close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Тимур Ясавеевич Максютов Ограниченный контингент

код для вставки
Аннотация Наше время надвое разорвала война в Афганистане. Вводил ограниченный войсковой контингент в непокорную горную страну могучий Советский Союз. А через девять лет возвращались мы совсем в другое государство. Которое до сих пор не знает –  ка
Тимур Ясавеевич Максютов
Ограниченный контингент
Текст предоставлен правообладателем
http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=22406227&lfrom=204420127
«Ограниченный контингент / Тимур Максютов»: Авторское; 2013
ISBN 978-5-17-082293-5
Аннотация
Наше время надвое разорвала война в Афганистане.
Вводил ограниченный войсковой контингент в непокорную горную страну могучий
Советский Союз. А через девять лет возвращались мы совсем в другое государство.
2
Которое до сих пор не знает – какое оно на самом деле?
Каждый из нас, рожденных в весенние шестидесятые и самодовольные семидесятые
– из воевавшего поколения. Независимо от того, где пришлось получить свой осколок в
грудь или в мозг – в Панджшерском ущелье или у взбесившегося телеэкрана.
Моя огромная держава даже не погибла в неравном бою. Вдруг просто сама
развалилась на рваные куски, харкая кровью и давя прогнившим телом своих детей. Смысл
всей жизни исчез в угаре перестройки, золотые офицерские погоны были заляпаны дерьмом
оскорблений, а инвалиду – «афганцу» жирный чиновник блевал в обожжённое лицо: «Я
тебя ТУДА не посылал»…
Тогда наше, преданное властью, поколение умерло где-то там, внутри. Между
ворочающимся в темноте сердцем и оболганной душой.
Умерло – и возродилось. Мы на ходу учились проводить деловые переговоры, форсить
полуанглийским новоязом и забивать «стрелки». Восстанавливать брошенные заводы и
кутить на заморских курортах.
Нас убивали на тех же «стрелках» и в переполненных тюремных камерах, куда пихали
по сфабрикованным рейдерами делам. И у порезанных на металлолом прокатных станов, с
таким трудом возвращенных.
Только мы – живы. И с нами офицерская честь, сшитая душманскими пулями
дружба и алогичная вера в свою страну.
Мы умеем любить по-настоящему. И счастливо смеяться по-детски.
Мы. Контингент…
Тимур Максютов
Ограниченный контингент. Рождённые в СССР
Отпетое в «Чёрном тюльпане»,
Живое ещё, тем не менее,
Расстрелянное «братками»,
Преданное поколение…
Стихи автора.
Щюрка
– Абитура, смирна! Господин офицер в роте!
Белобрысый пацан, вчерашний тракторист из глухой белорусской вёски, вопил
самозабвенно, брызгая слюной на добрых три метра и приложив ладонь в цыпках к
безнадёжно пустой голове.
Старшекурсник, подавив изумление, нарочито небрежно отдал честь и уронил:
– Вольна! Кто ж тебя такую фигню орать научил, родное сердце?
Бульбашонок сбивчиво пояснил, что ночью приходили двое с третьего курса искать
земляков из Иркутска, не нашли и от расстройства до утра тренировали дневального по роте
абитуриентов отдавать всякие не очень уставные, но весёлые и полезные команды. Типа
«Строиться на подоконнике с голым торсом со значками наперевес!» и «Форма одежды
номер раз – трусы в скатку, противогаз!». Гость хмыкнул и пожелал вызвать второй взвод в
ленкомнату.
Недавние школьники тихонько рассаживались за столами, восторженно глядя на
представителя высшей расы – курсанта последнего курса, почти офицера. Отглаженная,
практически белая хэбэшка (три часа в ведре с раствором хлорки), строго параллельные
горизонту погоны с желтым кантом (металлические вставки), ослепительные глаженые
сапоги (кило парафина и два загубленных утюга) – всё вызывало щенячье восхищение.
– На время вступительных экзаменов я назначен вашим замкомвзвода. Так что
вешайтесь. Шучу, ха-ха. Будут вопросы, проблемы, трудности – обращайтесь. Вот ты,
3
сынуля, какие трудности испытываешь?
– Э-э-э…
– Да мне пофиг, какие ты трудности испытываешь. Конкурс в наше доблестное
Свердловское высшее военно-политическое танко-артиллерийское училище – шесть человек
на место. Пять из шести поедут домой, мамину юбку нюхать. Так что надо познакомиться,
пока вы тут ещё все. Вот ты – кто такой, откуда, кто родители?
Чернявый, лёгкий, с тонкими чертами лицами мальчишка вскочил, явно смущенный
вниманием, и забормотал с мягким акцентом:
– Я. Эта. Из Дющянбе. Мой папа – директор зоопарка.
Последнее было сказано с невыразимой гордостью. Абитура, боясь заржать в голос,
восхищённо пищала, уткнув лица в столешницы.
– А имя у тебя есть, детка из клетки?
– Анваров Искандер. Щюрка.
– Что?! Чурка?!
– Ну, по-русски. Сашя. Щюрик. Щюрка, вопщим.
По-другому его не называли до самого выпуска. Только иногда – Искандером
Двурогим (обязательно при этом рога изображая с помощью растопыренных пальцев,
приставленных ко лбу).
***
Если бы Щюрка не был таджиком, то фиг бы он поступил. А если бы поступил – фиг
бы сдал хоть одну сессию. Так что не всегда пятый пункт мешал, иногда и спасал.
Радости товарищам он доставлял невыразимое количество. В первом же карауле
Анваров забыл, что должен говорить часовой при приближении разводящего со сменой, и на
всякий случай, передернув затвор, уложил всех в снег. Через полчаса, когда камрады
превратились в свежезамороженные овощи, Щюрка смилостивился:
– Вставайте. Я пощютил.
Что на тактике, что на философии сын Востока впадал в ступор при любом, даже самом
безобидном вопросе. Сдавать экзамены его за руку водил ротный.
Зато стрелял он великолепно – хоть из Макарова, хоть из танковой пушки. На
марш-бросках Щюрка тащил пулемёт, пару чужих калашей, да ещё подталкивал в спину
подыхающих однокашников. А на занятиях по рукопашке лёгкий и гибкий, как плётка,
Анваров укладывал самых мощных бойцов.
Его любили. При всей тупости и непредсказуемости был он добрым, надёжным и
нежадным. С каникул приволакивал чемоданы орехов, изюма, инжира и прочих
среднеазиатских вкусностей и всегда был готов сходить за товарища в наряд.
А когда на третьем курсе случайно вскрылось, что, кроме таджикского, Щюрка владеет
арабским, пушту и фарси, к любви прибавился и оттенок уважения.
По выпуску Щюрка поехал, естественно, в Туркестанский округ – зоопарковый хан –
папа приготовил ему местечко в Душанбинском горвоенкомате.
***
В феврале 2006 года Марат приехал в Москву – обсудить с однокашниками
двадцатилетие училищного выпуска. На переломе эпох многие потерялись, и теперь
хотелось найти и собрать всех.
Слива располнел и излучал замминистерскую солидность. Игорёк был сдержан и
немногословен, как и положено полковнику ФСО.
Но регалии не имели никакого значения – галстуки долой, мобилы выключены, за
столом затрапезной кафешки на Павелецком вокзале хохотали три счастливых пацана, будто
и не было этих двух десятков лет.
4
– Помнишь, как Назаряна с фонарного столба снимали? В одних трусах полез кабель
штык-ножом перепиливать, свет ему, вишь ли, спать мешал.
– А как Щюрка елду на доске рисовал?
На экзамене по математике отчаявшиеся услышать хоть что-нибудь преподаватели
попросили Анварова начертить на доске отрезок. Щюрка смутился, покраснел, взял мел и во
всех подробностях изобразил на полдоски мужские гениталии. Просто накануне Слива долго
ему объяснял, что у русских – хуи как хуи, а у мусульман – тьфу. Обрезки какие-то.
Щюрка перепутал обрезок и отрезок. За художественное мастерство ему поставили
«трояк».
– Щюрка, небось, уже городским военкоматом рулит. Или по папиным стопам пошел,
случки обезьянкам организует?
Слива и Игорь внезапно перестали ржать, закаменели лицами.
– Марат, а ты что, ничего про Анварова не знаешь?
***
Приехав служить в Душанбе, Щюрка затосковал, бросил доходный военкоматовский
промысел и добился перевода в Афган.
Поначалу в соответствии с политической специальностью и знанием языков он попал в
армейский агитотряд, разъезжал по кишлакам на БРДМке (броневичок такой) с
матюгальниками на крыше и вещал духам о светлом будущем и советско-афганской дружбе.
Тогда-то его приметили люди из ГРУ. Щюрка куда-то пропал. А летом 1987 года в
горах на границе с Пакистаном появилось непонятное вольное бандформирование из двух
десятков пуштунов, не признающее местные авторитеты.
Эти бойцы строго соблюдали исламские правила, но воевали с единоверцами. Брали
умеренную мзду за проход по контролируемой территории с перевозчиков дури, но
безжалостно громили караваны с оружием. Гоняли правительственные афганские
подразделения, но мирно жили с русскими.
Об их командире, Чёрном Анваре, в кишлаках рассказывали легенды. Будто он голыми
руками способен расправиться с десятком врагов. Видит землю насквозь на глубину
полметра, поэтому проводит свой отряд без потерь через любое минное поле.
Пакистанцы его боятся до помрачения рассудка: он ставит мины на их территории, а
однажды проник в лагерь военнопленных по ту сторону границы, выкрал полковника –
шурави и продал советским за десять машин риса, который раздал по кишлакам.
Наши штабисты недоумённо пожимали плечами. Ходили слухи, что пуштунский Робин
Гуд – офицер ГРУ, подчинённый непосредственно Москве.
Главари местных банд, надеясь на вознаграждение от пакистанцев, гонялись за ним, но
безуспешно – Черный Анвар ускользал в последний момент. Может, его берёг Аллах.
Может, русские военные спутники.
Когда начался вывод, Чёрному Анвару назначили место, откуда его отряд собирались
эвакуировать в Союз.
Там была душманская засада. Всех бойцов перебили. Израненного Анвара приволокли
в кишлак и при многочисленных зрителях медленно порезали на куски.
Его сдали. Свои же. Из самой Москвы. То ли в обмен на спокойный вывод одного из
гарнизонов, то ли за большие деньги.
***
Марат, закрыв лицо руками, раскачивался на стуле.
– Господи… Господи, ну как же так? Как они могли? Всё подсмеивались над ним.
Щюрка – чурка. А свои же, русские, предали. С-суки!
– Причём тут – «русские», «нерусские». У скотов национальности нет. Давай, помянем
5
Щюрку.
– Не Щюрку. Русского офицера Искандера Анварова.
Не чокаясь.
Октябрь 2006 г.
Кровинка
Конечно, свадьбой это не назовёшь. Просто повод для гарнизонной пьянки. Чего людей
смешить – у обоих второй брак. Тут уж не до фаты и дурацкой куклы на капоте.
Роман пошёл покурить на скамейку, в ароматную прохладу сирени. На балконе
разговаривали двое из гостей.
– Молодец Ромка. Не побоялся, с ребёнком взял. Нормальный мужик, да и служака
неплохой.
– Ну, не вечно же Светлане вдовой ходить. Год уже, как мужа в Афгане… Вот совпало,
тот муж был Роман и этот – тоже. Ладно, пошли, ещё накатим по маленькой.
Роман докурил и поднялся в квартиру, в гул пьяных голосов.
– Свет, а где Анютка?
– У соседки, спит уже, наверное.
– Схожу к ней. Не скучай тут.
Краснов, стараясь не шуметь, присел на край постели. Ласково погладил лёгкие детские
волосы. Девочка вдруг всхлипнула и жарко зашептала:
– Дядя Рома, а ты теперь всегда будешь в маминой комнате спать?
– Да, маленькая. А что не так?
– Когда папа вернётся, где он будет жить?
Роман помолчал. Как объяснить пятилетней девочке про смерть?
– Спи, зайка. Не волнуйся, придумаем что-нибудь.
Папой в первый раз она назвала его только через год.
***
Роман открыл дверь своим ключом. Светлана выглянула из ванной с намотанным на
голову полотенцем.
– Ромашка, а что так рано?
– А ты не рада?
– Очень даже. Анька, между прочим, раньше шести из школы не вернётся, они там
репетируют праздник букваря.
– Звучит весьма соблазнительно. Намёк понял, даже лыжи снимать не буду.
– О, как капитана получил – совсем на голову плохой стал. Ты чего, какие лыжи?
– Ладно, забыли. Древний анекдот времён финской войны. Иди ко мне…
Краснов курил на кухне и любовался, как раскрасневшаяся Света в одной маечке
хлопочет насчёт поесть. Как ей сказать?
– Свет, сегодня я в строевой части был.
– И что, нам предложили должность министра обороны?
– Пока только начштаба батальона. В сороковую армию.
Света замерла, сжалась, как от удара. Повернула к Роману посеревшее лицо.
– Ты, конечно, отказался?
– Конечно, нет. Я кадровый офицер.
– Ромашка, нет. Ты не можешь! Не-еет!
Ноги вдруг стали ватными. Молодая женщина рухнула на колени и завыла.
Краснов бросился к ней, начал целовать мокрое лицо, растрепанные волосы, прижал к
6
себе.
– Светик, что с тобой? Что за истерика? Ты же офицерская жена.
– Я офицерская вдова, ты не забыл? Одного раза достаточно.
Роман резко поднялся, сел на табуретку и дрожащими пальцами достал сигарету.
– Раньше времени не стоит меня хоронить, хорошо? Там сто тысяч человек служат. И
подавляющее большинство возвращается.
– Ромочка, родной, откажись! Не ради меня, так ради Аньки. Она же любит тебя до
сумасшествия. Только одно и слышишь: «папочка то, папочка сё».
– Света, извини, но ты несёшь херню.
– Ромашка, я чувствую. Нельзя туда, убьют тебя. Я не переживу, Анька круглой
сиротой останется.
– Да пошла ты на хуй!
Хлопнула входная дверь. Светлана осталась на полу, скуля побитой собакой.
***
«…папачка, а ещё превези мне щенка авганской борзой породы там же их многа.
Патомучто мама сказала, что и так дурдом и без сабаки, а тибе разрешит. Мама всё время
плачит и пьёт вотку у соседки, приходит ночью пьяная и говарит что я сирота. Она дурочка
наверно. У меня же есть ты я очень тибя люблю. Приизжай скорей. В школе был Урок
Мужиства и сказали что наши солдаты героически помогают детям Авганистана сажать
диревья. Значит мой папа герой!!! Мама просит тибе сказат чтоб ты ответил на её письма.
Патомучто наверно завидует что ты мне пишеш письма а ей нет. Очень тебя целую и люблю.
Твоя дочь Аня Краснова!!! 28 сентября 87 года».
***
Когда вся страна смотрела по первому каналу на генерала Громова, последним
покидающего ДРА, Краснов лежал в Ташкентском госпитале с тяжёлой контузией.
Документы об увольнении в запас по здоровью он получил вместе со званием майора и
Красной Звездой. Квартиру в Сертоловском гарнизоне, под Питером, оставили за ним.
Надо было как-то жить. Ребята – афганцы, пользуясь правами крыши, пристроили
Романа в мутный кооператив, торгующий видеотехникой.
Со Светой было никак, что-то сломалось. Семья держалась только на Ане. Хоть она
радовала, росла девочкой умненькой, красивой и очень нежной к отцу, делясь с ним
секретами, маленькими своими горестями и радостями, как с лучшей подружкой.
Потом ребят накрыло – часть перебили на стрелке с тамбовскими, часть оказалась в
«Крестах». Романа почему-то не тронули.
Краснов пахал, как проклятый, мотался по стране, превозмогая дикие периодические
головные боли – память о контузии. Дело налаживалось. В девяносто третьем купил
квартиру на «Ваське». В восьмой класс Аня пошла уже в новую школу.
В коллектив наивная и открытая девочка из гарнизона не вписалась. В ней раздражало
всё – хорошие оценки, вкус в одежде, успех у мальчиков…
Особенно – успех у мальчиков.
После дискотеки, на которой с ней весь вечер танцевал школьный
красавчик-десятиклассник, Аню затащили в женский туалет оскорбленные соперницы.
Избили до полусмерти, вырвали с мясом из ушей маленькие золотые серёжки…
Краснов был на переговорах, когда зазвонил килограммовый монстр «Мотороллы».
Почернев, Роман рванул в больницу. Снеся по пути пару медсестёр, влетел в палату.
Истерзанная Аня лежала, глядя в потолок остановившимся взглядом. Мочки ушей
заклеены пластырем, лицо – сплошной синяк. Слёзы полились сразу.
– Папочка, за что? Что я им сделала?
7
Краснов, стараясь не задеть повязки, приобнял девочку, зашептал:
– Они просто дурочки. Всё будет хорошо, зайка, папа тебя любит и защитит. Не плачь,
моё солнышко, кровинка моя.
Аня успокаивалась, всхлипывала всё реже. Потом заснула. Роман, пошатываясь, вышел
из палаты. Глаза застилала жёлтая пелена, голова распухала, разрывалась изнутри. Очнулся
он на каталке.
– Куда вы? У вас давление скачет. Сейчас укол…
– Всё нормально. Я должен идти.
Всю ночь Роман просидел на кухне, куря одну за одной. Всю ночь он резал на куски,
расстреливал, взрывал эту долбаную школу вместе с малолетними сучками и пришибленной
директрисой.
Утром он пришел туда и просто забрал документы. Выйдя из больницы, Аня пошла в
другую школу.
Она стала другой. Жёсткой и ироничной. На ровесников внимания не обращала,
поклонниками были взрослые мужики на крутых тачках. Роман открывал филиалы в Москве,
Екатеринбурге, Новосибе, жил в самолётах и гостиницах. Дома бывал наездами.
На все серьёзные вопросы Аня отвечала смехом и, затягиваясь тонкой сигаретой,
говорила:
– Папочка, ну что ты, в самом деле? Всё нормально.
– Что нормально? В шестнадцать лет шляться по кабакам? Школу прогуливать? Как ты
экзамены будешь сдавать?
– Ну, я хожу только в приличные рестораны и только с приличными людьми. И
аттестат будет, не волнуйся. Завуч – такой пупсик!
– Мама жалуется, что ты с ней не разговариваешь.
– А о чём с ней говорить, с алкоголичкой?
– Разбаловал я тебя. Пороть тебя надо.
– Папочка, нельзя бить любящего и любимого ребёнка. Я ведь твоя кровинка, мурр?
Денежек дашь своему солнышку?
Роман растекался, как масло на сковороде. По большому счёту, эти редкие вечера
вместе на питерской кухне были его единственной отдушиной.
***
Роман был в Китае, когда дозвонилась Аня.
– Папочка, он такой! Ну, как ты – надёжный, умный. Мы уезжаем завтра в Краснодар.
А через месяц в Штаты, у него там бизнес. Прикольно, его фамилия – Горбачев.
– Какие Штаты?! Куда? Ты – несовершеннолетняя!
– Смешно. Мы вчера расписались, он всё устроил. Но я фамилию менять не стала. Я же
– Краснова, твоя кровинка, мурр? Целую, папочка. Я буду звонить, обещаю.
Она действительно звонила. Из Нью-Йорка, Монако, Сиднея. На фотографиях она была
в роскошных платьях на приёмах, в легкомысленных шортах на собственной яхте.
В девяносто восьмом, после дефолта, Краснов, пытаясь спасти хоть что-нибудь, загнал
себя и загремел в больницу на полгода – афганская контузия проснулась.
Врач сказал, что теперь ему и читать-то много нельзя, и нервничать категорически не
рекомендуется. Организм изношен до предела.
Роман сидел на питерской кухне, курил и пытался подсчитать, что у него осталось.
Телефон зазвонил пронзительно.
Как сквозь вату, Роман слушал краснодарского следователя. Обнаружен сгоревший
остов автомобиля с останками мужчины и женщины. Есть основания предполагать, что они
принадлежат известному криминальному авторитету Сергею Горбачеву и его жене, Анне
8
Романовне Красновой. Вы отец? Надо приехать для генетической экспертизы. Для
идентификации трупа.
Роман смеялся. В самолёте, в кабинете следователя. Какой труп, о чём вы? Анечка
жива и здорова. Просто не может дозвониться. Я же сменил номер мобильного, понимаете?
Берите анализ, пожалуйста. Там, в сгоревшей машине, не она, я же чувствую. Я же отец.
Понимаете?
***
Сквозь разрывающий голову желтый туман Краснов добрался до питерской квартиры.
Дверь открыла растрепанная Светлана в замызганном халате.
Роман прошел на кухню, достал из кармана конверт.
– Что я говорил? Анализ генетического материала пробы номер два не соответствует…
Блин, язык сломаешь. Короче, там не Анька. Не бьётся с моим анализом.
Светлана охнула, прикрыла рот рукой.
– Рома, ты что? Ты же ей не родной отец. Твой анализ и не мог соответствовать.
– Ерунду несёшь, Света. Она моя, родненькая. Кровинка моя. И не занимай телефон,
вдруг она дозвониться не может.
***
Он ждёт звонка. До сих пор.
Ноябрь 2006 г.
Пруха
В не по росту шинели, в сапогах и пилотке,
Сбросив капельки пота с непроросших усов,
Я сапёрной лопаткой, сжав проклятия в глотке,
Закопал свою юность у Уктусских высот…
(Курсантский фольклор).
Динамики многократно усилили рокочущий бас заместителя начальника
Свердловского училища полковника Донченко. Рёв команды пронёсся над плацем, учебными
корпусами и боксами с техникой, над стадионом с пропитанными курсантским потом
беговыми дорожками, над столовой, воняющей кислой капустой и пищевыми отходами.
Легко, как перворазрядник на полосе препятствий, перевалил через бетонный забор,
увенчанный колючей проволокой, и растворился среди мачтовых сосен Уктуса.
– Р-равня-я-яйсь! Под знамя – смир-рно! Для встречи справа – на кра-УЛ!
Рота почетного караула одновременно грохнула прикладами об асфальт, и, сверкнув
сотней сияющих на солнце штыков, пропорола вскинутыми на плечо карабинами жаркое
июньское небо.
Загремел медью училищный оркестр. Над коробками выпускников и курсантов в
парадной форме поплыло Боевое Знамя.
Игорь, вздохнув, опёрся локтями о подоконник и нечаянно зацепил алюминиевые
костыли.
***
За четыре года до этого, в сентябре 1982 года, командир четвертой роты
первокурсников Свердловского военно-политического училища майор Анатолий Красавкин
собрал взводных в канцелярию.
Командир первого взвода Петя Писарев, похожий на розовый воздушный шарик, сидел
9
за столом ровненько, сложив пухлые ручки отличника одна на другую. Кличка «Пися», как
никакая иная, соответствовала его писклявому голосу, румяным щечкам и чудовищному
занудству.
У комвзвода – два, древнего капитана Михаила Колчанова, прозвище было,
естественно, «Колчан». Был он весь какой-то вытертый и бесцветный – от редких
усиков-каплеуловителей до мятых нечищеных хромовых сапог со стоптанными каблуками.
Усталая опытность делала всякое его движение максимально экономным, а главным
жизненным правилом было «Не суетись под начальством – всё равно чпокнут». При этом он
был человеком иногда симпатичным и даже способным шутить.
Наконец, третий взводный, только что переведенный из Группы Советских войск в
Германии,
старший
лейтенант
Саша
Цаплин,
похожий
на
взъерошенного
воробья-переростка, погоняла от курсантов ещё удостоиться не успел по причине малого
срока службы в училище. И это очень напрягало Колчана.
– Не, Саня, ну как же так! Все люди как люди, а ты один без кликухи. Надо взять
процесс народного творчества в свои руки, самим придумать и пустить в массы. Что бы
такое… «Цапля» – банально, хотя ножки у тебя длинные и тонкие, подходящие. Может,
«Оглобля»? Вон ты какой длинный вымахал.
Цаплин обиженно засопел:
– А что, воинского звания недостаточно?
– Ну ты не будь занудой, у нас уже один есть такой. Да, Пися… Писарев? Хи-хи-хи.
Ротный наконец-то подал голос.
– Так, товарищи офицеры, потом развлекаться будем. Двое новеньких у нас вместо не
выдержавших курс молодого бойца, надо распределить по взводам. Искандер Анваров, ему
полбалла не хватило до проходного, месяц ждал места. Похвальное терпение. Из
Таджикистана пацан. Кто возьмёт?
Писарев пискнул:
– Он хоть по-русски, этого, говорит, товарищ майор?
– И даже пишет. Заявление-то написал о поступлении в училище. Ну, если нет
желающих – молодому отдадим. Давай, Цаплин, забирай личное дело. И не сопи.
Нормальная дедовщина, хи-хи. Так, и второй. Игорь Прухин.
– Что, тоже полбалла не добрал на экзаменах?
– Нет, тут похуже. Всё на «тройки» сдал при поступлении, физподготовка – «неуд».
Это блатной. – Ротный многозначительно потыкал карандашом в потолок.
Колчан, как всегда, сообразил первым:
– О! А не родственник ли он полковнику Прухину из Главного политического
управления, что по простецки называется ГлавПУРом? Тогда я забираю себе.
– Именно. Сын. Значит, пишу – во второй взвод.
Пися тут же подал растроенный голос:
– А почему, этого, во второй? Почему не в первый?
Колчан наставительно пояснил:
– Потому что старость надо уважать. Я тут семь лет пылю капитаном, а ты недавно
совсем четыре звёздочки получил. Слышал, что товарищ командир роты про дедовщину
только что разъяснил? Видал, какая у пацана фамилия везучая – «Прухин»? Вот мне,
старенькому, пруха ой как нужна!
Майор продолжил:
– Так, присяга в День танкистов, в воскресенье. Проверить у «школяров» знание текста
присяги. Чтобы назубок! И сразу выезжаем на картошку, на три недели, как обычно. Два
офицера от роты. Кто поедет?
Писарев по-ученически поднял руку, но Колчанов быстренько перехватил её, силой
прижал к столу и закричал:
– Меня! Меня пишите, товарищ майор, с Цаплиным вместе! Хоть от гадюки своей
отдохну немного.
10
Пися обиженно заныл:
– А чего здесь-то молодого вперёд? Я тоже, этого, человек. Имею право от семьи тоже
отдохнуть.
– А от тебя, Петюня, никакого толку. Пить ты не умеешь, к колхозным дояркам с тобой
ходить – одна тоска. Опять, как в прошлом году, будешь им на предмет знания Устава
внутренней службы втирать, а это молодым да голодным до мужского внимания бабам без
надобности. Им внутрь кое-что другое надо, точно не устав, ха-ха-ха! Ну чего, всё порешали,
товарищ майор?
– Погоди, Михаил. Напоминаю, после картошки возвращаетесь – сразу начинается
училищная спартакиада, с соревнований по боксу, как обычно. Так вот, мне опять трендюлей
от командования получать неохота, а посему выставим минимум по человеку в каждой
весовой категории. И не надо мне рассказывать, что кто-то ни в зуб ногой в боксе. Вот на это
мне плевать, а на разнос от комбата за баранку в сводной таблице спартакиады – нет! Ясно,
товарищи взводные?
– Чего-то не очень ясно. Как это будет сделано на практике?
– Повторяю для медленно соображающих. Прогоним всех курсантов через весы в
медпункте, и по результатам взвешивания назначим участников соревнований во все весовые
категории. Пусть кого-то в первом раунде уложат – мне плевать. Главное, участник был
выставлен, ясно?
На этом и порешили.
***
Сбор убогого урожая сельскохозяйственных культур промозглой уральской осенью –
испытание почище отбора в американские «морские котики». Редкий Рэмбо добредёт до
середины бесконечного колхозного поля, волоча на промокших кирзачах по полпуда глины и
выковыривая из вывернутой пьяным трактористом мёрзлой земли гнилую, мелкую, как
фасоль, картошку… А жидкий супчик из капусты пополам с падающим из свинцового неба
снегом? А драные палатки без печек? Ночью температура уходила в глубокий минус, и
продрогшие курсанты надевали на себя всю имеющуюся одежду, включая пустые грязные
мешки из-под картошки… А утром бегали умываться на речку, ломая тонкий прибрежный
лёд, чтобы добраться до обжигающей чёрной воды.
Долговязый Игорь Прухин схватил жестокую ангину уже на третий день и был срочно
эвакуирован в училищный медпункт.
***
Майор Красавкин окинул взглядом строй из двенадцати храбрецов и довольно кивнул.
– Так, кто раньше занимался боксом – выйти из строя.
Вышли пятеро во главе с ухмыляющимся Барановым – средневесом, кандидатом в
мастера спорта.
– Напра-во! Всё, идите, готовьтесь. Теперь с вами. Вы отобраны по результатам
взвешивания, и вам доверена высокая честь защиты, так сказать, спортивной славы
четвертой роты. Пройдем по списку. Сержант Скачек, сорок семь килограммов,
суперлегчайшая категория…
Вацлав набычился, упёр в бока крохотные кулачки. Огромный горбатый нос был готов
пропороть ротного насквозь.
– Товарищ майор, я не понимаю! Я гимнастикой занимался. Чего я там делать буду?
– Так, всех касается. Ваше дело – выйти в ринг. Сможете победить и пройти дальше –
молодцы, а нет – так и пофиг. В любом случае все получают внеочередное увольнение.
Строй повеселел, загудел радостно. Вацлав всё не успокаивался:
– А если покалечат, товарищ майор? Ни малейшего же понятия, чего там и как!
11
– Да кто тебя покалечит, Скачек? Там такие же против вас выйдут… Гимнасты.
Перчатками нос свой прикроешь да отстоишь три раунда.
Майор быстро прошелся по списку и добрался, наконец, до длиннющего несуразного
Прухина.
– Ну, и курсант Прухин. Был ты просто Прухой раньше, а теперь боксёр – полутяж,
понятно? Гордись. Самый тяжелый в роте, восемьдесят два кило, как одна копеечка.
Откормили тебя за три недели в медпункте, хе-хе.
У Игоря навернулись слёзы.
– Не надо, товарищ майор! Я с детства драться боюсь…
– Э-э-э, ты чего, Пруха? Ты же будущий офицер. Не бздеть, говорю! В крайнем случае
падай и лежи, пока рефери до десяти не досчитает. Вопросы есть? Вопросов нет. Разойдись.
***
Спортзал был набит под завязку, болельщики орали громче, чем на матче за боксёрский
чемпионский пояс по какой-нибудь империалистической версии. Рефери уже вспотел от
напряжения – неумелые бойцы так и норовили врезать противнику по затылку, ниже пояса
или вообще пнуть куда попало… Всё это смахивало на пьяную драку на колхозной
танцплощадке под «Ласковый май».
Четвертая рота восторженным рёвом встретила известие о чемпионстве сержанта
Скачека, полученном без боя: во всём училище больше не нашлось второго туловища весом
меньше сорока восьми килограммов. Орлиный нос поднятого на руки миниатюрного
Вацлава парил над восхищённой толпой, хлопая ноздрями, как крыльями.
Наконец очередь дошла и до Прухи. Его с трудом пропихнули сквозь канаты. Бледный
Игорь, дрожа всем своим рыхлым организмом, обреченно побрёл в центр ринга, навстречу
прошлогоднему чемпиону училища, здоровенному артиллеристу-третьекурснику. Рефери
что-то сказал будущим участникам боя, старшекурсник кивнул головой. Прухин уперся
бессмысленным взглядом ему в пупок и, похоже, ничего не услышал.
Прозвенел гонг. Игорь вдруг обнаружил неожиданную прыть, отскочил в угол,
прижался животом к канатам и закрыл лицо. Секундант, шипя проклятиями, пихал его в
грудь, пытаясь вытолкнуть в ринг, но тщетно. Рефери свистнул, подошёл и силой развернул
Пруху передом к неминуемому бою…
Прухин скрючился в углу, спрятав заплаканную физиономию за перчатками. Бледное
тело сотрясали рыдания. Соперник, не спеша, подошел, прицелился и врезал боковым в
челюсть.
Игорь рухнул на пол. Рефери закончил отсчет, пожал плечами и пошёл поднимать руку
победителю.
Третьекурсники ликовали.
Пруху подняли с пола и отвели в медпункт, где диагностировали двойной перелом
челюсти.
***
Ротного вызвали наверх – в училище работала плановая комиссия Главного
политического управления. Взводные скучали в канцелярии. Пися дрыхнул, прикрывшись
листком «На службе Родине», Колчан разводил Цаплина:
– Саня, влип я с этим Прухой. Никакого от него везения, а, наоборот, одни чёртовы
заморочки. Из медпункта выходит раз в месяц. А лучше бы и вообще не вылезал. В карауле
очередь в восемь патронов запустил в пулеуловитель, потому что, балбес, сначала на
спусковой крючок нажимает, а потом пытается магазин отсоединить. До сих пор
объяснительные всем взводом пишем. Красавкин запретил его после этого в караулы ставить
– так он, скотина, в наряде по столовой бак щей на себя перевернул, все ноги обварил… Я
12
уже по ночам кричу, когда мне снится, что скоро занятия на боевой технике начнутся.
Просто не представляю, чем это кончиться может. Саня, я не доживу до пенсии, умру от
разрыва сердца! Выручай верного товарища!
– Гы-гы, ты же сам его из-под носа у Писарева увёл! Чем я помочь могу? Придушить
его подушкой – так это же моветон, чужих подчинённых душить. Не по уставу, ёшкин кот.
Колчан умоляюще сложил ладони.
– Саня, всеми классиками марксизма-ленинизма заклинаю – забери его себе! Ты
молодой, у тебя ещё нервная система не расшатана. А я не поскуплюсь… Две бутылки
коньяку!
– Тю! Что-то дёшево ты свое психическое здоровье ценишь. Четыре. И «Жигуль» свой
дашь на неделю покататься.
– Имей совесть, Саня. Три. Бутылки и дня на «Жигулях».
– Пять! Две недели! И кабак!
– Хорошо, согласен!
Торг завершился, Колчан довольно потирал ручки, когда распахнулась дверь, и в
канцелярию стремительно влетел ротный.
– Что, расслабились тут без меня? Писарев, кончай дрыхнуть.
Счастливый Колчанов радостно захихикал.
– Да не, товарищ майор. Личным составом занимаемся. Как там, сильно от начальников
досталось?
– Нас дерут, а мы крепчаем. Так, не особо поимели. Зато встретился с папой твоего
мучителя, Миша.
– Какого-такого мучителя?
– Так у нас один кадр на всю роту – Прухин твой недоделанный. Отец его в московской
комиссии, оказывается. Вызвал меня на разговор – как там, мол, наследник боевой славы
служит?
– А вы чего, Анатолий Николаевич?
– А я так аккуратно поинтересовался, зачем сынка запихали в наше многострадальное
конно-подводное училище, если он вообще никакой склонности к офицерской службе не
имеет. Сплошное недоразумение. Сессию за него специально обученный майор сдавал из
учебного отдела, пока Игорёк в госпитале ожоги свои капустные лечил. Боюсь, не убережем
сынка-то от беды. Говорю, а сам думаю – ну, сейчас начнет орать полковник, мозги
вправлять за отпрыска. А он ничего, понимающий. Вы уж, говорит, потерпите, всего три с
половиной курса осталось, начать да кончить. Очень нужно, чтобы сын военное образование
получил, продлил, так сказать, династию. И долго мне там про славных предков рассказывал.
Все служили, короче, с пламенных дней Октября и по сю пору. Зато и награду пообещал
достойную, хе-хе.
– Какую награду, товарищ майор?
– А это вас не касается, товарищи взводные! Ладно, скажу. Поможет мне с
поступлением в Академию бронетанковых войск. Ну и ты пляши, Колчанов. Тебе на взвод
выделяют Ленинскую стипендию, аж полста рублей в месяц. Так что подыскивай
подходящего отличника боевой и политической подготовки.
Теперь у Цаплина настала очередь радостно потирать руки.
– А он теперь мой, товарищ майор! Капитан Колчанов пролетает. Правда, Миша?
Расстроенный комвзвода – два только рукой махнул…
***
Полевое занятие по тактике. Колотун за двадцать градусов. Преподаватель, полковник
Бородин, выстроил курсантов в две шеренги лицом к безжалостному ветру, а сам ходит
вдоль строя, защищенный от мороза меховым танковым комбинезоном, собачьими унтами и
двумястами граммами коньяка. Его багровые щеки комфортно лежат на нежной цигейке
13
широкого воротника.
Страшно моргнуть – ресницы мгновенно слипаются на холоде. Ног не чувствуем уже
давно. В промороженные мозги откуда-то издалека падают льдинками слова полковника.
– Танковые войска недаром называют ударной силой сухопутных войск. Мы первыми
идём на врага и видим его натурально, близко, в перекрестье своих прицелов. А не то, что
какие-нибудь артиллеристы, прости господи, которые по карте пальчиком водят и по
каким-то там им одним известным квадратам лупят с закрытых позиций. Курсант Тагиров!
Не спать, замерзнешь! Как называется эмблема артиллеристов?
– Как же… Скрещенные пушечные стволы!
– «Два» за невнимательность. Я спрашивал, как она называется, а не выглядит. «Палец
о палец не ударит», понятно?! Потому что когда вам будет позарез нужна огневая
поддержка, у них не окажется либо связи, либо снарядов. Либо они на рабочей карте закуску
разложат и селёдку уронят прямо на район боевых действий. Из-за пятен не смогут
разглядеть, куда стрелять, и заплачут от бессилия. И авиация не поможет – у них не будет
керосина или погоды. А у саперов не будет настроения или минные тралы в тылу
застрянут… Это я к чему? Танкист надеется только на себя! Понятно?
Учебная группа хрипит хором:
– Так точно, товарищи полковник!
– Продолжаю. Именно танкисты первыми прорывают линию обороны противника, а
пехота телепает сзади пешочком и уничтожает сначала самое для танков опасное –
вражеских гранатометчиков и расчеты противотанковых ракет. Если раньше не обосрётся со
страху или не потопнет в болоте. Курсант Федоткин! Что такое «час «Ч»?
– Это. Как же… Это время, которое… При наступлении…
– Оценка «два»! Не мямлить, блин! Даже если офицер не знает ответа, он несёт полную
ахинею, но браво и чётко! Вселяя тем самым восхищение в начальников и уверенность в
подчиненных. «Час «ч» – это время, когда яйца механика-водителя головного танка
повисают над передней траншеей противника! Подчеркиваю – механика-водителя ТАНКА!
А не какого-нибудь космического корабля, бомбардировщика или боевой машины, в рот её,
пехоты! Курсант Прухин! Толкните его кто-нибудь, совсем заиндевел, бедолага. Прухин,
слушай мою команду! Вспышка снизу, воздух, газы!
Прухин стоит, не шевелясь, растерянно хлопая поросячьими глазками на полковника.
– Оценка «кол»! Офицер не имеет право тупо тормозить! Лучше сделать хоть
что-нибудь, неправильно, но быстро, чем не делать ничего. Потому что в первом случае есть
мизерный шанс угадать с решением, а во втором ты погибнешь сам и угробишь личный
состав со стопроцентной вероятностью. Группа, внимание! Над полем появляется вертолет
«Чинук», блым-блым-блым!
Полковник размахивает руками в «шубинках», имитируя вращение лопастей.
– Курсант Баранов, о чём это говорит?
– Товарищ полковник, это говорит, что прилетели.
– Да ёпта, недоумки! Это говорит о том, что американцы высадили тактический
воздушный десант! А наши истребители и зенитчики его просрали, как всегда! Группа,
слушай мою команду: ориентир два, куча говна, уничтожить вражеский десант. Бегом!
Мы несемся через снежное поле, топоча бесчувственными, как деревянные протезы,
промёрзшими конечностями, и простуженное грозное «ура» несется под стылым бесцветным
небом…
***
Преподаватель истории КПСС майор Горшков – всеобщий любимец. Он умница,
острослов и эрудит. Курсанты меняются очередью в наряды по роте, чтобы не пропустить
его лекции и семинары.
Ходят слухи, что его кандидатская диссертация о работе в первый год войны армейских
14
политических и была немедленно засекречена, так как содержала крамольный, но
неоспоримый вывод: добровольная сдача в немецкий плен в июне – сентябре сорок первого
года миллионов красноармейцев никак не могла быть доказательством поголовной верности
народа коммунистической власти…
У Горшкова всегда и обо всем есть собственное суждение, не бесспорное, но
непременно оригинальное и остроумное. И ему плевать на мнения авторитетов – будь то
секретарь ЦК КПСС по идеологии либо летописец Нестор.
Говорят, именно поэтому его сослали подальше от Москвы, в заурядное политическое
училище, и вот уже третий год прокатывают с присвоением звания «подполковник». Однако
Горшков, унывать, похоже, вообще не умеет.
Вот он садится на краешек стола (брючины при этом задираются и показывают
совершенно неуставные клетчатые носки) и продолжает вести семинар про становление
политорганов в начале Гражданской войны.
– Так вот, гаврики, если вы хотите быть настоящими идеологическими бойцами, а не
деревянными болванчиками, то обязаны самостоятельно изучать исторические факты и
давать всему собственную оценку. Помните, что архивные материалы, исторические
документы нередко врут в угоду ныне предержащим власть. Потому как не вписывающиеся
в концепцию – уничтожаются. Так, увы, бывает и с людьми… Возьмем, хотя бы, Льва
Давидовича Бронштейна. Ну-ка, юноши, что вы знаете о Троцком? Сержант Скачек.
– Да еврей он, товарищ майор.
– Очень содержательный ответ, Вацлав. А вы что нам сообщите, загадочный курсант
Прухин?
Прухин поднимется из-за стола и молчит, изображая мучительную умственную работу
созданием морщин на лбу. Потом сообщает:
– Ну… Мой папа говорит – «пиздишь, как Троцкий».
– Фууу. За мат в присутствии старшего по званию соблаговолите, курсант Прухин,
сообщить старшине роты о только что приобретенных вами трёх нарядах вне очереди. Жаль,
что ваш небогатый внутренний мир не исправить наказанием так же легко, как вашу
грубость. Садитесь. Так вот, друзья курсанты. Я уже рассказывал на прошлом занятии о
сокрытии официальной историей истинной роли Троцкого в организации Петроградского
вооруженного переворота, принятого теперь называть Великой Октябрьской
социалистической революцией. В то время как Ленин прятался в Разливе и на
конспиративных квартирах, именно Лев Давидович, не имея никакого военного опыта,
руководил всей подготовкой и осуществлением силового захвата власти. И поэтому он в
1918 году возглавил процесс создания Красной Армии. Вот теперь представьте себе
ситуацию – Вооруженные Силы Республики имеют в своем составе миллионы штыков и
сабель, а командовать-то ими некому. Единицы большевиков, обладающих мало-мальски
боевым прошлым, немедленно делают сумасшедшую карьеру: унтер-офицер Буденный
командует армией, матрос Дыбенко становится народным комиссаром (то есть министром!)
военно-морского флота… И всем им не хватает специальных знаний, а многим –
элементарной грамотности. В то же время на территории, контролируемой Советами,
проживают сотни тысяч офицеров, прошедших Первую мировую войну – потенциальных
белогвардейцев. Так вот, изощрённый ум Троцкого предложил отличный выход из
положения – эти боевые кадры были привлечены на штабные и командные должности в
Красную Армию. Убили, таким образом, двух зайцев – себя укрепили и врага ослабили. Но
про роль бывших царских штабистов и боевых офицеров, которые как раз планировали и
проводили стремительные операции Гражданской войны, вы в учебниках не прочитаете.
Мнения специалистов расходятся – одни считают, что бывших офицеров принудили к
сотрудничеству силой и террором, угрожая расправой над семьями. Другие говорят, что
военспецам элементарно не хотелось помереть с голоду в условиях революционного бардака
и разрухи, а паёк в Красной Армии они получали по тем временам выдающийся. Третьи
утверждают, что слуги царёвы вдруг внезапно прониклись революционной романтикой и
15
загорелись идеями мировой революции, благо, что немало офицеров военного времени
вышли из разночинцев, а в этой среде социалистические мечтания всегда были весьма
популярны… Что ж, разумное зерно есть во всех этих версиях. Но! Нельзя забывать и ещё
одно, практически сакральное объяснение. Офицер – это человек, созданный для войны.
Способный и сам погибнуть за Отечество, и подчиненных повести на смерть, если это будет
нужно. И настоящий офицер служит не царю, не власти! Родине он служит, земле предков. А
понятия офицерской чести и долга – вне времени! И вне политики. Подумайте над этим на
досуге.
Контроль над малонадежными военными специалистами был поручен комиссарам –
вашим предшественникам. И они же отвечали за просвещение неграмотных народных масс,
мобилизованных в Красную Армию. Ах, какие умницы этим занимались! В политорганах
служили поэты Николай Асеев и Эдуард Багрицкий, писатели Александр Фадеев, Исаак
Бабель, Ярослав Гашек…
– Как! Тот самый Гашек, который «Солдат Швейк»?!
Майор кивает и по памяти цитирует несколько перлов из гашековского «Коменданта
города Бугульмы».
Мы восхищенно смеемся. Хочется, чтобы занятие не кончалось…
***
Пришла скромная и нерасторопная уральская весна. Снег покинул Уктусские холмы,
отправились в полугодовой отпуск в ротную кладовку наши армейские лыжи.
Эти удивительные произведения плотницкого искусства ведут свою родословную от
обычной заборной доски: толстые, неуклюжие и столь же далекие от пластиковых
чемпионских красавиц, как солдатская перловка от фуа-гра…
Вместо разбитой десятикилометровой осточертевшей лыжни по субботам курсантов
ждал не менее выматывающий марш-бросок с полной выкладкой на шесть километров. Зачет
«по последнему». А это значит, что даже если в твоей группе бегут двадцать пять чемпионов
мира по лёгкой атлетике, секундомер остановят только тогда, когда последний, двадцать
шестой, задыхающийся доходяга пересечет финишную ленту. Поэтому проходим дистанцию
вместе и помогаем друг другу.
В казарме грохот и суета – пацаны получают пулеметы и автоматы из оружейной
комнаты, готовятся к тяжелому забегу. Всё лишнее – из карманов, каждый ненужный грамм
потом ляжет тонно-километрами дополнительной нагрузки. Тщательно, без малейшей
складочки, наматываются портянки. Обрывками веревки крест-накрест крепко обвязывается
низ сапог, чтобы не болтались и прилегали плотно. Подгоняются все ремни – поясные и
брючные, противогазной сумки и вещмешка. Особенно тщательно подвешивается на спину
автомат, иначе при марш-броске он будет прыгать в такт бегу и лупить по очереди то
прикладом по почкам, то стволом по затылку… Тут обычно очень выручает шинельная
скатка, отлично работающая буфером.
Прухин смотрит на всё это с нескрываемым интересом, сияя дебильноватой улыбкой.
Старший лейтенант Цаплин хищной птицей влетает в проход между двухъярусными
койками.
– Так, пошустрее, гвардейцы! Выходим через пять минут. И чтобы не как в прошлый
раз! А то я из-за вас пиво Колчану проиграл. Если опять плохо пробежите – закрою
увольнения к чёртовой матери. Пруха!!! А ты какого хрена сопли жуёшь, не готовишься?
С одутловатого Игорёхиного лица исчезает улыбка.
– Так это… Как же я? Я не смогу. Никогда ещё не бегал.
– Слушай, ты, результат акушерской ошибки, так бывает, что твой график
бесконечного лечения не совпадает с планом спортивных занятий роты. Собирай своё
барахло – и на улицу, в строй.
Сержант Скачек ржёт:
16
– Всё, товарищ старший лейтенант, идите Колчанову пиво покупайте. С Прухой мы
вообще до финиша не доберемся. Никогда. В нем же почти центнер живого весу, если с
дерьмом считать.
– Так, Вацлав, отставить идиотский смех. Если он бежать не сможет – несите его на
руках. Для равномерного распределения нагрузки на курсантов группы разрешаю его
расчленить на мелкие части.
Пруха горько вздыхает и бредет по центральному проходу, волоча по полу автомат и
роняя поочередно противогаз и вещмешок.
***
– На старт! Внимание! Марш!
Пошли, родимые. Два коротких вдоха – два выдоха, снова два вдоха… Про себя надо
петь какую-нибудь бодрящую песню, тогда организм быстрее втянется в ритм. Например,
Высоцкого:
Солдат всегда здоров,
Солдат на всё готов,
И пыль, как из ковров
Мы выбиваем из дорог…
Бух-бух сапогами. В горку работаем, с горки отдыхаем. Если ты переел за завтраком –
ты труп! Если ты куришь – ты труп! Кто-то уже ловит недостающий воздух раззявленным
ртом, пуча глаза. Кто-то блюет в кустиках, чтобы, вытерев рот, вернуться на усыпанную
скользкими сосновыми иглами дорожку и догонять своих.
Впереди – Сашка Ершов, перебирает длиннющими лосиными ногами, задает темп. Он
спиной чувствует дыхание группы и регулирует скорость.
Бух-бух. Сердце где-то в пищеводе. Бок колет, будто пронзённый штыком.
Пруха не держит темп. Глаза закатываются под бледный лоб.
– Бежать, скотина! Кто-нибудь, возьмите автомат у него.
Искандер Анваров подхватывает чужой «калашников», вешает на шею прухинский
вещмешок и уносится в голову колонны. Это помогает ненадолго – через минуту ноги у
Игоря подламываются, и он плашмя падает мордой на асфальт, не успев даже подставить
руки. Мы останавливаемся, переводя дыхание.
– А ну, гад, подъём! Всех подводишь! Не уложимся в норматив – завтра опять
побежим. Так, берем его под конечности…
– Может, проще его прибить и в кусты закинуть?
– Не, не выйдет. На финише считать будут, засекут нехватку.
Бух-бух сапогами. Вдох-вдох-выдох-выдох. Мы несем Пруху, растянув за руки и за
ноги лицом вниз.
– Как он там, хоть дышит?
– Да какая на хрен разница! Главное – за ленточкой это туловище сдать.
И не остановиться,
И не сменить ноги,
Сияют наши лица,
Сверкают сапоги…
Последний длинный спуск. Мы уже видим злую физиономию нашего взводного
Цаплина и радостно предвкушающего пиво капитана Колчанова…
***
17
Батальонные тактические учения – серьезное трёхсуточное испытание. Каждый из нас
будет исполнять различные офицерские должности, от командира взвода до командира
батальона, готовить боевые документы и карты и тут же, в полевых условиях, поверять
теоретические знания практикой управления в почти настоящем бою…
Последнее занятие перед БТУ шло к концу. Полковник Бородин самодовольно сиял
багровым лицом и подкалывал слегка волнующихся курсантов.
– Командовать – это вам не на политзанятиях трындеть, рукоблудием… тьфу, то есть
словоблудием заниматься. Все боевые приказы и боевые карты должны быть оформлены
надлежащим образом. А для кого? Ну-ка, курсант Ершов, ответь-ка!
– Э-э-э. Для вышестоящего командира, товарищ полковник?
– Садись, наивный. Для военного трибунала, блин! Когда вы обосрётесь и свою роту на
минные поля заведёте, наши любимые особисты с прокурорами по документам определят –
сразу вас расстрелять или для начала пыткам подвергнуть, гы-гы. Так, приступаем к
распределению должностей. Сержант Шляпин!
– Я!
– Как заместитель командира взвода, и значит, старший в этой шарашкиной конторе –
будешь командиром танкового батальона. Начальником штаба определяю к тебе Тагирова.
Он давеча на парте в аудитории во всех деталях голую бабу изобразил, вот пусть теперь на
боевой карте в рисовании упражняется. Дальше, командир первой танковой роты…
Процесс шёл стремительно.
– Так, пошли подразделения усиления. Ершов лучше всех бегает – будет командиром
мотострелковой роты. Они всё время куда-то драпают, гы-гы! Так, кто у вас самый ленивый,
прямо как артиллерист?
Развеселившиеся пацаны были единодушны:
– Курсант Прухин, товарищ полковник!
– Не-не, этого паренька к боевой технике допускать опасно. А идеально подходящей
ему должности батальонного врача условиями занятия не предусмотрено. Он в группу
имитации пойдёт, будет противника изображать. Во, Баранов, ты же боксёр? Назначаю тебя
командиром приданной артбатареи. Будешь жестоким кулаком огневых налётов мимо
лупить, ха-ха-ха! А у кого фантазия самая богатая? Творческие личности есть?
– Лёша! Федоткин! Ты же поэт, поднимайся, давай!
Полковник восхитился.
– Что, прямо натуральный поэт?! Ну-ка, прочти что-нибудь.
Федоткин для порядка посмущался и, наконец, продекламировал:
Я помню жуткое мгновенье,
Когда патруль «комендачей»
Бежал за мною в воскресенье,
Гремя крылами кирзачей!
– Тьфу ты, Лёша! Бред, а не стихи. Мало того, что плагиат, так откуда у кирзовых сапог
крылья? Вот послушайте. Жизненно, и какая сила образа!
Водка с пивом перемешана,
Сбоку кобура привешена –
Не какой-нибудь там хер,
А советский офицер!
– Ладно, Федоткин. За неимением других кандидатур назначаю тебя командиром
приданного взвода химической защиты. Внимание, вопрос на «пятерку». Зачем
офицеру-химику фантазия?
18
Курсанты растерянно переглянулись и промолчали.
– Эх вы! Затем, чтобы придумывать себе – чем бы заняться! Химическое оружие с
Первой мировой войны не применяется, а должность, однако, имеется! С прилагающимся к
ней немалым окладом денежного содержания. Знаете, сколько офицеров-химиков погибло в
Великую Отечественную?
– Никак нет, товарищ полковник.
– Трое! Первый решил проверить противогаз на исправность, надел на себя и заснул от
усталости. Мимо шла корова, наступила на противогазный шланг, перекрыв тем самым
доступ кислорода – и нет человека! Второго насмерть задавили в очереди за медалью. А
третий полез на Рейхстаг, чтобы написать «И мы здесь были!», сорвался и разбился нафиг…
Так, командиром разведвзвода назначаю курсанта Анварова. Ну и рожа у тебя, Искандер!
Вылитый душман…
Мы ржём, даже не представляя, насколько слова полковника про Щюрку окажутся
пророческими…
***
После марша «к линии фронта» и изнурительного оборудования позиции наш экипаж
отдыхал. Танк Т-62, замаскированный срезанными ветками, уютно устроился в
свежевырытом окопе. До начала наступления ещё долго, курсанты скучали, валяясь на
солнышке. Витька Шляпин спросил у Тагирова:
– А вы сколько холостых снарядов к пушке получили?
– Шесть штук, а что?
– Если буханку хлеба в орудие засунуть, а потом холостым зарядить – много она
пролетит?
– Да ни хрена она не пролетит, Витя. Сгорит в стволе.
– Спорим, метров пятьдесят продержится? Вон до того фашиста.
Недалеко от танка стояла покосившаяся забытая ростовая мишень. На серой, промытой
дождями фанере кто-то нарисовал свастику.
– Ну давай забьемся на пачку «примы». Только стрёмно стрелять без команды,
трендюлей получим.
– Не ссать, Марат! Я командир батальона или где? Внимание, экипаж, слушай мою
команду! Обнаружена группа пехоты противника, приказываю уничтожить огнем из
танкового орудия. В связи с режимом радиомолчания перед наступлением доклад
вышестоящему командованию о принятом решении не представляется возможным. По
местам!
Курсанты, хихикая, полезли в башню. Тагиров открыл затвор, с трудом запихал в
пушку сероватую тяжелую буханку. Вытащил из укладки холостой снаряд…
– Ну чего ты там муму полощешь?
– Застряла, блин. Никак…
– Досыльником пропихни буханку подальше.
– Во, готово.
Клацнул затвор. Витька, сидевший на месте наводчика, начал крутить ручку, вращая
тяжеленную башню.
– Еле ползёт. Шляпин, может, двигатель заведем, привод поворота башни запустим?
– Не, не будем. Немного ещё… Есть! Внимание, выстрел!
Грохнула пушка, откатил назад казенник. Вылетела со звоном гильза, в башню повалил
густой едкий дым…
Превратившаяся в грозный снаряд буханка снесла фанерную мишень и, пролетев ещё
пару сотен метров, навылет выломала оба борта спрятанного в рощице грузовика «ГАЗ-66».
В машине, слава Богу, никого не было…
Шляпин, вылезший продышаться от дыма на башню, торжествующе тряс кулаком и
19
вопил:
– Видали?! Русским хлебом можно танки подбивать! А мы его жрём и даже зубы не
ломаем!
Надрывно сигналя, к нам нёсся «уазик» с матерящимся багровым полковником
Бородиным на борту…
***
– Витя, сколько там до начала?
– Ещё десять минут. Команду ждём.
– Чего препод сказал-то?
– Сказал, ага… Он орал так, что я думал – в штаны от напруги наложит. Ещё один
косяк – и рапорт подаст начальнику училища, а уж «двойки» по тактике сам поставит всему
экипажу. Мешок с пайком отобрал, гад. Чтобы мы не вздумали консервами пулять и
рафинадом вместо картечи… Ладно, он мужик отходчивый. Прорвёмся.
Рация ожила, зашипела.
– Броня, я первый, доложить о готовности.
Витька нажал тангенту переговорного устройства.
– Первый, я «Береза», к бою готов… Механик, заводи!
Заревели дизели, плюясь синим дымком. Визжа, ушла в зенит красная ракета. Линия
«переднего края противника» вздыбилась черными фонтанами взрывов – группа имитации
старательно изображала артиллерийскую подготовку наступления.
– Броня, я первый. Шквал – триста тридцать три, шквал – триста тридцать три…
– Механик, вперед! Ну, понеслась манда по кочкам…
Грохоча гусеницами, «шестьдесят двойки» летят вперед. Танк швыряет на ухабах.
Витька командует:
– Тридцать – ноль, танк противника, дистанция восемьсот. Бронебойным – огонь!
Марат, с трудом балансируя на прыгающем полу боевого отделения, запихивает
тяжелое серебристое тело холостого снаряда в отверстие казенника.
– Бронебойным – готово!
– Выстрел!
Жёлтые пороховые газы мгновенно заволакивают внутреннее пространство башни.
Ничего не видно, отравленная вонью сгоревшего пороха голова тяжелеет, команды еле
слышны, будто в шлемофон набили ваты… Еще снаряд. Звякая стреляными гильзами, лупит
пулемёт.
Танк внезапно останавливается. Марат от неожиданности влетает лбом в броню.
– Блядь! Чего там, почему встали?
Насмешливый Витькин голос трещит в наушниках:
– Всё, первый рубеж обороны взяли, тормоз.
– Чего-то быстро.
– А танковые войска – это натиск и стремительность. Теперь отражение контратаки
противника. Сколько снарядов осталось?
– Последний зарядил. Витя, вруби воздушку. Ни хрена не видно из-за газов.
Загудел, набирая обороты, вентилятор, но легче не стало. Дым становился только гуще
и вроде бы изменил запах и цвет.
– Мы чего, горим, что ли?!
Почти сразу вызвал Бородин по рации:
– «Береза», я первый! Почему дымите?! Доложите обстановку!
Витька чертыхнулся и приказал:
– Так, осмотрелись все! Что горит?
– Внутри чисто. Блин, сзади дым валит, с моторного отделения вроде.
Счастливо хихикающий Игорь Прухин полюбовался на чадящую дымовую шашку,
20
уложенную на крышу трансмиссии.
Вытер слезящиеся красные глаза, спрыгнул на землю и пошел к передней части танка,
бормоча: «Сейчас я вас с обоих концов подпалю. Назначили во враги – так получайте
теперь…»
Все заговорили одновременно:
– «Берёза», блядь, что там у вас? Ответьте первому!
– Шляпин, там кто-то у танка бродит!
– «Берёза»!!! Приступить к отражению контратаки противника!
– Наводчик, стреляй!
– Витя, ё-моё, там человек перед танком! Я в триплекс вижу.
Довольный собой Пруха положил большую дымовую шашку у переднего катка
«шестьдесят двойки» и начал разбивать автоматным прикладом запал.
Наводчик нащупал электроспуск и нажал кнопку.
Прогрохотал выстрел, танк присел на катках…
Витя, матерясь, открыл люк и выскочил из башни.
Перед машиной, раскинув руки, лежал на спине крепко контуженный Пруха, идиотски
улыбаясь небу.
***
Первое на выпускном курсе теоретическое занятие по тактике начиналось необычно.
Для начала секретчик группы приволок опечатанный фанерный чемодан, вскрыл его и
раздал под роспись прошитые суровой нитью секретные тетради.
За спиной полковника Бородина висел большой самодельный плакат, склеенный из
четырех листов ватмана. Курсанты жадно впитывали глазами надписи: «Совершенно
секретно», «План-схема боя 1-го мотострелкового батальона 682-го мотострелкового полка
30 апреля 1984 года»…
Полковник постучал указкой по столу.
– Товарищи курсанты! Схему в тетрадь перерисовывать категорически запрещаю!
Положите ручки и карандаши на стол.
Мы украдкой бросаем взгляды на план. Беззащитные красные ленточки ротных колонн
наших мотострелков идут по извилистым тропкам ущелья. К ним хищно тянутся синие
стрелы огня «моджахедов», занявших господствующие высоты.
Распахнутые пасти вражеских секторов обстрела не оставляли нашим никаких шансов.
Внизу перечислены причины разгрома батальона, в глаза бросаются «отсутствие
полноценных разведки и боевого охранения», «слабое руководство боем», «отсутствие
авиационной поддержки»…
– Требую внимания, товарищи курсанты. В Министерстве Обороны на основании
опыта боевых действий в Демократической республике Афганистан принято решение о
внесении изменений в планы тактической подготовки.
Гораздо больше внимания уделим тактике боя мотострелковых подразделений в
горных условиях. Наши коллеги с кафедры огневой подготовки и преподаватели матчасти и
эксплуатации машин сейчас занимаются тем же – дополняют учебные планы.
Скачек поднял руку:
– Товарищ полковник, разрешите вопрос! Так нам, танкистам, зачем усиленная
пехотная подготовка? Да ещё и горная?
Полковник молчал и смотрел куда-то в стену, над нашими головами. У него было явно
хреновое настроение. Ни прибауток, ни анекдотов…
– Садись, сержант. Тут такое дело… Война, которая идёт в Афганистане – совсем не то,
к чему мы готовились последние сорок лет. Никаких танковых прорывов линий обороны,
ядерных ударов и масштабных фронтовых операций на половину Европы… Где место, силы
и цели противника предельно понятны. Наши боевые действия в ДРА – это, по сути,
21
контрпартизанская борьба. Без линии фронта. Без правил и в необычных условиях. В горах
против «духов» танкам делать особо нечего. Как и зенитчикам, химикам, стратегическим
ракетчикам и бомбардировщикам… И колоссальное военное превосходство Советского
Союза тут не поможет. Скорее, наоборот. Как не помогло американцам во Вьетнаме.
Поэтому вся война там, в Афганистане – это действия небольших подразделений, от взвода
до усиленного батальона максимум. Причем война – пехотная. Пешком, по горам. Все мы
там, по сути, мотострелки. Или даже скорее – горные стрелки.
Лучших из вас скоро будут отбирать в элитные войска – в ВДВ, в морпехи, в
пограничники. Так вот, боевые в Афганистане продлятся ещё долго, многие попадут туда. И
там все вы станете пехотой, независимо от цвета петлиц, берета и тельняшки. Самым
древним родом войск. Там вообще всё как-то по средневековому…
Над аудиторией висела мёртвая тишина.
***
Суббота. Взводные маются в канцелярии. Колчан привычно ноет:
– Вот я самый старый капитан в Вооруженных Силах, может быть. А от вас никакого
уважения, блин. Ты, Цаплин, тоже капитана получил, а разве ж можно сравнить наши
заслуги? Красавкин второй год уже в Академии бронетанковых войск учится, так хотя бы
вспомнил, что через бывшего моего курсанта Прухина себе такое счастье поимел.
– Кончай, Миха, Толик сам поступил.
– Это неважно! Не перебивай меня, не мешай мне страдать и требовать любви и
почтения!
Писарев смеется:
– Ну давай, этого, мы тебе пятую звездочку на погоны пришпандорим. И обзовем
«старшим капитаном».
– Лучше отпустите меня домой пораньше! У меня ревматизм, который не позволяет
исполнять службу. А ещё воспаление среднего уха, загиб пальца…
Цаплин перебивает:
– Напоминаю, что офицер может быть освобожден от службы только по двум
медицинским причинам: отрыв головы и прободение матки! Головы у тебя и так никогда
особо не имелось, а как насчет матки? Ха-ха-ха!
– Смейся, смейся! Я сейчас тебе быстренько настроение испорчу. Ты в курсе, что
Прухин из окружного госпиталя возвращается?
Цаплин грустнеет.
– Блин, это как, Миша? Он же полгода лежал с контузией… Комиссовать обязаны!
– Ну-ну. Саня, ты давно журнал «Коммунист Вооруженных Сил» читал?
– Давно. С самого рождения не читал. Это здесь с какого боку?
– Партийная пресса всегда с правильного боку! Вот смотри. На тридцать второй
странице.
Ничего не понимающий Цаплин берет из рук Молчанова журнал, читает вслух:
– «… на партийной конференции представителей тыловых организаций КПСС
обсуждали передовой опыт по осеменению коров и опоросу…» Тьфу ты, ну молодцы
тыловые коммунисты, своевременно осеменяют коров и поросятся без задержки – причём
тут наш придурок контуженный?
– Ты, Саня, поосторожней с формулировками. Подпись глянь под статьёй.
– Ну подпись, и чего? «Начальник политуправления Тыла Вооруженных Сил
генерал-майор Прухин»… Ёксель-моксель! Папашка наш! Генерал уже.
– Вот именно! Так что теперь даже если твой Игорёк подорвёт училище и сожжет
Боевое Знамя – всё равно до выпуска продержится. Ну что, настроение я тебе испортил,
Саня? Пошел я домой?
– Да валите оба. Писарев, ты тоже иди, я посижу. Мои всё равно в культпоходе на
22
Химмаше, на танцульки, небось, завалились. Дождусь уж. Пострадаю…
***
Сашка Ершов подождал, пока веселые Колчанов и Писарев скроются за поворотом, и
проскочил в дверь казармы. Поднялся на свой этаж, капая кровью на ступени.
Дневальный ахнул:
– Санька, ты чего! В крови весь.
– На Химмаше отоварили гражданские, в «полтиннике». Ещё четверо наших там,
заперлись в туалете. Зови сержантов. Только тихо, чтобы офицеры не просекли.
Сигнал «Наших бьют» в уставах не прописан, но исполняется в военном училище
свято. Все, кто был в роте, в пять минут добежали до ворот.
– Открывай, молодой!
Второкурсники из наряда по КПП мгновенно распахнули створки. Вытянулись, отдавая
честь.
Витька Шляпин выскочил на проезжую часть, остановил троллейбус. Испуганный
водитель открыл переднюю дверь.
Витька проорал с площадки:
– Товарищи гражданские! Транспортное средство немедленно поступает в моё
распоряжение. Приказываю покинуть салон. Водитель, гони на Химмаш без остановок, до
Дома культуры имени пятидесятилетия Октября.
Забились в салон, тронулись. Испуганное мирное население на остановках провожало
растерянными взглядами пролетающий мимо троллейбус.
Подлетели, выскочили, построились повзводно.
Шляпин командовал:
– Первый взвод остаетесь здесь, на приеме и сортировке. Второй и третий – внутрь,
выгоняйте всех. Ершов, бери своё отделение, вытаскивайте наших из гальюна. Упавших не
добивать, аккуратно. Баранов! Юрка, ты поосторожнее, убьёшь ещё кого-нибудь.
Полутяж Юрка хмыкнул.
– А чего я? Вон, Скачек тоже чемпион училища по боксу. Четырёхкратный!
Все заржали и споро двинулись исполнять приказ. Ремни на ходу снимали, наматывая
на руку.
Запершиеся в «уазике» милиционеры с ужасом наблюдали за происходящим и
вызывали по рации дежурного:
– Третий, третий! Троечка, твою мать, отзовись!
В зале мелькала примитивная цветомузыка, грохотала хриплая запись Юрия Антонова.
Оклеенный осколками зеркала школьный глобус крутился под потолком, стреляя веселыми
световыми зайчиками…
Вацлав Скачек ловко продрался сквозь толпу, вскочил на сцену. Шарахнул пряжкой
ремня по диджеевскому пульту.
– Вырубай свою шарманку! Свет включи!
Антонов подавился на середине фразы «Море, море, мир бездо…». Гражданские
жмурились от внезапного света, недоуменно пялились на сцену. Маленький Вацлав, чтобы
его было виднее, вскарабкался на стол, кроша сапогами аппаратуру.
– Внимание! Танцы-обжиманцы кончились. Все на выход. Бегом!
Хмурый парень в наколках пробурчал: «А ты кто такой?» – и был немедленно
вырублен коронным Барановским прямым. Остальные завизжали и бросились наружу,
давясь в дверях.
Первый взвод действовал чётко (сказывалась Писина школа): мальчики с разбитыми
уже лицами – направо, мальчики с неразбитыми лицами останавливались, немедленно
получали в морду и тоже отправлялись направо, девочки с размазанной от истерических слёз
косметикой – налево и нафиг отсюда.
23
Сопротивляющихся не было. Освобожденные из забаррикадированного туалета
курсанты опознали зачинщиков нападения, этим выдали двойную норму звездюлей.
Витька Шляпин, удовлетворенный результатом, дал команду отходить.
Площадь перед домом культуры опустела. Пострадавшие потихоньку поднимались.
Кряхтя, потирая побитые места, ковыляли в подворотни.
В вечерней тишине отчетливо разносилось из «лунохода»:
– Третий, третий! Ну хоть кто-нибудь, ответьте!
***
Грозный заместитель начальника училища полковник Донченко ругался в этот раз
меньше обычного, скорее для проформы. Сначала прочистил трубопроводы офицерам
четвертой роты, потом вызвал переминающихся в приемной сержантов. Посмотрел из-под
строгих бровей. Хмыкнул и заговорил, нажимая на букву «О»:
– Вы чего это себе думаете, товарищи курсанты? Коли гражданские на вас напали
первыми – так можно мстить? Если мало осталось до выпуска – так и управы на вас не
найдётся? Думаете, не выгонит вас никто перед дипломом? А вот фигу вам! – и показал
жёлтую прокуренную фигу.
– Это ж надо! Без разрешения покидают роту, угоняют общественный транспорт!
Громят, понимаешь, учреждение культуры! Гражданских обижают! Двести человек побили.
Майор из строевого отдела деликатно кашлянул и поправил:
– Двести сорок пять, товарищ полковник.
– Ужас! А вас сколько было? А, сержант?
Витька Шляпин вытянулся:
– Шестьдесят два, товарищ полковник!
– Да-а-а?! Кхм. Это хорошо! То есть, конечно, ничего хорошего нет. Милицию
напугали.
– Никак нет, товарищ полковник, мы милицию не трогали!
– А я и не говорю, что трогали! Я говорю – напугали! До сих пор заикаются, наверное,
хе-хе. Так. С товарищами из горкома партии я сам встречусь. Попробуем уладить. Тем более
что заявлений от пострадавших не поступало. Но! Дисциплину надо подтянуть! Посему
приказываю – увольнения в город запретить! На месяц. Офицерам организовать
круглосуточное дежурство в казарме. И я распоряжусь о проверках личного состава от
командования училища. Внезапных проверках! Всё, товарищи, свободны.
Обалдевшие от столь лёгкого исхода командиры рванули на выход.
– Сержант! Да, вот ты. Погоди.
У Витьки внутри похолодело. Сглотнул слюну и представился:
– Сержант Шляпин!
– У тебя кто тактику преподаёт?
– Полковник Бородин.
– Хорошо преподаёт, видимо. Я ему скажу, чтобы он тебе по теме «Бой в городе» пять
баллов поставил. Кругом! Шагом марш!
***
Месяц запрета увольнений тянулся долго и тоскливо. Очередная суббота никак не
кончалась.
Сержант Скачек страдал неимоверно.
– Блин, это песец, третью неделю без бабы. У меня уже яйца в штаны не помещаются.
А сегодня у Ленки из СИНХа день рождения, она звала…
Баранов заржал:
– Вацлав, Господи, росту в тебе – полтора «калашникова», а туда же, бабу ему.
24
Скачек обиделся:
– Дубина ты стоеросовая, Юрик. Рост – не основное в этом деле.
– Ага, ещё скажи, что ты весь в корень пошёл, ха-ха-ха!
– Дурачки вы все. Разве же размер имеет значение? Главное, чтобы весёлый был,
недоумки! Блин, свалю-ка я в «самоход». Только Ленка просила товарища с собой захватить,
у неё подружка есть давно неёб… кхм. Нецелованная. Кто со мной пойдёт? Марат, ты как?
– Вацлав, ты же знаешь, я предпочитаю девушек с филологического факультета
пединститута. Мне с твоими лярвами из института народного хозяйства неинтересно.
– Ой-ой, какие мы изящные! Так и скажи, что без разговора про творчество Блока у
тебя не встаёт, ха-ха-ха!
Витька Шляпин хмыкнул и встрял:
– Дети вы ещё. Студентки вам, цветочки, романтика. Нормальному мужику кто нужен?
Разведенные бабы с хлебозавода. Или с молочного комбината. Вот они – с понятием:
и накормят, и бутылочку поставят. И уговаривать их, стишочки читать, не требуется! Сами в
койку падают. Салаги вы, короче.
Вацлав расстроился:
– Ну, это всё хорошо, но мне одному уходить скучно. Напарник нужен. Да и Ленка,
опять же, просила…
– А ты Пруху с собой возьми. А то скоро лейтенантом станет, и ни разу в самовольной
отлучке не был, позорище! Эй, Игорь! Прухин! Иди сюда. Блин, не слышит ни хрена после
контузии.
Пруха, тупо улыбаясь, подошёл. Долго не мог врубиться, чего от него хочет Скачек.
Наконец, Вацлав довёл свою мысль до инопланетянина максимально чётко:
– Короче, товарищ курсант! Приказываю отбыть вместе со мной в самоволку с целью
бескорыстной помощи генетическими материалами комсомолкам СИНХа! Кру-гом! Шагом
марш в бытовку, приводить себя в порядок. Сапоги тоже почисти, чмошник.
Марат озабоченно спросил:
– Вацлав, спалиться не боишься? Вдруг проверяющий припрётся?
– Не ссы, всё продумано. На вечерней поверке за нас крикните. Мы часикам к трём
ночи вернемся, если чужие будут в роте – вывеси на балконе в учебном классе простыню. Я
тогда пойму, что явка провалена. Подойдем вниз и свистнем, на простынях нас поднимете.
– Ладно. Успехов, не забудь там палочку за меня кинуть.
***
У проверяющего, подполковника из учебного отдела, голова шла кругом: пересчитать
курсантов четвёртой роты никак не получалось. Выпускникам разрешалось готовиться после
отбоя к госэкзаменам, поэтому движение в ночной казарме не прекращалось ни на минуту.
Сначала он пересчитал по головам всех, кто спал на койках, включая
предусмотрительно
пригнанных
Маратом
первокурсников,
которые
заменили
самовольщиков. Потом прошелся по учебным классам. Заглянул в туалет и бытовку, добавил
посчитанных в спортивном закутке фанатиков, кидающих «железо» по ночам… Так как
процесс шел небыстро, то некоторых он посчитал по дважды, а то и трижды: сидит человек
за книжками – это «раз», пошел покурить в туалет – это «два», на обратной дороге в класс он
же штангу поотжимал – это «три»…
Проверяющий был в растерянности – курсанты размножались на глазах. В первый раз
получилось сто пятьдесят пять человек, во второй – уже под двести, при том, что по списку
должно было быть сто сорок…
Отчаявшийся подполковник взял стул и сел напротив входа в казарму. Теперь
самовольщикам незаметно проскользнуть не удалось бы до самого подъёма…
***
25
– Тьфу ты, чёрт. Темно, как у негра в жопе. Деревьев тут понавтыкали.
Две тени выползли из уктусского леса к училищному забору.
– Пруха, помоги, высоко. Да блин, тормоз ты грёбанный! Аккуратнее, тут колючку
солидолом намазали, изобретатели.
Перемахнули через забор и двинулись в сторону казармы. Вацлав продолжал
вполголоса ругаться:
– Господи, какой же ты всё-таки придурок! Баба на тебя чуть ли не сама залезала. Чего
ты залип, засранец, а?
– Товарищ сержант, да я засмущался чего-то…
– Идиот! Какой я тебе сержант? Через два месяца оба лейтенантами станем! Ленка
ржёт, спрашивает, где я такого лоха музейного откопал… Навязался ты на мою голову!
– Так я это… Вы же сами приказали с вами идти, товарищ сержант.
– Ы-ы-ы, полудурок! Вацлав! Вацлав я тебе, а не товарищ сержант!
В темноте обозначалось движение, звякнуло железо, срывающийся тонкий голос
пропищал:
– Стой, кто идёт?! Стрелять буду!
Скачек поймал за рукав пытающегося убежать Прухина и крикнул в ночь:
– Спокойно, салага, свои! Господа офицеры идут, четвёртая рота! Не бзди.
– А… Удачи!
Подошли к тыловой стороне казармы, обнаружили белеющий в ночи знак тревоги на
балконе учебного класса.
– Вот блядь! Засада. Ты, Пруха, смени фамилию, чтобы в заблуждение порядочных
людей не вводить. Одни неприятности приносишь. Свистеть умеешь?
– Никак нет.
– Хреново. Я тоже не умею. Давай, как умеешь.
Ночь наполнилась удивительными звуками, способными довести до воспаления мозга
любого орнитолога.
– Фррр! Фррр! Хью-хью! Ш-ш-ш-ы! Да блин, чего делать-то?
***
– Товарищи члены Государственной комиссии, курсант Тагиров к сдаче экзамена по
партийно-политической работе готов!
Экзаменаторы выглядели очень странно, а самый злой представлял из себя
натурального ворона, торчащего покрытой чёрными перьями шеей из генеральского
мундира.
– Ну-ка, карр – кур-р-рсант, рр-аскажите о политических р-работниках в войске Вещего
Олега!
– Не… Не могу знать о таких, товарищ генерал!
– Позор-р-р, карр-кур-р-рсант, а волхвы? Оценка два!
Генерал взмахнул крыльями, подлетел к Марату и начал долбить в голову острым
кривым клювом. «Вылитый Скачек!» – подумал Тагиров и проснулся.
Часы показывали полпятого утра. Марат спрыгнул с койки и выбежал босиком на
центральный проход.
Казарма пыхтела, сопела и бормотала во сне. Все звуки перекрывал мощный храп
раскорячившегося на стуле у входа подполковника…
Марат выскочил на балкон. Внизу, освещенные серым предрассветным небом,
скрючились замерзшие и охрипшие Вацлав и Игорь.
– С-с-скотина ты, Тагиров! Мы тут сдохнем скоро. Поднимай давай.
– Сейчас, ребят на помощь позову.
Технология была отлажена давно – скрутили и связали простыни, сбросили вниз.
26
Скачек принял и ловко обхватил вокруг тела конец.
– Вира помалу!
Покряхтели, подняли. Вацлав перевалил через перила и дал Марату щелбан.
– Тормоза! Один бабу оприходовать не может, другой дрыхнет!
С Прухином оказалось гораздо сложнее – под шипящий мат товарищей он долго
путался в простынях. Наконец, обвязался. Начали поднимать.
– Ну ты, сука, тяжеленный! Взяли! Ещё – взяли.
Простыни опасно трещали. Жилы надулись, искаженные натугой лица побагровели…
Игорь попытался помочь, оттолкнулся от стены сапогами и начал раскачиваться.
– Придурок, не качай!
Простыни взвизгнули и разорвались. Раскорячившийся Пруха пролетел восемь метров,
грохнулся на асфальт и застонал.
Вацлав сплюнул вниз.
– Сходили на блядки, блин. Пошли за ним, проверяющему сдаваться.
***
Прухин неловко попрыгал, белея загипсованной ногой. Поднял упавшие костыли и
прилип к окну.
Церемония выпуска 1986 года в Свердловском высшем военно-политическом
танко-артиллерийском училище заканчивалась.
Голос полковника Донченко гремел над плацем:
– К торжественному маршу! Поротно! На одного линейного дистанции! Первая рота –
прямо, остальные напр-ВО!
При повороте курсанты первого, второго и третьего курсов одновременно рванули с
левого рукава и бросили на плац нашивки, обозначающие номер курса. Повзврослев сразу на
год…
Оркестр грянул «Прощание славянки».
…Дрогнул воздух туманный и синий,
И тревога коснулась висков,
И зовёт нас на подвиг Россия,
Веет ветром от шага полков…
Под этот марш уходили эшелоны на фронт Великой, несправедливо забытой Первой
мировой войны…
И курсантские роты – в подмосковные окопы, чтобы ложиться юными жизнями под
немецкие танки…
Под эту музыку через два с половиной года, в трёх тысячах километрах на юг,
последние наши солдаты будут уходить по мосту через Амударью…
А ещё позже – на войну чеченскую, Первую и Вторую…
И будут ещё войны. И будут грохотать сапогами роты.
До тех пор, пока есть Россия…
***
Больше половины выпускников четвертой роты участвовали в боевых действиях и
миротворческих операциях в Афганистане, на Кавказе в Нагорном Карабахе, и на Кавказе в
Абхазии, в Приднестровье, в Югославии, в Таджикистане, и опять на Кавказе в Чечне и
Дагестане, и снова на Кавказе в Южной Осетии…
Мы помним наших погибших. Мы гордимся, что выпускник четвертой роты, гвардии
полковник Серёга Стволов, стал трижды кавалером Ордена Мужества. А в 2000-м году –
27
Героем России.
Вечная ему память…
***
В апреле 2013 года сотрудник Тыла Вооруженных Сил России Игорь Прухин был
временно отстранен от должности и признан свидетелем по делу Сердюкова.
Август-сентябрь 2013
Пиджак
Было это в конце восьмидесятых. Когда старым пердунам из Политбюро везде
мерещились враги, поэтому в армию гребли всех подряд.
Наименее везучим выпускникам гражданских ВУЗов выдавали вместе с дипломом
погоны лейтенанта и отправляли на два года в войска. Гордые четырехлетней мозголомкой в
военном училище кадровые офицеры презрительно называли таких «пиджаками».
Отмазаться, наверное, было можно. Но Серёжа Викулов был по жизни лохом и
неудачником. Из тех, кто на девственнице триппер ловит и тут же в благодарность женится.
А может, насмотрелся фильмов типа «Четыре танкиста и собака» и решил непременно
защитить от чего-нибудь Родину.
Началось с того, что в Улан-Баторском поезде монголы спёрли у него хромовые сапоги.
Когда Серёжу подобрал патруль, лапти были уже отморожены (неудивительно, в Монголии
минус тридцать в феврале).
Когда трясущийся от стресса, истекающий соплями лейтенант Викулов представлялся
командиру полка, пытаясь при этом браво щелкнуть перебинтованными копытами в
тапочках, полковник взглянул на эту жертву милитаризации и сразу понял, что пришел
нешуточный кирдык.
Танки его взвода не заводились ни в жару, ни в мороз. Радиостанции не принимали и не
передавали. Оборзевшие бойцы ставили брагу в огнетушителях и пьяными болтались по
гарнизону. Викулов постоянно ронял себе на ноги аккумуляторы, отбивал люками пальцы и
ходил забинтованный, как мумия. Особенно прикольно было наблюдать его младенческие
попытки «построить бойцов»:
– Товарищ солдат! Ваш внешний вид не может быть признан удовлетворительным. Вы
не удосужились почистить сапоги и пришить некоторое количество пуговиц. Я вас… это…
накажу! И это (читает по бумажке) вы распиздяй и мамин хуй!
При финальных словах Серёжа краснел, как шестиклассница от непристойного
предложения.
И вот что непонятно. Любой другой забил бы давно болт на всё и запил, дожидаясь
неминуемого, как крах империализма, дембеля. Но Викулова перемкнуло, и он решил всем
доказать, что способен из задроченного зародыша превратиться в вершину эволюции –
служаку-офицера.
Получалось плохо, несмотря на перемазанную солярой морду лица и ночные бдения
над уставами. Офицеры презирали, солдаты в лицо называли чмырём.
Официантки и медсестры не торопились в восторге закатывать глаза и падать строго на
спину. Серёжа утирал обильные сопли и в сотый раз зубрил «Боевой устав сухопутных
войск. Часть вторая».
***
В этих учениях участвовала вся 39-я армия – семьдесят тысяч человек. Проверяющие
приехали из Москвы, посредники – из Читы, из штаба округа. Наш полк изображал второй
эшелон китайцев и выдвигался к Улан-Батору с юга, от Сайн-Шанды, почти от китайской
28
границы.
Танковый полк на марше – это девяносто пять сорокатонных бронтозавров, сорок
БТРов, сотня грузовиков. Рёв, грохот, землетрясение, пыль до неба.
– Товарищ полковник, что будем с Викуловым делать? Ведь, сучонок, наверняка
заглохнет на марше, всю малину обделает.
– Вон ублюдка из колонны. В боковую походную заставу.
Полк, воняя солярой, уходил на север, а Серёжа, светящийся от гордости и оказанного
доверия, уводил три своих «семьдесятдвойки» на северо-восток, прикрывая фланг колонны.
Заблудился он практически мгновенно – в Монголии это как два пальца. Ориентиров
нет, степь. Компасом в железном танке пользоваться бесполезно. Серёжа безнадежно водил
грязным пальцем по карте, слёзы рисовали дорожки на пыльных щеках. На связь разрешено
было выходить «только в случае обнаружения противника». Противника нигде не было.
В строгом соответствии с планом наш полк «погибал» на марше от тактических
ядерных ударов и вертолётных атак. Остатки пытались прорвать линию обороны
«северных». Серёжа в это время сидел на башне и рыдал, распугивая нездешними звуками
степных волков.
Он дождался рассвета и повёл взвод на север, решив ехать, пока не кончится горючка, а
потом застрелиться или повеситься на танковом стволе.
Бортовой запас топлива в тонну с лишним заканчивался, когда торчащий в люке
скрюченным пугалом Серёжа увидел прямо по курсу тонкие палочки антенн и зеленые.
Радостный визг перекрыл рёв двигателя. Три танка рванули к лагерю, распугивая
дрыхнувшее на солнышке охранение мотострелков.
Из кунга на танковый грохот вышел подполковник с повязкой посредника на рукаве.
Лениво посмотрев на белые полосы на башнях, он повернулся к впавшим в кому
сопровождающим и произнёс:
– Ну что, поздравляю. «Южные» захватили штаб вашей дивизии. Весь план учений к
чертям собачьим.
За проявленную в условиях, приближенных к боевым, высокую воинскую выучку и
умелое руководство действиями взвода лейтенант Викулов был награжден медалью «За
боевые заслуги».
***
Уволился в запас он совсем недавно. Подполковник Сирожа, едрит твою налево…
Август 2006 г.
Монгольская сказка
Вот вы говорите «Бобруйск». Ха! Бобруйск по сравнению с Монголией – столица.
Во-первых, Монголия офигенно большая. Едешь – едешь… Опа! Заблудился. Карту
развернул – а там большое жёлтое пятно и написано: «Монголия. Кирдык». Берешь компас –
а стрелка крутится, как пилотка на штыре. То ли железа в земле много, то ли компас и сам не
понял, как он здесь очутился.
Во-вторых, там живут не бобры, а монголы. От слова «манда». Не моются. То есть
вообще. И жиром бараньим мажутся, чтоб красивей быть. Идёт такой, жиром намазанный,
аж блестит, и смердит от него – скунсы в отключке!
Фигли я там делал, сам не знаю. Послали, типа, Родину защищать. Мля, больные люди!
Где Родина – и где Монголия?? Кому она накуй нужна?
В гарнизоне нас одних лейтенантов – тыща рыл. И всем, разумеется, хочется трахаться.
Только не с солдатами и с танками, а по – человечески. А девчонок – три штуки всего,
связистка да две медсестры.
Ей лет уже – с бодуна не сосчитать, мордой детей пугать можно. Титьки до пяток
29
свисают. А здесь она – Василиса Прекрасная, мля. В очередь к ней записываются на
следующий Новый год.
Ну, через три месяца ходишь уже как обдолбанный. Везде влагалища мерещатся, от
стояка штаны рвутся постоянно.
Вот Витёк и нарыл где-то монголку в местном ауле. Ехал старшим на дежурной
машине, а она корягой машет: подвези, мол. Он и договорился. Как-то в гарнизон мимо
постов к нам в холостяцкую квартиру протащил.
Я говорю:
– Ты, Витёк, с глузду зьихал натурально. Нас же особисты запалят за контакт с
местными жителями! Да и страшная она, как моя жизнь.
– Ни бздо, Марат! Никто не видел, как я её в подъезд кантовал. А что страшная, так у
нас же спирт есть! И потом, как ты будешь с врагом воевать, если простой монголки
боишься!
И Женька туда же:
– Мне пох, мля! У меня сперма уже из ушей льётся! Хоть монголка, хоть негритянка
преклонных годов! Я уже для общества опасный, мля!
Это он правду сказал. Мимо него утром проходить страшно, спиной не повернешься.
Ну, натурально, развели водичкой, выпили. Закусывать Витёк не даёт – чтоб забрало.
Словом, созрели мы, говорим: «Веди! Знакомиться будем!»
Витя её из дальней комнаты вывел. Гордый, будто сам её из говна всю ночь лепил.
Ну, в нас уже много спиртяги было. Ничего вроде монголка. Молодая хотя бы. Рожа
круглая, щёки из-за спины видно. Глаза узкие. Короче, мечта Сухэ-Батора!
Женя говорит: «Я первый!». Тихо так говорит, видно, челюсти уже сводит. Ясное дело,
уже полгода на суходрочке.
А манда эта стакан зарядила, глазками блестит. И лопочет: «Писят тогро, писят тогро».
Женя: «Во-во, у меня пися как у тигра, точно! Сейчас буду рвать на части!»
Я перевожу: «Это она говорит «Пятьдесят тогро». Тугриков, короче, рублей
монгольских.»
Никто, типа, меня не услышал. Проигнорировали ценную информацию.
Тут Витёк вдруг прозрел:
– Пацаны, а вдруг она сифилисная! Замполит говорил, что они все – того!
– А кто, мудило, из нашего последнего гандона шарик надувной сделал? Ведь хороший
гандон был, сносу не знал! Постираешь – и как новенький!
Ну, Жене уже точно на всё было пох. Глаза красные, как у кабана перед случкой. Он бы
сейчас и замполита отоварил без гандона. Схватил дочь степного народа – и в ванную
потащил, сдирая на ходу с неё халат.
Мы только с Витьком разлили, а тут страшный вопль из ванной! Думаем: «Ну всё, мля,
ни фига она не монголка, а китайская шпионка, режет советского офицера острым
ножиком!»
Забегаем в ванную. Монголка стоит в сторонке, уже голая, шатается (окосела здорово!)
и улыбается так по-идиотски. А Женя нос зажимает ладонью и шипит: «Мля, ну и вонища!»
Тут мы принюхались…
Сука, боевые газы! Трёхнедельный трупак так не пахнет!
Они ж не моются, да ещё жир бараний…
Выскочили из ванной, снаружи заперли, чтобы весь гарнизон не потравить. Держим
военный совет, что делать.
Витёк:
– Где-то у нас респиратор был.
Я:
– Ага, давай уж сразу противогаз. Заодно и гандон заменим.
Женя уже и не шипит даже, а шепчет:
– Пацаны, придумайте что-нибудь. Я взорвусь сейчас.
30
Короче, накатили мы ещё спиртяги и решили её помыть. Стиральный порошок есть,
щетка сапожная тоже. Хари полотенцами обвязали, чтоб сразу не задохнуться, и вперед, на
амбразуру!
Манда эта в ванной заснула. Ну, мы воду включили – поехали! Визжала она, как сирена
воздушной тревоги. А фигли – щетки жесткие, порошок стиральный кожу ест, а вода
холодная (а вы думали, в гарнизонах горячая вода бывает?).
Некоторые соседи, услышав эту сирену, подумали, что опять учения. Начали
потихоньку из подъезда выползать – по всей форме одеты, с противогазами и тревожными
чемоданами наперевес. Нас рать, вперёд на Пекин!
Словом, через час она утихла – силы кончились. А у нас порошок.
Оттарабанили её в комнату, разложили на кровати. Мда.
Женя-то ещё в ванной отрубился, не выдержал дозы спирта и переживаний.
А мы с Витьком посмотрели: кожа у неё клочьями слезает от порошка со щётками, вся
синего цвета от холода. Натурально, труп! И вонять не перестаёт! Уж лучше дрочить, чем в
некрофилы… Пошли спирт допивать.
Утром ей на башку халат намотали, выперли из квартиры – и бегом на службу.
Трахаться с танками и солдатами.
Манду эту патруль сцапал – сидит на лавке перед подъездом невменяемая и бормочет
«Писят тогро, писят тогро»…
Женька на нас полгода обижался, что не разбудили.
А в ванной воняло ещё где-то с год…
Август 2006 г.
Человек
Если Монголия – это жопа, уродующая лик Земли, то Цалай-Гол – дырка в этой самой
жопе. Глушь страшная. До ближайшего нашего гарнизона, где госпиталь, дом офицеров и
железнодорожная станция, триста километров с лишним.
Посреди выгоревшей степи – пятиэтажка для офицерского состава, казарма да склады.
Много складов. А в них – чёрти что, от запасных пулемётных стволов до разнообразных
таблеток. Вся служба – караул и бесконечная ревизия. Тупик. Бермудский треугольник, в
котором бесследно пропадают души и остаётся только пустая, высушенная солнцем
оболочка.
Тоска смертная. Одни и те же рожи каждый день. Голая земля. И ветер, выдувающий
остатки мозгов.
Пили, конечно, по-чёрному. Благо, что технический спирт на складах тоже имелся. В
никаком состоянии замерзали насмерть зимой, разбивали машины летом и гоняли зеленых
чёртиков круглый год.
Марат загремел сюда из-за того, что не захотел ехать в Баку. Там сначала азера резали
армян, потом армяне захватывали Карабах… Быть арбитром в этой резьбе по дереву Марат
отказался и в итоге оказался в «штрафном изоляторе ада» – армейских складах в Цалай-Голе.
Поначалу он пробовал держаться. Устроил в степи футбольное поле и гонял с бойцами
штопаный-перештопаный мячик, пытался что-то читать и брился по утрам. Потом книжки
кончились, а мяч порвался окончательно.
И тут приехала Она. Наденька. Жена начштаба майора Лагутенко.
Вообще-то семьи сюда не приезжали. Школы нет, телевизора нет. Вместо магазина –
лавка
с
набором
военторговской
дребедени.
Медицина
представлена
мизантропом-прапорщиком, жравшим элитный медицинский спирт в одну харю. А она вот
решилась. Хоть и была «в положении».
Соломенные волосы быстро выгорели. Нежная кожа приобрела удивительный
золотистый оттенок, огромные серые глазищи смотрели по-детски удивлённо. Даже
31
беременность её нисколько не портила. Свой семимесячный животик она носила с
грациозной осторожностью.
Гарнизон волшебно преображался с её появлением. Офицеры мучительно вспоминали
нематерные слова, бойцы усердно топали кирзачами, кося под кремлевский караул.
Командир нашел в шкафу чистую рубашку.
Начштаба начал люто ревновать. Он срывался посреди совещания и бежал в
пятиэтажку, чтобы застать жену на месте преступления. В окружающих он видел только
гнусных донжуанов, и потому начал пить в одиночку, что только усугубляло ситуацию. На
Наденькином личике появились тщательно запудренные синяки.
Замполит, попытавшийся провести с начштаба воспитательную работу, был
немедленно обвинен в мерзких попытках адюльтера и жестоко избит.
***
В тот день была очередь Марата ехать старшим машины на станцию за почтой. Эта
обязанность была весьма почётной и желанной. Появлялась возможность приобщиться хоть
к какому-то подобию цивилизации. Посидеть в кафе при ГДО и увидеть незнакомые,
незатёртые лица. Даже десятичасовая дорога туда-обратно по безлюдной степи не могла
испортить предвкушения праздника.
В шесть утра у «зилка» с драным брезентом собралась толпа провожающих с деньгами
и поручениями чё-нить купить. Быстро разобравшись со страждущими, Марат заскочил в
кабину и собирался уже двигать, когда появился прапорщик-фельдшер, поддерживающий
Наденьку.
Её было не узнать. Каждый шаг давался с трудом. Синяки на лице и тонких руках
наливались по краям желтизной. Толпа изумлённо притихла.
Эскулап помог забраться Наде в кабину и отозвал Марата в сторону.
– Старлей, плохо дело. Надо в госпиталь по-быстрому. Лагутенко её всю ночь гонял, а
у неё срок через две недели.
– Так она что говорит?
– Ничего не говорит. Только плачет. Не дай Бог выкидыш или ещё что. Я же не смогу
ничем помочь.
Марат с почерневшим лицом полез в пыльный кузов. Трястись на твёрдой лавке пять
часов не улыбалось, но в кабине втроем было бы тесновато. Тем более Марат не смог бы
ехать сейчас с ней рядом. Вдыхать запах её волос, касаться нечаянно её руки, чувствовать её
горячее бедро. И видеть при этом заплаканные глаза, уродливые синяки…
Машину мотало на ухабах, движок надрывался на подъемах. Марат, обхватив пальцами
металлическую дугу, думал о том, как бестолкова жизнь. Начштаба – скотина. А в гарнизоне
этом долбанном до замены не доживёшь. Жестко его кадровики наказали. Сидел бы сейчас,
дурак, на берегу тёплого Каспийского моря, дыню кушал. Постреливая в азербайджанцев и
армян по очереди.
***
Проснулся Марат от внезапной тишины. Звякнула железом дверь.
– Тащ старшлейтенант! Тащ старшлейтенант, да вылезайте вы!
Водила-сержант выглядел напуганным. Марат рванулся в кабину и увидел искаженное
страхом лицо. Надя как-то странно елозила по сиденью, пытаясь натянуть ниже подол белого
сарафана.
– Что такое?
– Воды… Кажется… Воды отошли.
Что за хрень, какие воды?
Марат вгляделся в прикушенные губы, в ставшие совсем глубокими глаза и всё понял.
32
Лихорадочно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из услышанного и прочитанного о
родах, Марат помогал Наденьке выбираться из кабины и давал отрывистые команды
сержанту, ставшему понятливым от ужаса.
Через пять минут в тени грузовика прямо на земле появилась родзона из расстеленной
плащ-палатки. Под голову Наде Марат пристроил свёрнутую в скатку шинель.
– Вода есть?
– Вот! – сержант рванул с поясного ремня флягу в зеленом чехле.
– А побольше? У тебя же канистра была.
– Там техническая. Для радиатора.
– Тащи. И аптечку.
Марат присел рядом на плащ-палатку, вытер носовым платком с побледневшего
Наденькиного лба бисеринки пота и сказал, стараясь выглядеть спокойным:
– Всё будет хорошо, девочка. Роды – не болезнь, а естественный процесс.
– А вы… Вы умеете принимать роды?
– Раз плюнуть. Советский офицер умеет всё.
Надя слабо улыбнулась и вдруг замотала головой.
– Я… Я не могу. Я стесняюсь. Я никогда… Даже гинеколог – женщина.
– Закрой глаза и представь, что я – гинеколог-женщина.
Бояться времени не было. Марат сам не понимал, почему у него нет сомнений в
правильности действий. Рукава мабуты закатал выше локтей и протёр руки спиртом. Подол
сарафана пришлось разрезать – на вздыбившийся горой живот он не налезал. Трусики Марат
скатал аккуратно, краем сознания
отметив, что в этом действии нет ни капли сексуального, потом протёр спиртом
промежность. Он вообще превратился в кого-то другого.
– Дыши. Дыши глубже. Тужься, будто в туалете по-большому.
Мука искажала лицо Наденьки всё чаще. При схватках она тихонько стонала, закусив
губу. На подбородок побежала тоненькая струйка крови.
– Кричи. Кричи, легче будет.
Наденька замотала головой, вскрикнула и схватила Марата за руку.
Марат вдруг понял, что они – это одно целое. Что он безумно любит эту женщину,
разметавшую сейчас по скатке золотые волосы. Что это ЕГО сейчас разрывает невыносимая
боль, неумолимо раздвигающая внутренности. И ЕГО ребёнок рвётся к свету.
– Ну потерпи, девочка. Ещё немножко. Напрягись.
Надя приподнялась – и даже не закричала, заревела утробно, по- звериному.
Марат увидел внезапно вспухший красный шар с тёмными мокрыми волосиками.
– Давай, давай. Голову уже родили.
Надя закричала и обессилено откинулась на скатку. Лицо её внезапно посерело, кожа
стала прозрачной, обтянув скулы и заострив нос.
Марат с трудом расцепил Надины пальцы, намертво схватившие его руку, и поднял
мокрый, тёплый, плачущий комочек. Обтер вафельным полотенцем из богатых сержантских
запасов.
– Ну вот, девочка у нас. Хорошенькая, как мама.
Надя приподняла голову и прошептала:
– Покажи… те.
Марат положил младенца на опавший живот.
– Придержи её руками. Сейчас пуповину резать будем.
Труднее всего было завязать пупок скользкими от кровавой слизи дрожащими
пальцами.
– Спасибо… Вам…
– Всегда пожалуйста. В следующий раз постарайся родить поближе к цивилизации.
Надя слабо улыбнулась.
– Холодно. И мокро.
33
Марата самого колотил озноб. Несмотря на тридцатиградусный монгольский август.
Он обтёр Надю и помог подвинуться на сухое место.
– Спасибо. Устала я что-то.
– Так человека ведь родила. Подвиг.
Марат пошел к машине. Сержант все полтора часа просидел в кабине, не
шелохнувшись.
– Ну вы даёте, тащ сташлейтенант.
– Даёт Машка через бумажку. Пойдем, поможешь её в кабину загрузить. Сколько ещё
до Чойра?
– Километров сорок.
– Близко. Но всё равно могли не успеть.
Марат бережно прижимал драгоценный свёрток к груди, а на плече спала Надя,
вздрагивая на ухабах. Сквозь запах сырости и крови пробивался тонкий аромат её волос.
***
– Марат, я с тебя балдею. Как ты ухитрился?
– Так выхода не было. До сих пор колотит.
Марат взял протянутый майором-медиком стакан разведенного спирта и застучал
зубами по стеклу.
– Разрывов нет. И не поверишь, что это у неё первые роды. А пупок ты херово завязал.
– Я ж не моряк – узлы вязать профессионально. Танкистов этому не учат.
– А роды принимать танкистов учат? В голой степи?
– Так она всё сама сделала. Какое-нибудь осложнение – и каюк.
– Это да. Повезло, что плод правильно пошёл, да со всем остальным. Ну давай,
отдыхай.
– Да где отдыхай. В гарнизон возвращаться надо, почту везти.
В кабине обессиленный Марат быстро заснул. Во сне огромные серые глаза закрывали
полнеба, а розовые искусанные губы шептали что-то очень важное, предназначенное только
для него.
***
На крыльце штаба курил дежурный по части.
– Что-то ты поздно, Марат. Коньяк мне купил?
– Да где там. Не до коньяков было. Роды у Нади принимал.
– Выдумщик ты, Марат. Простава с тебя. Заменщик твой приехал.
Чувство долгожданной радости сменила тоска. А как же Надя? Ведь никогда больше не
увидеть эти бездонные серые глаза, не услышать запаха волос. Так пахнут солнечные лучи
весной. И не в этой проклятой степи, а в майском Питере.
А может, и к лучшему.
***
– А помнишь, Марат, как мы в Монголии зажигали? Ох и выпито было… Фельдшер
наш, кстати, комиссовался после твоей замены. До белочки допился.
– Ну так, не делился ни с кем. Жадных боженька наказывает.
– С выводом из МНР нам повезло. Под Читу попали, в Песчанку. До города рукой
подать. А вторую танковую под Борзю, в чистое поле вывели.
Марат посмотрел сквозь плачущее стекло кафе на мокрый Невский. Как не хватало
этого свинцового неба, этой вечной питерской мороси в выжженной монгольской степи!
– Я смотрю, Марат, ты упакован по полной программе. Молодец, нашел себя на
34
гражданке. Женился?
– Нет. Слушай, а что с Лагутенками?
– А, Надю вспомнил! Звонкая девочка. Развелась она с этим козлом. Вот как в Читу нас
перевели, так сразу. Одна дочку растит, ей пять лет уже. В штабе округа работает. Могу
рабочий телефончик дать. Слушай, а, правда, ты у неё тогда роды прямо в степи принял?
– Враньё. Я ж не акушер. Давай телефончик.
***
Марат сел в машину и набрал номер секретаря.
– Это я. Узнай мне расписание рейсов на Читу. Прямых, скорее всего, мало, пробей и
через Москву тоже. Да, срочно. Жду.
Откинулся на сиденье, достал сигарету и начал вспоминать, как пахнет солнечный луч.
Сентябрь 2006 г.
Персональный ад
Никиту Маслова угораздило родиться в крутой семье. Казалось бы, у позднего ребёнка
генерал-майора Маслова, известного деятеля Тыла Вооружённых Сил СССР, не может быть
никаких заморочек. Квартира в центре Москвы, французская спецшкола неподалеку, сытая
жизнь и блестящая перспектива.
Однако Никиту с детства тянуло в подворотню, к нормальным пролетарским детям
Замоскворечья, и футбол на асфальте гонять нравилось гораздо больше, чем зубрить
французские глаголы под присмотром пришибленной репетиторши из МГУ.
Мама Никиты, вышедшая замуж в восемнадцать лет юной студенткой Щуки по
причине умопомрачительной любви к бравому майору, вынуждена была отказаться от
артистической карьеры ради семьи. Вряд ли из неё получилась бы Инна Чурикова или, на
худой конец, Анна Самохина, но горечь от упущенного шанса с годами выела всю душу.
Да и папашины постоянные командировки вкупе с не менее постоянными пьянками и
изменами в периоды краткого пребывания в столице не улучшали семейной атмосферы.
Никита охотно прогуливал школу, воровал у мамы чудовищные сигареты «Золотое
руно», а в восьмом классе ход дошёл и до гэдээровского ликёра. Пьяный в зюзю Никита не
придумал ничего лучшего, чем повести своих ободранных друзей на экскурсию в
опостылевшую школу. Там шпана, движимая пещерной классовой ненавистью к детям
партийной элиты, заперла старенькую вахтёршу в раздевалке и устроила полный раскардаш
с битьём стекол и рисованием усов на портретах отличников.
Папе пришлось срочно возвращаться из весьма выгодной командировки в Венгрию и
улаживать проблему.
– Директриса, гадина! Венгерские сапоги её не устраивают, итальянские подавай! Где
я, блин, ей итальянку найду с сорок третьим размером? Не баба, а кавалергард какой-то! –
папашка вытер пот со лба и опустился на стул.
Мама отставила в сторону измазанный по краю помадой чешский хрустальный фужер:
– Это всё ты, твои гены, Масловские! Его постоянно к быдлу тянет!
– Ну, а ранняя тяга к алкоголизму у него твоя. Ты же с утра пьёшь каждый день!
– Да! Да, я пью! Господи, ты же всю жизнь мою загубил! Алкаш и бабник! И ещё вор!
А ведь я… Я могла сейчас у Марка Захарова примой быть!
– Не смеши, «Прима» без фильтра. Моршанской табачной фабрики. Если б не я, сейчас
бы ты в Урюпинском доме культуры зайчиков играла.
Опустошенный фужер, запущенный треморной рукой, впечатался в крепкий
генеральский лоб. Хрустальные брызги разлетелись по кухне.
Голову забинтовали и помирились. Начали думать, что делать с этим подонком.
– Понятно, что в суворовское. Но тогда в Калининское, там Петька зампотылу служит,
35
прикроет, если что.
***
Никита закатил истерику. В кадетку он категорически не хотел. Однако папашка был
непреклонен.
В день медкомиссии Никита в туалете училища ополовинил с горла бутылку
болгарского бренди, наблевал на стол комиссии и тут же был признан годным.
Вступительное сочинение Никиты состояло из заголовка и одного предложения –
предложения отправиться всем на три буквы. Кто-то замазал крамольную фразу и чётким
почерком написал о трудной судьбе лишнего человека в царской России.
Никита понял, что бороться с папиными связями и безграничными возможностями
бесполезно, и покорился судьбе. По выпуску он отправился в Ульяновское училище
горюче-смазочных материалов. Династические соображения были ни при чём – там трудился
начальником учебного отдела папашкин приятель.
Все увольнения у курсанта Маслова проходили под копирку. Он прямиком через КПП
заходил в гастроном, покупал две бутылки портвейна, выпивал их за углом и через полчаса,
заботливо поддерживаемый под руки училищным патрулём, препровождался на губу.
За всё время учёбы Никита ни разу не был на танцах в Доме офицеров – он просто не
мог до него добраться.
После выпуска наш герой предсказуемо оказался на тёплой должности в бригаде
материального обеспечения Генерального штаба и начал спиваться катастрофическими
темпами.
***
Отчаявшийся папашка решился на неординарный шаг. В 1985 году Горбачёв учудил с
сухим законом. И это мудрое решение тут же продублировали младшие братья – монголы.
Причём ещё жестче: талоны на водку выдавались только по месту работы, спекулянтов
спиртным нещадно сажали. У советских офицеров теоретически не было шансов как-то её,
родимую, достать. И через границу провозить запрещалось.
Наивный Маслов – старший решил, что в таких условиях сыночек избавится от
пагубной привычки. Непонятно, почему на него внезапно напало умственное затмение. Он
вдруг забыл о море разливанном технического спирта, о прапорщиках – умельцах,
способных гнать самогон из томатной пасты, гороха, сухой картошки… Да хоть дизтоплива
и стирального порошка! Были б дрожжи.
Так на должности начальника службы горюче-смазочных материалов Чойренской
армейской рембазы оказался старший лейтенант Маслов.
Очень быстро устроился тёплый триумвират из начвеща, начпрода и начальника
службы ГСМ. А что им, болезным: в наряды ходили редко (да их и не ставили, боясь
непредсказуемых последствий), в командировки на ремонт не ездили. Весь личный состав –
пара прапорщиков-прощелыг.
Короче, санаторий с регулярными обильными возлияниями через употребление
технического спирта, который щедро выделялся на обслуживание вооружения и техники.
Например, на средний ремонт зенитной самоходной установки «Шилка» полагалось больше
тридцати литров отдающей ацетоном и резиной гадости.
***
Тот день начинался обычно. После развода неразлучная троица огородами направилась
на продсклад, где, кроме нехитрой закуски, страждущих в огромном холодильнике ждала
спрятанная среди коровьих полутуш канистра.
36
Однако у склада их ждал посыльный. Начальника ГСМ срочно вызывали в штаб.
– Старлей, бля, ты чё цистерну кампанам не сдал? Звонит комендант со станции, икру
мечет.
– Тащполковник, чего её сдавать? Все шестьдесят тонн бензина слили, маневровый
цистерну на станцию оттащил. Что, мне надо было на ней «Слава монгольской
народно-революционной партии» написать?
– Бля, ты у меня пошутишь щас. Там что-то с люком, не закрывается, что ли. Дуй
прыжками к монголам.
Для монгольских железнодорожных друзей советские войсковые части были
постоянным источником дохода. Контейнера с офицерским скарбом задерживались на
складах, а потом за просрочку хранения насчитывались астрономические штрафы. Вагоны не
подавались на погрузку вовремя и не принимались после разгрузки по смехотворным
причинам.
Вопросы решались через бакшиш в денежном или материальном выражении. Вот и
сейчас Никита, матерясь, погрузил в дежурную машину ящик тушенки и ящик
хозяйственного мыла и поехал в Чойр.
Однако на этот раз монголы почему-то упёрлись рогом и потребовали заварить
треснувшую петлю крышки люка.
Пришлось ехать за сварочным аппаратом и сварщиком.
Туловище Маслова настоятельно требовало опохмелки. Злой на всей свет, ничего не
соображающий, он наорал на сержанта – сварщика и отправил его наверх.
Оскальзываясь на густо замазученных скобах, боец полез к люку, подтаскивая за собой
толстые серебристые провода.
Сердце колотилось, комок сухих слюней не проглатывался. Летевшие сверху искры
причудливо расцвечивали царивший в Никитиной голове туман. Ему мерещился уютный
продсклад, заботливо подстеленная на столе газетка, запотевший граненый стакан и
бархатный голос начвеща:
– Никита, пей! Испаряется же!
«Испаряется. Выпаривается». К чему бы это?
Никита потряс головой и заорал:
– Долго ещё, воин?
– Всё. Проверьте, тащ сташленант!
Маслов с трудом забрался на верхотуру.
– Бля, а вот здесь? Балбес, всё через жопу делаешь!
– Пять сек, тащ сташленант! Отвернитесь, а то зайчика поймаете.
Сержант шмыгнул носом и постучал электродом, ловя искру.
Взрыв слышали, наверное, в Китае.
Никиту швырнуло, ударило о цистерну и сбросило с четырёхметровой высоты. Лёжа на
спине, он изумлённо наблюдал за летящим в зенит дымящимся сержантом. Сержант явно
проигрывал в скорости злополучной крышке. Теряя сознание, Маслов подумал, что монголы
без крышки цистерну точно не примут.
***
– Никит, да плюнь ты. С кем не бывает.
– Да ни с кем не бывает. Все знают, что цистерну выпарить надо было. А я забыл,
потому что хотел поскорее сюда свинтить и вмазать. Алкаш я, понимаете вы или нет!
Никита заплакал, размазывая грязные слёзы перебинтованными руками. Впервые за
многие годы в нём, кажется, плакала не водка, а он сам.
– У пацана этого перелом позвоночника и пятьдесят пять процентов ожог. Из-за меня!
Если он не выживет, я и сам жить не буду! Вон спиртом этим обольюсь и подожгу себя к
едреней матери! Вместе с вами и с этим долбанным складом!
37
Начвещ наклонился к начпроду и сипло зашептал на ухо:
– Слышь, его нельзя одного оставлять. Точно ведь и себя, и бухло погубит. Надо его
вусмерть напоить, чтобы расслабился.
– Так шесть часов уже, сейчас караул придёт склад под охрану принимать.
– А ты прапору своему позвони. Пусть он нас снаружи закроет и опечатает. А утром
заберёт.
Начпрод хмыкнул и начал накручивать ручку телефона.
***
Вертолёт с заместителем командующего тридцать девятой армии по вооружению
приземлился в восемь вечера. Генерал-майор Водолазов был вне себя. После ЧП на
армейской рембазе он получил вёдерную клизму от командующего и очень неприятный
звонок из Читы. Разбираться надо было самому и на месте.
Обматерив начальника рембазы, он потребовал к себе организатора салюта. Посыльные
сбились с ног, но Маслова нигде не было. Кто-то предположил, что истерзанный начальник
ГСМ зализывает боевые раны в госпитале.
Не нашедший истинного объекта применения, гнев генерала рвался наружу, как понос
при дизентерии. Водолазов попёрся по территории базы, тыкая полковника носом, как
напустившего лужу щенка.
– Почему бордюры не крашены? А это что? Деревья должны быть побелены на метр
десять от грунта! Неудивительно, что у вас цистерны взрываются и солдаты по небу летают!
С такими бордюрами вы скоро все туда улетите, к едреней матери!
Увидев внушительную делегацию во главе с генералом, часовой при складах в ужасе
убежал в степь.
– Молчать, я вас спрашиваю! Где пожарный багор? А это что, опечатанный склад?
Печать должна быть мас-тич-ная! А не плас-ти-ли-но-вая! У вас что тут, детский сад? Вы из
пластилина фигурки лепите?
Генерал всем стокилограммовым корпусом развернулся к начальнику базы, ожидая
пояснений по поводу фигурок. В мёртвой тишине из-за двери склада послышался
нестройный дуэт:
Три танкиста выпили по триста,
А водитель выпил восемьсот!
Генерал прислушался с нескрываемым интересом.
Замполит базы срывающимся на фальцет голосом пояснил:
– Это радио забыли выключить, товарищ генерал-майор!
Дуэт уже заливался на мотив «Прощания славянки»:
Во дворе расцветает акация,
Рада я и моя вся семья,
У меня началась менструация,
Значит я небеременная!
И басом – припев:
Не плачь, не горюй,
Напрасно слёз не лей,
Лишь крепче поцелуй
Солёный хуй, солёный хуй!
38
– Да, вот до чего перестройка радио «Маяк» довела! Открывайте, менструаторы, блядь!
Генерал заколотил в ворота продсклада пудовыми кулаками.
***
Пока прибежал начальник караула Марат Тагиров с запасными ключами от продсклада,
протрезвевшие от ужаса певуны успели спрятать в холодильнике совсем никакого Никиту
Маслова.
Генерал тут же впаял начпроду и начвещу по пять суток ареста «от имени
командующего армии». Гнев наконец-то нашел объект применения.
Подобревший зам командарма по вооружению поехал в гостиницу, напевая что-то про
акацию. Остальные разбрелись по домам.
Увидев, что всё стихло, часовой осторожно вернулся на пост. Печать и замок были
снова на месте.
***
Никита очнулся в кромешной темноте от ужасного мороза. Он пытался ощупью найти
выход, но только натыкался на какие-то раскачивающиеся осклизлые предметы. Рука
нащупала острые обломки мертвецки холодных рёбер и свисающие сверху железные крюки.
Никита с размаху сел на ледяной пол. Он всё понял.
Это – ад. На крюках висят тела грешников. Когда он замерзнет насмерть, его тоже так
подвесят.
Всё справедливо. Он должен ответить за покалеченного мальчишку, за многолетний
беспрерывный пьяный угар.
Мама, мамочка! Я обижал тебя, я воровал твои сигареты и деньги. Я хамил тебе.
Прости меня!
Папа! Ради меня ты унижался, платил ресторанами и шмотками за мои грехи. А я
постоянно подставлял тебя, позорил перед твоими друзьями.
Пришло время отдать все долги. Самому. Заплатить за всё.
Никита обхватил голову руками и завыл.
***
– Тащ сташленант, там часовой со второго поста звонит. Опять какая-то фигня на
продскладе. Говорит, то ли воет кто-то, то ли поёт.
– Так вроде всех певцов уже повязали. Ладно, буди разводящего, схожу туда.
***
Через полчаса в тёплой караулке укутанный шинелями Никита Маслов грел руки
железной кружкой с обжигающим чаем.
– Марат, представляешь, я думал, что умер и попал в ад.
– Никита, мы же материалисты. Нет ни рая, ни ада. Давай я бойца в казарму сгоняю, у
меня там в канцелярии фляжка спиртяшки заныкана. Согреешься.
Маслов отшатнулся.
– Не-ет! Никакой отравы больше. Никогда.
Помолчал и добавил:
– Ад есть. Я там был.
***
39
Через два месяца начались массовые увольнения офицеров. Мы готовились к выходу из
Монголии. В Прибалтике и Закавказье полилась кровь.
Империя разваливалась, смердя и харкая гноем, давя прогнившим телом своих детей.
Никита уволился тихо, без отвальной. В Москву к родителям он не вернулся, куда-то
пропал.
В девяносто первом ушел из армии Марат.
***
В прошлом году Марат с женой и дочками поехал на Валаам – давно мечтали
девчонкам показать эту красоту.
Во дворе Гефсиманской церкви осанистый священник разговаривал с туристами.
Говорил хорошо, от сердца. О том, что и рай, и ад есть в каждом. И только от нас зависит,
где мы окажемся после смерти. А надежду терять нельзя, потому Господь любит каждого из
нас.
Надя прошептала Марату на ухо:
– Колоритный батюшка. И выправка, как у офицера.
Взлохмаченный парень в красной майке с Альбертом Эйнштейном на груди что-то
бубнил о противоречии науки и религии.
– Ну, если есть рай и ад, то где ж они тогда размещаются? Координаты их известны? В
какой они галактике?
Батюшка посмотрел на глумливо высунувшего язык Эйнштейна.
– Сын мой, не всё можно измерить рулеткой и разглядеть в телескоп. Ваш кумир,
кстати, в Бога верил. Поверьте, рай есть. И ад есть.
И, пронзительно- знакомо глянув на Марата, тихо повторил:
– Ад есть. Я там был.
Октябрь 2006 г.
Допрос военнопленного
Некоторые хвалят американские университеты. Мол, туда принимают несчастных
негров из Гарлема, которые только и способны, что мячик в корзину засовывать. И вместо
того, чтобы сдохнуть с передоза или в тюрьме, становятся людьми и потом в НБА играют.
Фигня, у нас в былые времена в каждом ВУЗе та же тема была. Принимали всяких
недоумков, которые всего-то и умеют, что с вышки в бассейн падать или профессионально
душить товарища кимоном об шею.
В Свердловском доблестном военном училище таких было полно. У нас в группе
учился Юрка Баранов, боксёр – полутяж. И пока мы подыхали в марш-бросках, мёрзли на
тактике и тупо втыкали в философию, он культурно прыгал через скакалку в тёплом
спортзале и онанировал грушу. У нас – сессия, а у него – спартакиада братских армий в
Будапеште. Юрка какому-нибудь брату – мадьяру харю начищает, а с его зачеткой
начкафедры физо ходит, лично оценки выпрашивает.
Преподаватель по рукопашке нам объяснял, что Баранов – боец уникальный. Вот что
такое нокаут? Это когда плещущиеся в голове мозги со всей дури бабашатся об стенку
черепа и офигевают. А у нашего пацана мозги размером с яйцо и при ударе до стенки не
достают.
Если честно, Юркой мы гордились. Да и парень он был отличный, всякие ништяки нам
из загранки привозил. И всё шло нормально, но грянул третий курс, а вместе с ним – экзамен
по английскому языку с оценкой в диплом.
Кафедра инязов была сплошь гражданская, так что тамошним преподам было глубоко
накласть на Юркины спортивные успехи и на просьбы-приказы майоров-полковников. Так
что Баранову было сказано: или демонстрируй глубину познаний, или на фиг. Отчисляйся по
40
неуспеваемости.
Юрка приходит и говорит: братаны, выручайте. Ибо глубины знаний не наблюдается, а
наблюдается полный звездец. Конечно, человеку по голове бьют каждый день не по-детски.
Тут с родным языком проблемы, не то, что с иностранным.
Был бы экзамен письменный, мы бы легко всё замутили. Но в том-то и дело, что
экзамен устный, да ещё и со всякими военными прибамбасами, типа расшифровки военных
карт и перевода радиоперехвата.
– Смотри, Юрик: этой аббревиатурой в американских боевых документах обозначается
переносной зенитно – ракетный комплекс «Ред Ай», что в переводе означает «Красный
глаз». Потому как у этой гадины инфракрасная головка наведения. Ясно?
– Ы-ы… Я тока про глаз и про головку понял. А што такое «атбери витура»?
Короче, потащили мы нашего богатыря на экзамен чуть не силой. Юрку колбасит, как
после пары нокдаунов, весь на измене. Состояние «грогги».
Взял билет, сел рядом с Маратом. Марат ему на бумажке накорябал по быстрому
ответы русскими буквами.
Только без толку. Вышел отвечать, по-английски сказал только «кадет Баранов» (два
часа это учил), и всё. Дальше залип наглухо. Даже по бумажке прочитать не смог.
Преподы честно пытались его как-то расшевелить, всякие вопросы задавали. На
английском, естественно. Потом сами переводили их на русский. Потом плюнули, начали
загружать только на родном.
– Курсант Баранов, ну как вам не стыдно! Вы даже допрос военнопленного не выучили.
Вот начнется война, приведут к вам американского «языка», и от полученных сведений
будет зависеть успех выполнения боевой задачи. Да что там задача! Жизнь будет зависеть,
ваших подчиненных и ваша! Как вы от него добьётесь ответов? Как?!
Юрик, услышав слово «добьётесь», вдруг очухался. Собрался, набычился, встал в
правостороннюю стойку и выдал:
– Он у меня, с-с-сука американская, через полчаса сам по-русски заговорит!
Поверили. И поставили трояк.
октябрь 2006 г.
Животный мир Монголии
– Монголия – это не только степь. Есть ещё Монгольский Алтай. Почти Швейцария –
горы, тайга, реки с водопадами. Так что повезло вам. Одной бутылкой не отделаешься.
Считай, второй отпуск.
Так нас напутствовал начальник Чойренской армейской рембазы. В связи с
очередными учениями команда из специалистов по бронетехнике, ракетно-артиллерийскому
вооружению и автомобилям выезжала в район севернее Булгана, в горы. Изображать
тыловой пункт сбора поврежденного вооружения и техники.
– Смотри, майор, медицину не обижай. Вернетесь – сам со Светланой переговорю.
Майор, начальник будущего пункта, кисло улыбнулся и кивнул головой. Баба на
учениях – это нонсенс. Тем более, такая. На аппетитную крашеную блондинку – прапорщика
медслужбы Свету онанировали и юные бойцы, и убеленные сединами боевые ветераны.
Только толку не было: пялил Свету сам замполит рембазы. Начальник был с
замполитом на ножах, и, пока последний гулял в отпуске, отправил его пассию к черту на
кулички.
Через двое суток, после полутора тысяч километров пыльного марша по выгоревшей
степи, мы разбили лагерь у горной речки, в красоте изумрудной травы, девственной тайги и
зеленых холмов. Марат взял трёх бойцов и пошёл на экскурсию в горы.
– Маратик, вы куда?
У персонального кунга стояла, завлекательно изогнув обтянутое защитной юбкой
41
бедро, прапорщик Света.
– Да в горы на разведку. Я вон Палеева взял, он же охотником на гражданке был.
– Успехов. Цветочков мне принеси, кунг украсить.
Марата бросило в жар. Неужели заигрывает? В гарнизоне он пытался к Свете
подкатить, но был тактично отшит. Конечно, куда зеленому лейтенанту до грозного
замполита! Однако здесь партийного ока нет. Неужели даст?!
От таких перспектив всё в голове плыло, мозг туманили эротические фантазии. Марат
вполуха слушал пояснения бывшего профессионального охотника сорокакилограммового
веснушчатого Палеева:
– О, тащленант, а тут косуля покакала. Зайцы тут точно тоже есть.
– Надо в следующий раз автомат взять, поохотимся. Они ж тут все непуганые.
– Да не, пуля из калаша зайца на клочья порвёт. А вон жаркИ, тащленант!
На полянке росли оранжевые цветы, чем-то похожие на маки. Марат, краснея под
насмешливыми взглядами бойцов, нарвал букетик. Пошли дальше.
– Так.
Палеев присел перед темно-бурой кучей. Расковырял её палочкой, зачем-то потрогал
пальцами.
– Ты его ещё на вкус попробуй, блядь. Говно и есть говно. – Марат пытался грубостью
замять неудобство с цветочками.
– Это медвежье. Свежее совсем. А вон и задиры на сосне.
Вдоль ствола шли глубокие царапины, по краям украшенные капельками жёлтой
пахучей смолы.
– Они так границу территории метят. Другой медведь придёт, примерится – достаёт до
задиров или нет. Если нет – значит местный выше ростом, не фиг лезть.
– Трындишь ты, Палеев. Не может медведь таким умным быть.
– Не, тащленант, они очень умные. И хитрые – сил нет. Вот один раз…
Палеев начал рассказывать какую-то длинную охотничью историю. Под неё группа
начала спускаться в распадок, когда Марат резко остановился. Метрах в ста спиной к ним
стоял какой-то здоровый мужик в меховом пальто. В голове пронеслось: «И не жарко ему,
градусов тридцать ведь. Чокнутые они всё-таки, эти монголы».
Мужик начал разворачиваться, делая это как-то не по-монгольски ловко.
Кто-то выдохнул:
– Медведь!
Спустя мгновение группа из четырёх человек неслась к лагерю как стадо лосей, не
разбирая дороги. Прибежали подозрительно быстро.
У самого лагеря остановились отдышаться. Опять опозорившийся Марат первым
пошёл в атаку:
– Эх ты, Палеев! «Я охотник, я охотник. Видал я этих медведей пачками». Что ж
побежал тогда? Обосрался со страху?
– Так ведь мы без оружия! И потом, вы же командир! Вы рванули – и мы все побежали.
Зря, кстати. Человеку от медведя не убежать. Хотя, наверное, он сам от нас дёру дал в
противоположную сторону.
Крыть было нечем. Марат вытер пот и спросил:
– А кто сказал «Привет»? Шутники, млять.
Бойцы переглянулись.
– Показалось вам, тащленант. Молча бежали.
– Значит, померещилось.
Марат побрёл к офицерской палатке. Светин голос прозвучал серебристым
колокольчиком:
– О, Марат, какие красивые! Спасибо тебе!
Марат тупо посмотрел на свою ладонь с остатками помятого букетика. Надо же, не
выронил! Светина улыбка искупила все сегодняшние треволнения и опять вызвала прилив
42
томных желаний в лейтенантском туловище.
***
Туловище ждал облом. Когда после вечерних посиделок у костра Марат, провожая
Свету до кунга, пытался прихватить её за тугую попку, она мягко отвела его руку и сказала:
– Вас тут полсотни нехватчиков. Ещё не хватало, чтоб меня блядью назвали. Не
обижайся, Маратик, хорошо? Лучше скажи, про волков Палеев правду говорил?
Палееву милостиво разрешили посидеть у костра вместе с офицерами в обмен на
очередную порцию охотничьих сказок. Он вдохновенно врал, особенно дойдя до каких-то
мифических монгольских волков:
– Огромадные, метр двадцать в холке! Воют, как сирена! А воняют – словами не
передать! Их тут видимо-невидимо.
Светлана всерьез напугалась рассказа.
– Ужас! Я волков с детства боюсь. Сегодня не засну, наверное.
***
Грустный Марат долго не мог заснуть. Приснился ему мужик в меховом пальто,
гонящийся за голой Светой. Света при этом выла по-волчьи. Выла очень громко и
практически над ухом.
Под Светиным кунгом кисли от смеха Палеев с приятелем, регулярно громко воя. Из
кунга доносился испуганный писк, перемежаемый странными скрежещущими звуками.
Утром на построение Света не вышла. Не было её и на завтраке. Помнящий об
ответственности за единственную в лагере женщину, майор поскрёбся в дверь кунга и
услышал оттуда тихий плач.
Ночью Света, разбуженная жутким волчьим воем, рыдая от страха, подтащила к двери
складные санитарные носилки и намертво заблокировала ими ручку. Выйти утром она не
смогла.
Спасение придумал Марат. Он предложил запихнуть в узкое окно кунга миниатюрного
Палеева. Сержант успешно справился с заданием и высвободил Светлану из плена.
Вечером красавица взяла под руку Марата и зашептала на ухо, щекоча щёку белой
ароматной прядью:
– Марат, я боюсь, я ещё одну такую ночь не выдержу. Вдруг волки снова выть будут?
После отбоя придёшь ко мне, ладно? Придёшь, Маратик?
Тагиров попытался что-то сказать, но в горле внезапно пересохло. Кровь стремительно
отливала от головы куда-то в другое место.
– Придёшь?
Марат сглотнул и закивал со скоростью атакующего дупло дятла.
***
Под утро растерзанный, с исполосованной острыми ноготками спиной Марат брёл в
свою палатку, идиотски-счастливо улыбаясь. Все его предыдущие женщины не понимали в
любви и сотой доли того, что умела Света.
Все две.
Сентябрь 2006 г.
Рыбалка по-монгольски
У этой площадки в ста пятидесяти километрах от железки «Улан-Батор – Пекин» было,
конечно, и монгольское название. Но все называли её просто «Вертолёткой».
43
Полдюжины пятиэтажек, аэродром да два десятка «крокодилов» – вертолётов огневой
поддержки Ми-24.
Вот вертолётчики – совершенно обалденные парни! Поголовно прошедшие
Афганистан, многие не по одному разу. Управлялись со своими машинами, как ковбои на
родео, лихо и весело…
А так жизнь в монгольском гарнизоне, конечно, скучная. Повседневная рутина, редкие
учебные полёты, технический спирт да футбол…
Одно из немногих развлечений – февральская рыбалка. Вот на ней-то и случился
вошедший в золотой фонд легенд 39-й армии казус…
***
Рыбалка в Монголии богатая! Местные сами не ловят, якобы рыба у исповедующих
ламаизм аборигенов – зверь священный. А советским оккупантам для рыбалки надо было
получать разрешение аж в самом Улан-Баторе, в Министерстве охраны природы. Такое
только высоким начальникам доступно. Поэтому рыбы в редких речках и озерах много,
причём рыбы непуганой.
Не знаю, как там с ламаизмом, но во время совместных с монгольскими товарищами
официальных пьянок не ели они ни селедочку под шубой, ни красную рыбу из запасов
нашего начпрода (всё из Союза привозилось, богато нас Родина обеспечивала, чего уж
там…). На чёрную икру, с неимоверным трудом добытую в нашем посольстве, аборигены
вообще пялились с недоумением. Так что функционеры Революционного Союза молодежи
Монголии и Монгольской же народно-революционной партии к рыбе в любом виде явно не
имели интереса. А может, желудок скотоводов, тысячелетиями воспитывавшийся на
кобыльем молоке и полусырой баранине, переваривать рыбные блюда не был
приспособлен… Если честно, точно не знаю. Зато за совместной пьянкой в советском
гарнизоне следовало ответное приглашение с монгольской стороны, а вот это была особая
история…
Обед в какой-нибудь монгольской юрте в компании арата – передовика
социалистического труда был для нас настоящим испытанием нервов и силы воли, и только
единицы доживали до конца мероприятия, не обблевав китель, юрту и монгольских друзей…
Вот представьте себе – стоит посреди степи роскошное круглое сооружение, крытое
войлочной белой (весьма дефицитной!) кошмой. Оставляешь оружие и вещи снаружи,
входишь, нагибаясь под низким дверным косяком и помня о невозможности наступить на
порог юрты (В таком случае ты ужасно оскорбишь хозяина и продемонстрируешь злобные
намерения!). Внутри вонища, богатые, но неимоверно замусоленные ковры. В почетном
северном углу, напротив входа – маленький буддистский алтарь. Рядом хозяин без капли
сомнения развесил портреты Сухэ-Батора и Чойболсана, которые буддистские храмы-дацаны
жгли сотнями, а несчастных лам-монахов пускали в расход десятками тысяч… Тут же –
вымпел «Победителю социалистического соревнования» и криво вырезанная из журнала
физиономия национального героя, первого и последнего монгольского космонавта
Жугдэрдэмидийна Гуррагчи. Сразу вспоминается бородатый анекдот:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета
мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal,
WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам
способом.
Автор
Nikisha Niknik
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
24
Размер файла
396 Кб
Теги
25964776
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа