Вами не шучу. Посмотрите вокруг, кто у нас на ком
женат. А Вы что особенный!!!
КАТИН: Я не хочу объяснять. Это касается нас двоих.
ПОДПОЛКОВНИК: А мы Вас и понимать не собираемся, как женились, так и «расхлёбывайте».
КАТИН: Как понимать?
МАЙОР: А как хотите. Научитесь вначале работать.
КАТИН: Я стараюсь, не всё получается. Мне не понятно: в Афганистан Вы меня по рапорту не пустили, в академию не могу по медицинским показателям, теперь сложились обстоятельства в семье.
И я прошу перевода, имею на это полное право. Почему Вы в этом
святом для любого человека деле не желаете мне помочь?
ПОДПОЛКОВНИК: Я подпишу Вам рапорт. А дальше уже Ваша забота.
МАЙОР: А что это я, например, должен тебе помогать? Квартира
у тебя есть. Твоя семья – твои заботы. Об Афганистане думать забудь, мой тебе совет, не было этого, понял?
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ: Я тоже рапорт писал туда, но мне сказали:
нужен здесь, «найдём» кого послать.
КАТИН: У меня по графику в апреле отпуск. Я прошу меня отпустить домой. Жена пишет, отец себя плохо чувствует, приехать не
может.
ПОДПОЛКОВНИК: А почему это я Вас должен сейчас отпустить,
пойдёте, когда утверждён.
КАТИН: Я имею в виду по плану и не прошу в другое время, несмотря на то, что имею право на отпуск тогда, когда мне необходимо.
ПОДПОЛКОВНИК: Какое это право? Не надо мне здесь качать свои
права. Я Вас в Афганистан не посылал.
КАТИН: Я не к тому вовсе. Плохо чувствую себя, зимой болел три
раза.
МАЙОР: Молодой ещё. У Вас сил и здоровья на нас двоих хватит.
ПОДПОЛКОВНИК: Хорошо. Я тебя отпускаю после учений.
КАТИН: Разрешите идти.
ПОДПОЛКОВНИК: Идите.
215
Катин уходит.
МАЙОР: Вы его отпускаете в отпуск? Я считаю, его отпуск должен
быть после перевода. А сейчас пусть делает ленкомнату в третьей
роте.
ПОДПОЛКОВНИК: Но Вы это так считаете. А я его отпускаю. С завтрашнего числа и я в отпуске. Делайте здесь без меня что хотите.
МАЙОР: Это тот самый способ заставить его работать (про себя).
Он рвётся к своей жене в Ленинград. Кажется, попалась птичка.
Теперь я знаю, на чём надо сыграть, работая с ним. Ишь, в Ленинград к жене захотел, влюблённый дурачок.
ПОДПОЛКОВНИК: Вам виднее будет после моего отъезда.
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ: А почему он пойдет сейчас? Я ходил зимой,
а он в мае? Это же лето. Чем он хуже меня?
МАЙОР: Так. Хватит об этом Катине, надоел он мне. План работы
на празднование 1-го Мая обсуждаем. Я предлагаю вот что.
Показывает бумаги на столе.
ПОДПОЛКОВНИК: Всё. Обсуждайте без меня. Я уже мыслями дома.
МАЙОР: Товарищ полковник Вам лично разрешил?
ПОДПОЛКОВНИК: Да. Выходим и идём на совещание в клуб. Все
уже собрались. Командир будет ставить задачи по подготовке
к показным тактическим учениям. Всем необходимо там быть.
Явление 29
Подполковник и Катин в том же кабинете. Катин одет в повседневную форму,
в звании капитана Советской Армии, с портупеей, стоит перед столом, за которым сидит подполковник в кителе без портупеи.
ПОДПОЛКОВНИК: Товарищ Катин, объясните, пожалуйста, почему у Вас творятся такие безобразия в батальоне?
216
КАТИН: Вы имеете в виду Мамедова, которого до сих пор не уволили?
ПОДПОЛКОВНИК: Нет, я имею в виду ленкомнаты.
КАТИН: Ленкомнату третьей роты я сделал лично. Работали днём
и ночью, но не получилось к сроку. Остальные были готовы. Ничего из мероприятий не сорвал.
ПОДПОЛКОВНИК: Вы бессовестный человек. Я таких безответственных офицеров, как Вы, больше не видел.
КАТИН: Не успел к сроку, большой объём работы. Тогда, когда Ваш
майор в третью роту привёл полковника, была грязь, не убран мусор. Теперь это лучшая комната в части.
ПОДПОЛКОВНИК: Дорога ложка к обеду. А теперь полковник
приказал Вас привлечь к партийной ответственности. Завтра извольте прибыть на парткомиссию. Я Вас переведу с партийным
взысканием.
КАТИН: За что? За то, что я сделал ленкомнату вместо обещанного
Вами отпуска?
ПОДПОЛКОВНИК: Я вам ничего не обещал.
КАТИН: Я по плану должен был идти сразу после учений в апреле.
ПОДПОЛКОВНИК: А почему Вы не ушли в апреле?
КАТИН: Вы ушли в отпуск, а товарищ майор, Ваш заместитель,
оставшись вместо Вас, его отменил.
ПОДПОЛКОВНИК: Я Вас отпускал, а Вы не ушли, теперь пойдёте
в отпуск после перевода, в своём Ленинградском округе.
КАТИН: Но он мне сказал, что если я уйду по Вашему приказу, то
буду привлечён к партийной ответственности.
ПОДПОЛКОВНИК: Я Вас и так сейчас привлекаю за эти безобразия.
КАТИН: Привлекайте. Я своё дело выполнил. Теперь прошу отпуск
по семейным обстоятельствам, как мне обещали. Жена просит
каждый день о моём приезде. Только вот интересно, за что меня?
Мой батальон лучший в части, командир батальона уходит на вышестоящую должность, а замполита – на парткомиссию. А как это
так? Оба вроде отвечаем одинаково.
217
Входит майор.
МАЙОР: Очень хорошо. Катин здесь. Комбат Ваш – молодец, а Вы
бездельник и за это ответите. То, что батальон хороший, это заслуга комбата, а не Ваша.
КАТИН: Вы неверно информированы. Почему Вы, товарищ майор,
мне врёте? Вы говорили, что я пойду в отпуск немного позже, как
сделаю ленкомнату, а теперь выясняется, что это была лишь уловка
с Вашей стороны.
ПОДПОЛКОВНИК: Вы здесь не качайте права.
КАТИН: Я, кроме этого, ещё очень плохо себя чувствую. Прошу отпуск по этим причинам на десять суток.
МАЙОР (передразнивая): А что это: плохо чувствую? Прошу отпуск
по этим причинам? Что, не спится по ночам?
КАТИН: Я не высыпаюсь, проверяю каждый караул. Живу один, еду
не всегда удаётся купить и приготовить.
МАЙОР: Я тоже не высыпаюсь. Ну и что?
КАТИН: Я прошу отпуск по семейным обстоятельствам и по собственному состоянию здоровья.
МАЙОР: Что? По состоянию? Чем Вы болеете? Ещё недавно выступал на спортивных соревнованиях.
КАТИН: В Афганистане я болел желтухой и тифом и, кажется, малярией.
МАЙОР: Сейчас Вы здоровы? Не прикрывайтесь Афганистаном.
КАТИН: Я прошусь в отпуск.
ПОДПОЛКОВНИК: Вы его не заслужили. У Вас восемь взысканий.
КАТИН: Но у меня же жена просит, отцу плохо. Будьте Вы человеком.
ПОДПОЛКОВНИК: Я офицер, и Вы офицер. Выполняйте приказ.
Вы поняли?
КАТИН: Нет, не понял. Почему Вы не отпускаете меня в отпуск?
Что мешает? Я прошу на пять или десять суток.
МАЙОР: Я Вам на этот вопрос отвечу на партийной комиссии.
КАТИН: Я хочу сейчас услышать ответ.
ПОДПОЛКОВНИК (кричит): Идите отсюда! Не умеете разговаривать со старшими.
218
КАТИН (громко): Как Вы смеете на меня кричать, как на… Я прошу
отпуск. Я Вас могу понять по службе, но по-человечески никогда.
Это не по-офицерски.
МАЙОР: Откуда Вам известно о настоящих офицерах, капитан?
Идите отсюда, Вам же сказали.
КАТИН: Но у меня же есть право на отпуск.
ПОДПОЛКОВНИК: А у меня есть право Вам отказать. Поняли?
Завтра встречаемся на заседании партийной комиссии и не забудьте свой партийный билет.
КАТИН: Я не уйду, пока не услышу ответа, когда у меня будет отпуск.
ПОДПОЛКОВНИК: Сразу же после учений. Возможно.
КАТИН: Через месяц?
ПОДПОЛКОВНИК (кричит): Ну, я не знаю. После окончания.
КАТИН (резко): Я прошу отпуск, больше мне ничего от Вас не нужно.
МАЙОР: Идите отсюда, «психованый», и успокойтесь.
КАТИН: Вы тоже поберегите нервы. Они вам ещё пригодятся на
войне. Между прочим, небезызвестный вам по советскому телесериалу и рассказам о Шерлоке Холмсе Артура Конан Дойла доктор Ватсон был участником англо-афганской войны и ранен в ногу
в боях за Кандагар, возле селения Кишкинахуд в 1880 году. Я вернулся к вам оттуда.
Уходит.
МАЙОР: Все «афганцы» – говно. Их туда посылают умирать, а они
живыми возвращаются, а потом мешают нормальным людям служить.
ПОДПОЛКОВНИК: Ничего. Скоро мы его переведём.
МАЙОР: Отпуск ему можно дать только после перевода, в декабре.
ПОДПОЛКОВНИК: Я тоже так думаю, раньше, чем через полгода,
он отсюда не выберется.
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ: Он уже три раза брал справки по болезни.
ПОДПОЛКОВНИК: Да пусть даже ложится в санчасть, это его дело.
Я за него работать не буду.
219
МАЙОР: Зимой на учениях Катин при мне обтирался снегом. Всё
это объяснимо нежеланием работать перед переводом. Я его заставлю. Никуда он не денется, он же понимает, что характеристики ему будем выдавать мы.
ПОДПОЛКОВНИК: Ну, Вы, пожалуйста, это делайте без моего участия.
МАЙОР: Всё будет в лучшем виде. С членами партийной комиссии
я поговорил. Двух нейтрализовал, остальные против него.
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ: Я тоже выступаю против него. У меня
к нему есть свои претензии.
МАЙОР: Полковник звонил уже три раза и приказал привлечь его
под любым предлогом. Я ему обещал, что его мы сейчас накажем.
Ты смотри, молодой, а такое хамьё. Отпуск ему дай летом. Выдумает какие-то семейные обстоятельства, всё это блеф. Лёгкой жизни
хочет.
Явление 30
Больничная палата. Койка. На ней лежит Катин в больничном костюме, читает
книгу. На тумбочке рядом с кроватью арбуз, банки, ложки.
К нему неторопливо идут два врача, разговаривают между собой.
1-й ВРАЧ: Что, явно выражено?
2-й ВРАЧ: В том-то и дело. Днём он вполне нормальный человек,
а ночью закатывает во сне какие-то концерты, что все больные из
палаты разбежались. Засыпает, как все, а под утро начинает кричать, звать какую-то Тамару, жутко матерится, угрожает каким-то
начальникам, требует отпуск. И так уже второй месяц.
1-й ВРАЧ: В отдельную палату его и курс успокоительного чего-нибудь. Но вначале на консультацию.
2-й ВРАЧ: Мы его перевели в отдельную палату.
1-й ВРАЧ (смеётся): Ну и что, успокоили?
2-й ВРАЧ: Ты его не видел, смеёшься.
1-й ВРАЧ: Так, может, выпишем его, и всё тут. Температура у него
сейчас есть?
2-й ВРАЧ: В том-то и дело, что уже месяц у него небольшая температура, жалуется на слабость и недомогание.
1-й ВРАЧ: Ну ладно, давай посмотрим твоего «неслабого» больного.
2-й ВРАЧ: У меня возникло подозрение на СПИД или на очень серьёзное заболевание лимфоузлов. Они по клинике схожи.
1-й ВРАЧ (2-му врачу): У меня тоже. Просто так не бывает. Надо
его отправить в институт онкологии, как можно быстрее, иначе
мы упустим время и последствия для него могут быть самые печальные.
Подходит к Катину. Катин поднимается, встаёт с кровати.
1-й ВРАЧ: А что у Катина? Анализы крови малярии не показывают?
2-й ВРАЧ: Нет. На тиф и желтуху я его уже проверил. Пневмонии нет, простуда, острый эрозивный гастрит, какой-то уретрит,
сильное ослабление иммунной системы. Вот, кажется, и всё. Точного диагноза пока нет. До нас он обследовался уже в трёх отделениях. Я у него четвёртый лечащий врач. Все специалисты его
осмотрели.
1-й ВРАЧ: Этим всё и объяснимо. Поэтому к нему и прилипают болезни.
2-й ВРАЧ: Всё это на фоне сильного ослабления нервной системы.
Явный психоз. Надо его на консультацию к психиатру.
220
1-й ВРАЧ: Здравствуйте, Александр!
КАТИН (грустно): Здравствуйте.
2-й ВРАЧ: Здравствуйте, Саша. Ну как себя чувствуешь, на что жалобы?
КАТИН: Слабость. Небольшая температура. Стараюсь больше есть,
спать, но ничего не помогает.
2-й ВРАЧ: Ложитесь, мы Вас посмотрим, покажите живот и пах,
подмышки.
Катин ложится, снимает куртку. Задирает майку.
221
1-й ВРАЧ: Ничего не нахожу. Так, давайте подмышки, так-так, теперь в паху, спокойнее, уберите руки, не мешайте мне. Спасибо.
Щупает живот.
Входит медсестра, кладёт рентген-снимок на стул.
2-й ВРАЧ: Можете идти. Спасибо. Это рентген Катина. (Рассматривает.) Вот опухоль в средостении, обратите внимание, небольшая
и вот ещё две маленькие в шее.
1-й ВРАЧ: Мне достаточно. Это лимфоузлы. Срочно на операционный стол. Звоните и заказывайте через час операцию.
(Катину.) Вам придётся немного потерпеть, сейчас пойдёте на
операцию.
КАТИН (обречённо): Это недолго?
1-й ВРАЧ (рассмеявшись): Недолго, Александр, недолго. Мы только посмотрим и зашьём, ничего трогать там не будем. Ты боишься?
КАТИН: Чего? Я уже устал болеть. Никогда в жизни так долго не
лежал в больнице, даже в Афганистане.
2-й ВРАЧ: Так ты где там был? Я всегда забываю об этом спросить.
КАТИН: Кандагар, бригада.
1-й ВРАЧ: Когда ты там был?
КАТИН: 83-й – 84-й.
1-й ВРАЧ: Я тебя вспомнил. Это ты навещал Алика Ибрагимова?
КАТИН: Я. Вы его оперировали?
1-й ВРАЧ: Да, мы тогда удивлялись, как это пуля смогла пройти
через сердечную сумку, не разорвав её. Это просто счастливая
случайность. Пуля попала на момент сокращения, минимального
объёма сердца.
КАТИН: Ну, тогда мне нечего боятся, к Вам можно и без наркоза.
2-й ВРАЧ: Сейчас мы Вам предварительно сделаем два укола, а потом уже повезём на носилках.
КАТИН: Давайте сразу три.
1-й ВРАЧ: Это что ещё за фокусы? На колёсах сидел? Или кололся
часто?
222
КАТИН: Было дело. Я получил раза четыре контузии. Кровь пару
раз из ушей текла. Однажды был немым с месяц. Так что пришлось
к этому привыкнуть.
1-й ВРАЧ: Ладно. Это всё прелюдия. Лечение будет долгое. Что
и как, пока сказать не могу.
КАТИН: Как понять?
1-й ВРАЧ: Мужайся, Саня. Набирайся терпения. Мой опыт подсказывает, что у тебя серьёзное заболевание. Клиника такова,
что человек заболевает постепенно. Все твои болезни, Саня, от
ослабленного организма после Афганистана, и здесь твоя нервная система сыграла не последнюю роль. Ты давно почувствовал
слабость?
КАТИН: Ещё в мае. Я просил отпуск. Объяснял начальникам, что
чувствую себя плохо, никто мне не поверил.
1-й ВРАЧ: Никто не имел права тебе отказать в отпуске, у тебя
льготы.
КАТИН: Меня обманывали, обещая каждый месяц, а потом нагло
отказали. Семья моя в Ленинграде, жена и её больной отец. Они
родную мать и жену продадут чужому за карьеру.
1-й ВРАЧ: Слышишь, Саня? Прекрати, в Кандагаре было хуже.
КАТИН: Я бы их всех собрал и прокатил в колонне через город до
«Элеватора» разок-другой в кузове «КАМАЗа», тогда бы сразу
людьми стали.
1-й ВРАЧ: Успокойся. Тебе сейчас надо собраться силами. Впереди
долгое лечение. Возможно, тебе предстоит увольнение из армии.
КАТИН: Как увольнение?
1-й ВРАЧ: Служить тебе, наверное, уже не придётся. Надо свыкнуться с этой мыслью. Но для гражданской жизни ты вполне будешь ещё здоров.
КАТИН: Как же так? Я же переведён в Ленинградский округ. Уже
всё, вчера мне сообщили.
1-й ВРАЧ: Сейчас главное побороть болезнь.
КАТИН: Я вчера позвонил в свою часть, а наш начальник мне говорит: «Что, надоело лежать? Выходи на работу, получишь отпуск, да
сматывай в свой Ленинград поскорее».
223
1-й ВРАЧ: Забудь о них. Придёт время, и им судьба этого не простит. Ничего в жизни не проходит бесследно. Возьми лучше книги, есть время, отвлекись. У Андрея Платонова есть: «Когда мужик
войны не видел, то он вроде нерожавшей бабы – идиотом живёт».
Вот так и твои офицеры, кто не знает главного в жизни, что сегодня здоров, а завтра каждый из нас может слечь, и не только в госпиталь, а значительно ниже уровня земли.
КАТИН: Обязательно буду читать. Спасибо за совет.
1-й ВРАЧ: Успокойся. Молодец. Ну ладно, через час встретимся
в операционной. (2-му врачу.) Пойдёмте готовиться к операции.
Выходят от Катина. Входят три солдата в белых, накинутых поверх
обмундирования халатах, в руках пакеты и свёрток.
1-й СОЛДАТ: Товарищ капитан! Все ребята шлют Вам привет, ждут,
когда Вы вернётесь. Не хватает Вас. Так было хорошо служить, когда Вы были у нас, всегда есть с кем решить вопрос, в воскресенье
отправить офицеров с нами в музей, в кино или в театр.
КАТИН: Наконец-то, хоть вы пришли. Никто ко мне уже два месяца
не приходил из части.
2-й СОЛДАТ: Обижаете. Мы Вас каждый день вспоминаем. У нас
опять учения.
КАТИН: А в увольнение пускают?
3-й СОЛДАТ: Это первое увольнение за второй месяц, и мы сразу
к Вам. Купили арбуз, дыни, соки и «вкусненькое».
КАТИН: Я очень рад. Когда был на службе, попробуй не приди, через каждый час посыльный с грозными предупреждением о самой
суровой служебной каре.
1-й СОЛДАТ: Мы знаем, как Вы работали. Ложимся спать, Вы
с нами, просыпаемся – вскоре и Вы тут как тут.
КАТИН: Нельзя было так работать, особенно мне, после болезней
Афганистана.
2-й СОЛДАТ: Ничего. Подлечитесь и снова в бой.
КАТИН: Мне сейчас сказали, что всё, труба дело. Лечение долгое,
а потом увольнение в запас по состоянию здоровья.
224
1-й СОЛДАТ: Да Вы что? Мы же с Вами ещё два месяца назад кросс
на три километра сдавали, и Вы бежали впереди. В это нельзя поверить.
КАТИН: Всё, ребята, всё. Не знаю, как жить дальше, что сказать
жене. Она ждала меня здоровым, а я инвалид. Теперь у нас в семье
два инвалида – её отец и я. Так неправильно.
1-й СОЛДАТ: Всё ещё переменится. Никто не может сказать точно,
всё в мире относительно, в медицине тоже. Вы же сильный человек, мы Вас помним как пример для подражания. Я верю в другой
исход.
2-й СОЛДАТ: Мы Вас ждем. Что передать ребятам? Все ждут известий от Вас.
3-й СОЛДАТ: Теперь мы на месте. Будем приходить часто до следующего полевого выхода на учения.
КАТИН: Спасибо всем. Не надо хлопот. Я, конечно, скучаю. Всю
жизнь среди людей, и вдруг резко – всё, один. Трудно поверить
в это. Увольнения бывают нечасто, идите быстрее в город, в кино,
к девушкам. Передавайте привет всем, всем, кто был мне рад.
Все поднимаются, выходят вместе с Катиным,
возвращается Катин с пожилой женщиной.
КАТИН: Мама! Как же ты узнала обо мне? Я же ничего не говорил
по телефону и не писал.
МАМА (плачет): Сашенька, милый… Я сразу почувствовала, сердечко колоть стало и днём и ночью, как тогда, когда ты был там,
в той стране.
КАТИН: Мама, мне здесь хорошо: тепло, уютно, сплю сколько угодно и еда хорошая. Никогда в жизни столько не спал, даже дома.
МАМА (всхлипывает): Лучше бы ты был дома. Я всё знаю. Это очень
серьёзная болезнь. Предстоит долгое лечение. Как же это ты так,
Сашенька? В Афганистане столько «перенёс» и не уберёгся?
КАТИН: Я просил отпуск, мама, а меня подло обманули, а потом
отказали.
МАМА: А семейные обстоятельства им известны?
225
КАТИН: Как только стали известны, служить стало невыносимо.
Прости меня, мама, за то, что я тебе всё это говорю, ты должна
знать, кто есть кто.
МАМА (в раздумье): Они сделали то, что не сделали… душманы.
Получить такое заболевание… хуже ранения.
КАТИН: Никто не знает, что лучше. Афганистан догнал здесь, спустя два года. Я чувствую себя нормально, настроение имею бодрое.
Ты не расстраивайся, успокойся. Скоро врачи сделают окончательное заключение и начнут лечить, а там видно будет.
МАМА: Я верю. Ты всегда был сильным, упорным. Никогда не думала, что такое может случиться с тобой дома, в Союзе. И всё же
я представляю, до какого состояния надо было тебя довести, чтобы такого здорового парня, спортсмена, загнать в госпиталь с онкологическим заболеванием!
КАТИН: Мама, милая! Всё будет хорошо. Ну, вот увидишь. Подлечусь и на работу.
МАМА: А облучение? Ты думаешь, что это так просто? Я уже всё
узнала.
КАТИН: Врачи могут говорить о болезни, имея в виду худший вариант. А я беру в расчёт лучший.
МАМА: Вначале тебя будут лечить химиопрепаратами, а потом
сильное облучение. Сашенька, за что же тебя так судьба наказала?
Что ты кому сделал такого, что заслужил такую болезнь?
КАТИН: Мама, это не самое страшное…
МАМА: Но почему тебе? Ты же у меня всегда был здоровый и сильный, как отец. Почему?
КАТИН: Жребий такой, как сказал мой начальник: «Русский – это
судьба». Настойчивость и терпение, и тогда лечение на пользу.
МАМА: Сашенька, я буду жить у тебя. А где Тамара, почему она не
приехала?
КАТИН: Мама, ну ты же знаешь, отцу сейчас плохо, она не может
его бросить и приехать. Я в госпитале ухожен, еду готовить не
надо, мы переписываемся и перезваниваемся.
МАМА: Приехать на пару дней она была должна. Саша, она тебя
бросит. Жизнь ей не отдал, но здоровье бросил к её ногам.
226
КАТИН: Она любит меня, а сейчас большие трудности с приездом.
Отец болеет. Денег нет.
МАМА: Если бы любила, была бы здесь…
КАТИН: Мама, давай не будем об этом, им там тяжело.
МАМА: Нет, будем, ты должен уяснить, что она может от тебя отказаться.
КАТИН: Всё может быть, мама. Но я её люблю и ни на кого никогда
бы не променял. Если она так поступит, то значит, по-другому не
могла. Она меня любила и сейчас, надеюсь, любит, пойми…
МАМА: Значит разлюбила.
КАТИН: Мама, пожалуйста, не будем о ней.
МАМА: Она к тебе не приедет, у неё другие заботы.
КАТИН: Мама, не спеши, пожалуйста, с мыслями.
МАМА (всхлипывает): Сашенька, вторая жена у тебя только на бумаге.
КАТИН: Но откуда ты знаешь?
МАМА: Я же, Сашенька, чувствую, сердечко стучит, всё мне рассказывает.
КАТИН: Время покажет. Я ей напишу письмо, расскажу, что случилось.
МАМА: Напиши, напиши. Это всегда помогало. Только вот в беде
люди проверяются, а не в радости.
КАТИН: Ну ладно, мама, как там отец, Катя, её муж Игорь? Как вы
там живете? Пойдём к выходу, уже поздно.
227
Явление 31
Диван. Два кресла. Журнальный столик посередине. На столике телефон.
За креслами стенка с книгами и магнитофон. Катин сидит на диване в военной
повседневной форме с погонами капитана. Тамара в халате и в тапочках на
босу ногу, возле магнитофона. Из колонок магнитофона звучит песня группы
«Лед Зеппелин», «С тех пор, как я тебя люблю».
Город Кандагар, «Чёрная площадь». Горит подбитая машина.
Деревья справа перерублены пулями при стрельбе из пулемётов
боевых машин. 1984 год
КАТИН: Вот я и приехал.
ТАМАРА: Как понять? Тебя перевели?
КАТИН: Приказ о переводе подписан, когда я уже болел и лежал
в госпитале три месяца.
ТАМАРА: Как ты себя чувствуешь? Ничего?
КАТИН: Хорошо. Тамара, пожалуйста, мы можем серьёзно поговорить?
ТАМАРА: Почему бы нет? Я давно хотела сказать тебе, что я тебя разлюбила до того, как ты заболел. Так что болезнь здесь ни при чём.
КАТИН: Ну как же так, Тамара? Я люблю тебя. Три года я рвался
к тебе через Бог весть что. Наконец мы вместе, а ты говоришь…
ТАМАРА: Что есть, то и говорю.
КАТИН: Значит, я зря прилетел к тебе?
ТАМАРА: Значит зря, если тебе угодно.
КАТИН: Я люблю тебя.
ТАМАРА: А мне теперь не угодно.
Звонит телефон, Тамара берёт трубку.
Никита, ласточка! Здравствуй, Дед Мороз. Ты подарки мне привёз?
Нет? Сейчас? Уже поздно, я не смогу. Почему? Обстоятельства. Ну
ладно, с наступающим Новым годом тебя. До встречи.
КАТИН: Теперь я вижу, мой приезд совершенно напрасен.
ТАМАРА: Ничего не хочу объяснять.
КАТИН: Прости меня, пожалуйста, если я что-то сделал не так. Как
скажешь…
ТАМАРА: Зачем ты эту кассету включил? Что, думаешь, я железная,
ничего не понимаю?
228
229
КАТИН: Не специально, под своё настроение, называется «С тех
пор, как я тебя люблю».
ТАМАРА: У меня аналогичное настроение, но я уже ничего менять
не хочу в своей жизни.
КАТИН: То есть я для тебя обуза?
ТАМАРА: Я этого не говорила. Тебе не надо было приезжать, ты же
видишь – я тебе не рада.
КАТИН: Что случилось, Тамара? Я тебе больше не нужен?
ТАМАРА: Объясняю. Когда ты был здоров, мне был нужен. А теперь
пусть с тобой живёт тот, кто покалечил тебя после Афганистана.
Ты, Шура, неудачник.
КАТИН: Но я же был честен с тобой, как ты можешь мне это говорить?
ТАМАРА: Я тебя ждала три года. Я тебя ждала после Афгана два
года. Перетерпела, Бог знает что, без мужа: и унижения, и издевательства, вплоть до открытых циничных предложений переспать
в обмен на услугу, за справки, которые я тебе достала восемнадцать штук, для твоего перевода. И когда я столько всего пережила, получить в награду инвалида, за которым надо ухаживать всю
оставшуюся жизнь? У меня отец инвалид, и мне вот так хватило.
Ненавижу больницу, этот запах. Боже мой, почему я такая несчастная? Отец, потом муж…
КАТИН: Прости меня, если что не так.
Встаёт, начинает собирать какие-то вещи на диване.
ТАМАРА: А теперь получи мужа-инвалида, искалечили тебя, суки,
а ты там, как барашек, ничего сделать не мог, даже перевестись,
а ещё «афганец». Тюхтяй ты, неудачник. Проклятая страна. Два
человека целых два года не могут сойтись вместе. Где, в каком общественном строе это было? Ты же, Шура, раб, бесправен и меня
хотел сделать рабыней с вашей этой армией. Будь она проклята
с её законами. (Плачет.) Ну, что мне теперь делать? Не хочу с тобой
жить, понял?! Не хочу! Хватит с меня. Сволочи, негодяи, ну, что ты
молчишь, или ты дурак? Ты и не понял, что тебя там гробили твои
230
командиры. Они тебя съели. Теперь я знаю, что офицеры «жрут»
друг друга, как фаланги в банке.
КАТИН: Успокойся, я сейчас уйду.
ТАМАРА: Куда? На дворе три часа ночи. Куда ты пойдёшь? Город ты
так и не знаешь, хотя считаешь его своим.
КАТИН: Всё, ухожу.
Встаёт. Тамара не пускает, берёт за рукав, ведёт обратно, сажает на диван.
ТАМАРА: Побудь дома, утром пойдёшь.
КАТИН: Мне здесь невыносимо.
ТАМАРА: Мне с тобой невыносимо. Я переживаю.
КАТИН: Тогда я никуда не уйду до 4-го января.
ТАМАРА: Ну, это уже слишком.
КАТИН: С тебя не убудет. Вот деньги на еду.
ТАМАРА: Я не принимаю подачек, надо было присылать раньше,
а не по телефону болтать. Сколько раз я тебе говорила об этом
и просила денег?
КАТИН: Я не буду мешать тебе, мне 4-го января надо явиться в штаб
округа по поводу перевода, и в тот же день я уеду.
ТАМАРА: Тебя переводят или нет?
КАТИН: Не знаю. Сегодня предновогодняя ночь, у меня есть шампанское. Ты будешь?
ТАМАРА: Не откажусь.
КАТИН: Я предлагаю выпить за твоё здоровье.
ТАМАРА: Лучше за твоё.
Катин достаёт бутылку, бесшумно открывает,
наливает в стаканы на столе.
КАТИН: С наступающим Новым годом!
ТАМАРА: И с новым счастьем…
КАТИН: Если бы меня спросили, как бы я поступил в нашей ситуации, начнись всё с начала, я бы ответил, не задумываясь, – точно
так же.
231
ТАМАРА: И вновь бы обрёк меня на три года лишений. Нет уж, я бы
второй раз на это не пошла. Это ошибка, роковая ошибка в моей
жизни – встреча с тобой.
КАТИН: Но мы же любили друг друга. Скажу тебе, что я тебя сейчас
люблю ещё сильнее.
ТАМАРА: И напрасно. Меня не за что любить. Надо было любить
меня поменьше, относиться ко мне получше.
КАТИН:
Полученным вполне довольный
Отвечу в оправдание:
Любовь – подарок добровольный,
А лесть – благодеяние.
О Боже, что я несу?..
Напрасно ты так, даже если мы никогда не будем вместе.
ТАМАРА: Шура, мы никогда не будем вместе. Если бы я знала, что
офицеры так беспомощны в своей судьбе, я к тебе никогда не подошла бы и близко. Ты три года меня обманывал, что приедешь.
Тогда ты был здоровый и сильный. А сейчас? Посмотри на себя.
Это жестоко, да. Но ещё более жестоко предлагать это. Надо было
тебе уходить из армии, пока был здоровый, и приезжать.
КАТИН: Ты говоришь невыносимые слова. Замолчи, пожалуйста.
Живи как знаешь. Я уеду и прощай.
ТАМАРА: Шура, уезжай, а? Ну, хватит экспериментов. Мне всё это
надоело. Я уже не могу.
КАТИН: Всё, прости меня за приезд, я пошёл спать в маленькую
комнату.
ТАМАРА: То, что ты со мною сделал, это ужасно. Ничего не осталось: ни машины, ни мужа. С первым мужем у меня были бы уже
дети. А сейчас ни кола, ни двора.
КАТИН: Я в этом не виноват. У меня был сын и умер не по моей
вине. Этот упрёк не по адресу. В этом ты виновата в прошлой жизни.
ТАМАРА: Не тебе судить. Знал бы, как я жила.
КАТИН: Знаю, хорошо. Вполне счастлива. Я помню, как ты мне писала в Афган.
232
ТАМАРА: Проклятый Афганистан. Не было бы его, не надо было бы
и тебя. Приехал, и я в тебя влюбилась, в дурака.
КАТИН: Я пошёл спать. Спокойной ночи.
ТАМАРА: Ложись со мной. Только меня не трогай.
Зазвонил телефон. Тамара снимает трубку. Катин поднимается,
выходит в дверь и закрывает за собой.
ТАМАРА: Манечка, милая, хорошая девочка, здравствуй! Приехал.
Поговорили по душам. Ну, что я могу сказать. Всё пока идёт по
плану. Мне приехать? Я боюсь его здесь оставлять одного с отцом.
Они сейчас на кухне уже третий час разговаривают. Раньше? Нет,
он с ним общался мало. А сейчас не знаю. Вот сидят и говорят.
О чём? Отец рассказывает о войне, о театрах и судьбе актёров.
Шура тоже. Мне, конечно, неприятно, но что поделаешь, я и не
предполагала, что они так дружны. Сидят, отец его не отпускает.
Завелись там, о чём-то спорят, смеются. Вот послушай.
Подносит трубку к двери, приоткрывает её.
ХРИПЛЫЙ ГОЛОС: Шура, я тебе говорю, что ты теперь у меня в гостях, а не у неё, если хочешь, пошла она к чёрту, если б не была
моей дочерью.
КАТИН: Вы любите её и сердиты за то, что она никак не может
устроить свою жизнь. Я сейчас ей не пара.
ХРИПЛЫЙ ГОЛОС: Я, Шура, воевал командиром взвода разведки
стрелкового батальона. Помню, под Брестом лежали за камнем,
а по нему бьёт пулемёт, нас прижали к земле. Немецкая тактика:
положить на землю, а потом накрыть артиллерией или авиацией.
Ждём, я думаю, сейчас прилетят мины, и кричу своему напарнику:
«Перебежка в развалины, давай, пошёл». Я не стал ждать и бегу.
Пули между ног взбивают фонтанчики. В развалинах опомнился,
а его нет. Смотрю туда, а там уже взрывы от мин. В жизни, Шура,
главное рассчитать свои силы и вовремя сделать перебежку, иначе
забьют. Это я тебе насчёт отпуска, то, что ты не успел.
233
КАТИН: Спасибо, папа Коля, за науку.
ХРИПЛЫЙ ГОЛОС: Да ты зови меня просто, Николай. Сейчас
выпьем ещё, Шура. Мы с тобой так и не посидели никогда похорошему. То Тамарка не даёт, то ты спешишь куда-то. Ну, как вы
там, в Афгане, пулемётом дрова пилили, небось, тоже?
КАТИН: Было и такое, папа Коля.
ХРИПЛЫЙ ГОЛОС: Ты лучше больше слушай меня, Шура. Я скоро
умру, поэтому послушай старого. Знаешь такого актёра Миронова? Так вот, это мой ученик был когда-то, я его очень любил.
КАТИН: Вам, наверное, много пришлось «поколесить»?
ХРИПЛЫЙ ГОЛОС: Шура, не то слово. Тамарка ещё маленькая
была, и я брал её с собой на гастроли. В Минске бывал часто. Зайди
к моему другу, вот адрес. Скажи, Коля ещё жив, здоров и передаёт
привет.
КАТИН: Обязательно. Жаль, раньше у меня не было времени с Вами
посидеть, поговорить. Всегда мечтал быть рядом.
ХРИПЛЫЙ ГОЛОС: Ты меня зови на «ты». Ты мой зять.
КАТИН: Вот потому-то и на Вы, что зять. Младший, значит, должнен уважать.
отец волнуется. Да, всё уже у нас. Какие могут быть отношения после его болезни. Ты что, Барсик, это же облучение… Я ему сказала
всё. Почему он до сих пор дома? Барсик, ну куда ему идти в чужом
городе? Пусть посидит до утра, а там ему виднее. А я и не думаю.
Ты живёшь без мужа, и ничего. И я проживу. Красотуля ты моя,
как твой Юрочка? Звонил? Это очень хорошо. Все мы, бабы, очень
любим подарки. Да простит нас Господь. До встречи завтра. Целую, Барсик.
Тишина, громко капает вода из крана, как удары сердца. Опять тишина.
Тамара кладёт трубку. Входит в дверь. Слышен голос.
ТАМАРА: Я вас прошу больше не курить и лечь спать. С тобой, папа,
мы договорились. Почему ты не спишь? Уже пять часов утра.
ХРИПЛЫЙ ГОЛОС: Сейчас, Тамара, сейчас мы ещё немножечко,
давно я его не видел.
Тамара берёт трубку, продолжает.
ТАМАРА: Завтра я постараюсь их разобщить. Этого мне как раз
не хватало. Сейчас, когда я уже решила рвать всё окончательно.
Ленка звонила. Мы с ней говорили по-английски. Шура всё равно
ничего не понимает или делает вид непонимающего, даже если
и понимает. Как Никита? Прекрасно. Завтра его увижу, а вечером
домой. Надо показать видимость благополучия отношений, а то
234
235
ЯВЛЕНИЕ-ЭПИЛОГ
Две кровати. Катин лежит в больничной одежде поверх одеяла. На второй кровати лежит пожилой человек в больничном костюме, лица не видно. Те же предметы, что и в начальном явлении.
КАТИН: Вот и вся история. Осталось развестись, и всё... Как будто
жизнь прошла мимо, ни семьи, ни жены.
ПОЖИЛОЙ: Тебе тридцать два года. Не надо так. Это ещё не предел и не самый худший случай, если вспомнить твоих друзей.
КАТИН: Простая судьба офицера. Меня постоянно мучает вопрос:
был ли я честен в этой истории? Иногда думается, лучше было бы
остаться там, где-нибудь… Это были жестокие, но в чём-то прекрасные дни. Вокруг были друзья и слова о любви и дружбе, о чести, о долге. Где они сейчас?
ПОЖИЛОЙ: Забудь о ней, и «Афганистаны» тебе уже не нужны.
Ничего, поправишься.
КАТИН: Как забыть?.. Это же пуля в голове, не вытащить… Как вы
на гражданке? Армия живёт по своим законам.
ПОЖИЛОЙ: Прожил просто: война, женился, дети, театр, кино,
теперь внуки. Не жалею. Но тоже так и не разобрался, как всё происходит. А ты как думаешь поступать, если уволят?
КАТИН: Ещё не думал. Мне кажется, в любом случае надо стремиться быть в мире с самим собой. Так труднее и легче одновременно.
ПОЖИЛОЙ: Мой совет – надо искать хорошего человека. Самый
лучший вариант для жизни – это жена-друг. Помнишь роман Даниэля Дефо «Робинзон Крузо»? О том, как человек один на острове выжил, с дикарями-людоедами разобрался? Так вот, Дефо был
разведчик и вписал свой код восприятия в мысль романа: всё в наших руках, отчаяние – это путь к гибели, а труд – способ обрести
надежду. А в жизни надо быть дипломатом. Мало уметь за себя
постоять, нужно всегда думать и учиться, быть в уважении к чужому знанию… К слову сказать, Даниэль Дефо был основатель
нелегальной английской разведки с 1703 по 1719 год и за 100 лет
до германского генерала Клаузевица понял, что война – это все236
го лишь продолжение политики другими средствами, и за 150 лет
до Карла Маркса осознал, что политика – это надстройка над экономическим базисом. Одним из создателей организации масонов
в 1717 году как эффективнейшего инструмента тайной войны был
именно главный английский разведчик Даниэль Дефо!
КАТИН: Я служил до войны в Афганистане в разведывательном батальоне. У нас это была настольная книга. Соглашусь с тобой. Труд
организует и мобилизует человека. Только вот друзья тоже предают. Кстати, тот самый капитан Лёша окончил академию и сейчас
в Москве, как Борис Друбецкой в «Войне и мире».
ПОЖИЛОЙ: Да они не князья и не Друбецкие, твои начальники,
а дикари-людоеды, и ты должен с ними вести себя соответственно,
иначе съедят. Каннибализм – штука серьёзная, космическая политика, война людских организмов за выживание, так сказать…
Сейчас уже ты Робинзон Крузо.
Начальство без морали, системы вечных человечьих ценностей
подобно туземцам с бусами, деньгами и связями. Это нравственный закон всей истории человечества. «Осетровым», то бишь бесхребетным, ни война, ни Чернобыль, всё нипочём…
КАТИН: Я пребывал в иллюзиях в отношении диких нравов людей нашего времени. Оказывается, всё прошлое рода человеческого живёт в его настоящем сознании и на равных требует права на жизнь.
ПОЖИЛОЙ: Благородным человека делают исключительно личные убеждения и деяния. Образование и деньги сами по себе никогда никого не превращали в героя-спасителя со святыми мыслями.
«Война и мир» написан Толстым для всех времён…
Император Наполеон привёл в Россию Великую армию образованных дикарей с идеей убивать и грабить. После поражения в войне,
в отступлении, ели конину и человечину. Десятки тысяч повозок
были загружены награбленным имуществом. Космические законы
беспощадны: выжила ничтожно малая часть Великой армии.
Второй поход Великой армии Европы Адольфа Гитлера, Германии
с союзниками на Советскую Россию начался 22 июня 1941 года
237
в составе военного анклава из миллионов обучен­ных, вооружённых солдат и офицеров. В Энциклопедии Великой Отечественной
войны сказано: армия вторжения была более 8 500 000 человек
вместе с 1 200 000 человек из всех стран Европы и неевропейских
стран. Сухопутные войска составляли около 5 200 000 человек, на
500 000 человек превышали все Вооружённые Силы СССР. Германия могла оперативно восполнять поте­ри своей армии и усиливать
свои войска из армий европейских союзников: Италии, Венгрии,
Румынии, Финляндии. Вооружённые силы королевской Румынии
насчитывали до 1 200 000 человек, а вооружённые силы Финляндии – до 600 000 человек.
Когда говорят о наших поражениях в 1941 году, это сила не Германии, а огромной «страны» – Европы с населением государств-союзников более 300 000 000 человек. Советскими войсками за время
войны было взято в плен более 750 000 румынских, венгерских,
итальянских и финских военнослужащих и десятки тысяч фашистов других стран. Только в Белоруссии было убито 3 000 000 советских граждан, каждый третий житель, сожжено и разрушено
более 200 городов и 9000 деревень, более 600 вместе с жителями.
Со слов ветеранов-партизан, во время отступления тысячи боевых машин, автомобилей были загружены награбленным имуществом вместо снарядов. Им отстреливаться было нечем. Русский
мир обнажил мощь вселенского знания, оружия возмездия за массовую гибель людей. Сотни тысяч дикарей с «бусами и тряпками»
остались в земле за 14 дней первого этапа операции «Багратион».
Дважды за два века цивилизованные анклавы дикарей совершили покушение на мировую культуру человека планеты: право уважать и беречь каждую жизнь, жить в мире, ладить с людьми разных убеждений, ценить всё, созданное до нас, создавать и творить
самим. Жить и любить дано Богом одинаково всем от рождения.
КАТИН: Мой отец – участник освобождения Белоруссии. Был
тяжело ранен в бою возле деревни Паричи в июне 44-го. Затем
в Минске, во фронтовом госпитале на улице Золотая горка, он
лечился 8 месяцев. Закон парных случаев: я тоже лечился в онкологии 8 месяцев.
238
Отец участвовал в боях под Одессой, под Харьковом, в Донбассе
в районе станции Лозовой, под Сталинградом, в Воронеже, в боях
за Мурманскую акваторию. Кстати, он рассказывал, что за все
годы войны он не видел более страшного боя с немецкими танками и такого мощного огня, как в Белоруссии. За 20 километров
вокруг от деревень Паричи и Шатилки высыпались стёкла в домах.
Это был контрудар танковой группы в начале операции «Багратион» в лоб наступающим советским частям. Немцы сняли глушители с двигателей танков. Страшный рёв двигателей и разрывов
снарядов от непрерывно стреляющей армады немецких 500 танков
и бронемашин гнал впереди себя всё живое. Все звери из лесов,
домашние животные, местные жители и некоторые наши подразделения пехоты бежали мимо позиций его артиллерийской батареи истребителей танков на восток. 18 танков они сожгли, и немцы повернули обратно. Девять званий Героев Советского Союза
было присвоено участникам этого боя. Отец был ранен в начале
боя, поэтому остался живым. Батарея почти вся погибла. Они решили главный вопрос войны: «Кто остановит танки?». Его рассказ
служил мне примером всю армейскую жизнь.
А Вы неплохо разбираетесь в военной истории, может имеете военное или историческое образование?
ПОЖИЛОЙ: Знаешь Саня, в кино последние годы по возрасту
своей творческой фактуры играю генералов разных эпох и баталий. Учил тексты приказов, распоряжений, командирскую этику
и эстетику всех поколений человеческого разума. Могу с точки
зрения императора Наполеона снизойти до уровня воззрений хозяина одного из банков Франции тех лет. Один ничего не боится,
всё потерял в битве при Ватерлоо, а второй всего боится, только
что успел сколотить состояние на снабжении этой битвы. Профессия и опыт старого актёра дают образ событий на всю глубину
исторических понятий.
А вот командующего звёздным флотом чужой цивилизации сыграть не смогу. Я пока его не «представляю». Нутром чувствую,
что это кто-то из президентов или воротил мирового бизнеса нашего времени. То, что происходит в стране и в мире, очень по239
хоже на вторжение чуждого разума для простого любящего отца
семейства.
Я играл роль Робинзона Крузо в студенческом театре во время
учёбы. Мне открылось, что это срез воззрения личности благородного образованного человека на людcкой мир страстей всех времён и народов.
Однажды, в те ещё советские годы, в телевизионной пьесе «Горе от
ума» сыграл роль «доброго и умного» полковника Скалозуба.
Чуть не выгнали из театра. Я понял, что «художественная» правда
ещё хуже исторической, в отместку люди могут и сцену поменять
тебе на другие декорации.
Всё повторяется в истории: люди, если они не молчат, всегда в опале, и вы, кто там, где ты был, теперь – «опалёные Кандагаром»…
КАТИН: А знаете, ещё что? По-настоящему мою жену звали Катя,
и друзья меня шутливо называли Катин за её письма.
У нас была смешная и очень милая собака Тамара – любимица
папы Коли. О её породе можно сказать так: смесь фокстерьера
и обыкновенного простого «дворянина», цвет в паспорте записан
«рыжий», и была ещё кошка Маня, большая и чёрная-пречёрная
с жёлтыми глазами. Маня прожила 19 лет и умерла 6 мая 1987 года.
Катя похоронила её, опустив полотняный мешок с телом кошки в Фонтанку возле Аничкова моста, с той стороны, где дворец
какого-то Белозерского.
В тот день мне приснился сон: Манечка выползла на середину коридора в квартире и, один раз тихо мяукнув и закричав, как человек, умерла. Я дождался утра, не сомкнув глаз. Меня не оставляла мысль: случилось нечто ужасное. Оказалось так и было: перед
смертью она хотела что-то сказать, но хватило сил только на крик.
Наверное, Манечка придумала всё это, и, когда умирала, не захотела уносить наше счастье с собой, но так получилось: её не поняли.
Она была непростой кошкой. Это была кошка-маг.
А недавно умер и папа Коля. Мне об этом Катя не сообщила, я узнал случайно. Вот и вся история вкратце.
Радио: Продолжаем концерт для воинов-интернационалистов…
240
ПОСЛЕСЛОВИЕ
После моего возвращения из госпиталя никто из состава партийной комиссии бригады на заседании даже не подумал извиниться
перед мной при рассмотрении моего заявления о снятии партийных взысканий по надуманным обвинениям.
ЗАЯВЛЕНИЕ
Прошу партийную комиссию рассмотреть вопрос о снятии с меня трёх
партийных взысканий, наложеных в течение 1987 года, за упущения
в политико-воспитательной работе по предупреждению происшествий
и грубых нарушений воинской дисциплины в батальоне.
Считаю, что партийные взыскания наилучшим образом повлияли на
исправление моего стиля работы с подчинёнными, в отношении выполнения ими служебного долга, моих взаимоотношений с сослуживцами
и старшими начальниками.
Член КПСС с 1978 года капитан КАТИН.
9 июля 1988 года.
Оказались в забвении слова из боевого донесения советского разведчика, белорусского партизана Николая Хохлова:
«Совесть – ниточка, которая связывает человека с Вселенной…
никто, ничто, в конечном итоге, не может противостоять совести,
чести, человечности, моральным законам Вселенной…».
Эти слова служили отправной точкой для офицеров на совещаниях по вопросам боевой готовности войск. Они, казалось недавно,
произносились бывшим командующим Краснознамённым белорусским военным округом в годы СССР, участником Великой Отечественной войны, войны в Афганистане, Героем Советского Союза генералом армии Зайцевым Михаилом Митрофановичем.
Будучи во время войны боевым офицером оперативного звена
управления бригады, корпуса и армии, имея два тяжёлых ранения
в ходе выполнения особых заданий и поручений командования,
он знал цену жизни и словам.
Время наступало лихое – перестройка.
241
НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО ИЗ БАКУ
Госпитальная палата. 1990 год
Кто сберёг свои нервы,
Тот не спас свою честь.
(Из старой офицерской песни)
Здравствуй, Миша!
Опять с азербайджанистанским приветом к тебе Шура из Баку!
Мои прошлогодние прогнозы полностью подтвердились. Всё повторилось с поразительной точностью, как поётся в одной военной песне: «В казарму к нам пришел сигнал, в полку тревогу объявили…».
И вот мы уже стоим на строевом плацу; принимаем испуганное,
присмиревшее пополнение и формируем роты. Туда-сюда носят
ящики с патронами и суточными пайками.
Боже мой! Как всё это ужасно знакомо! Только лица не те.
Я представил завтра эти грустно-весёлые глаза «казарменных»
хулиганчиков в перестрелке, и у меня сжалось сердце. Многие
из них ещё вчера терзали нервы офицерам, а некоторые попрежнему хорохорятся, смело поглядывая на мои афганские наградные нашивки.
Офицеры ходят фертами и, деловито покрикивая, отдают приказания. У меня холодеет внутри: я не знаю, что с ними станет, но
скоро это будут уже другие люди. Некто улыбается, слышавший
рассказы от тех, кто был в прошлом году: о прекрасно проведённых деньках на Каспии, об экскурсиях по музеям и историческим
памятникам Баку или купленном «барахле» в суматохе.
Тогда, год назад, многим бакинцам было не до покупок, ими владело желание всё продать и быстрее съехать куда-нибудь подальше,
хоть в гости к чёртовой бабушке. Нет ничего страшнее рассвирепевшей толпы, и человек, увидевший однажды растерзанные тела
своих близких и соседей, будет наполнен этим ужасом и страхом
до конца своей жизни.
242
Через год всё повторилось: на улицах некогда гостеприимного города спокойно разгуливал уголовный «беспредел». Радио и телевидение сообщают о зверских расправах над армянами, иными
неугодными людьми, а вчера уже сказали о пострадавших русских
и прочих, тысячами уезжающих в другие города.
Вчера в разных концах страны солдаты в казармах с неосознанным
интересом смотрели на экраны телевизоров и слушали сообщения
советского правительства о введении чрезвычайного положения
в Азербайджане и Армении.
Широка человеческая натура в проявлениях по поводу чужих трагедий! Выражение лиц разное: от улыбки до страдальческой гримасы, а вот вывод единодушный – это может случиться с каждым,
но только не со мной.
В этот момент я сидел в своей славной кухоньке за столом и изучал
«условно-категорические силлогизмы», готовясь к зачёту по логике, как и всякий студент-заочник в отпускном упоении решивший
погасить долги.
Я был также наивен, деланно возмущаясь «безобразиями» в Баку,
как и мои солдаты во время просмотра программы «Время». Звонок
телефона. Я беспечно поднимаю трубку и слышу: «Это майор?..».
«Да», – отвечаю и начинаю глупо улыбаться, услышав официальное обращение. Трубка устало продолжает: «Срочно прибыть
в часть, тревога, отпускники отзываются…».
У меня застревает кадык посередине, я пытаюсь что-то выдавить
из себя: «Я же… в отпуске». В ответ: «Такой-то …, принято», короткие гудки.
Я пропустил в себя это залпом, как стакан спирта, поднесённый
в предательскую минуту слабости на свадьбе своей бывшей невесты. Резко ударили по мозгам, забытые после Афганистана, образы событий войны. Предстоящая неизвестность быстро и больно
отрывала меня кусками от близких людей, срочных, очень срочных мирских забот, от всего.
Мгновенно накатило особое, режущее всё внутри, состояние невосполнимой потери событий мирной жизни. Волны ощущений
тревоги заполнили всё внутри, как вскипевшее шампанское.
243
Вся моя жизнь обернулась прахом: едва начавшийся отпуск, сдача
долгов за летнюю сессию, санаторное лечение, встреча с близкими
людьми и прочее, прочее, прочее. «Эх, Ленинград, Ленинград, Ленинград…», почему-то в мыслях всплывали слова известной песни. Я подумал: «Обязательно вернусь…»
Всё повторилось, как перед Афганистаном: я успел отдохнуть ровно восемь дней. В полку до меня довели приказ в самой возможной
категоричной форме, как от Господа Бога, заранее отсекая любые
причины: потеряй ты даже какой-нибудь член накануне, можно
даже голову, всё равно отправят!..
В отличие от набора в академию на учёбу или для службы в «Венгриях» и «Германиях», куда посылают достойнейших из достойнейших, на войну, на неё проклятую, когда вдруг кому-то надо ехать,
обычно попадают другие люди и в отличие от их мыслей судьба
делает свой выбор не случайно. Человеческая природа вновь производит естественный отбор.
Солдаты метались взад и вперёд, толкая друг друга автоматами
и непривычно набитыми вещевыми мешками, где как в русскояпонскую войну лежали сухари и портянки, трусы и патроны,
котелок и кружка и прочие предметы, без которых, как рыбак не
рыбак, так солдат не солдат.
Патронов дали из расчёта на два автоматных магазина и решили,
что это тоже слишком много, и чтобы успокоиться: не дай Боже,
лишнее стрельнут, отобрали пулемёты, гранатомёты и офицерам
вместо автоматов приказали взять пистолеты и кобуры.
«Хорошенькое дельце, – думал я, грустно размышляя. – Чем это
может закончиться для нас в Азербайджане?..»
Перед глазами всплывали горящие в недавнем прошлом «КАМАЗы» и БТРы в Кандагаре, и мне подумалось о беззащитности наших наивных сослуживцев после прибытия в Баку.
Моё воображение ясно показало мне, что произойдёт с моими отличниками боевой и политической подготовки, если дело будет
серьёзным.
А вдруг попадутся какие-нибудь боевики или просто хулиганы
с пулемётом? Патронная лента случайно окажется длиннее обыч244
ной на тысячу патронов, с каждым четвёртым трассирующим, как
мы их учили в ротах и батальонах.
Видения меня не отпускали ни на минуту, мне уже явился проспект и два или три таких пулемёта, да пару десятков снайперов
в окнах высотных домов.
И они совершенно случайно знают, что стрелять надо из глубины
комнаты, где не видно пламя и расходится звук, а если ещё добавить сюда ручные гранаты и бутылки с бензином, брошенные вниз
на крыши машин или борта БТРов? «Весёлые картинки» в моей
голове шелестели по нервам…
Позднее оказалось, что наше счастье состояло в том, что боевики судили о нас по себе, а в открытых машинах были мальчишки, из которых одна треть вообще не стреляла ни разу. Если дело
дошло до срочно сформированных пехотных рот из водителей,
сапёров, связистов, писарей и прочих «шведов», как говаривал
мой комбат, было понятно, что «военное дело» в нашей армии
«стало туго».
«А что уже можно изменить? – думалось мне: – Если даже командир полка, выполняя указание сверху, заставляет офицеров сдать
автоматы и прочее «лишнее» оружие?»
Так кто мы? Смертники или заложники самонадеянных генералов
и ничего не смыслящих в войне политиков, никогда не бывавших
под пулями, совершенно безразличных к тому, какой и чьей кровью будет выполнен приказ?
Кажется, великий полководец древности Александр Македонский
сказал по этому поводу: «Жалость к противнику – это обратная
сторона жестокости к своим солдатам». «Никто бы зазря стрелять
не стал», – крутилось в моём мозгу, воспалённом несправедливым
действом. Заведомо преступно уравнивать юных солдат и обученных боевиков в вооружении, в возможности выжить в боевых
противостояниях…
Причём здесь армейские дети в погонах и безусые лейтенанты, их
родители и наши политики? Почему они не посылают своих сыновей без оружия уговаривать боевиков и мародёров не убивать и не
грабить? Все эти вопросы я был готов обрушить градом на перво245
го попавшегося генерала, однако служебный долг оказался выше
«предрассудков» о справедливости.
Генералы не заставили себя ждать. Взволнованными голосами озабоченно сообщили о нелёгкой задаче и о том, как нас встретят, вооружат, оденут и накормят в чужом краю…
Главное неумолимо совершилось – время вылета приближалось.
Загипнотизированные этими речами, никто из офицеров не шелохнулся потребовать, согласно законному Приказу Министра
обороны СССР о боевой готовности, дымы, бинты, медаптечки,
бронежилеты, осветилки, ракетницы, магазины к АК-45 из НЗ,
положенный запас 300 патронов и гранаты на каждого солдата, запасные аккумуляторы к радиостанциям и так далее, далее
и далее.
Начальство всех убедило, будто бы это был очередной выезд на
показные тактические учения и можно будет вернуться и взять необходимое, если вдруг что-то потребуется…
Объяснять «нечто» кому-либо не посвящённым в жестокие правила войны было бесполезно. Главное в этой трагедии состояло
в том, что никто не знал, что предстоит. Моё возмущение было
бесплодным; как и все, я стоял в строю, а вокруг привычно делали
и думали только то, что говорят.
Эти люди начнут кричать и требовать «нечто» после того, когда будут убиты и ранены их сослуживцы, увидят действия обученных
солдат и опытных офицеров, поймут, как можно избежать смерти.
Только тогда наступит «момент истины». Обида захлестнёт горло лейтенанта. Из него вырвется хриплый стон и мат по поводу
биноклей, снайперок, подствольных гранатомётов (без них в Афгане была бы вообще «труба»), пулемётов и лент к ним, ночных
прицелов, оставшихся на складе, проклятых вещмешков, в которых всё будет мокрым от дождя, как говорят, «кровь, дерьмо,
песок и сахар».
А пока извольте, типичный армейский маразм, по факту, вопросы в лоб: «Как настроение? Есть ли свежие газеты? Взяли ли с собой радиоприёмники?» и прочая чушь, дребедень про что угодно,
только не о том, что нас может ждать там. Тема жизни и смерти
246
на войне уже сама по себе являлась запретной, вредной, разлагающей, вроде бы этого не может быть никогда.
Стоит моя братва в шинелях, опустив носы. Дождь долбит по каскам и стекает за воротники, вовнутрь по телу и после пяти часов
построений и проверок вещмешков уменьшил всех в росте на голову. Офицеры и солдаты сгорбилсь и, устав кричать и разговаривать, молча курили и смотрели друг на друга.
Наконец самый маленький генерал простуженным мокрым голосом сквозь порывы ветра напутственным словом поднял наше настроение, сообщив о скорейшей погрузке в самолёты.
Подумав, я решился и, в нарушение всех и вся, отдал приказание:
взять всё оружие по штату, по возможности, по максимуму. Потом
мне старые капитаны говорили: тебя «посадят» за это, коли что…
Я им тогда ответил: меня «верняк» посадят или расстреляют, если
погибнет наш батальон: 460 жизней солдат и офицеров. Поэтому:
выполнять, мать вашу! Успели.
После возвращения из Баку начальство промолчало: победителей
не судят!
Офицеры в «трансе», плохо соображают, что происходит, а мне
вспомнились увиденные в январе 1983-го сотни три серебристых
цинковых гробов рядом со «взлёткой» в Кабуле, когда я впервые,
по «замене», прибыл в Афганистан.
Нас ждали на военном аэродроме тёплые и сухие салоны авиалайнеров. Приехала «чёрная-пречёрная» «Волга» и оттуда донеслись
будничные команды: «По машинам!», «По местам!» и «Заводи!».
Аэродром нас встретил во мраке. Но вот раскрыли свои рты громадные «Илы», высвечивая в темноте синими клыками плафонов,
и нас стали запихивать вместе с матрасами, ящиками и прочим
военным шмотьём вовнутрь воздушных монстров.
Офицер на входе кричал фамилии солдат и, когда в ответ не было
слышно «Я!», страшно ругался, пока к нему не выпихивали того
самого. Крики и ругань на языках всех народов СССР сквозь порывы ветра и свист турбин прекратились только через два часа погрузки. Кто-то писал какие-то списки, забытые кем-то впопыхах.
Генералы и полковники вокруг качали головами: «Ну, пехота!».
247
Пехота смотрела на них из глубины салонов десятками раскосых,
круглых, карих, синих и прочих светящихся глаз, взволнованно
шевеля губами нечто очень важное и срочное друг другу. Состояние возбуждения прошло вместе с закрытием салона и отрывом
от земли. Тёплый воздух, струящийся ниоткуда, казалось, сквозь
мокрые шинели, грел наши души. Люди, измученные построениями и сборами, быстро забылись во сне, укачиваемые взлетающим
лайнером.
Могучий караван из десятков самолётов, набитый людьми и оружием, в который раз нёсся в ночном небе на юг. Один мой знакомый рассказывал, что в прошлом году все думали, что летят
в Афганистан на усиление охраны перевалов перед выходом Ограниченного контингента советских войск, и когда в открытый проём увидели горы и равнину, некто обречённо спросил: «Кабул?».
Опустилась до конца аппарель «Ил-76», и раздался зычный крик
радости: «Насосная! Баку! Вот там стоят наши машины!». Не обрадовался только мой знакомый – он был офицер после «командировки» в Афганистан и надеялся ещё раз хлебнуть армейской
«свободы»…
Нас доставили в три часа ночи. Выгрузка из самолётов и построения происходили в полной темноте. Вдали была слышна стрельба, и трассера, пронзая ночное небо, летели в какую-то неведомую
нам цель.
Настроения гуляют разные, все единодушно молчат: наконец-то
началась работа мозгов по осознанию происходящего.
Офицеры спорят: когда раздавать патроны солдатам и раздавать
ли вообще? Те уже не смеются и просят выдать боекомплект. На
краю взлётной полосы стоят тринадцать гробов: со слов встречающих, восемь десантников и пять солдат, призванных из запаса.
Понемногу узнаём о событиях в центре города, но по-прежнему
ничего конкретного не ясно. Стоим в ночи на ветру и вслушиваемся в долетающие звуки стрельбы. Потом всё «стихло» и засветились фары идущей колонны. Приехало пятнадцать машин и две
БРДМ. Четыреста двадцать человек уселось поверх матрасов, вещмешков в кузовах «ЗИЛов» и «УРАЛов». Как выяснилось, радио248
связи между двумя БРДМ не было, а на одной не работал крупнокалиберный пулемёт. Выехали в пять часов утра.
Чем ближе к городу, тем чаще встречаются разбитые «КАМАЗы»
и какие-то бетонные конструкции, отброшенные с дороги, осколки
от них торчат на обочинах и на асфальте. В городе вид улиц ошеломляет. Как будто недавно здесь прошёл невиданной силы ураган.
Наш водитель «УРАЛа», одетый в бронежилет, с каской на голове
и автоматом на коленях, рассказывает, как солдаты-запасники из
Ростова прорывались навстречу десантникам, заблокированным
в аэропорту.
Раздавленные легковые автомашины, отброшенные с дороги «КАМАЗы», троллейбусы, автобусы, поваленные столбы тянулись
до Сальянских казарм, места, ставшего уже почти легендарным.
Перед нами на повороте возникло скопище из десятка полтора покорёженных грузовых и специльных автомашин.
Через КПП въезжаем в военный городок: ни души. Колонна движется по дороге между казармами, тянущимися на три километра
вдоль улицы. Вокруг них высотные и пятиэтажные дома. Нас привозят на строевой плац части в конце городка. Сонные солдаты
вываливаются вперемежку с матрацами и вещмешками.
Как это происходит в мирной жизни, офицеры начали «процесс»
построения. В резкой словесной форме мне пришлось потребовать
прекратить построение и осмотр личного состава на открытом месте. Вокруг плаца, в старых домах из разных этажей, не было ни
одного целого окна, в стенах зияли многочисленные следы от пуль.
Комбат медлил, не осознав, где находится. Мне почувствовалось
и передалось всем: «нечто», опасное «донельзя», надвигалось.
Командую, невзирая на лица: «За дом, к каменному забору, ускоренным шагом, бегом марш!», к единственному, на мой взгляд,
временному укрытию. Мы были наивны, оно оказалось для нас
постоянным на пару суток. Прошло минут двадцать с момента
нашего приезда.
Неожиданно из дома напротив прозвучал выстрел. Затем ещё,
ещё, автоматные очереди, казалось, неслись отовсюду и слились
в рокот. Плац, на котором оставались матрацы и часть имуще249
ства, «вскипел» от пуль. Откуда-то быстро появились бородатые
солдаты и, согнувшись, изготовились для стрельбы за невысокими бетонными плитами, автомобильными шинами, отверстиями
в каменном заборе, оказавшиеся позициями для ведения огня,
нехитро, по-солдатски сработанными, у каждого на своём месте.
Короткая, зычная команда и организованно, как ведомые одной
рукой, потянулись трассера в сторону домов, посыпались остатки
стёкол, полетела черепица, что-то задымило.
Наша пехота лежала под забором, заворожённо наблюдая за
уверенными действиями солдат запаса. Через час всё закончилось, только кое-где звучали одиночные выстрелы: в кого-то
ещё стреляли.
Постепенно большая часть взвода этих усатых, бородатых и «патлатых» мужичков собралась в углу у забора. Там горел костёр
и грелся чайник, бывший когда-то, в «той» жизни, электрическим.
Я подошёл к ним и, несмело сев с краю доски, бросил приветливо
всем бородачам, которых наша молодёжь окрестила «дядьки»:
– Здорово, мужики!
– Привет, командир! Проходи, садись, чайку глотнёшь. Откуда будешь?
– Из Белоруссии, пехота.
– А по званию кто будете?
– Гвардии майор…
Говорю, а сам неторопливо достаю сигареты, протягиваю пачку,
мгновенно опустошённую.
– А лицом, кажись, моложе?
– Ничего, это с возрастом проходит, – бородач с кружкой дымящегося чая отпил и её протянул мне. – На, глотни лучше, успеешь
здесь намёрзнуться.
– Ну, как тут было, расскажете? – спрашиваю запросто, без перехода.
– А что рассказывать? Матушка Россия рожает правовое государство на старости лет. Только вот русских тронули за что? Что они
им сделали?
– Да, ошибочку азеры дали, что нашего брата обидели…
250
Разговор постепенно слился в рассказы трёх человек, которым все
поддакивали.
Я слушал с открытым ртом, являя своим видом крайнюю степень
удивления оригинальной манерой рассказа и общения. Моё воображение быстренько переодело всех сидящих в синие цвета,
и я увидел тех, на ком держалась Российская империя многие столетия. Дух казачества, как джин, выпущенный из бутылки, незримо парил в голубом дыму костров, и простые русские лица, словно
сошедшие с полотен Верещагина или Репина, казались ирреальными. Сознание отказывалось принимать происходящее. Мне представлялось увиденное и услышанное жутким сном из исторических событий, ранее рассказанных в детстве моим дедом, где всё
сместилось во времени.
Откуда взялись эти люди в наши дни? Такое простое изложение
военного ремесла и событий я слышал от солдат в Афганистане,
как будто речь шла о ремонте автобуса или о других мирных заботах. Для них война была работой, даже времяпрепровождением,
забавой, как в детстве стрельба из рогатки по воробьям.
Парадокс увиденного явления заключался в том, что обстановка
кровавых бакинских событий оживила в них генетическую память
войны. Они, будучи исконно русскими казаками, являли своим
видом трудно представимое сочетание: каска, АКМ, бронежилет,
штык-нож, засунутые в карманы и торчащие во все стороны магазины и гранаты, усы и длинные волосы, и всё это у многих при наличии животов и широких крепких плеч. Одним словом, «дядьки».
Было одновременно весело, грустно и тревожно смотреть на
тридцати-, сорокалетних отцов ростовских семейств, с которыми
жизнь сыграла такую злую историческую шутку.
– А как началось? Обыкновенно. Сижу дома, смотрю телек, показывают про Баку, и я думаю: «Ну и дела, оборзели эти «фронты»».
А тут звонок в дверь и голос, знакомый до ужаса, баба моя сразу
заголосила. Одним словом, военком и ещё двое в плащах. Времени
на сборы дали десять минут. Перед Афганом точно также забирали, – он говорил, усмехаясь в усы и поглядывая искоса на высотное
здание, видневшееся из-за дома в полутора-двух километрах.
251
Все сидевшие на доске также время от времени смотрели в ту
сторону.
– Вот, б…, опять, наверное, залезли на крыши и кого-нибудь «вычисляют»…
Несколько человек, сидевших вдоль каменного забора, привстали
и уселись лицом в ту сторону. Говоривший бородач больше всех
обратился к двум из них:
– Семён, и ты, Никита, если что, так лупите трассерами подлиннее,
чтобы очередь лучше была видна.
И обращаясь ко мне:
– Вы приехали и солнце с собой привезли, потеплело, кажись…
Один из сидевших начал копаться в вещмешке и вытаскивать банки, читая полустёртые надписи: «Каша гороховая с мясом», «Завтрак туриста»… Его прервали:
– Давай сюда, не жалей!
Обладатель банок не спешил с решением и, читая новенькую надпись, произнёс только дату:
– Март 1986 года.
– Значит, чернобыльской заразы положить ещё не успели, а то мы
в прошлом году однажды проверили купленную в Ростове тушёнку: четыреста миллирентген. Вот «сожрёшь» такую банку и ходи
потом, жалуйся на «импотенцию» своей бабе.
– Ладно, ладно, давай на хлеб и по кругу, – обронил кто-то за мной.
– Чернобыль, Чернобыль; вначале надо отсюда выбраться. Под пулями сидишь, а о какой-то тушёнке вспомнил. Как твою бабу звали? «Импотенция», говоришь? Ставь сюда.
Все улыбнулись и потом хохотнули. Банки с кашей проткнули автоматными штык-ножами и поставили полукругом на угли возле
костра. Усатый рассказчик продолжал:
– Привезли нас ближе к вечеру на открытых машинах. Мы слышали, что в Баку беспорядки, но чтобы представить такое? В голове не укладывается. Сейчас в этих казармах живут армянские
и русские семьи, из тех, кто успел прибежать сюда, а их квартиры разграблены и заселены азерами. Рассказывают, что вначале
были погромы и избиения, а потом понеслась «лихая»… Собе252
рутся на перекрёстке толпой человек триста-пятьсот и читают
списки армян и русских, а потом расходятся толпами по пятнадцать-двадцать человек по кварталу: насилуют, убивают, выбрасывают детей в окна.
Кто-то вмешивается:
– Трупы в первые дни сжигали, чтобы скрыть следы убийств, а сейчас вообще ничего не боятся.
– Сегодня сожгли четырёх русских женщин на вокзальной площади. Кому и что они сделали?
Я онемел от услышанного рассказа и боялся прерывать говоривших
людей. Мой левый сапог незаметно нагрелся и задымил. Я отдёрнул
ногу, но боли не почувствовал от горечи нами услышанного текста.
– А мы в чём виноваты? Какого чёрта нас сюда воткнули?
Кто-то возразил:
– Воткнули, как шило в зад… в самое время, чуток пораньше бы
только.
– Короче мы приехали и решили слегка «причаститься», у нас с собой «не было», тревога, чай была, наша одежда и вещи остались
там… Никто не знал местного страха и ужаса. Наши «орлы» полезли через забор, а там толпа шумит. Русские, мол, убирайтесь,
оккупанты, «партизаны», бандиты и прочие оскорбления…
– Ну, а вы? – Я переспросил инстинктивно. – Кто кричал это? Из
толпы, или просто выкрики отдельных людей?
– Ну, а чё мы-то? Говорим, что нам нужно купить что-нибудь в магазине, еды какой, и всё… Ради Бога, решайте свои политические
и прочие вопросы, мы-то причём? Посмотрели туда-сюда: везде
вдоль улицы стоят толпы азеров, лица озлобленные, машут кулаками и матерятся. Мы обратно в лагерь, а они стали засылать своих пацанов на заборы. Те кричали: «Русские свиньи! Сегодня вам
будет смерть, если вы до вечера не уйдёте отсюда».
Стоявшие вокруг «дядьки» поддакивали и добавляли, если рассказчик что-то упускал. Сосед по доске грустно произнёс:
– А мой «кореш» из соседней роты тоже пошёл в «разведку», так
автомат забрали и убили, а труп через час подкинули. Говорят, человек пять наших в один день…
253
Рассказ продолжался:
– К вечеру стало понятно всем, что мы у них, как кость в горле:
они откладывали захват казарм, военных складов и парка боевой
техники со дня на день, а тут мы «припёрлись». Азеры поставили
пикеты вокруг, собрали толпы и ходят вдоль забора, кричат угрозы и требуют сдачи оружия…
– А кто-то из управления полка или дивизии догадался поставить
палатки для нас вдоль улицы на стадионе, там, где низенький забор и всё как на ладони из всех домов видно. Мы думаем, за деньги
разместили специально под расстрел…
– Короче, вечером все уже знали, что сегодня будет шухер... Беженцев с каждым часом прибавлялось, из боязни привлечь внимание
шли без вещей. Политики перестроили страну: любого человека
открыто могут убить и защитить некому…
Усатый ведёт повествование дальше, поправляя бронежилет поудобнее между ног в паху и сдвигая тяжёлые пластинки.
– Вечером прибегает русский пацан и плача говорит, мол, дяденьки,
сейчас вас убивать будут, много приехало людей с автоматами, пошли на крыши… Мы втихаря уходим на позиции, оставив по одному
возле палаток, чтобы орали для близиру. В полночь началось…
– Очереди были сочные, длинные, патронов у них хватило на всю
ночь. А толку? Они всё равно получили не слабо, пара трупов даже
на заборе висела, пытались в атаку сходить.
– Жалко, техники здесь никакой. Подумать только: мотострелковая дивизия вместо БТРов на «ЗИЛ-131». Наверное, наше командование заранее бронетехнику убрало, не дай Господь им бы
перепало…
– Да, если бы всё это было у азеров и стреляло по нам…
– Уцелеть бы шансов не было…
– Бабы наши, «небось», с ума посходили, узнав о перестрелках.
– Стреляли всю ночь и в течение дня из всех домов напротив нас.
– Хорошо ещё, что патроны и новые магазины догадались разобрать засветло, а так начальство много давать не хотело…
Меня спросили:
– Ну, а пехота приехала с патронами?
254
Я вышел из оцепенения и махнул рукой:
– Да есть немного на первый случай…
– А что же они у вас такие необученные? Чем вы там занимались?
Ну и армия!!! Мы стреляем, а ваши стоят и смотрят. Я им кричу:
«Бегом отсюдова, за угол дома, ложись, мать вашу, дети страны Советов…» А они ещё обижаются.
Сосед опять мне:
– Слушай, командир, а местные из дивизии почти все из Баку. Когда мы сюда приехали, они кричали нам из окон: «Русские оккупанты, зачем, мол, пожаловали?». Плевали и харкали с верхних этажей
на наши головы.
– Ну а вы?
– Мы «недолго» подумали и пришли к ним в гости разобраться.
– А что, у них нет своих командиров?
– Да они никому не подчиняются. В дивизии всего триста солдат,
двести – это местные азеры, которых родители устроили служить
за «бакшиш». Всё давно здесь куплено…
– А офицеры?
– То же самое. Каждый второй – азербайджанец.
– А где они сейчас?
– Узнали о событиях и сбежали в отпуска и командировки, чтобы
не стрелять в своих.
– Ну, разобрались с местными?
– Конечно. Они, оказывается, хотели вскрыть оружейную комнату
и собрались возле неё, но дежурного по роте с ключами не оказалось…
Я смеюсь: «Ваше счастье, что не ударили сверху пулемёты и автоматы…»
– Судьба. Даже в этот момент они крайним захотели сделать русского парня и назначили его дежурным по роте, а тот сбежал
и спрятался. А тут мы некстати…
– Ну и что?
– Дали им «оторваться». Потом заперли всех в подвал.
Мы бы ещё долго так сидели, как вдруг загрохотали где-то рядом
выстрелы, и кто-то, усмехаясь, сказал:
255
– Ну что, братцы, давай…
Те двое, кому сказали наблюдать, уже изготовились, и к высотному дому опять понеслись красные пунктиры. С десяток автоматов откликнулись на трассера, летящие в нашу сторону, и спустя
мгновение верхняя кромка последнего этажа закрылась лёгким
облачком пыли.
На плацу вдруг завелась БМП и выкатилась на открытое место,
ствол пушки лихорадочно заскользил вдоль домов, рыская по пустым окнам.
«Дядьки» подняли стволы автоматов и перезарядили пустые магазины. Всё стихло. Наблюдатели продолжали смотреть, в готовности вновь трассерами показать, где засел смельчак, решивший
побаловаться стрельбой по маленьким человечкам, убегающим
от его пуль, подобно тараканам при внезапно включённом освещении.
Я ходил и высматривал своих солдат, чтобы, не дай Господь, комунибудь сидеть в опасном месте или по недомыслию стоять и ловить пулю с рикошета.
Спустя десять минут компания была на месте и разливала кипяток
по кружкам. Обратились опять ко мне:
– Они очень рассчитывали, что первыми привезут ваших пацанов.
А тут приехали потешные войска…
– Азеры думали, мы для потехи: постреляют чуть-чуть, и все дела,
бери «готовеньких» …
– А тут им вилы, привезли казаков. Дон-батюшка приехал в гости…
– Забыли, на чём старая Россия держалась… Ростов – папа всех
городов русских.
Наверное, думалось мне, не случайно и этот выбор пал на ростовских и краснодарских мужчин, чья память цепко хранила рассказы
дедов и прадедов, и даже тотальный расстрел казаков «красными»
соколами не смог уничтожить в них российского мятежного духа.
Столетиями туда бежали от боярских и дворянских насилий тысячи и тысячи людей. Поэтому казачество и не приняло в большинстве своём поборы новоявленного советского дворянства
и боярства.
256
Как мне было известно из прочитанных книг, свободомыслие есть
первый признак выдающегося ума, его независимости мышления.
К сожалению, в наши годы на Дону в лице слоя людей, согласных
на любые унижения ради «хлебного» места, к власти пришла не
лучшая часть славного рода. А для того, чтобы властвуя возвыситься, будучи униженным, наиболее лёгкий путь выживания состоит в ещё более сильном уничижении себе подобных. Другого
выбора механизм естественного отбора любой «авторитарной»
власти не даёт, кроме очень сильной или менее сильной «стрижки»
инакомыслящих голов.
Пытаясь привести в порядок мысли, я искал объяснения всему
происходящему вокруг меня. Но чем больше я думал, тем более
глубоко путался в «мировых» событиях. Прошло полдня, и «дядьки» построились и потом куда-то засобирались.
Ко мне подошли мои собеседники:
– Командир, мы уходим на «зачистку» улиц. Здесь главное – наблюдение, поэтому если Вы распределите своим бойцам сектора
стрельбы и наблюдения, то всё пойдёт нормально, и поменьше
слушайте всяких начальников, а смотрите в оба…
– Короче, чуть что – стреляйте, и всё тут. Мы их давили огнём каждый в своём секторе одновременно. Снайпера «вычислить», конечно, тяжело, а заставить «обоссаться» под пулями, как «нечего делать», и потом часа два тишины, пока меняет штаны…
Так, с шутками и смехом, мы простились.
Мы собрали офицеров, определили задачи. Никто толком не знал,
как получится, но, к счастью, по нам никто не стрелял. Солдаты
к вечеру почувствовали себя свободней, но мне это не понравилось. Я решил построить сержантов батальона и опросить о полученных задачах и кто как думает по обстановке.
После их ответов меня охватило бешенство от непонимания простой вещи: быть убитым или раненым – это не случайно, расслабуха – первый предвестник потерь.
– Вы что, – говорю: – в учебный центр приехали? Перерывчик вам
объявили между занятиями? Забудьте про Минск. Учебка, ваша
мирная служба – всё это в прошлом.
257
Вы сейчас находитесь здесь, в Баку, в обстановке полного хаоса –
это война. Никто не знает время: день, два, три, месяц, год. Прошу
вас усвоить одно: теперь вы постоянно под прицелом, и неважно чьим, чужим или своим по неумению. Палец снайпера может
и опоздать с нажатием на спусковой крючок, но, если будет ослаблено наблюдение и люди перестанут бояться ходить по открытому месту, быть беде от случайной пули.
Моя эмоциональная речь и соответствующее выражение лица
сделали своё дело: солдаты перестали болтаться, офицеры деловито отдавали распоряжения, прошло оцепенение осмысления,
солдаты начали готовиться к ночи, и «потекла» обыкновенная
жизнь на войне.
Ночь прошла на нашем участке без стрельбы, если не считать
происшествие с безрассудными выстрелами и ранение офицера
дозорной группы, стоявшей в засаде на крыше дома, от пуль дежурного взвода охраны места расположения вновь прибывшего
батальона.
Комбат прибывшего батальона утром оправдывался перед начальством: «Не хрен было ему «без нужды» открывать крышку радиостанции и делать блики на кусках стекла в чердачном окне…»
Утром мы уже по-хозяйски осматривали сквозь бойницы в «родном» заборе выбитые пулями окна стоящих напротив домов и грели кашу в консервах на кострах. Мы надеялись также затопить походную кухню и поесть нормальной горячей каши с чаем. К нашему великому сожалению, нам приказали собираться и готовиться
к выходу на позиции в другой конец военного городка, в район
парка боевых машин.
Сборы были недолгими. Начальство вдруг всё засуетилось и озабоченно стало нас нещадно торопить к выходу на позиции, как потом оказалось: поступили «нехорошие» сведения о каких-то больших группах боевиков.
Наш комбат мне поручил курировать роту одного старого капитана, моего приятеля. Его роту посылали на крышу и в квартиры
длинного дома. Тут вмешался другой заместитель комбата и попросил его направить туда, как менее опытного.
258
Мистер «Мандраж» цепко схватил его за горло. Я любезно согласился перейти в другую роту, зная по Афгану, что если с ним чтонибудь случится, то виноват буду я, как лишивший его возможности выбрать свою судьбу.
На удивление, нам выдали ещё патроны и ручные гранаты. Ко мне
прицепился пропагандист полка с листовками, раздай, мол…
Все со смехом разбирают листовки и старые газеты, успев уже узнать, как на войне бывает плохо без бумаги…
Так мы простояли до желанного обеда. Нас постигло единодушное разочарование: мы не успели получить обед. Пришла озабоченность: наконец-то получен боевой приказ, затем постановка боевых задач командирам и солдатам, мы выходим. Идём
спешно. Моей роте досталась позиция «не очень» хорошая. Рота
блокировала пролом в каменном заборе, в углу парка боевых
машин.
Впереди забора была стоянка личных автомобилей жильцов, живших напротив. Танки и БМП выходили в ту ночь, смяв больше дясятка легковушек. Остальные были повреждены от ударов друг по
другу. С другой стороны, в полста метрах от забора парка, стоянка
была огорожена ещё одним забором из бетонных плит.
На позиции стояли «дядьки». Беглый взгляд находил их как бы
произвольно сидящими возле небольших костров, но это только
казалось…
Уставший небритый капитан в каске и бронежилете вышел нам
навстречу. Мы попросили его не трогать запасников, пока наши
солдаты не расспросят тех об обстановке. После рассказа капитана
о происшедшем в этом месте наше отношение к его роте немного
изменилось.
Размещение людей, танков и пулемётов оказались неплохо расставленной шахматной партией, в которой без потерь с их стороны в эти два дня был сыгран дебют…
В этом мы смогли убедиться после показанных нам пулевых выбоин и раздавленных легковушек возле пролома в заборе. Напротив забора чернел остов сгоревшей «Волги», из которой стреляли
день назад… Недалеко поперёк дороги стоял весь простреляный
259
грузовой «ЗИЛ». Вокруг валялись множество разных предметов,
бывших когда-то частями автомобилей и их начинкой.
Какие-то люди, из числа местных жителей, перебирали найденные, брошенные участниками митинга личные вещи на асфальте.
Жизнь в Баку продолжалась. Через некоторое время небольшая
толпа нетрезвомыслящих агитаторов «народного фронта» собралась вдоль забора, бывшего ограждением стоянки от улицы. Их
внимание привлекли наши солдаты, которых офицеры расставляли по позициям. Из толпы донеслись угрозы:
– Наёмники Горбачёва, убирайтесь! Оккупанты, у вас руки в крови, никто из вас отсюда живым не уйдёт! Не надейтесь! – кричали
пожилой небритый человек в грязной куртке и четверо возле него.
Людей становилось больше. Толпа «осмелела», и слова становились оскорбительнее:
– Эй, вы, мясники! Уё…! Россия кровью умоется! Мы вам устроим
второй Афганистан!
Наши солдаты сразу сникли и растерянно начали оглядываться
друг на друга. Ситуация накалялась на глазах. Человек пятнадцать,
отделившись от толпы, матерно ругаясь, стояли в проломе забора
и махали руками.
Стоявшие рядом со мной солдаты-запасники неторопливо развернулись в их сторону и спокойно рассматривали поверх и сбоку от
укрытий кричащих людей, как бы удивляясь, перебросились парой коротких, известных каждому пятому жителю Земли, крепких
выражений.
При этом один из них, с широкими плечами и торчащими во все
стороны магазинами, пошёл к пролому. Чёрная борода развевалась
ветерком, а из-под каски развевались небольшие кудри. На его широком лице можно было бы прочесть, применительно к ситуации,
миролюбивое: как будто в очереди за пивом возле бочки на улице
кто-то лез повторить: «Куда вы лезете? … Что вам здесь надо?».
Он шёл, неторопливо расставляя ноги и поправляя бронежилет,
едва обхватывающий его плотную фигуру.
В это время брошенный из толпы кусок кирпича угодил ему в самую середину живота. Видимо, эта часть тела составляла особый
260
предмет его личного достоинства. На него это подействовало, как
удар палкой слону в место, составляющее мужскую гордость. Раздался уже знакомый мне набор «историзмов», звучащий из уст казаков ещё в те годы:
– Суки чер…е, вашу …, вы что, Стеньку Разина забыли? Давно вас
не гоняли по-настоящему… Бараны… Благодарите Бога, что Горбачёв не отдал нам ваш Баку на три дня!
Старый, затёртый по краям до белизны, повидавший на своём веку
АКС-47, до этого висевший стволом вниз, был мгновенно вскинут,
и длинная, во весь магазин, очередь россыпью трассеров с грохотом над головами толпы понеслась в небо. Он продолжал орать:
– Что? Забыли Дон-батюшку? За-бы-ли… Ишаки. Толпой смелые… Шакалы, а не люди…
Секундой позже второй магазин трассеров был разряжен над отхлынувшей толпой. Искажённые злобой лица мелькали среди убегавших и остановившихся поодаль нескольких человек.
Но он не унимался и, заряжая третий магазин, орал:
– А вам что? Ну, б…, бегом, гады! Никто вас не заставлял идти сюда.
Пришли разбираться, оборзели совсем. Сами кашу заварили, а теперь «виноватых» ищут. Меня четверо пацанов ждут дома, а я здесь
шухер навожу. Скорее бы разогнать эту шваль к …, да домой.
И доверительно посмотрев на остальных и признав во мне старшего по боевому снаряжению:
– Толпой они все смелые, а по одному ходят, улыбаются, как дела,
туда-сюда. Ай-ай-ай, как это случилось… Русский брат… Вы
с ним только так. Иначе соберутся и поотбирают у ваших узбеков автоматы…
Я критически посмотрел на своих солдат, действительно, многие
из них были родом из Средней Азии и не на шутку перепугались
за это время.
Он продолжал:
– Ну ничего, ребята, дай вам Бог здесь, посмелее с ними…
Капитан вмешался:
– Михалыч, хорош рассказывать, давай строиться, все ко мне, становись повзводно, проверить людей и оружие, с места доложить…
261
Они передали нам позиции и вооружение: два танка с пулемётами
ДШК на башнях, бронежилеты, пулемёт ПК с длинными, снаряжёнными один трассер к трём обыкновенным пулям лентами патронов.
Когда уходили, отдали нам ручной противотанковый гранатомёт
РПГ-7 с четырьмя ящиками гранат к нему и 30 ручных гранат, сказав
на прощание: «Если будет туго, посыльного за нами в крайние палатки. Тут дело такое. Чаще, мужики, наблюдайте, напротив бойниц
не стоять, пуля любит открытое место, командиров своих слушать…
Пока, мальчики… вечером ещё прийдём, коли что, если не уедем…».
Офицеры собрались возле пролома и обсуждали размещение огневых средств на позициях с учётом новых сведений боевой обстановки. Минут через пятнадцать откуда-то появился толстый с двойным
подбородком подполковник. На нём была надета каска и расстёгнутый бронежилет. Правая рука небрежно лежала на автомате с укороченным стволом. Его вид внушал солидность и власть.
Деловито оглядев стоящих офицеров и наш «личный состав», он
грубо обратился к крайнему лейтенанту:
– Вы здесь не стреляйте мне, а солдат заставьте отсоединить магазины, без вас тут хватило…
Лейтенант, из числа простых армейских парней, возмущённо посмотрел на говорившего подполковника, но смолчал, а тот продолжал:
– Вы посмотрите, что наделали запасники. Ну-ка, командуйте, поживее…
Лейтенант позволил себе усмехнуться, но желваки на скулах выдали
его недовольство. Ротный, старый капитан, с широким лбом и простым русским лицом, сдвинув каску назад, деликатно заметил:
– Простите, а Вы кто будете?
– Выполняйте, что сказали… Вы что, не поняли? – был ответ толстого подполковника.
Замешательство было недолгим. Один из наших лейтенантов вдруг
развернулся и пошёл прочь. После ухода казаков толпа, осмелев, настырно множилась у второго пролома на улицу. Уход офицера стал
понятен после прогремевшей автоматной очереди. На его просьбу
отойти от забора снова орали те же слова, что и ранее. Крики и ру262
гань на щуплого лейтенанта подействовали как взмах палки на породистую собаку. Толпа нехотя отвалила от забора, удаляясь в сторону небольших деревьев, растущих вдоль улицы. Покричав что-то
между собой, люди стали располагаться небольшими группами.
С первого дня после нашего приезда было заметно отсутствие одиноких прохожих, как будто все жили ватажками с рождения. В минуту опасности, как оказалось, даже самые разные люди жмутся
друг к другу. Присутствие посторонних делает человеческий стыд
как бы регулятором поведения.
Но когда людей много, стадный импульс способен перехлёстывать
и ослеплять сознание, и тогда, повинуясь всплескам общих желаний, человек лишён возможности понимать происходящее действо войны.
Он может только мысленно мчаться по обозначенному коридору
участника событий, словно находясь в горной речке стремительных иллюзий. И только гром смертельной опасности отрезвляет
мгновенно, как головная боль в похмелье, вслед за рассветом.
После выстрелов все облегчённо вздохнули, разглядывая расходящихся возмущённых людей, как небольшие тучки в небе от грозового облака. Подполковник зашипел, посыпая нас обвинениями в малодушии и нарушении «указания свыше» о прекращении
огня, поступившем накануне:
– Ещё один выстрел, и вы будете отвечать перед командующим!..
Что вы здесь себе позволяете? Приехали, постреляли и уедете,
а нам здесь ещё служить… Сосунки. А ну-ка, марш выполнять…
Ротный оправдывался в ответ, ощущая долю тревоги в сказанном,
а лейтенанты поспешили вначале ответить тем же, а потом распалились:
– Ну, а вы что здесь делали до этого? Что вы предлагаете, уговаривать? Так становитесь в проломе и расскажите им байки о светлом
будущем…
– А где ваши хвалёные пропагандисты? Почему за три дня мы ни
одного не видели с мегафоном и боевым листком?
– Упрекнуть нас всегда кому найдётся, а как делу помочь, пока
«пульки» летают, никого и близко нет…
263
– Хватит с нас восьми месяцев в прошлом году, когда мы вместо
вашей дивизии в караулах и патрулях по ночам «запахивали» в вашем Баку…
– Вот именно, где вы были тогда и вчера, когда мы без горячей
пищи лежали между казармами?
Подполковник от такого напора начал ртом хватать воздух от возмущения:
– Как вы смеете?
И обратившись ко мне:
– А это кто? Это «ваш»? Идите, выполняйте, что сказали…
Я повернулся уходить, но потом всё же спросил, улыбаясь:
– А Вы кто? Почему здесь командуете?
– Что-о-о? – у него покраснело при этом лицо. – Сопляк ещё, меня
допытывать…
Я подхожу к нему вплотную и спокойно произношу:
– Документы… пожалуйста…
Он изучающе с секунду смотрит на меня и потом кричит:
– Наглецы! Хамьё! Да ты ещё пешком под стол ходил, когда я уже
службу топтал, понял?
Я неумолим:
– Показывайте…
Добавляю жёстче:
– Быстрее…
Видимо, признав во мне кокретную власть, уже виновато:
– Вот…
Я беру из его потных рук удостоверение офицера, листаю и читаю: всю жизнь он прослужил в Баку. Спокойно говорю, процеживая слова:
– Там, где я пешком пацаном ходил, китайская граница, а Вы здесь
за три дня стать военным не успели. Я Вам советую доложить начальству, что здесь зря стрелять не будут. Да и патронов у нас «негусто». Наблюдение и дежурство на позициях ведётся посменно.
И очень прошу Вас доложить, что мы третий день без горячей
пищи и чая в Вашей дивизии.
Строгие, колючие глаза цепко изучали меня:
264
– А Вы кто будете?
– Гвардии майор, такой-то, заместитель командира этого батальона и прошу Вас не мешать работать…
Он сел на ящик из-под гранат и всем своим видом показывал полное неприятие эволюций в перемещении наших огневых средств
после совещания.
По моему приказу завёлся танк и закрыл своим корпусом проём
в заборе парка боевых машин местной дивизии, высунув пушку
наполовину. Она была грозно направлена выше впереди стоявшего, местами разрушенного забора вдоль улицы, в сторону выступавшего из группы строений вдалеке одноэтажного здания. Затем
я построил повзводно роту и попросил солдат представить себя
на улицах своего родного города, а в домах напротив – живущих
соседей и друзей.
Сравнение оказалось довольно убедительным, и в дальнейшем,
возможно по этой причине, все действовали по принципу: «не
вижу, не стреляю». Наверное, я был прав.
Удовлетворённый услышанным данным мной приказанием, наш
гость, сохраняя достоинство в походке, чинно удалился.
Мы закурили и увидели идущих к нам четырёх человек из числа
тех, кого мы сменили:
– Вечер добрый, ребята! Ну, как тут без нас дела? Мы слышали…
Что, наглеют?
– Да нет, вроде… собираются в группы и издали кричат что-то… –
отвечаем мы.
– Ну, это ерунда…
Кто-то из нас спрашивает:
– А как заборы проломали? Танками?
«Дядьки» переглянулись и нехотя рассказали о событиях той ночи,
почти «слово в слово» повторив услышанные мной ранее рассказы.
Один из них оказался механиком танка.
– Мы стояли в колонне из восьми машин, – рассказывал он. – Пришёл приказ: танками сделать пролом и выходить на улицу. Вокруг
городка стояли толпы народа, слева и справа проезжая часть была
перекрыта гружёнными бетонными блоками «КАМАЗами» и лег265
ковушками с людьми. Ротный объяснил нашу задачу: деблокировать выход из парка путём тарана танками грузовиков, раскидать
их в сторону и освободить проезжую часть для прохода боевой
техники. Как только мы разошлись по машинам, прибегает человек, одетый в пятнистую форму, и кричит: «Почему не выполнили
команду “вперёд”?». Мы объяснили ему, мол, «прогреваем движки», и всё тут…
Он начал метаться с пистолетом в руке и кричать: «По машинам».
Мой наводчик Гриша, что сейчас в госпитале лежит, азеры на улице въехали ему кирпичом по «чайнику», шлемофон не каска. Одним словом, спрятал на чёрный день две фляжки крепенькой, и мы
решили пригубить по «чуть-чуть»…
– А кто был этот генерал? Может быть, просто офицер? – я спросил, недоверчиво поглядывая в сторону улицы, там почему-то исчезли даже те, кто копался в валявшихся железках.
Быстро темнело. Рассказчика поддержали остальные:
– Он кричал: «Я генерал такой-то, приказываю: вперёд… и сел
в одну из наших машин, кажется к Тимохе, тот тоже в госпитале
с ушибами.
– Что, тоже камнем?
– Да нет, похуже, железным ломиком, брошенным из толпы.
Разговор прервался из-за яркого света фар «Жигулей», подъехавших к пролому. Водитель и пассажиры выходить не торопились.
Мы молча наблюдали из-за края забора. Машина неожиданно
взвыла и стремительно умчалась. Наши «дядьки» заволновались:
– Командир, убери пацанов от пролома в сторону, от греха подальше.
Я кричу:
– Сержант Ольшанский, отойти с отделением влево за машины,
с колена к бою, наблюдать!
Солдаты необычно послушно отошли в указанное место и изготовились для стрельбы с колена за невысокими кусками бетона
и остовами машин.
– Уже соображают, что к чему, – улыбнулись «дядьки».
– Ну, а генерал? – я несмело вновь возвращаюсь к разговору.
266
– Если генералы бегают, как мальчики, то сами понимаете, какая
обстановка…
– А по вам стреляли или нет?
– Мы ждали, что по нам вот-вот начнут, поэтому готовы были
сорваться… Гриня достал приготовленное питьё, и мы пустили
фляжку по кругу. Сразу всё внутри отпустило. Помню, Тимоха
сказал: «Ну что, Ростов, пошёл?». Все молча кивнули – пошёл…
Наши машины быстро проломали забор и, сминая крыши легковушек, выскочили на улицу.
– Народу было много возле пикетов?
– Мужики, бабы, детишки стояли перед «казармами» поперёк улицы и за ними два автобуса, как потом мы узнали, с боевиками.
Наш комбат вылез из люка и начал орать: «У меня приказ советского правительства проехать. Не мешайте движению. Давайте,
без выстрелов, освобождайте дорогу!» В ответ: «Шакалы, русские
оккупанты!» – из толпы полетели камни. Разъярённая толпа пришла в движение и бросилась к нашим танкам, кто-то успел залезть
на броню. Мы без команды рванули вперёд, под выстрелы…
– Вы не стреляли?
– А куда? Вокруг столько народа, сейчас уже понятно, что надо
было холостыми из танковых пушек стрелять поверх «КАМАЗов».
Тогда бы половина толпы побежала бы от страха менять мокрые
трусы…
– Да, мы «сплоховали». Надо было не слушать генералов. Всё было
и так ясно: пощады от них не жди. Никто бы из нас не выжил. А вот
если бы десять дней назад начали стрелять из танков, то обошлось
бы всё малой кровью, а теперь столько людей убито в погромах.
Жутко, что они там творили с беззащитными людьми, если, так
озверев, на танки кидались…
– Ну а автобусы?
– Как только часть людей хлынула прочь от «КАМАЗов», из которых начали стрелять в толпу, возникла паника. Короче, кто-то
стрелял в людей, вынуждал бежать в сторону наших танков. А по
броне уже стучали пули и с рикошетом уходили в ту же толпу, метавшуюся по улице. Мы начали движение, и «КАМАЗы» разлета267
лись в стороны, как картонные, а оставленные людьми легковушки затрещали, как жуки под танками.
Толпа разбегалась в стороны и в страхе давила ногами убитых и раненых, лежащих в лужах крови. Через четыреста метров – другой
пикет. На этот раз начали стрелять первыми и быстро, откинув на
тротуары грузовики, помчались к следующему.
– Штук десять-двенадцать пикетов мы раскидали. По дороге из
домов стреляли, приходилось отвечать из стрелкового… Десантники шли точно так же навстречу. Потом десантура понеслась на
БМД в центр…
Мы слушали наших знакомых, онемев от воображаемой картины.
Внутри всё смешалось: ярость и страх, обида и жалость, сомнения
в жёсткой правде и всё, всё прочее, что есть у человека в душе.
Вспомнились слова великого поэта Пушкина: «Нет ничего страшнее
русского бунта». Винить казаков было не в чем. Мы себя ощущали
частью происшедшего, все хотят жить. У них выбора не было…
Наши собеседники выпили с нами ещё по одной кружке крутого
чая и неторопливо поднялись, поправляя бронежилеты.
– Ну ладно, ребята, пойдём… если что, за нами пришлите вестового. Не забывайте смотреть на этот дом, его любят снайпера…
Мы тепло попрощались и проводили их глазами, махнув руками
на прощание…
Темнота пришла неожиданно, яркие звёзды и тёмные без света
и стёкол окна домов зловеще смотрели на нас сверху.
Одиночные машины резали темноту светом фар и торопливо разбегались в разные стороны…
Неожиданно улица и перекрёсток осветились, и в проломе показались фары легковой машины. Солдаты напряглись в ожидании
подвоха. «Жигули» встали в проломе и, резко взвыв, дали задний
ход и умчались.
Через две минуты другой «Жигуль» уже был на этом месте. Представление со сменой автомобилей продолжалось около часа.
Я понял, кто-то разведывал систему огня: будем стрелять или
нет. Наконец подкатила «Волга» белого цвета, и оттуда не торопясь вышли два человека. Темнота обволокла приближающиеся
268
фигуры серым коконом. Сзади подъехала машина и вознамерилась повторить манёвр предыдущих, но её водитель, рассмотрев
«Волгу» у края тротуара, резко отвалил в сторону и скрылся во
тьме улицы.
Через пять минут явственно послышались шаги гостей. Один из
них быстро вернулся к машине и что-то начал перекладывать из
багажника в салон. Затем он догнал первого.
– Эй, товарищ! – послышались приветствия от одного из них, более плотного фигурой. – Надо поговорить…
Мои солдаты неслышно заняли позиции у стены. Движение возле
забора заметил человек в полевой форме, шедший вторым.
– Мы приехали поговорить, ребята…
Первым их встретил мой ротный. Широкой улыбкой и жестом
руки они были приглашены посидеть на доске возле забора. Я хотел было подойти, но ко мне уже спешил солдат:
– Товарищ майор, водитель белой «Волги» переложил в салон автомат.
– Хорошо, я понял… Держать под прицелом, чуть что, огонь открывать без команды, по обстановке… наблюдать!
Шагнув из темноты площадки на улицу, я оказался на освещённом
звёздами свободном от деревьев пространстве, где мне удалось
рассмотреть наших гостей. Первый, державшийся более солидно,
был одет в тёмный шерстяной костюм и белую сорочку под галстуком. Спокойный тон, при наличии очков в блестящей оправе,
производил впечатление человека влиятельного. Другой держался
немного в стороне, но по его виду мне стал понятен этот дружный
«тандем». На его худых плечах болталась выгоревшая куртка армейского образца с накладными карманами. На ногах кроссовки,
с обрезанными внизу зелёными джинсами. С минуту, разглядывая
их одежду, размышляю о варианте: водитель – старший, но всё же
сомневаюсь и вступаю в разговор:
– Привет, мужики. Какие проблемы?
Меня охотно принял в качестве подчинённого ротного «солидный»:
– А-а, здравствуй, товарищ… Мы тут немного поговорим, можно, да?
269
Ротный хотел было сделать движение, но я его уже опередил:
– Пожалуйста, ребята, пожалуйста.
Обращаясь к нему, я выдаю себя:
– Только, Саша, недолго, к нам сейчас придут «гости», с проверкой.
Худой ополченец «народного фронта» с секунду вглядывается
в моё лицо и спрашивает:
– А офицеры-«афганцы» у вас есть?
Ротный вопрошающе смотрит на меня. Мне стало понятно душевное движение «ушлого» водителя, мы одинаково вопрошающе
смотрели друг на друга.
– Половина, – отвечаю, явно завышая процент раз в двадцать.
– А здесь кто-нибудь есть?
Я непонимающе улыбаюсь:
– Есть, наверное… А Вы там служили?
– Служил, – он вскользь посмотрел на меня, повторив в моей интонации и потеряв ко мне было интерес, если бы не доклад сержанта:
– Товарищ майор, у нас находится проверяющий из штаба.
– Подождите, мужики, «кам-кам», я сейчас приду…
«Кам-кам», означающее по-афгански «немножко», выскочило непроизвольно и слегка озадачило «солидняка» и напрягло худого.
Он быстро скользнул по мне теперь уже другим взглядом и вроде
бы успокоился от мешковатого вида.
Возле танка приютились два полковника. Не дожидаясь доклада,
перешли сразу к делу:
– Так, Вы здесь старший?
– Гвардии майор такой-то, – отвечаю, ­– имею задачу…
– Вас информировали о событиях?
– Так точно.
– Знаете, что два часа назад в городе расстреляны два патрульных
наряда и захвачены боевиками две БМП и два БТРа с боекомплектами?
– Теперь знаю…
– Имейте в виду, усилить бдительность… Хорошо, занимайтесь…
Они опасливо посмотрели через пролом в сторону улицы, поковыряли пальцами отверстия от пуль в заборе и удовлетворён270
но, перекинувшись парой фраз, удалились в тёмную глубь парка,
в сторону пустых бетонных хранилищ. Меня позвали с улицы.
Оказывается, ротный поговорил с гостями «по душам», и теперь
они ожидали меня.
– А Вы были в Афганистане?
– Да.
– Простите, что мы к вам сюда приехали накануне комендантского
часа, но Вы видите, я выпивши, у нас большое горе. Много убитых
и раненых в перестрелках.
– Я не могу с Вами говорить, не знаю кто Вы…
– Вот мои документы… Я работник Бакинского телевидения, член
Комитета самообороны Народного фронта Азербайджана, служил
в Афганистане, в Шинданде, переводчиком в разведотделе.
Мы с ротным листаем документы одного и другого. Мои опасения
подтвердились. Повернувшись к худому, я неожиданно для него
беру аккуратно рукой за ворот его «афганки» и сквозь зубы тихо
говорю:
– Что, не узнал? Дёшево заложил свою жизнь Джамбула… на разведку приехали пытать своего по Кандагару? Да у меня всё в ажуре, как там было…
Худой начал хватать воздух ртом и присел вниз, а ротный бросился ко мне:
– Ты что, Шура…
– Ничего, б… А ты, как там Вас, вашу мать, зачем прикатили?
Он метнулся глазами в сторону машины. Я обрываю его движение:
– Не успеешь…
– Мы же хотели только объяснить…
– Ты вот ему объясни, он со мной в колоннах ходил. А теперь тебя
возит, суку продажную…
«Солидняк» резко сник и, слегка всхлипывая, роняя слёзы, начал
медленно уговаривать нас выслушать. Худой ожил:
– Как? Вы здесь?
– Как видишь… А где мне ещё быть? С вами, что ли? Резать беззащитных людей и гнать их под пули? Вы хоть понимаете, что вас используют как презервативы? Власть возьмут другие. Одна мафия
271
заменит другую, и всё, а вы будете опять в ... . Как мы все после
Афгана… Вас обманывают, идиоты…
Я бросил им оскорбления и понял, что погорячился. «Солидняк»
начал рассказывать, а Джамбула стоял рядом со мной, положив
мне руку на плечо.
– Поймите, мы хотели отобрать власть у партийной мафии. Мы
понимаем, что вас сюда прислали выполнять солдатский долг. Вы
ни при чём. Пользуясь тем, что мы отобрали власть у райкомов
и исполкомов, наёмные бандформирования «подняли» голову. Мы
не ожидали погромов. Это началось неожиданно и одновременно
во всех районах страны. Никто не предполагал, что так будет…
– А кто вас заставлял власть отбирать у Советов? Мало вам одной
войны…
– Кто знал, кто знал, что так будет?
Он несколько раз повторился, обдумывая что-то, снял очки, вытянул носовой платок и протёр стёкла.
– Когда мы решили объявить по телевидению о низложении ЦК
КПА и Верховного Совета Азербайджана, за час до нашего приезда был взорван радиотелетранслятор кем-то из работников телевидения.
– А что, у вас было сформировано новое правительство?
– И, да и нет. Мы хотели провозгласить о временном переходе власти к Комитету самообороны Народного фронта.
– А что потом?
– Решение Комитета об отсоединении от Союза, это единственный
выход: рассечь московскую и бакинскую мафии государственной
границей. Свою банду мы бы потом задушили.
– Да ваша мафия уже купила вас, как вы не понимаете? Власть у вас
отобрали бы на следующий день легально, а вас репрессировали
или убили, как свидетелей. Они сидят сейчас тихо, выжидают…
Мы горячились и не замечали, как бежало время. Два лейтенанта незаметно пришли на мои возгласы и стояли, «обалдело» раскрыв глаза.
– Музыку заказывают те, у кого деньги… они купят с потрохами
и всех вокруг вас.
272
– Мы за власть подлинно народную…
– А что вы уже имеете сейчас? Фашизм, диктатура, геноцид. В чём
виноваты перед вами армяне и русские, родившиеся в Баку?
– Мы не ожидали…
– А что вы ожидали от безвластия? Пока вы рвались к власти, озверевшие от голода и лишений люди, упоённые беззаконием, презрением к равному праву человека на жизнь, грабили и убивали,
прикрываясь вашим «фронтом». Милицию тоже разогнали. Война
с Арменией была спровоцирована вашими мафиози по договорённости с армянской мафией с единственной целью создания отрядов самообороны.
Я закурил, втягивая дым сигареты, продолжаю:
– Ваши отряды создали, чтобы потом развернуть против правительств обеих республик. И вы это сейчас имеете! Вы решили
перехватить власть… наивные люди. Я уверен, что по Баку разъезжают сейчас вооружённые группы, которые подчинены совсем не
вашему Комитету, они подстёгивают насилие, чтобы заранее вас
скомпрометировать.
Говорю медленно, расставляя слова:
– Вас бы «вычислили» и арестовали на следующий день после захвата власти. Ты хоть знаешь, что убитые снайпера имели американские «Кольты» и сберкнижки на предъявителя?
Все слушают молча, я продолжаю:
– Они провоцируют огонь… Цель одна: больше жертв… Вы за революцию, да? Но это гражданская война, смерть, насилие. Сколько в Афганистане «революционеры» диктатора Амина положили?
Десятки тысяч гражданских лиц за пару месяцев по подозрению
в несогласии были расстреляны накануне ввода советских войск.
А толку? Кто был ни с чем, тот ничего и не получил. А вы? Как
можно было в своей стране пойти на вооружённый переворот?
– Командир, всё это нам известно, но мы надеялись, что здравый
рассудок у людей возобладает.
– Какой рассудок, если им нечего жрать и негде жить? Да и вообще, что вы думали делать без денег? Экспроприацию? Людям
жрать надо сейчас, сегодня, завтра… Банкроты, б…ь. И кто стра273
дает? Народ, беженцы из Карабаха, их двести тысяч. Они убежали
от смерти, а здесь опять война.
Я расспаляюсь:
– А конец такой: вашими руками взять власть и издать «драконовские» законы. Они хотят насадить вам исламское государство,
фальшивую республику. Сейчас тот, кто имеет деньги и откаты за
рубежом за нефть и наркотики, получит безраздельную власть над
вами в законе…
– Ну а вы, что предлагаете?
– Прекратить огонь. Распустить ваши отряды. Ими прикрывается
ваша коррумпированная власть, имеющая параллельные вооружённые формирования. Они выжидают, чтобы перейти в новое
правительство и легально получать сверхприбыль. Откатов от
продаж им уже мало. Они хотят иметь всё! Требовать отставки
всего ЦК КПА и правительства легальным путём. Демократические выборы своих людей. А там реформы: политическая, экономическая и правовая. У вашего народа тоже есть неплохие люди,
а в такой кутерьме обычно первыми получают пулю выдающиеся умы, чтобы не мешали делать большие деньги тому, кто имеет
большие деньги…
– Спасибо! Просветил, я тоже так хотел, а вышло как есть…
Джамбула пошёл к машине. Один лейтенант дёрнулся было, но
я остановил. Он вернулся с бутылкой вина.
– Командир, за встречу…
Все молчали. Потом бутылка пошла по кругу. Закурили молча.
– Джамбула, возьми адрес, – попросил «солидняк».
– У меня есть…
– Может, поедем к нам? – спросил «солидняк», снова входя в роль.
Видимо, он узнал то, что хотел. Будут ли их расстреливать или нет.
Джамбула посмотрел на меня:
– А помнишь, командир? – он помнил те же разговоры там, в пустыне Регистан, севернее Кандагара, когда ночью, бывало, вели
беседы за жизнь. – Тогда мы были в гостях у «духов» и там тоже
предлагали поехать…
Я покачал головой:
274
– Джамбула, я офицер, командир, обстановка не позволяет мне
даже отойти в сторону. Приезжай сюда лучше ты, завтра же…
– Хорошо, командир. А помните, Вам всегда было больше всех
писем?
Его слова не вызвали одобрения у «солидняка».
«Боже мой», – кровь била в висках толчками. Мне казалось, что
я схожу с ума. Вот она, проклятая… брат в брата… и ничего нельзя
сделать…
– Мужики, скажите своим, хватит с нас одной войны. Давайте помирному, а? Ну, давайте…
Все друг другу пообещали взаимно жёстко требовать от своего начальства прекратить огонь на 6 часов, начиная с 3 часов ночи.
Простились и проводили глазами отъехавшую машину. Джамбула
мне махнул рукой. К нам подошёл лейтенант, вопрошающе посмотрел в сторону убегающих красных огней и спросил:
– А если бы мы их «положили»? Оружие, документы, машина…
Такую птицу упустили…
– А что это даст? Им арест, а нам награда за чёткие действия? Не
распускай слюни, больше, чем часы «Победа» за восемнадцать рублей, тебе бы ничего не дали, а вот теперь они скажут своим…
– Дали бы, товарищ майор, – он ответил мне в тон.
Я взорвался:
– Знаешь что? За него мы бы сейчас положили человек пять убитыми. Ты думаешь, он один приехал? Ты же под прицелом ходишь, пойми, только на спусковой крючок никто сейчас не нажимает. И мы бы положили кучу местных в перестрелке, а они
ещё в отместку наших юных «отличников» боевой подготовки.
Ну, и кому бы было хорошо? Думай, что ценнее: человеческая
жизнь или награда, кстати, известно, «какая» за потери личного
состава.
Ротный попробовал защитить командира взвода, но потом изрёк:
– Поживём – увидим…
– В лучшем случае они увидели, что здесь им не светит…
На том сошлись и разошлись по позициям. Не прошло и часа, как
раздался шум двигателей БТРа и треск ломаемых ограждений из
275
стволов деревьев, преграждавших въезд с улицы в проломе забора
из бетонных плит. На стоянку влетел БТР.
Гранатомёчик мне кричит:
– Я стреляю...
Кричу в ответ ему и наводчику ДШК страшным голосом:
– Стой, не стрелять, – и выпускаю магазин трассеров по люкам
и триплексам бешеного БТРа.
Пули красными брызгами веером разлетаются от брони. В ответ –
истошный русский мат. Понятно. Кричу:
– Глуши! Вылезай! Считаю до пяти… Вашу мать!
Люк открылся мгновенно, и через секунду три человека стояли,
подняв руки у БТРа. Мы осторожно подходим, оказалось, пьяный
подполковник из местной дивизии, капитан и солдат. У всех трясущиеся ноги. Впоследствии, после моего отъезда, подполковник
был назначен командиром нашего сводного батальона, а капитан –
ротным. Потом офицеры и солдаты говорили, что лучше бы я команду «отставить» не давал. Солдаты больно ощущают несправедливость, продажность, и приговор ему был дан в виде клички
«Бакшиш». Человек без Родины и флага.
На звуки стрельбы прибежали те же «полкачи». Расспросы были
недолгими. Но результат меня озадачил:
– Разрядить гранатомёт и сложить гранаты в ящик…
– Разрядить танковую пушку, извлечь снаряд из канала ствола.
Я охотно согласился на первое, а на второе приказание ответил,
что знаю только один способ разряжения: выстрелом…
Подчиняюсь. Меня пообещали наказать. Я спокоен: о ДШК они
ничего не знают. Ночь прошла без единого выстрела. Я рано ликовал результатами вчерашнего разговора. На рассвете вначале
раздались звуки одиночных выстрелов, а потом понеслась «лихая»
перестрелка трассерами по окнам и крышам…
Мы молчали. Солдаты, «в раз» проснувшись, крутили головами,
присев возле укрытий. Через час стало известно о ранениях в другой роте нашего батальона. Через два часа сообщили о смерти одного из наших. Наблюдатели из той роты доложили, из каких домов вели огонь.
276
В городе опять тишина. Между казармами и на улицах ни души.
Мы пекли трофейную картошку в углях костра. Почему-то вспомнились ЕГО последние слова: «А помните, Вам было больше всего
писем»… Жив ли он после всего?
Прошлое накатило вместе с жарким дыханием костра. Джамбула
был некоторое время, после лёгкого ранения, почтальоном нашей
роты. Увидев меня, он обычно кричал издалека:
– Командир! Из Ленинграда! – и тряс конвертом в руке.
После боевой операции конвертов собиралось обычно пять-семь.
Я внутренне содрогнулся от режущих всё внутри воспоминаний
и тупо уставился взглядом в крышу высотного дома. А оттуда немым укором смотрели пустые, тёмные окна. Моя спина ныла от
долгого сидения на гранатном ящике возле забора. Мысли вяло
шевелились в уставшем мозгу: «Вот сейчас кто-то рассматривает
нас, как маленьких букашек».
Вначале мне показалось, что померещилось: тонкий пунктир
скользнул вниз из пятого этажа. Показалось. Спустя мгновение
донеслась звонкая одиночная очередь, и через пару секунд автоматный рокот плескался раскатами среди домов, словно невидимое штормовое море. Вот это да…
Прижавшись к забору, осторожно иду к пролому. Верхние этажи
закрылись клубами пыли. Вдруг замечаю огонёк в чёрной глубине
окна на пятом этаже. Клубы дыма и пыли по-прежнему висят возле них. Огонёк опять мелькнул на пятом. Рядом стоящий солдат,
посмотрев туда, обронил:
– Больше километра будет, автоматом, жалко, не достать.
– Полоса не наша и дальность большая, – отвечаю в тон ему. – Передай по цепи: никому ни с места, усилить наблюдение!
Я решил поменять место и сделал несколько шагов прямо и влево
в обход кучи кирпичей. Странно хлопнуло под ноги, и кирпичные
брызги полетели мне в лицо. Визг рикошета подстегнул моё желание. Бегу к танку. Кричу наводчику:
– Прицел 12… пятый этаж… справа второе окно, аккуратнее…
Огонь!
Спокойно повторяю команду.
277
Вторая трасса вошла чуть ниже крыши. Я поздно сообразил о состоянии наводчика, впервые стрелявшего в такой обстановке. Поднимаюсь на танк. Осторожно беру рукоятки и совмещаю прорезь
прицела, мушку и окно. Маховик слушается плохо. Кажется, всё…
Нажимаю. Ощущение во время стрельбы из пулемёта ДШК всегда
одно и то же, равное обладанию женщиной. Может, поэтому мужчины любят оружие…
Мозг внимает происходящее отдельно от сознания…
Жирная, длинная, кривая красная линия маленьких шаров пишет
в пространстве какие-то знаки алфавита древнего языка на общем
тексте трассеров, может, это был санскрит…
А может быть, «звёздные войны» в прошлом мире человечества
родили этот бессмертный вечный язык?..
Сноп пламени вырвался из окон пятого этажа. Трассера ещё целый
час рисовали огненные кресты в небе. Позднее пожарники скажут
о перебитой пулями газовой трубе и яркой вспышке, просиявшей
внутри здания. Возможно, в этот момент это сделал и кто-нибудь
другой…
Ветер быстро всё превращает в пожар. Дом ненадолго скрывается
в облаке дыма. Факел огня лижет окна верхних этажей, как пламя
газовой горелки. Через полчаса зачадила крыша. Ветер кромсал
шлейф дыма на чёрные облака в небе над городом. К счастью, дом
оказался нежилым.
Кто-то из нашего разведвзвода после двух часов тушения пожара
ходил по помещению и набрёл на разорванный пулей труп снайпера. Винтовку он уронил вниз. На нём была одета форма: штурмовка, подсумок для патронов, продетый ремешком через шею,
разбитый пулей, корпус армейского бинокля немецкого образца. В кармане, из доклада солдата нашего разведвзвода, из числа
«ходивших» туда, среди прочих документов была сберкнижка на
предъявителя. По всей видимости, он был не один.
Прибежали два «полкана» и с ходу:
– Кто стрелял?
Мой славный парень узбек-наводчик сказал:
– Я…
278
На него посмотрели недоверчиво, и следующий вопрос:
– Кто старший?
– Я… – говорю без перехода к рапорту и молчу.
– Да ты…
Об услышанном тексте писать нельзя, бумага загорится.
Я оказался виноват во всех случившихся грехах за пять дней. Молчу, слушаю и смотрю на негодующие лица в отблесках пламени пожаров. Мне стало «не по себе», но не от начальственных криков.
Напряжение этих дней, бессонные ночи и пронизывающий холодный ветер с дождём довершили недоброе дело: по телу властно
разлилась усталость. Не обращаю внимания на последние слова
и сажусь на ящик возле костра.
– Там же могут быть люди!
– Господь «разберётся»… Идите вы…
Шевелю губами и тупо рассматриваю опять те же окна.
– Вы ответите за своё поведение, ответите перед «самым»… и за
переговоры… за всё, что здесь произошло…
Было понятно: на войне такие люди долго не проживут. У них нет
шанса умереть в обьятьях старой любимой жены.
Они выпустили в меня все возможные угрозы, как скорпионы
свой яд, и, поджав хвосты, сделали бегом несколько шагов прочь.
В это время опять где-то затрещали выстрелы. На соседнем танке из ДШК повторили мой огневой манёвр. Наш ротный решил
вписать строгий выговор в другой дом длиннющей очередью, где
ветром в крайних балконах зловеще хлопали двери и в окнах вдруг
мелькнули блики.
Где-то в тылу и слева перед парком боевых машин наши «друзья»
по СССР «разошлись» не на шутку из автоматов. «Полканы» молча
присели и, когда всё стихло, вскочив, понеслись туда. У меня начинался жар. Тело куда-то уплывало, а перед глазами стояло лицо
Джамбулы. Конечно же, это был не он, тогда кто? Может быть,
другой, из наших сослуживцев? Как же так случилось? Надо же
было встретить именно его с этим вопросом.
Строчки из Катькиных писем заставили меня напрячься. После
пары затяжек папиросы перед глазами поплыли страницы из пи279
сем, её фотография, нос с горбинкой. В прошлом году все женщины в Баку мне казались похожими на неё. Мои впечатления от увиденного действа, резко оживили память.
Прошлое жило в настоящем.
Боже мой, бакинские Катьки…
Стрелялись ваши любимые…
Настоящей Катьке было, наверное, неведомо происходящее здесь
со мной, с её прошлым. Может быть, во сне она увидела незнакомые лица и весь кошмар на бакинских улицах, не зная, где и с кем
это происходит, и отмахнулась на утро от навязчивых чужих мыслей в далёком мирном стольном Ленинграде.
С каждым из нас бывает иногда такое, когда переживаешь вдруг
нечто случившееся с близкими или с бывшими близкими нам
людьми. Иногда об этом догадываются после встреч, случайно
услышав о происходящем и внутренне содрогаясь от понимания,
с кем это было…
День прошёл в ожидании перестрелок. Ближе к вечеру я почувствовал себя хуже и был препровождён в палатку ближе к печке,
сна не было. Наутро я начал бредить, валился с ног, и меня ребята
решили доставить в медсанбат.
На вторые сутки я очнулся и испугался, где я?
В больничной палате, как в раю. Я подумал: я умер…
Проплыли недолгие ещё одни сутки. Тогда и возникло у меня желание написать письмо в Питер, но дописать его не успел. На третий день мне стало лучше, и я решил выписаться. На моё несчастье
пришёл офицер штаба и сообщил решение об отправке меня сопровождать погибшего солдата из моего батальона.
Ещё сутки прошли в кутерьме сборов. Таких как я, было ещё три
офицера, по количеству погибших в эти дни. Опять я в «Чёрном
тюльпане» везу на родину хоронить своего солдата.
Тогда это было в Афганистане. Офицеров, помнится, у нас не хватало, многие лежали в госпиталях, и отпускники вынуждены были
выполнять нелёгкий долг по сопровождению погибших. А теперь?
Всё повторяется.
280
Лечу в сердце России, в город Кулебаки, что возле Нижнего Новгорода. Экипаж «ИЛ-76» знакомый до боли по Афганистану, обнялись, поплакались, «вспомнили».
Ночь. Заснеженный армейский аэродром. Нас встречают отец солдата и военком. На похороны, как всегда, собрался весь посёлок.
На следующий день похоронной процессией провожали в последний путь простого русского парня, не успевшего ещё даже начать
свою жизнь.
После перекрёстка все вдруг увидели второй гроб, стоящий возле
входа в дом. Оказалось, что умер от ран второй солдат, раненный
в тот же день, по воле судьбы из этого же посёлка. Они оба попали
служить в одну роту. Расспросам не было конца. Военком дёргал
за рукав, когда я говорил слишком откровенно. Но я знал, что подругому будет неискренне и бесчестно по отношению к погибшим.
Жизнь продолжалась, в Москве вокруг меня спешили и смеялись
нормальные люди, может быть, немного знавшие о происшедшей
трагедии. После возвращения появилось желание уйти в отпуск,
развеяться и поправить здоровье. Хотелось уехать куда-нибудь
от людей.
Моя знакомая подруга предложила путёвку в дом отдыха возле
Ленинграда. Я с радостью согласился, вспомнив о снежных зимах
и лыжах. Помню в детстве, в 60-х, в Хабаровске, когда отец был
на излечении после заграничных военных командировок, каждое
воскресенье мы катались на лыжах зимой вдоль заснеженной набежной Амура. Зеленогорск встретил меня приветливо, как старый знакомый.
Утром, вполне довольный, я уже бежал на лыжах вдоль Щучьего
озера, обгоняя неторопливых любителей-пенсионеров.
В первый же день прошёл в охотку километров десять по сосновому лесу, с наслаждением вдыхая чистый, пахнущий смолой воздух.
Прошла неделя забытья в прогулках и ничему не обязывающих
знакомствах.
На восьмой день, набравшись храбрости, решил посетить могилы
отца и матери моей бывшей жены. Комаровское кладбище встретило приветливо распахнутой калиткой.
281
Анна Ахматова вещает в моём мозгу с порога:
Пленник чужой! Мне чужого не надо
Я и своих-то устала считать.
Так отчего же такая отрада
Эти вишнёвые видеть уста?
Задерживаюсь на минуту возле её ограды и бреду дальше, ускоряя
шаги. Меня ждут… Голос, знакомый по пластинкам, продолжает:
Пусть он меня и хулит и бесславит,
Слышу в словах его сдавленный стон.
Нет, он меня никогда не заставит
Думать, что страстно в другую влюблён.
И никогда не поверю, что можно
После небесной и тайной любви
Снова смеяться и плакать тревожно
И проклинать поцелуи мои.
У поворота невольно замедляю шаг и, повернувшись, вдруг слышу
ответ Николая Гумилёва:
«Ты совсем, ты совсем снеговая,
Как ты странно и страшно бледна!
Почему ты дрожишь, подавая
Мне стакан золотого вина?»
Отвернулась печальной и гибкой…
Что я знаю, то знаю давно,
Но я выпью, и выпью с улыбкой
Всё налитое ею вино.
А потом, когда свечи потушат
И кошмары придут на постель,
282
Те кошмары, что медленно душат,
Я смертельный почувствую хмель…
И приду к ней, скажу: «Дорогая,
Видел я удивительный сон.
Ах, мне снилась равнина без края
И совсем золотой небосклон.
Знай, я больше не буду жестоким,
Будь счастливой, с кем хочешь, хоть с ним,
Я уеду далёким, далёким,
Я не буду печальным и злым.
Мне из рая, прохладного рая,
Видны белые отсветы дня…
И мне сладко – не плачь, дорогая, –
Знать, что ты отравила меня».
Порыв ветра оборвал неожиданный диалог, и я услышал хриплый
голос:
– Шура!
Вот и знакомая ограда с театральными символами вокруг могил
двух влюблённых Коли и Лидии.
– Шура, пришёл наконец-то.
– А как же иначе, здравствуйте.
– Спасибо, не забыл… Неделю уже здесь как живёшь…
– Что вы, папа Коля, как можно… – Отвечаю не своим, вдруг изменившимся голосом.
– Можно, можно, видишь: сколько снега намело…
– Я уберу, это запросто… – Говорю, собираясь идти за лопатой.
– Присядь вначале, поговорим, а снег… Бог с ним, так теплее. Покурим.
Я открываю калитку ограды, вхожу и утопаю ногами в снегу, достаю пачку болгарских сигарет «Ту-134», тех которые любил он.
– «Ту» принёс … и пиво с … гвоздиками…
283
– Хорошо, а я думал, как в прошлый раз, без ничего, на лыжах постоишь и пройдёшь мимо. Рассказывай, как живёшь…
– Был в Баку, там погромы, перестрелки, в общем…
Я пытаюсь сказать кратко о моих злоключениях и вдруг ловлю
себя на мысли, что говорю сам с собой, голос не отзывался.
Мне показалось, будто я курю вместо него, и вдруг опять внутри:
– Ну, что замолчал? Или обиделся за прошлый приезд на собаку?
Сильно покусала?
– Пустяки…
– Шура. Понимаешь, ни о чём не жалей... Нога болит?
– Было немного, шрам остался на память, и всё.
– Сюда тебя занесло не случайно. В Баку вспоминал обо мне, вот
я и пожелал тебя увидеть ещё раз. Ты пей пиво, не стесняйся, мнето оставишь?
Я незримо ощутил его улыбку.
– Пригодились Ваши рассказы…
Пробка от бутылки резко отлетела в сторону.
– Не сори! – Низкий и грудной женский голос сделал мне замечание.
– Помнишь, ты мне говорил, что пишешь всякую всячину…
– Пишу, как дышу, очень неровно…
– А ты напиши, как я «дышал»… может, это будет кому-то интересно.
– Спасибо. Но я признаюсь, что очень мало знаю про Вашу жизнь.
Я Вас только понимаю…
– Достаточно. Остальное можешь придумать. Я любил жизнь. Так
что, если ты отдашь себя в руки провидению Божьему: всё могло
быть…
Послышались шаги, и я увидел сторожиху, идущую по тропинке
к домику возле входа на кладбище.
Мы встретились как давние знакомые.
– Лопату?
– Да… – Отвечаю, смеясь, и приветствую: – Здравствуйте, тётя
Тоня!
– Здравствуй, здравствуй, наш милый «странник». Как твоя нога?
284
– Как видите, на месте…
– Не болела?
– Чуть-чуть…
– Самое главное, чтобы душа не болела, а ты какой-то взъерошенный, но выглядишь хорошо. Ну ладно, причастишься?
– Почему бы и нет?
– Ну, тогда заходи, а то… сам знаешь, не каждого потчуют…
Она открыла дверь, и мы вошли в домик. В маленькие рюмочки
лёгкой рукой была разлита водка.
– Ну, давай, Николая, раба Божьего, помянем…
– А теперь за Лидию, я знала её мало, но по памяти, отзывчивая
была на чужое горе.
– Ладно, иди милый, почисти там хорошенько, а то совсем замело родных… У Аннушки-то я всегда убираю, но уж больно много
снега…
– Спасибо, тётя Тоня.
– Твоё «спасибо» не скушаешь, приходи ещё, коль душа желает…
Быстренько убрав снег, я сел, перекурил и, засобиравшись, стал
прощаться. Голос молчал, пока я не освятил себя и могилы крестным знамением:
– Вот и хорошо. Приходи, Шура. Нужна будет моя помощь, вспомни про меня, тогда подскажу. А то сам наломаешь дров, хотя Богу
угодно и это.
– Прощайте…
В знакомствах и гостях быстро пролетело время. Перед самым
отъездом я ещё раз пришёл к нему. Мне жутко хотелось задать
самый сокровенный вопрос, но я не решился. Казалось, что даже
упоминание о прошлой жизни сделает ему больно. Он спросил
первым:
– Звонил?
Я признался: «Звонил…»
– Не надо было. Если бы что-то изменилось у неё в душе, я бы тебе
сказал…
В полку меня встретили настороженно. Я миролюбиво ответил
на все вопросы начальства и сослуживцев, заявил о желании уво285
литься. Начальство встретило это сообщение с радостью. Видимо,
мои рассуждения порядком надоели всем «лишними» заботами.
Жизнь шла размеренно, как будто не было никаких боевых тревог и вылетов в Баку. Офицеры, приехавшие оттуда, не вызвали
большой радости у начальства своими рассказами о жизни на войне. Это было интересно только тем, кто должен был туда ехать
в «командировку», на замену. Некоторые из бывших участников
событий вспоминали с открытой неприязнью о днях «Чёрного
января».
Большинство офицеров объясняли наши неудачи хаосом и неразберихой. Никому из них даже в голову не приходило, что хаос был
в умах, в восприятии событий войны.
Ратное дело предполагает совсем иные мысли и служебные скрижали. Война есть управляемый хаос из множества процессов актов насилия, гибели, смерти и спасения участников происходящего жестокого и беспощадного действа.
Знания, умения и воля командира способны обуздать ход событий, обеспечить выполнение боевой задачи, спасти жизни людей.
Мораль и воля к победе, неотвратимость возмездия являют фатальную роль в событиях войны, делают никчемным превосходство в людях и технике над своим противником.
Каждому человеку, воину во имя жизни необходимо явить личное
мужество в выборе морали поведения и точки принятия решения
в быстро меняющейся обстановке событий военного времени.
Как писано в древнейшем учении «Авеста», каждый человек должен по собственной воле совершить выбор между миром добра
и истины и миром зла и лжи.
Путь Воина основывается на гуманности, любви и искренности;
сердце воинской доблести – это истинная храбрость, мудрость,
любовь и дружелюбие. Делать ставку лишь на силовые аспекты воинственности бессмысленно, ибо сила всегда ограничена.
После возвращения из командировки мои мысли на тему «война
и мир» быстро растаяли при виде обыкновенного «мирского» события, парко-хозяйственного дня воинской части. Военная наука
подобные «процессы» называет забвением всего и вся.
286
В субботу, после обеда, вместо благодарностей за службу и увольнения в город в полку проводился очередной «строевой смотр»
метёлок и грабель. Опять, как будто вчера, стоит под дождём моя
армейская братва, опустив носы, каждый возле своей метёлки.
Не верите? Приезжайте.
Добро пожаловать в когда-то славный боевой «полчок», бывший
в недавние времена, до перестройки, мощной отдельной механизированной бригадой оперативного назначения.
Привычка работать по указанию вновь охватила всех общей
упряжкой, и понеслась лихая служба по незримой столбовой дороге карьеризма и протекции, где есть свои опасные повороты
и прочие неожиданности, то, что мы называем жизнь.
Между суетой мирских дел мне вспоминается Баку, приветливый
и гостеприимный в недавнем прошлом.
Маховик событий «Чёрного января» властно закрутил, раскидал,
искалечил судьбы тысяч и тысяч бакинских Катек и их любимых.
Ветер перемен треплет души мыслями о будущем, но паруса надежды людей изорваны в клочья болью потерь. Новое слово «беженец» стало проклятьем для многих, многих и многих.
Мне не жаль «плохого» прошлого, но отчего так горько «хорошее»
настоящее? Почему люди так дали себя обмануть? Неужели вкус
кровавого компота судеб соседей слаще мирного нектара счастливой семейной жизни в союзе и братстве?
В моей пустой келье на улице Садовой иногда раздаются звонки
из Баку. Дай Бог этим людям обыкновенного житейского счастья.
Это так мало и так много.
Наверное, в этом и состоит смысл жизни, чтобы каждый мог жить
с любимым человеком там, где хочет и как этого пожелает, и видеть вокруг добрые, славные и родные лица.
«Не желай другому зла, и тебе никто не пожелает» – говорит древнющая библейская истина. Милостивый государь, свет наш батюшка Михаил! Желаю всем вам полнейшего здравия и благополучия во всех начинаниях.
23 сентября 1990 года.
г. Минск, военный госпиталь.
287
Мне казалось…
Когда я вспомиаю обо всём, в меня вселяется
Гийом Аполлинер, поэт-воин, защитник Парижа,
А моею рукой по бумаге водит его друг-художник Пабло Пикассо…
Наша любовь взорвалась, как Чернобыль, не выдержав перегрузок…
Остались лишь рассеяные осколки памяти…
Я собрал и спрятал их внутри себя в надежде на покой и мир…
В лихолетье войн меня вскружило…
Шторм видений любимых ликов потряс воображенье.
Тогда я заключил их в саркофаг, и, о ужас…
Я вспомнил всё…
Чёрная твердь проснулась и плеснула белым жаром,
Смертоносное мощное сияние озарило
Прочные стены Бытия.
Подобно взрыву Вселенной,
Пространство и моё земное время
Помчались прочь, не жалея близких мне людей…
Моя душа была распята на лучах былого счастья.
Атомное пламя любви клокотало в груди,
Словно в дюзах космического корабля,
Уносящего в вечность тоску по любимой…
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ К РОМАНУ
Ты, который позднее здесь явишь своё лицо!
Если твой ум разумеет, ты спросишь: «Кто мы?».
Кто мы? Спроси зарю, спроси волну,
спроси бурю, спроси любовь.
Спроси землю, землю страдания и землю любимую.
Кто мы? Мы – Земля!
Настенная надпись в пирамиде на территории племени майя
до ВЕЛИКОГО ПОТОПА на планете Земля,
приблизительно 14 000 лет назад.
Я – лишь путник Вселенной, сын Галатеи,
Великой Гардарики…
Топографическая карта. Город Кандагар и его окрестности.
1980-е годы
288
289
АВТОБИОГРАФИЯ
Я родился 15 августа 1956 года в военном госпитале в селе Сергеевка
Пограничного района Приморского края. Меня крестили в Храме
Святого Сергея Радонежского, в честь которого носит имя село.
Мой покойный отец – Осипов Андрей Алексеевич, гвардии полковник в отставке, инвалид войны. На войну попал рядовым
в июне 1941 года, в 1945 году уже был офицером в звании гвардии
капитан. Оборона Одессы, окружение под Киевом, Харьковом,
Сталинград, Воронеж, Мурманск, Белоруссия. Два лёгких, два тяжёлых ранения, должность командира артиллеристской батареи
истребителей танков 38-й десантной дивизии, переименованной
за бои на Донбассе в 1-ю гвардейскую Лозовскую стрелковую дивизию, наложили отпечаток на его характер и определили духовные ценности. С детства он учил меня жить честно.
Мать, Осипова Мария Ивановна, 1925 года рождения, учитель географии, преподавала в моей школе и никогда не ставила мне пятёрок, всё детство прошло в сплошных претензиях по случаю и без
случая. Всего она проработала учителем 42 года.
Наш покойный дед, Осипов Алексей, участвовал в трёх войнах,
имел многочисленные ранения, служил в Варшавском Лейбгвардии Казачьем Его Величества полку. Полк состоял при царской ставке под личным началом Его Величества Императора
Всероссийского, Царя Польского, Великого Князя Финляндского,
Николая Второго, полковника Лейб-гвардии полка. Так называемый в наши дни свадебный марш Феликса Мендельсона служил
в те времена полковым маршем для выездов царственных особ
Российской империи.
Наш отец служил в послевоенной Германии, в разных деревнях
и городах Дальнего Востока, и мы вместе с ним. Всего он отслужил и отвоевал в Советской Армии 32 года. Звание гвардии полковника получил молодым и называл солдат не иначе как «Воин»,
в качестве неудовлетворения действиями на стрельбах – «Братец». Начальство моего отца большой дружбой не жаловало, но
ценило за особые ратные заслуги в войнах и военных конфликтах
290
за пределами нашей необъятной Родины – СССР. Я очень часто
«имел честь» вместе с отцом мотаться в его «ГАЗике» по китайской
границе и полигонам. Для мальчишки ничего не было интересней,
чем осмотреть, как устроен секретный замаскированный дот на
государственной границе. В 12 лет первый раз самостоятельно
стрельнул из пушки и пулемёта «Максим».
Отец мне внушал: воевать всё равно в жизни придётся, не с врагом, так с подлостью. Войну во все времена начинают нечестные
люди, а «расхлёбывают» все остальные. Россия никогда и никого
не завоёвывала, а только освобождала…
Жили мы: отец, мама, сестра Катя и я – в Благовещенске на Амуре.
Там я окончил школу № 1 с программой «гениев» физики и математики в 1973 году и поступил в Дальневосточное высшее общевойсковое командое училище имени Маршала Советского Союза
дважды Героя Советского Союза Рокоссовского Константина Константиновича.
Наша семья. г. Благовещенск. 1968 год
291
нию, после контузий по причине последствий окончить учёбу не
пришлось. Работал на «Беларусьфильме», затем в коммерческих,
общественных и в других «странных» организациях. Проживаю
в городе Минске.
Мыслю словами нашей тётушки, Героя Советского Союза Осиповой Марии Борисовны: «Слава героям Советской Родины!».
Вечная память героям нашего Отечества!
Мой отец, гвардии полковник Осипов Андрей Алексеевич.
Артиллерия – Бог войны! Где-то на Дальнем Востоке.
Советско-китайская граница. 1969 год.
Вечная память
После окончания ДВОКУ в 1977 году был направлен служить
в Белоруссию, возле города Минска, в военный городок Уручье.
Служил в пехоте, в разведывательном батальоне, потом опять
в пехоте.
В Афганистане был с февраля 1983-го по январь 1985 года, ходил
в колоннах, выполнял отдельные поручения командования, дважды участвовал в событиях на Кавказе в 1988–1990 годах, закончил
службу заместителем командира отдельного механизированного
батальона по политчасти. Звание – гвардии майор в отставке.
После увольнения из ВС СССР в августе 1991 года был признан
медицинской комиссией по совокупности повреждений организма инвалидом войны I группы.
Учился в Белорусском государственном университете по специальности «История». Закончил почти четыре курса. К сожале292
Город Кабул. Аэродром – «Жерло» Афганской войны.
Через него прошли многие участники тех событий…
293
ПРИМЕЧАНИЯ
АКС-45 – автомат Калашникова со складывающимся прикладом,
калибр 5,45 мм.
АК-45 – автомат Калашникова с деревянным прикладом, калибр
5,45 мм.
АКС-47 – автомат Калашникова со складывающимся прикладом,
калибр 7,62 мм.
АК-47 – автомат Калашникова с деревянным прикладом, калибр
7,62 мм.
АТС – автоматическая телефонная станция.
БТР – бронетранспортёр; на то время модели: БТР-60 ПБ, БТР-70.
БМП – боевая машина пехоты.
МТ-ЛБ – многоцелевой транспортёр (тягач) лёгкий бронированный.
БРДМ – боевая разведывательная дозорная машина, как правило,
модель БРДМ-2.
ДШК – крупнокалиберный пулемёт конструкции Дегтярёва –
Шпагина, калибр 12,7 мм, с ленточной подачей патронов.
Ремонтная «летучка» – автомобиль «ЗИЛ-131» с установленным
сзади кабины водителя кунгом с ремонтным оборудованием.
ПЗРК – переносной зенитно-ракетный комплекс.
ПК – пулемёт Калашникова, калибр 7,62 мм, с ленточной подачей
патронов.
РСЗО «Град» – реактивная система залпового огня, пакет снарядов
на 40 штук, может стрелять очередями.
КПВТ – крупнокалиберный пулемёт Владимирова танковый,
калибр 14,5 мм, с ленточной подачей патронов.
АГС-17 «Пламя» – 30-миллиметровый автоматический гранатомёт станковый.
«КАМАЗ» – грузовой автомобиль трёхосный, грузоподъёмностью
8 тонн.
«УРАЛ» – грузовой автомобиль трёхосный, грузоподъёмностью
5 тонн.
294
«ГАЗ-66» – грузовой автомобиль двухосный, грузоподъёмностью
2 тонны.
«Снайперка» – снайперская винтовка конструкции Драгунова, калибр 7,62 мм, прицельная дальность стрельбы до 1300 метров.
ЦБУ – центр боевого управления, оборудованный средствами связи
и местами для работы офицеров штаба, командный пункт.
ПТО – пункт технического обслуживания.
ДШР – десантно-штурмовая рота; по штату – 108 человек 10–12
БМП, МТ-ЛБ на вооружении и миномётный взвод с тремя 82-миллиметровыми миномётами на МТ-ЛБ.
МСР – мотострелковая рота; по штату – 80–90 человек в разные годы 10–12 БТР на вооружениии и отделением АГС с тремя
30-миллиметровыми станковыми гранатомётами.
ДШБ – десантно-штурмовой батальон; свыше 450 человек в разные годы.
МСБ – мотострелковый батальон; свыше 350 человек в разные годы.
НУРс – неуправляемый реактивный снаряд.
295
Боевая операция. Привал.
Провинция Кандагар, к северу от города. 1985 год
Сапёры проверяют дорогу впереди идущей колонны за городом.
1985–1986 годы
Прохождение колонны каждые 4–5 дней по улицам города Кандагара.
1980-е годы
Шквальный ветер «афганец» с пылью накрывал всё вокруг
ежедневно в 16.00.
296
297
Колонна
Боевое сопровождение
298
Солдаты и офицеры десантно-штурмового батальона
Кандагарской бригады – непременные участники боевых столкновений
в событиях этой войны. Боевая операция
Политотдел Кандагарской бригады в боевых порядках.
Боевая операция
299
Офицеры боевого отряда пропаганды и агитации
и гостья из Джелалабада.
Кандагарская бригада. 1986 год
Легендарный бард Александр Розенбаум по праву пользуется
авторитетом участника Афганской войны 1979–1989 годов.
На концерт прибыл почти весь военный гарнизон
вокруг города Кандагар. 1986 год
300
Ветераны Кандагарской бригады и их близкие. 15 февраля 2012 года
301
СОДЕРЖАНИЕ
Посвящение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 4
К читателю . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 6
Письмо к другу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 8
Пролог. Больничная палата . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 19
Часть первая. Афганистан. Кандагар . . . . . . . . . . . . . . . . 23
Явление 1 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 23
Явление 2 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 32
Явление 3 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 36
Явление 4 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 42
Явление 5 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 46
Явление 6 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 49
Явление 7 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 54
Явление 8 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 58
Явление 9 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 63
Явление 10 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 69
Явление 11 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 81
Явление 12 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 86
Явление 13 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 91
Явление 14 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 100
Явление 15 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 102
Явление 16 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 106
Явление 17 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 110
Явление 18 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 122
Явление 19 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 126
Явление 20 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 137
Явление 21 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 156
Явление 22 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 165
Часть вторая. Возвращение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 181
Явление 23 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 181
Явление 24 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 185
Явление 25 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 189
Явление 26 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 195
Явление 27 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 202
302
Явление 28 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Явление 29 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Явление 30 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Явление 31 . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Явление-эпилог . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Послесловие . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Неотправленное письмо из Баку . . . . . . . . . . . . . . . . . . Вместо послесловия к роману . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Автобиография . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Примечания . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
303
208
216
220
229
236
241
242
289
290
294
Литературно-художественное издание
Александр МАЙОР
(ОСИПОВ Александр Андреевич)
СЛОВО БЕЛОРУССКОГО
МИРОТВОРЦА О ЛЮБВИ
Роман
Ответственный за выпуск А. Л. Хамицкий
Компьютерная вёрстка М. Р. Бобко
16+
Подписано в печать хх.02.2018. Формат 60х84/16.
Бумага офсетная. Печать цифровая.
Усл. печ. л. хх,хх. Уч.-изд. л. хх,хх.
Тираж хх экз. Заказ ххх.
Издатель и полиграфическое исполнение:
ООО «Белпринт». Свидетельство
о государственной регистрации издателя,
изготовителя, распостранителя печатных изданий
№ 1/97 от 02.12.2013, № 3/699 от 22.08.2014.
Пр. Независимости, 77, 220013, г. Минск.
Автор
Nikisha Niknik
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
17
Размер файла
8 512 Кб
Теги
осипов
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа