close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Екатерина Зверева "Моя мама - училка"

код для вставки
Рассказы
Екатерина Зверева
Моя мама –
училка!
Рассказы
Москва
«Авторская книга»
2015
УДК 82-3
ББК 84(2Рос=Рус)
З-43
Зверева Е. Б.
З-43 Моя мама – училка!: рассказы / Екатерина Зверева. –
М.: Авторская книга, 2015. – 70 с.
ISBN 978-5-91945-832-6
Книга будет интересна тем, кому небезразличны проблемы современной школы, психологии трудных подростков, взаимоотношений учителей и учеников. Учитель, по
мнению автора сборника, – это особый человек, призвание которого – помочь каждому ребёнку найти своё место
в этой жизни.
16+ В соответствии с ФЗ № 436.
УДК 82-3
ББК 84(2Рос=Рус)
ISBN 978-5-91945-832-6
© Зверева Е. Б., 2015
«Моя мама – училка!»
Елисеевой Ирине Борисовне –
моему учителю, наставнику,
Педагогу с большой буквы посвящается…
На вопрос, кем я работаю, каждый член моей семьи ответит по-своему. «Моя дочь – педагог», – с гордостью скажет
мама. «Моя жена – филолог», – авторитетно констатирует супруг. «Моя мама – училка!» – без обиняков объявит сын. И все
они будут правы. Я в своё время окончила педагогический университет и вот уже пятнадцать лет работаю в школе учителем
русского языка и литературы.
Педагог. Филолог. С этим я согласна. Но против «училки»
попыталась решительно воспротестовать: «Какая я тебе “училка”, Женя? Учительница!» – «Да ладно, мам! – весело махнул рукой сын. – Мы в классе всех учителей зовём училками». Утешил,
нечего сказать.
Лично мне больше нравится называть себя учителем словесности. Как в чеховские времена. В конце концов, я не просто
обучаю детей грамоте. Не просто повторяю с ними бесконечные
правила правописания. Мне кажется, что гораздо важнее научить их любить свой язык. Не будет этой любви, уважения к родному языку, восхищения им – не будет и знаний этого языка. Не
принесут они, эти знания, никакой пользы, лишь мёртвым грузом лягут в мозгу ученика, чтобы с лёгкостью испариться оттуда
сразу после окончания школы. Не только мозг нужно нагружать
на уроках русского языка, но и душу. Чтобы ребята ощущали
красоту и глубину русского слова. Чтобы понимали его.
Это я усвоила ещё в первые годы работы в школе. Мы
с ребятами-пятиклассниками изучали рассказ Тургенева «Муму». Трагическую финальную сцену читали вслух. Какой же
3
громкий плач внезапно раздался с третьей парты! Плакала Танечка Игошина – самая худенькая и самая плохо успевающая
девочка в классе. Плакала так, когда плачут, сталкиваясь с непоправимым, неизбывным горем. И закрывала глаза прозрачными
ладошками. Я подошла к ней, обняла и сама чуть не рыдала, потому что прекрасно понимала то чувство жалости, от которого
разрывалось маленькое сердечко.
Танечка заставила меня глубоко задуматься. И было о чём.
Ни одного из детей, имеющих твёрдые «пятёрки» по литературе, не потрясла сцена гибели Муму. Заплакала одна лишь Танечка. В таком случае кто же смог понять и прочувствовать
глубину тургеневского рассказа? Они, отличники, без труда
умеющие чётко и грамотно (но, увы, равнодушно) проанализировать любое литературное произведение, или вот эта девочка, которая не может выучить элементарных отличий между
лирикой и эпосом, но горько оплакивает тяжёлую участь Герасима и его собачки? И я поняла, что оценки по литературе
нужно ставить не так, как по другим предметам. Здесь должны
работать другие критерии, которые в школьных нормах оценки знаний не прописаны. Нет там, например, такого: «не спал
всю ночь после прочтения романа Толстого» или «разрыдался
над рассказом Тургенева». Но я махнула рукой на все каноны
и поставила Танечке «пятёрку» – её первую «пятёрку» по моему предмету.
Училка!.. Как всё-таки задевает меня это слово! Есть в нём
что-то пренебрежительное. Открываю шкаф и достаю фотоальбом. Давненько я не брала его в руки. На самой первой фотографии я, совсем ещё девчонка, только со студенческой скамьи,
и кучка ребятишек – маленьких, взъерошенных, как стайка воробушков. Вот они – мои первые. Мои любимые. Всех помню
по именам, хотя этой фотографии уже пятнадцать лет. Ира Жужина, Слава Хвостов, Аня Изотова, а этот, рыженький и глазастый, – Вова Морозов.
…Азы педагогики я начала постигать в школе, куда сразу
после института устроилась работать. На лекциях профессор
нам говорил, что педагогика, увы, – это не математика, наука не
точная. Готовых рецептов не предлагает. В этом мне довелось
убедиться практически с первых же шагов.
4
На очередном педсовете директор Андрей Иванович предложил молодым учителям организовать кружки, чтобы дети
после уроков могли заниматься интересными делами: рисовать,
танцевать, шить, играть в футбол. И я тут же решила открыть
в школе ни больше ни меньше – драматическую студию. Ну как
же? Я, молодой словесник, просто обязана была поразить своих
коллег необычными творческими идеями и невиданными доселе масштабами работы.
Никакого специального отбора в свою студию я не проводила. Просто записала всех желающих ребят из пятых-шестых
классов.
Вскоре стало известно о том, что в городе намечается конкурс театральных коллективов. Я тут же подала заявку на участие в этом конкурсе. «Ух, и покажем же мы всем!» – воскликнула я про себя и с энтузиазмом принялась за написание сценария
для будущего спектакля. За основу взяла сюжет русской народной сказки и увлеклась настолько, что представила его в стихах.
Знайте, мол, нас, филологов! Когда читала детям сценарий, они
дружно хохотали, а потом чуть не передрались из-за распределения главных ролей.
Однако на первой же репетиции моё внутреннее «ух, и покажем же мы» неожиданно несколько съёжилось, а через месяц
и вовсе превратилось в жалкий всхлип. Одного желания детей
участвовать в спектакле оказалось мало. Многие из них очень
стеснялись и чрезвычайно скованно чувствовали себя на сцене. Просто прирастали к месту и боялись смотреть в зал. Другие не могли громко и чётко произносить слова, путали текст.
Третьи никак не хотели усвоить, чего я от них хочу, и всё делали по-своему. В итоге я просто схватилась за голову и поняла,
что, увы, с заявкой явно поторопилась. Что же оставалось делать? Прийти к директору с понурой головой и объявить, что
не справилась, не оправдала, так сказать, надежд коллектива?
Моё молодое учительское самолюбие воспротивилось этой
мысли!
Не зная, где искать помощи, я поделилась своими трудностями с одной из коллег. Та в ответ огорошила:
– Марина, чего же ты хочешь от недоумков? Только посмотри, кого в свою студию набрала! У Ани Изотовой родители
5
алкоголики, стоят на учёте во всех комиссиях. Какая тут может
быть дикция, когда девчонка читает по слогам? Вова Морозов
заикается. Ира Жужина – второгодница. И ты ждёшь от них хороших результатов?
– Что же теперь делать? – растерялась я.
– Мой тебе совет: возьми других детей, пока ещё не поздно.
Да прежде в их личные дела загляни, чтобы опять впросак не
попасть.
После этого разговора я размышляла целый день. На минуту мне показалось, что выход действительно найден! Я возьму
других ребят и уже с ними продолжу репетиции. Только… Только как же быть с теми, с которыми я бьюсь вот уже почти месяц?
Как сказать им, что они больше не нужны, что не справились,
что их нужно заменить другими детьми – более талантливыми
и смышлёными?
Я вспомнила, с какой радостью мои артисты прибегали на
репетиции. Боясь опоздать, они являлись гораздо раньше, чем
было нужно, и терпеливо ждали меня у дверей актового зала.
А как они ликовали, когда я хвалила их за выученную роль, за
правильно произнесённое слово! И я решила оставить всё так,
как есть. В конце концов, сама заварила кашу – самой и расхлёбывать.
С этого дня я стала внимательнее к своим маленьким артистам. Я как бы заново их узнавала. Действительно, у многих из
них оказались неблагополучные семьи. Почти у всех были проблемы с учёбой. И я пыталась понять, почему именно эти дети
изъявили такое горячее желание посещать студию. Впрочем, наверное, в этом не было ничего странного. Драматический кружок, возможно, оказался единственным светлым лучиком в их
непростой и не слишком весёлой жизни. И я утроила свои усилия на репетициях.
Мало-помалу эти усилия стали давать плоды. Ребята осмелели, на их лицах появились улыбки, глаза загорелись задором.
До конкурса театральных коллективов оставалось три дня,
и тут внезапно надо мной разразилась гроза. За день до конкурса я решила устроить генеральную репетицию и привезла
в школу костюмы, взятые с большим трудом под честное слово в местном доме культуры. В волнениях и суете я не сразу
6
заметила объявления о том, что через час состоится совещание
учителей-словесников. Но через час на генеральную репетицию
соберутся дети!
Я поспешила в завуческую. Зинаида Викторовна, завуч
с двадцатилетним стажем, сидела за столом и заполняла классный журнал своим крупным каллиграфическим почерком. Я не
сомневалась, что она поймёт меня.
– Зинаида Викторовна, – обратилась я к ней скороговоркой,
– разрешите мне не присутствовать на совещании. У нас генеральная репетиция. Завтра конкурс.
– Генеральная репетиция? – завуч оторвалась от журнала. –
Что же, придётся отменить.
– Как отменить? – не поняла я. – Но это невозможно!
– Марина Борисовна, не нужно драматизировать ситуацию. Вы уже докладывали мне, что постановка готова. Значит,
последняя репетиция ничего не решит. А школьное совещание
– это очень важное мероприятие, и вы обязаны на нём присутствовать.
Зинаида Викторовна говорила, как всегда громко и чётко
произнося слова, но сегодня её манера вести беседу показалась
мне неприятной.
– Да, спектакль действительно готов, – не теряла я надежды
убедить завуча, – но я должна настроить детей, подготовить их
к завтрашнему дню. Ведь это наш первый выход на сцену.
– Марина Борисовна! – В голосе Зинаиды Викторовны зазвучали металлические нотки. – Вы педагог молодой и многого
ещё не понимаете. Ваша обязанность – присутствовать на совещании!
Я почувствовала, что бьюсь головой о непробиваемую стену, и не сдержалась.
– Простите, Зинаида Викторовна, но у нас с вами разные
понятия об обязанностях учителя, – выпалила я и выскочила из
кабинета с маковыми щенками, прекрасно сознавая, что этой
дерзкой фразы мне не простят. Впрочем, если явиться на совещание и извиниться, то, возможно… Эх! Семь бед – один ответ.
После недолгих колебаний я выбрала репетицию.
На следующий день мы с ребятами отправились на конкурс в соседнюю школу. Мои артисты волновались ужасно! Они
7
дёргали меня, мучили бесконечными вопросами и подпрыгивали от нетерпения. Наверное, со стороны я напоминала наседку,
которая вывела своих птенцов на первую прогулку.
Согласно жеребьёвке, мы выступали пятыми по счёту. Спектакль прошёл на одном дыхании. Поначалу ребята чувствовали
себя на сцене неловко (ещё бы! Первое публичное выступление!), но потом разыгрались. Я очень боялась, что от волнения
они забудут слова или сделают что-нибудь не так. Тогда всему
конец. Эти дети не смогут перестроиться на ходу, проявить смекалку и находчивость. Но обошлось. Под аплодисменты зала
мои артисты с горящими от возбуждения глазами прибежали
за кулисы.
Жюри удалилось на совещание. «Марина Борисовна! – галдели мои птенцы. – А нам дадут какое-нибудь место?» – «Не
знаю», – уклончиво отвечала я, понимая, что наше выступление
было не лучшим. Многие коллективы существовали не один год,
и ребята там играли почти профессионально.
Но ничего этого я, конечно, детям не сказала. Они были
счастливы, и я любовалась их довольными мордашками.
В это время в зале снова появилось жюри, и все смолкли.
Слово взяла актриса драматического театра – пожилая дородная женщина. Во время своего выступления она величественно
прямо, по-королевски, держала голову и демонстрировала свою
профессиональную дикцию.
– Дорогие ребята! – с чувством объявила актриса. – Мы,
члены жюри, посоветовались и решили призовых мест в сегодняшнем конкурсе не присуждать, потому что все вы молодцы, старательно готовились и хорошо выступали. Поэтому
каждый коллектив получит диплом лауреата нашего конкурса!
Зал взорвался аплодисментами, а у меня отлегло от сердца. Я понимала, каким ударом для моих ребятишек было бы не
получить никакого места, ведь в своих собственных глазах они
выглядели героями и несомненными победителями. А актриса
тем временем продолжала:
– Но сначала я хотела бы сказать несколько напутственных
слов каждому коллективу. Итак, первой на сцену выходила школа № 3…
8
Последовал подробный анализ спектакля. Актриса хвалила режиссёра, много добрых слов сказала в адрес мальчика,
исполнившего главную роль, сделала несколько лёгких замечаний. Примерно так же комментировала она постановки других
школ. Наконец очередь дошла до нас.
– Школа № 18…
Актриса повернулась в нашу сторону.
– Во-первых, мне не очень понравился сам материал, выбранный для постановки. – Женщина почему-то обращалась
к ребятам, игнорируя моё присутствие. – Эту сказку все знают
с самого детства. Кроме того, актёры, видимо, недостаточно
вжились в образы представляемых ими персонажей. Например, в самом начале спектакля на сцене появляются курочки.
Курочки – это же шустрые, хлопотливые птички. Они постоянно суетятся, выискивают зёрнышки, разгребают дорожную
пыль.
Актриса поворачивала из стороны в сторону свою пышную фигуру и похлопывала руками по бокам, очевидно, пытаясь показать детям, какими на самом деле должны быть курочки.
– А ваши курочки какие-то вялые, неактивные…
Слушая председателя жюри, мои ребята сразу сникли, съёжились под её пристальным взглядом. Даже врученный диплом
не вернул им прежнего радостного настроения.
– Марина Борисовна, – спросила Ира Жужина, коснувшись
моей руки, – мы что, выступили хуже всех?
А Анечка, игравшая злополучную курочку, уткнулась мне
в плечо и заплакала.
Как в эту минуту я ругала себя за глупую растерянность
перед грозным лицом заслуженной артистки! Почему я не оборвала её на первом же слове?
Курочки неактивные? Да знает ли эта самодовольная особа,
что Анечка недавно перенесла тяжёлую операцию и ещё не совсем оправилась от болезни?
Не понравилась дикция главного героя? Да, Вова Морозов,
конечно, не Цицерон, но для этого мальчика выучить и произнести со сцены текст объёмом в две страницы – настоящий
подвиг.
9
Невозможно передать словами, как я ненавидела в эту минуту всё жюри и в первую очередь эту актрису. За минуту своего
выступления она резко и безапелляционно перечеркнула самоотверженные старания маленьких актёров.
Я не могла уйти просто так. Оставив детей на улице, я вернулась в школу. Жюри в это время отдыхало за чашкой чая в кабинете директора. Я вошла туда без стука. Можно сказать, ворвалась.
– Извините, пожалуйста, за вторжение, – обратилась
я к мирно прихлёбывающей чай актрисе, – но вы не должны
были высказывать подобные вещи моим детям. Вы же ничего
не знаете о них.
Женщина отставила чашку в сторону и поднялась из-за
стола.
– А что я такого сказала особенного? – изумилась она. –
Я просто указала вашим ученикам на недостатки.
– Нет, вы не просто указали на недостатки, – горячо возразила я. – Вы ранили детей в самое сердце. Это было их первое
выступление, а вы не сказали им ни одного доброго слова! Занятия театром должны приносить радость. Я не хочу видеть слёзы
на глазах своих учеников!
Я повернулась и ушла и, кажется, даже хлопнула дверью.
Возмущённая, разгорячённая, я бежала, не разбирая дороги, не
замечая никого вокруг, и вдруг услышала за спиной: «Постойте!
Подождите!» Меня догнал один из членов жюри – молодой мужчина, кажется, режиссёр дома культуры.
– Простите нас, пожалуйста, – мягко произнёс он. – Амалия
Владиславовна не совсем права. Ваши дети выступили довольно
удачно. Они отлично двигались, неплохо говорили.
– Да нет же, – оборвала я режиссёра. – Мои дети вовсе не
отлично двигались и говорили посредственно. Но они вложили
в спектакль всю душу. А вы этого не заметили.
На обратной дороге мне всё-таки удалось растормошить
понурые носики. Обидные слова забылись, зато остался красивый диплом, который ребята передавали из рук в руки и по нескольку раз перечитывали одни и те же строчки.
Шумной ватагой мы ввалились в вестибюль школы, и тут
же нам навстречу попалась Зинаида Викторовна. Ребята окружили её и, перебивая друг друга, затараторили:
10
– Мы выступали в соседней школе!
– Показывали сказку!
– Нам дали диплом!
Зинаида Викторовна взяла у них диплом и, прежде чем отправиться к себе на второй этаж, как бы между прочим заметила: «Кстати, вас, Марина Борисовна, вызывает к себе директор.
Потрудитесь зайти к нему прямо сейчас».
Вот так, горе-режиссёрша. Получи своего первого «Оскара»
за сольное выступление в завуческом кабинете! Ребята, почуяв
неладное, выжидательно уставились на меня. Эх, помирать – так
с музыкой!
– Ну что, – весело нарушила я тишину, – будем ставить новый спектакль?
И вокруг меня всё запрыгало, заплясало и закричало «ура».
…С тех пор прошло пятнадцать лет. За плечами моей студии уже не один десяток самых разных спектаклей. Рискнули
замахнуться даже на «Вильяма нашего Шекспира». Репетиции
отнимают много времени. Как шутит муж, я и Женьку-то родила во время большого антракта. Однако сын совсем не театрал. Его увлечение – спорт, футбол. В театр его калачом не заманишь. Впрочем, возможно, в душе он обижен на театр. Если
бы не моя студия, мы могли бы больше времени проводить
вместе.
А завтра я снова иду на конкурс театральных коллективов,
но уже с другими детьми: те давно выросли и покинули школу. А председателем жюри в этот раз назначен Вова Морозов.
Простите: Морозов Владимир Петрович. Давно канули в Лету
те времена, когда мальчик Вова заикался на сцене и путал текст.
На выпускном вечере Вова заявил матери: «Хочу поступать в театральный институт». И, несмотря на протесты родных, уехал
в Москву. А его мама перестала здороваться со мной при встречах. Именно меня она считала виновницей того, что у сына, по
её словам, съехала крыша.
Сегодня Владимир Петрович – молодой режиссёр драматического театра. Гордость нашей школы. Моя гордость. Но
я по-прежнему зову его Вовочкой. Для меня он навсегда останется маленьким глазастым мальчиком – таким, как на этой
фотографии.
11
…Подошёл сын, обнял меня за плечи, потыкался носом
в ухо. Так он делает всегда, когда чувствует себя виноватым.
Знает: приём безотказный. «Мам, ну прости ты мне эту училку!»
Обнимаю его в ответ. «Ты больше не сердишься?» – радуется
Женька. Я смотрю на часы:
– Некогда сердиться, сынок. Твоя училка опаздывает на репетицию…
История одного раскаяния*
Всё началось с того, что однажды моя дочь-третьеклассница
вернулась из школы и радостно объявила: «Мама, сегодня Ирина Петровна сказала, что этому придурку Макарову не место
в нашем классе!» – «Вика, что это за “придурок”? – возмутилась
я. – Воспитанные люди так не говорят!» – «Но так сказала Ирина
Петровна, – обиделась дочь. – Значит, и мне можно». Ирина Петровна – это наша учительница. Она всегда казалась мне вежливой, интеллигентной. И дочка её любила. Разве могла учительница произнести такое слово, да ещё в адрес своего ученика?
Я подумала, что это Викины фантазии, и забыла об этом.
Однако вспомнить пришлось очень скоро. Очередное родительское собрание началось не так, как мы привыкли. Обычно
с нами, родителями, беседовала Ирина Петровна, а тут почемуто она оказалась сидящей на задней парте, а слово неожиданно
взяла председатель родительского комитета Нина Ивановна –
мама Саши, одноклассника моей Вики.
Скорбно поджав губы, Нина Ивановна трагически изрекла:
– Товарищи родители! Мне нужно сообщить вам неприятную информацию. Дело в том, что в классе сложилась угрожающая обстановка. Наша уважаемая Ирина Петровна находится
на грани нервного срыва, потому что один ученик не даёт ей выполнять свои обязанности и обучать наших детей. И этот ученик – Сергей Макаров.
Я вздрогнула, вспомнив недавний рассказ дочери про «придурка». А Нина Ивановна в ярких красках стала расписывать нам
«неадекватное поведение» Макарова, который «злостно нарушает дисциплину», «не выполняет домашнее задание» и «деморализует весь класс». Мне показалось странным, что председатель
* Рассказ написан на основе реальных событий (примеч. авт.).
13
родительского комитета в курсе всех нюансов поведения этого
ужасного Макарова, но потом я заметила, что после каждой сказанной фразы Нина Ивановна, как ученица-отличница, бросает
вопросительный взгляд в сторону, вглубь класса, словно советуется: «Так я говорю?» И я догадалась, кто был истинным инициатором пламенного выступления, хотя и пытается не показывать этого, намеренно укрывшись за задней партой. От такой
догадки мне стало как-то не по себе.
А потом случилось то, о чём мне вот уже несколько месяцев
больно и стыдно вспоминать. Нина Ивановна вынула из папки большой белый лист и зачитала заявление на имя директора
школы с просьбой «очистить класс от дурного влияния ребёнка,
которому не место среди нормальных детей». Последовала вежливая просьба это заявление подписать.
В классе стояла тишина. Не все успели осмыслить, что от
них требуется. И тут прозвучала решающая фраза. «Поймите!
– воскликнула председательша. – Из-за того, что этот Макаров
требует особого внимания, страдают ваши дети. Ирина Петровна недодаёт им необходимые знания». И листок стал бодро
переходить из рук в руки. Все услышали только то, что их дети
страдают и что во всех этих вселенских страданиях виноват
один-единственный третьеклассник Макаров, родители которого «такие же неадекватные», как он, отказываются переводить
сына в другую школу и не понимают, «какого монстра растят».
Я тут же вспомнила этого Макарова – нескладного, большеголового, несуразного, словно Гадкий Утёнок. Интересно, чем
он заслужил такое суровое наказание? И справедливо ли то, что
против него, маленького, десятилетнего, ополчились несколько
десятков сильных взрослых?
Однако мои раздумья были прерваны. Зловещий листок,
обойдя два ряда родителей, очутился прямо передо мной. Подписать или не подписать?..
Вот тут и закопошились в голове трусливые и подленькие
мыслишки: «Тебе что, больше всех нужно? Не дури! Твоей дочери здесь ещё и учиться и учиться. А у этого Макарова свои
родители есть. Пусть они его и защищают».
– Ну что? Подписывать или не подписывать? – растерянно
обратилась я к соседке по парте – маме Викиной одноклассницы.
14
– Конечно, подписывать! – заверила меня та. – Учителю
виднее, как лучше для детей.
И я… Я поставила на листке свою подпись. Впрочем, все
родители сделали то же самое. Все. До одного. И это окончательно угомонило мою встрепенувшуюся было совесть. Раз все, то,
значит, так и надо. Всем виднее. Все не могут быть не правы. Так
я думала тогда. Вернее, внушала себе, что так думаю. А потом
учительница читала нам лекцию о гуманистической концепции
образования и уважении к личности каждого ребенка.
Однако история на этом не закончилась. Через неделю моя
Вика пришла из школы веселее, чем обычно.
– Пятёрку получила? – спросила я.
– Да нет, – ответила дочь. – Мы сегодня в классе так развлекались!
– И как же вы развлекались?
– В Серёжку Макарова плевали по очереди. Кто попадал,
тот молодец! Я целых два раза попала.
Честное слово, у меня подкосились ноги.
– Кто же додумался до такого? Кто предложил?
– Саша Никифоров («Сын нашей председательши», – пронеслось у меня в голове). Он сказал, что давайте, мол, в придурка Макарова плевать. Мы и согласились.
– Да как же ты могла, Вика?! – закричала я. – Он же живой
человек!
И тут же осеклась.
Я не имела никакого права ругать дочь. Потому что малодушно подписала то заявление. А это, если вдуматься, ничуть не
лучше, чем походя плюнуть в человека.
Прошла ещё неделя. Каждый день я узнавала от дочери новости о Макарове. Он продолжал учиться в нашем классе.
Однажды Вика прибежала домой вся в слезах: «Мама! Они
его били! Всем классом, мама! Прямо ногами!» Каждое её слово
вонзалось мне в сердце острым ножом.
– Как били? За что?
– Никифоров с дружками подошёл к нему и сказал: «Ты
у нас придурок. Вставай на четвереньки и мычи». А Макаров не
стал. Тогда они опять начали в него плевать. Он вскочил и ударил Никифорова. Тогда они повалили Макарова и стали бить!
15
– А учительница что же? – трясла я за плечи дочь.
– А её не было. Потом она пришла и поставила Макарова
в угол.
– Макарова в угол? Почему его?
– Потому что он первым ударил Никифорова. Так сказала
Ирина Петровна.
Я схватила телефонную трубку и набрала номер Нины Никифоровой.
– Нина Ивановна, Вика сказала, что сегодня в классе была
драка.
– Да, была. И опять из-за этого Макарова. Представьте, налетел на моего Сашку, как сумасшедший. Дурдом по нему плачет.
– Но Вика сказала, что это они били Макарова. Повалили
и били.
– И правильно сделали, – успокоила меня Никифорова. – По
заслугам получил. Будет знать, как к нормальным детям приставать. Да вы не волнуйтесь, дорогая, мы делаем всё, чтобы этого
придурка в нашем классе не было.
Она говорила, а я слушала и молчала. Что я могла ей сказать? Ведь я подписала заявление.
Всю ночь я не спала. А утром пошла провожать Вику в школу. Сказала ей, что вчера во дворе бегала бродячая собака. Но
это был только предлог. Я хотела увидеть Макарова.
Он сидел в глубине класса. Один. И смотрел прямо перед
собой. А другие дети вели себя так, будто там, за задней партой,
и не было никакого Макарова. Они его просто не замечали.
– С ним что же, никто не играет? – спросила я дочь.
– Никто, – ответила она. – Ирина Петровна сказала, чтобы
мы к нему не подходили для нашей же пользы. Мало ли что ему
в голову взбредёт…
Ирина Петровна была рада моему приходу. Она улыбалась
и рассказывала, какая замечательная у меня Вика, какая она
прилежная ученица и послушная девочка. А я в пол-уха слушала похвалы, от которых обычно расцветает родительское
сердце, и не могла оторвать взгляд от одинокой неказистой
фигурки.
Ирина Петровна заметила, куда я смотрю, и нахмурилась.
16
– Да, это он, тот самый знаменитый Макаров, – сказала
она. – Один сидит. Ребята к нему даже подойти боятся. Неадекватный! И весь в двойках. Ничего на уроках не слушает. Ничего
не учит! Сидит и только какие-то самолёты на полях рисует. Как
я с ним измучилась, если бы вы только знали!
Я подумала, что это редкий цинизм – требовать хорошей
успеваемости от ребёнка, в которого каждый день все плюют.
– Неужели никак нельзя ему помочь? – робко спросила я.
– По-мочь? – учительница выкатила на меня удивлённые
глаза. – А чем я тут, по-вашему, целыми днями занимаюсь? Да
я уже из кожи вон вылезла! Только всё без толку. Он не-ис-прави-мый! Лентяй, драчун, неряха! Всю картину успеваемости нам
портит. А замечания делаешь – дерзит. Дерзит учителю! Ну ничего. Я найду способ поставить его на место. То заявление, которое вы все подписали, помните? (Ей не нужно было напоминать.
Мысли об этом заявлении мучили меня каждую минуту.) Мы
отправили его в Департамент образования. Ждём результатов.
– Жалко его, – вырвалось у меня.
– Его жалко? – всплеснула руками Ирина Петровна. – Меня
бы кто пожалел!
Моё робкое заступничество за Макарова было ей явно неприятно.
Я вернулась домой с головной болью. Мальчишка, одиноко
сидящий на задней парте, стоял у меня перед глазами безмолвным укором.
Ещё в детстве я смотрела в кинотеатре фильм «Чучело».
Про девочку, которую одноклассники сделали изгоем. Но ведь
то были дети – жестокие, глупые, многого ещё не понимающие
в жизни. А эту чудовищную травлю организовала сама учительница. Организовала грамотно, продуманно, и не подкопаешься.
Взрослый, казалось бы, мудрый человек. Педагог! Мама двоих
детей! Это не укладывалось в моей голове. Чем мог насолить ей
маленький мальчик? Откуда столько изощрённой жестокости?
Самолётики рисует. Мечтает на уроках. Не такой, как все. Гадкий
Утёнок. Она сказала: «Я поставлю его на место». Но разве дано
ей знать, какое место ему уготовано в этой жизни? Это лишь
Господь Бог знает, когда Гадкий Утёнок расправит свои белые
крылья… Только как же он их расправит, если эти крылья ему
17
в самом детстве свернули и крепко-накрепко к спине гвоздями
приколотили? Впрочем, какое право я имею возмущаться и обвинять учительницу, если один из этих гвоздей – мой? Каждый
свою лепту внёс. Каждый свой гвоздик вбил…
Что теперь я могла сделать? Высказать учителю всё, что обо
всём этом думаю? И что дальше? Во-первых, я сама подписала
заявление. Никто меня не заставлял. А во-вторых, как после
такого разговора моя дочь сможет продолжать учиться в этом
классе? Её нужно будет непременно переводить в другой. А для
Вики это станет трагедией. В классе у неё закадычные подружки, к которым она привыкла. Я стояла перед сложным выбором:
свой ребёнок или чужой? Я тогда ещё не понимала, что в этой
ситуации всё гораздо сложнее. Сегодня при твоём молчаливом
покровительстве объявляют изгоем чужого, а завтра могут объявить твоего.
Через две недели Вика сообщила, что Серёжу Макарова
родители всё-таки перевели в другую школу. Наверное, Ирина
Петровна открыто празднует победу. Победу над поверженным
ребёнком! Но у меня, если честно, немного отлегло от сердца.
Я понимала, что в такой обстановке дальше учиться Серёже
было бы невозможно. И мысленно я пожелала ему встретить
учителя, который понял бы его, разглядел и поставил на крыло. Ведь именно из них, из чудиков, из «не таких, как все» впоследствии вырастают Моцарты, Пушкины и Эйнштейны. Вот
я окончила МГУ, подавала, между прочим, надежды, но не получилось из меня ни Пушкина, ни Булгакова, ни Виктории Токаревой. И уже никогда не получится. Я это точно знаю. Потому что
подписала заявление. Струсила. Побоялась выделиться. Значит,
такая же, как все. А талант и серость – несовместимы.
А из лопоухого Серёжки Макарова, возможно, получитсятаки новый Туполев или Жуковский. Ведь не зря же он упорно
самолётики в тетради рисовал. Несмотря на все учительские
окрики. Вот такими мыслями я себя и утешала. Но потом внутри
у меня снова всё похолодело: а что будет, если завтра моя Вика
из послушной и прилежной ученицы превратится в независимую дерзкую девчонку, нарушающую общепринятые правила?
Мало ли, что может произойти? Переходный возраст на носу.
Влюбится, с компанией какой-нибудь свяжется, перестанет
18
быть паинькой-отличницей и потребует к себе особого внимания, индивидуального подхода. Что тогда? У меня перед глазами возник белый лист, который неумолимо переходит из рук
в руки. И ведь снова все подпишут. Все. До единого. И не мне их
осуждать. Я сама была одной из них.
…Я стала реже приходить в школу. Мне трудно встречаться
с Ириной Петровной и Никифоровой. С ними нужно поддерживать разговор, улыбаться. А я – не могу. Хорошо хоть Вика
по-прежнему весела, по сто раз на дню болтает по телефону
с одноклассницами, приносит хорошие оценки.
До конца года осталось чуть больше месяца. Вика уже бредит поездкой в летний лагерь. Вчера я купила ей путёвку. Ждала
из школы, чтобы порадовать. И вдруг… Прибегает дочь и с порога: «Мама, Ирина Петровна сказала, что этому придурку Архипову не место в нашем классе. Он плохо учится и тянет класс
назад». Путёвка выпала у меня из рук и бабочкой запорхала по
комнате…
Я приняла решение. Я перевожу Вику в другую школу.
Я знаю, как убедить дочь: соседняя школа с эстетическим уклоном, а моя егоза в последнее время увлеклась бальными танцами. Да, я её переведу. Потому что не хочу, чтобы моя дочь
с малолетства училась жестокости. Не хочу, чтобы её подгоняли
под общие искусственные мерки. Не хочу, чтобы она училась
смиренно маршировать в общем стаде. А главное – не хочу, чтобы она, когда выросла, была способна бездумно подписать заявление, которое когда-то подписала её мать.
Надеюсь, моя девочка простит меня за это. И есть ещё один
человек, у которого я мысленно не перестаю просить прощения.
Мы принесли его в жертву спокойствию учителя и мнимому
благополучию своих детей. Сам того не зная, отныне ты стал
мерилом всех моих мыслей и поступков. Прости меня, Серёжа
Макаров! Прости, если сможешь…
День учителя
Каждый год я жду наступления одного осеннего праздника, который скромно располагается в самом начале октября
и никогда не выделяется в календаре красным цветом. К этому празднику обычно не готовятся заранее, не считают дни до
его наступления. Он проходит быстро и отмечается букетами
последних осенних цветов, которые дети в этот день приносят
в школу.
Этот праздник – День учителя. О нём, помимо самих виновников торжества, обычно помнят лишь школьники да их родители, а после окончания школы и те и другие чаще всего благополучно о нём забывают.
Я уже давно окончила школу, но каждый год с особым чувством встречаю этот праздник. И не только потому, что судьба
угораздила меня из тысячи всевозможных профессий выбрать
именно учительскую. Не только потому, что этот праздник напрямую касается всех членов моей семьи. А ещё и потому, что
он связан с людьми, без которых ещё неизвестно, какими бы
путями я отправилась в путешествие по бурному и мятежному
морю под названием «жизнь»…
Когда после окончания школы я поступала в педагогический, на собеседовании меня спросили: «Почему вы решили
стать учителем?»
– Хочу стать таким учителем, который будет не похож на
тех, что были у меня, – ответила я. Помню округлившиеся глаза
приёмной комиссии.
А я сказала чистую правду. Сказала прямо и твёрдо. Потому
что готова была ответить за каждое своё слово.
Так получилось, что за время своей школьной жизни я сменила три класса: проучившись несколько лет в самом обычном,
20
перешла в физико-математический, элитный, с углублённым
изучением точных наук (хотела сделать приятное отцу), а через
два года поняла, что теоремы и формулы нужны мне так же, как
знаменитой козе баян, и перешла в другую школу, которая славилась сильным преподавателем литературы.
Короче говоря, благодаря своим духовным метаниям я имела возможность столкнуться с целой вереницей самых разных
педагогов. Но далеко не каждый из них оставил в моей душе
приятные воспоминания. Некоторые оставили глубокие душевные раны.
Как сейчас помню. Урок математики. Пожилая, умудрённая опытом и сединами учительница проводит опрос класса. Её
взгляд останавливается на моей соседке по парте:
– Васильева! Чему равен квадрат гипотенузы? Чему равен
квадрат гипотенузы, бестолочь?! Не помнишь? А ну, встань
столбом! И стой до конца урока! Тупица!
Слава тебе, Господи, что Ты подарил мне достаточно способностей, чтобы хорошо учиться по всем предметам. Я подобным
учительским «расстрелам» никогда не подвергалась. Но мне до
холодных мурашек было жаль тех одноклассников, которых математичка щедро наделяла всевозможными обидными прозвищами, на выдумку которых была просто неистощима: «тупица»,
«бестолочь», «чукча», «дубина» и т. п.
Вспоминаю дальше. Я – главная дежурная по школе. Это почётная и ответственная обязанность. Мне полагалось следить,
чтобы в коридорах было чисто, чтобы никто не дрался, не кричал, не нарушал дисциплину. Главному дежурному разрешалось
опаздывать на уроки, чтобы после звонка, когда все разойдутся
по классам, обойти школьную территорию и проверить, всё ли
в порядке. Вот я уже закончила осмотр и, удовлетворённая результатами, направилась в свой класс. Проходя мимо кабинета
физики, я прислушалась. Оттуда доносились женские крики.
В тот же миг дверь кабинета с треском распахнулась, и я явилась невольным свидетелем картины, которая вполне могла бы
стать эпизодом хорошего американского боевика. На пороге
стояла полная, круглая, точно шар на ножках, пунцовая от гнева
21
Елена Ивановна – завуч школы – и крепко держала за шкирку
двух пацанов-шестиклассников, ростом в полтора раза выше её.
Именно их лбами она с размаху только что открыла тяжёлую
дверь.
– Пошли вон! – зычным басом выкрикнула Елена Ивановна
и богатырским толчком швырнула мальчишек вперёд. Они пролетели метра три и упали мне прямо под ноги. А завуч захлопнула дверь с ощущением выполненного долга. Да, Шварценеггер
и Сталлоне аплодировали бы ей стоя.
Урок истории. На первый взгляд, у нас был чудесный педагог. Вячеслав Григорьевич обладал глубочайшими знаниями
своего предмета. На уроках он никогда не смотрел в конспект.
Его рассказы не дублировали страницы скучного учебника.
Наш историк не умещался в узкие рамки школьной программы, и часто ему не хватало урока, чтобы щедро выплеснуть на
нас свои богатые знания. Он рассказывал о войнах, реформах
и переворотах с особым вдохновением, как артист, и слушать
его было интересно.
На уроках истории обычно стояла гробовая тишина. Однако не только потому, что учитель завораживал своими яркими
рассказами. Вот Андрей Семилетов закопошился в своей сумке,
чем прервал бурный поток красноречия нашего историка. Вячеслав Григорьевич замолчал, взял со стола довольно толстую
деревянную указку, которой пользовался, когда показывал нам
на карте древние города, реки и озёра, и неторопливо подошёл
к Андрею.
– Ну, отрок, давай я тебя благословлю, – с елейной улыбкой
произнёс историк и… ударил Андрея по голове толстым концом указки. Раздался резкий щелчок. Андрей (совсем маленький мальчишка, из-за парты едва было видно) захлопал глазами,
сморщился и беззвучно заплакал, уронив голову на скрещенные
руки. А Вячеслав Григорьевич как ни в чём не бывало продолжил свой рассказ ровно с того места, где его прервал.
Мы боялись учителя. Боялись длинного, тяжёлого деревянного предмета в его руке. Поэтому старались по возможности
сидеть как пришитые. Не знаю, что, кроме страха, испытывали
мои одноклассники, но у меня при ставшем уже знакомом звуке
22
удара указки о ребячьи головы внутри всё клокотало. Я возненавидела историка, который в эти минуты напоминал хозяина,
наказывающего провинившегося раба (параграф о рабовладельческом строе мы к тому времени как раз изучили), а вслед за
этим стала ненавидеть и сам предмет – историю. Я не слушала
объяснений учителя. Мысленно я произносила пламенные, обличительные монологи в адрес Вячеслава Григорьевича, пытаясь
втолковать ему, что детей бить нельзя, что это отвратительно,
жестоко, подло. Но это было лишь мысленно. Высказать свои
обвинения учителю в лицо я не могла. В школе это было не принято. Боюсь, что меня не поняли бы даже пострадавшие от учительского произвола мальчишки. И я молчала, хотя это молчание
с каждым уроком всё больше и больше душило меня, вставало
в горле свинцовым комом. Вот почему я не считаю детство счастливой порой своей жизни, как это в принципе принято считать.
Я страдала от того, что я ребёнок. Потому что ребёнок – это получеловек, имеющий в мире взрослых множество обязанностей,
но не имеющий никаких прав. Даже права сказать учителю, что
указкой по голове – это больно. Нужно было всё терпеть и со
всем смиряться. И я мечтала поскорее вырасти и перестать быть
ребёнком. Чтобы оказаться со взрослыми на равных.
Через несколько лет после окончания школы я узнала, что
Вячеслав Григорьевич уволился с работы. Один из мальчишек
после его знаменитых ударов получил сотрясение мозга. И на
историка завели уголовное дело. Вот только кто-то там наверху
похлопотал, и дело вскорости замяли. Именно поэтому Вячеслав Григорьевич не был уволен. Он уволился по собственному
желанию. А жаль. Очень жаль…
В общем, теперь, когда я слышу, что чей-то ребёнок не любит ходить в школу, я не спешу называть его лентяем.
Да… Может быть, многие удивятся, как после знакомства
с такими колоритными персонажами я сама дерзнула вступить
на путь учительства. Однако ничего удивительного в этом нет.
Мои родные не оставили мне никакого выбора. Они все были
педагогами. Может быть, именно поэтому меня так глубоко задевали грубость и несправедливость некоторых моих учителей.
Мне было с чем сравнивать.
23
Мои бабушка и дедушка учительствовали в небольшой рязанской деревушке под названием Лаптево.
Однажды дед давал открытый урок перед важной городской
комиссией. Открыл свой портфель, чтобы достать конспект,
а там… детские игрушки. Это мы с сестрой накануне превратили его портфель в домик для плюшевых зверушек. Не знаю, как
выкрутился дедушка, только нам не попало нисколечко. Рассказывая о том, что ему пришлось предъявить комиссии, он только
улыбался.
Со мной, двухлетней малышкой, дед учил стихи Некрасова.
Целый отрывок из поэмы «Крестьянские дети» я декламировала
без запинки, с выражением, по-детски коверкая слова, потому
что ещё не все звуки могла чётко произнести. А дед, демонстрируя родным и знакомым результат наших с ним трудов, расцветал от гордости.
Он мог быть суровым и строгим, а мог без стеснения обнаружить такую нежность и такое глубокое понимание души
человеческой, на какие обычно бывают способны только женщины. Он без обиняков говорил человеку в лицо всё, что о нём
думает, демонстративно не подавал руки лжецу или негодяю.
Но именно к нему приходили деревенские ребята, чтобы поговорить о проблемах и неудачах. Именно ему доверяли самые сокровенные тайны. Он, как никто другой, был способен понять
и посочувствовать.
Много лет он был директором школы. Звали его Иван Петрович. Но для меня он навсегда останется дорогим дедой Ваней.
Он всей душой был предан своему учительскому делу.
И очень любил мою бабушку – свою жену. Она была ему не просто женой, а соратником и единомышленником. Соратник – от
слова «рать», что значит «войско», «воинство», «армия».
Они сражались в одном окопе. На поле просвещения всегда есть за что сражаться. За свои идеалы, например. За будущее
своих учеников. За торжество справедливости. Сегодня это,
к сожалению, почти забытые понятия. За другое сражаются
люди. За престиж и карьеру, за прибыль и капитал, за дорогие
машины и банковские счета…
24
Бабушке моей, Полине Кирилловне, едва исполнилось девятнадцать, когда она, худенькая, миниатюрная девочка, предстала перед учениками в солидной роли учителя. Вообще-то,
при крещении её нарекли старинным русским именем Пелагея.
Однако директор школы, куда пришла работать юная учительница, критически окинул её взглядом и подытожил:
– Нет. Пелагея – это очень длинное имя для такой маленькой девушки. Мы будем звать вас Полиной.
Вот так с лёгкой руки директора Пелагея стала Полиной.
И потом уже мало кто вспоминал её настоящее имя.
В сельских школах учителей не хватало. И она преподавала
почти все предметы: биологию, географию, химию, физкультуру
и даже пение. А потом, когда началась Великая Отечественная,
она проводила мужа на фронт и взяла в свои маленькие женские
руки управление школой. Крепкими оказались руки. Надёжными. И заботливыми по-матерински.
На входной двери большого, просторного дома бабушки
был прибит гвоздь. Сюда вешались таблички – кусочки картона с написанными от руки короткими строчками: «Я в школе»,
«Я в огороде», «Уехала в город», «Буду через час». Чтобы односельчане знали, где её можно найти. В ту пору учитель на селе
был и царём, и Богом. Заболел ли кто, закончились дрова, сын не
может устроиться на работу – бежали к учителям. А куда ещё?
До райцентра десять километров, до областного города – все
сто. А учитель – человек интеллигентный, грамотный. Всё знает,
всё умеет. Поможет делом или советом.
И бабушка помогала. Без устали. В любое время дня
и ночи.
О приходе гостей оповещала входная калитка. Когда её открывали, она тоненьким голоском пропевала короткую музыкальную фразу, оканчивающуюся высокой, почти космической
нотой, а когда закрывали, срывалась с этой ноты, как нераспевшийся дискант, и внезапно переходила на бас. Завершался этот
музыкальный дивертисмент громким хлопком, словно финальным ударом барабана.
А ещё бывало…
– Карау-ул! Помогите! Убивают!
В дом врывается растрёпанная соседка.
25
– Полина Кирилловна! Феньку муж убивает! Топоро-ом!
Бабушка выбегает из дома вслед за соседкой. За забором
слышен шум, женские причитания. Это сосед, непросыхающий
пьянчужка по прозвищу Вихор, схватил топор и гоняет по двору
свою жену. Она, бедная, не знает, куда спрятаться. Надрывается
от крика. В стороне стоят деревенские бабы и мужики. Кричат,
машут руками, а подойти боятся. Мало ли что этому Вихру в голову взбредёт! Саданёт топором и не поморщится. С утра глаза
залил.
И тут наперерез ему – бабушка. С голыми руками против
топора. Заслонила собой несчастную Феньку. Вихор орёт:
– Уйди, Полина! Уйди! Зарублю-у! Возьму грех на душу!
А та стоит, как скала:
– Руби! Руби, говорю!
И наступает на него. Маленькая, отважная, глаза горят. Деревенские замирают от ужаса. А Вихор, не выдержав её прямого,
гневного взгляда, вдруг роняет топор, падает на колени:
– Прости, Полина Кирилловна, прости меня, дурака!
И рыдает. Кто-то сбоку, воспользовавшись моментом, хватает и прячет топор. Фенька спасена. Все расходятся по домам.
Остаётся лишь бабушка, чтобы окончательно восстановить мир
в семье.
В последние пятнадцать лет она была директором не простой школы, а школы-интерната для умственно отсталых детей.
Обучались там дети с неутешительными диагнозами: олигофрения, синдром Дауна. И вот что меня поражало. Учителя иногда
жалуются на своих учеников – отчасти от усталости, отчасти по
привычке: мол, лентяи, бездельники, глупцы; им все силы отдаёшь, а они… Но от бабушки своей я таких слов никогда не
слышала. Напротив, она уверяла, что многим ребятам диагноз
поставлен ошибочно, что на самом деле они умные, здоровые,
талантливые. Она видела в них только лучшее.
Однажды поздним вечером, когда калитка уже устала демонстрировать свои вокальные способности и рассчитывала на
заслуженный ночной отдых, нежданный посетитель распахнул
её так внезапно, что она не успела проскрипеть ни одной ноты,
отделавшись лишь финальным хлопком. В дом прошмыгнула
пятнадцатилетняя деревенская девчушка:
26
– Полина Кирилловна, я… я, кажется… рожаю!
– Что?! Как рожаешь?! Ты беременна?!
– Да.
– А срок какой?
– Не знаю! – взрыдывала Маша.
– Как же ты беременность столько времени скрывала?
– А я живот простынёй перетягивала и платье широкое надевала.
– А отец ребёнка кто? Где он?
– Уе-ехал! Он на заработки сюда приезжал, в совхозе коровник строил.
– Взрослый дядька, значит?
– Да-а-а! Вы только мамке не говорите! Она меня убьёт!
– Да как же не говорить, если ты рожаешь? Ребёнка-то всё
равно домой принесёшь.
– Ну и пусть! Вы только сейчас не говорите!
– Не скажу, не скажу. Проходи скорей, ложись на кровать.
Сейчас в больницу поедем.
Через полчаса Машу уже сажали в машину. Успели довезти
до больницы.
Родила Маша дочку. И с той самой минуты ни Маша, ни её
малышка за своё будущее могли больше не беспокоиться: они
поступила под опеку и защиту мудрых, справедливых и уважаемых людей – сельских учителей. Надёжной такая защита была.
Надёжнее не бывает.
Папе моему с самого рождения и повезло, и не повезло.
С одной стороны, он родился в семье самых известных в округе
людей. С другой стороны, такое родство ко многому обязывало: стоило немного оступиться, что-то сделать не так – и люди
могли сказать: «Подумать только! А ведь сын таких родителей!»
Боря пошёл в школу с шести лет. Пошёл сам. По своему
собственному решению. Его родители каждое утро уходили на работу, а возвращались поздним вечером. И шестилетний Боря однажды решил, что хватит ему скучать в одиночестве. Взял старый отцовский портфель и отправился в школу.
Прямо в первый класс. Появился он в классе в самый разгар
27
уроков, протопал на свободное место и спокойно там уселся. На
перемене учительница прибежала в кабинет директрисы:
– Полина Кирилловна, ваш Боря пришёл. Сидит за партой
и слушает.
Пришлось вести сына обратно домой. Но следующим утром
Боря снова появился в школе. С портфелем.
– Пойми, – убеждали родители. – Тебе всего шесть лет. Рано
тебе в школу. Пойдёшь на следующий год. Понял?
– Понял, – кивнул Боря.
– Вот и хорошо, – ответили папа с мамой, но на всякий случай портфель решили спрятать.
На следующий день, только родители за порог – Боря ринулся на поиски портфеля. Мальчик перерыл весь дом, нашёлтаки портфель и через полчаса снова сидел за партой. И родители, вздохнув, поняли, что нужно смириться.
Боря стал ходить в школу на законных основаниях. Он был
самым младшим учеником первого класса. А потом стал самым
младшим студентом первого курса педагогического института.
Он выбрал профессию учителя физики. Как его отец.
Последние два года я училась в школе, где работал мой папа.
И я видела, как искренне любили его ученики. Мои одноклассники из десятого мучительно завидовали одиннадцатому «Б»
и мне. Ученикам одиннадцатого «Б» – потому, что отец был их
классным руководителем, а мне – потому, что я была его дочкой.
Одиннадцатый «Б» открыто гордился своим классным. А я изо
всех сил старалась не подчёркивать наше близкое родство: называла отца только по имени-отчеству и прилежно готовилась
к урокам, чтобы не дать повода злословить, что папа завышает
мне оценки.
Он был большой и добрый. Он редко сердился даже на отпетых двоечников и хулиганов. Он умел их понимать. Он был
для них своим. К нему можно было прийти с любой проблемой
и знать, что он никогда не откажет, не отмахнётся, не скажет,
что занят.
На уроках он часто увлекался и, объясняя решение какойнибудь сложной задачи, исписывал формулами всю доску. Он
так быстро делил и умножал в уме двузначные и трёхзначные числа, что мои одноклассники, едва успевая следить за
28
мелькающим в руке мелом, начинали переглядываться и открыто улыбаться, понимая, что пытаться повторить подобное – это
утопия.
А ещё отец очень любил читать. Он читал классическую
литературу и современную, детективы и лирику, исторические
романы и фантастику. Но особенной его любовью были… сказки. Всех народов мира! Русские, туркменские, арабские, цыганские, армянские… До сих пор не знаю, чем привлекал отца мир
сказочных героев. Может быть, так он продлевал себе детство
– детство, которое окончилось раньше, чем у его сверстников.
А может быть, он и во взрослом состоянии в душе оставался
ребёнком…
Отец погиб, когда ему не было и пятидесяти. Но до сих пор,
если случайно выясняется, что кто-то из моих знакомых или
друзей учился у него, я чувствую, что мой личный статус в их
глазах мгновенно возрастает. Автоматически. Потому что я –
его дочь.
Мама моя в эту дружную учительскую семью пришла в роли
жены и невестки и как-то очень естественно, сразу стала неотъемлемой её частью. Наверное, потому, что в её глазах тоже горел
этот яркий огонёк задора и творческой фантазии. Свекор со свекровью слушали её рассказы о работе в музыкальной школе, кивали и довольно переглядывались. Наша, мол, девочка. Одной с
нами крови.
В юности у мамы была мечта. Она хотела стать второй Вероникой Дударовой – повелительницей скрипок, кларнетов
и гобоев. Мама окончила музыкальное училище, и после выпускных экзаменов обычно скупой на похвалы преподаватель
Петербургской консерватории Королёв сказал ей:
– При известном старании, Алевтина, из вас может получиться очень неплохой музыкант.
Мама готовилась к поступлению в консерваторию. Но
к тому времени она вышла замуж за моего отца, и на свет одна
за другой появились две маленькие крикуньи, которые заставили отодвинуть на задний план мечты о славе Дударовой. Мама
устроилась на работу в детский сад. Потому что иного способа
пристроить туда нас с сестрой не было.
29
…Во время занятий малыши пищали от восторга. Их музыкальная руководительница превращалась то в прелестную
Красную Шапочку, которая наивно доверила лесному хищнику
адрес любимой бабушки, то в коварного Серого Волка, который
слопал бедную бабушку и нарядился в её старушечье платье.
А как проникновенно, как трогательно пела она малышам
о том, что:
Ветка чуть качается, дождик не кончается.
С нами старый скворушка до весны прощается…
Или о хитром поваре, который несправедливо обидел ни
в чём не повинную кисоньку:
Повар пеночки слизал да на кисоньку сказал.
Хотят киску наказать, хотят ушки ей надрать.
Детки слушали жадно, заворожённо. Их глаза становились
влажными, а кое-кто открыто, не стесняясь, оплакивал судьбу
бедной кисоньки, размазывая по личику слезинки, похожие на
маленькие жемчужинки. Однако, если вдуматься, эти солёные
капельки были дороже любого жемчуга, потому что проливались от сострадания к ближнему своему. И не важно, что в роли
ближнего выступали птички и зверюшки. Именно с таких слёз
начиналось рождение человека. Мама это хорошо понимала.
Однажды после занятия один мокроносый малыш в коротких шортиках подошёл к ней и выжидательно уставился серьёзными, круглыми, как вишенки, глазами.
– Ты что-то хочешь спросить? – наклонилась она к мальчику. Тот моргнул вишенками, поднялся на цыпочки и неожиданно шепнул в самое ухо: «Я тебя люблю». Улыбнулся и поковылял
к выходу. Кто осмелится сказать, что на свете бывают более высокие награды?..
Мама организовала в детском саду настоящий театр, в котором роли играли сами дети. Пьесы ставились разные. Сценарии к ним мама обычно писала сама. Накануне премьер часть
интерьера нашей квартиры перекочёвывала в детский сад в качестве реквизита. И в зале детского сада, как на большой сцене,
30
появлялись Золушка и Спящая Красавица, непослушный Колобок убегал от бабушки, а мисс Эндрю получала по заслугам от
Мэри Поппинс – лучшей няни на свете. Разные были спектакли.
Но добро в них всегда побеждало зло. А в детских сердцах росла
вера в то, что так должно быть не только в сказках, но и в жизни.
При всём при этом мамина зарплата, как у любого сотрудника детского сада, была не больше воробьиного носа. Однако
в жизни, как сказал поэт, каждый выбирает по себе: один карьеру строит, к руководящим должностям и высокой зарплате
стремится, а другой – зажигает детские сердца и собирает в разноцветные букеты ребячьи улыбки.
Сейчас мама на пенсии. Многие её воспитанники уже выросли и стали взрослыми школьниками. Но до сих пор они бегут
к ней вприпрыжку, едва завидев на улице, как когда-то бежали
в детском саду на любимые музыкальные занятия. Оказалось,
что Дударовой можно стать не только в оркестре…
…В общем, мне было с кем сравнивать своих школьных педагогов, поскольку с самого детства мне дали понять, что учитель – это не просто профессия. Это призвание. Это образ мыслей. Это поступки. Это – сама жизнь. Могла ли я после этого
выбрать другую профессию? Нет. Я могла стать только учителем. И никем иным.
С детства я играла в школу. Папа по моей просьбе прибил
к стене кусок линолеума (это была доска) и приносил кусочки
мела. А я сажала перед «доской» всех своих кукол и обучала их
письму и математике, рисованию и пению.
Однако каким же учителем я стану? Физики, как папа и дедушка? Музыки, как мама? Географии, как бабушка? Выбрать
было нелегко…
Я окончила начальную школу, и вместо одной учительницы,
которая преподавала у нас все предметы сразу, возник калейдоскоп учительских лиц, удивляя и пугая своим многообразием.
И вот однажды дверь класса отворилась, и на пороге появилась
та, которая определила мой выбор сразу и навсегда. Она не вошла, а словно бы вплыла в класс лёгкой, девичьей походкой.
31
А ещё у неё была потрясающая причёска. Не химическая завивка мелкими завитушками и не строгий пучок на затылке, который неизменно предпочитало большинство наших учителей,
а модельная стрижка, которая позволяла волосам пышным полукругом ложиться на щёки и плечи. Как у французской певицы
Мирей Матье. Мы, пятиклашки, просто рты пооткрывали.
– Здравствуйте! – она одарила нас лучистой улыбкой. –
Меня зовут Валентина Юрьевна. Я буду преподавать у вас русский язык и литературу.
Я влюбилась в неё всеми фибрами своей девчоночьей души
с первых же минут, как только она начала рассказывать нам трогательную историю о прохожем, который подружился с кленовым листочком. Кленовый листок, подгоняемый порывами ветра, как живой, бежал рядом с прохожим всю дорогу, до самой
его работы. Когда же человек возвращался домой, листочка уже
не было. Может быть, ветер погнал его дальше, а может, какой-то
другой прохожий случайно растоптал его твёрдым каблуком…
Эта история оставила в моей душе ощущение лёгкой грусти и трогательного волшебства. По дороге из школы я внимательно смотрела себе под ноги: боялась случайно наступить на
какой-нибудь листочек. Они для меня ожили, обрели маленькую душу.
Как же Валентина Юрьевна не походила на других наших
учителей! Её речь была певучей, неторопливой. Не звучало ни
одной резкой интонации, ни одной повелительной фразы. Она
беседовала с нами тихо и спокойно, без привычных нам высокомерия и морализаторства. Не сдвигала брови на переносице, не
буравила глазами, не чеканила слова, словно отдавая команды
на плацу.
И именно в тот сентябрьский день я решила, что буду учителем литературы. Как Валентина Юрьевна. Хотя она проработала у нас всего полгода.
Потом она ушла. Вернее, её «ушли». А ещё вернее – ей просто
не дали работать. Её, как говорят в простонародье, «съели». Её
же коллеги. Не простили они ей ни причёски, ни улыбок, ни того,
что дети ходили за ней толпами, бывали у неё дома и устраивали там дружные посиделки с чаепитием, песнями, танцами. Не
простили того, что была она «не как все». Уж очень выделялась
32
из общей учительской массы. Как яркая роза на фоне мышиного горошка. В чём её только ни обвинили! И в панибратских
отношениях с учениками, и в антипедагогических методах воспитания, и в отрыве от коллектива. И в конечном итоге добились своего. Настал день, когда к нам в класс вместо Валентины
Юрьевны пришла незнакомая, чужая учительница.
– А где Валентина Юрьевна? Где наша Валентина Юрьевна? –
встревожились мы. Но ответа нам не дали ни новая учительница, ни классный руководитель, ни завуч школы. И только через
неделю по обрывкам слухов мы узнали, что Валентина Юрьевна в тяжёлом состоянии находится в больнице. У неё случился
нервный срыв.
Мы так переживали эту новость, что перестали возмущаться появлению неприятной замены. Она – эта замена – оказалась
такой скучной и неинтересной, что не вызвала у нас даже отрицательных эмоций.
А через месяц кто-то из старшеклассников сообщил, что Валентину Юрьевну выписали домой. И мы с девчонками в этот же
вечер нагрянули к ней с цветами, конфетами и баночкой мёда.
Это было довольно рискованно. Мы не знали, как чувствует
себя наша учительница. Но мы чувствовали, что нужны ей. И не
ошиблись. Валентина Юрьевна, бледная, похудевшая, расцвела
навстречу нам знакомой улыбкой, по которой мы так скучали.
Мы не могли наговориться! Делились новостями, впечатлениями, как лучшие подружки, которые долго не виделись.
Валентина Юрьевна не скрывала от нас своих планов. Она
прямо сказала, что в школу больше не вернётся. «По состоянию
здоровья», – пояснила она, не открывая подробностей. Но мы
всё поняли. И тут же поклялись, что всё равно никогда не расстанемся, что будем звонить, приходить, навещать, что уже не
сможем иначе. Часто такие обещания очень легко раздаются
и, к сожалению, так же легко забываются. Но только не в этот
раз…
Я полюбила бывать у Валентины Юрьевны. Я поверяла ей
свои девичьи тайны, делилась с ней мыслями, надеждами, успехами и огорчениями. У неё на диване я плакала из-за своей несчастной любви. А она не утешала, не говорила банальных фраз,
что всё будет хорошо, что я ещё встречу своего принца, как
33
обычно говорят взрослые в такие минуты, потому что понимала, насколько серьёзно и глубоко было то моё первое чувство.
Она беседовала со мной не как учительница с глупой, неопытной девчонкой, а как взрослая женщина с женщиной юной.
– Катюша, дорогая, – мягко сказала она, когда диванная
подушка насквозь промокла от моих слёз. – Мне кажется, что
он любит тебя (она очень серьёзно произнесла это слово – «любит», хотя мне и моему избраннику было всего по шестнадцать).
Просто… у тебя душа другая. Люди – они разные. И души у них
разные. Вот как эти… банки. Есть литровые, а есть двух-, трёхлитровые. Он любит тебя, но его душа больше похожа на литровую банку. В неё может вместиться только литр воды. Не
больше. Даже если наполнить её до краёв. А твоя душа глубже.
Поэтому тебе кажется, что он любит тебя недостаточно. Понимаешь? Вот… Значит, либо ты принимаешь его таким, какой он
есть, либо ждёшь человека, чья душа будет так же глубока, как
и твоя.
Сначала сравнение человеческой души с литровыми банками показалось мне нелепым. Но потом я поняла, насколько оно
полно глубокого смысла. Как притча, как легенда, как аллегория. Валентина Юрьевна обладала уникальным качеством: она
умела объяснять сложные философские вещи с помощью самых
простых, понятных слов и житейских сравнений.
Шли годы, и из учительницы она превратилась в мою старшую подругу, которую я никогда не устану благодарить за мудрые советы. Настоящий учитель остаётся в жизни своего ученика навсегда. Даже когда школьные годы исчезают за порогом
детства…
Сегодня очередной День учителя. И я покупаю в цветочном магазине сразу несколько букетов. Первый, конечно же,
маме. Она мой первый слушатель и советчик. В ней соединились лучшие черты и бабушки, и дедушки, и отца. Второй –
Валентине Юрьевне. Её улыбка по-прежнему остаётся лучистой и светлой. Третий – Ирине Борисовне. Она явилась моим
ангелом-хранителем, когда я только начала делать первые шаги
на пути учительской профессии. Нащупать свою тропинку на
этом пути – дело нелёгкое, но, как оказалось, гораздо сложнее –
34
отстоять право продолжать следовать именно этой, своей извилистой тропинкой, удержаться на ней, в то время как большинство предпочитает маршировать по прямому, удобному,
привычному, утоптанному множеством каблуков шоссе. И если
я смогла удержаться на своей тропе, не сбилась с неё, не подчинилась общему маршевому темпу, то только благодаря Ирине
Борисовне. Далеко не в каждой школе мне позволили бы на уроках петь романсы под гитару, вместо размышлений о жанровом
своеобразии романа Толстого «Война и мир» (как это положено
по программе) – затевать на уроке спор о том, почему умерла во
время родов Лиза Болконская, а сочинение писать не по прозе
Тургенева, а по музыке Чайковского. Все мои «художества» получали негласный статус неприкосновенности, благодаря Ирине Борисовне, обладавшей непререкаемым авторитетом завуча
школы. Она поступала как мудрый вожак птичьей стаи: не давала сородичам клевать желторотого птенца, пока тот не оперится
и не научится летать. Птенец окреп, набрался сил, опыта и скоро уже мог сам за себя постоять. Однако заботливое, надёжное
крыло своего наставника он будет помнить всю свою жизнь.
Всех учителей можно разделить на две категории. Одни запоминаются навсегда (о них рассказывают своим детям и даже
внукам), имена же и лица других спустя несколько лет растворяются в памяти, как очертания фигур в густом тумане. Были?
Или не были?..
Но и запомниться можно по-разному. Одни запоминаются грубостью и чёрствостью, равнодушием и лицемерием,
а другие – особым, негаснущим светом души, который, как спасительный маяк, и после школы светит их ученикам на жизненной дороге.
Простое звание – Учитель
Однажды моя бабушка – сельская учительница – рассказала
мне такую историю. В 1942 году недалеко от их деревни поймали двух дезертиров. Струсив во время боя, они сбежали из
расположения своей части и поселились в лесу, в шалаше, в нескольких километрах от родных мест. Никто об этом не знал,
даже их родственники. Чтобы не умереть с голоду, дезертиры
по ночам приходили в деревню, залезали в сараи, амбары, курятники и воровали еду. Однако дом бабушки воры почему-то
не тронули.
Скоро их поймали и доставили в местное отделение милиции. Во время допроса следователь поинтересовался: «Вы совершали кражи из домов своих односельчан. Некоторых обворовывали неоднократно. Но в дом № 20 не проникли ни разу.
Почему?» И эти грязные, оборванные, обросшие щетиной мужики пробубнили, глядя в пол: «Там живёт наша учительница».
Я была поражена, услышав эту историю. Предатели! Присягу нарушили, товарищей в страшной опасности бросили,
а к учителю своему в дом залезть не смогли. Постыдились! Насколько же велико было уважение к этому, казалось бы, простому званию – Учитель…
36
Тараска
Она училась на третьем курсе лингвистического института
и в свои двадцать лет уже привыкла к тому, что, когда шла по
улице, прохожие мужского пола задерживали на ней взгляды
чуть дольше, чем это принято при встрече с незнакомками. Тяжёлые, длинные, до самого пояса, волосы, такие золотистые, что
казалось, будто в них запуталось солнышко, и выразительные,
с изумрудным отблеском глаза подарили их обладательнице
полное и бескомпромиссное право считаться первой красавицей школы, а затем и института. Нежная, хрупкая, воздушная,
она была похожа на Снегурочку из сказки Островского. Впрочем, она настолько привыкла к своим тайным и явным обожателям, которые так и норовили то до дому проводить, то свидание назначить, что не придавала этому никакого значения. Она
научилась с неизменно милой улыбкой благодарить очередного поклонника за проявленное к ней внимание, но твёрдо отказываться от встреч, в качестве оправдания быстро придумав
какую-нибудь вескую причину, против которой ничего нельзя
было возразить.
Впрочем, некоторые воздыхатели, например Олег Ершов по
прозвищу Леший (парень из соседнего дома), были навязчивы до
наглости. Леший мог подолгу, перегородив дорогу, не пускать её
в подъезд, требуя пойти с ним в ночной клуб или поехать за город. А её, к удивлению однокурсниц, не интересовали ни любовные записки, ни душевные страдания, ни студенческие тусовки
до самого утра. Она хорошо училась, ходила в бассейн, играла на
фортепьяно и все вечера просиживала дома, зачитываясь русской классикой и почти не страдая от явного одиночества.
А он… Он никогда бы не смог выговорить название института, в котором она училась. Он с трудом произносил даже её
имя. А о существовании у неё фамилии вообще не подозревал.
37
Её звали Валентина Евдокимова. Он был известен всему двору
как Тараска-дурачок.
Тараска родился пасмурным февральским утром со всеми
очевидными признаками синдрома Дауна – узкими глазами,
маленькими ушами и высунутым языком. Он закричал не сразу, и акушерке пришлось активно пошлёпать его по красной
сморщенной спинке. Лишь тогда он впервые вздохнул, но не закричал при этом, а тоненько, жалобно запищал, словно новорождённый котёнок, будто выражал обиду на судьбу за то, что
наградила его зачем-то лишней хромосомой.
Марии, матери малыша, полной женщине с крупными, грубоватыми чертами лица, сперва ничего не сказали, но ребёнка
кормить не принесли. Лишь через сутки главврач роддома пришёл к ней в палату и присел на край кровати. Заботливо поправив на роженице одеяло, он без долгих предисловий сообщил
о том, каким родился её сын, и посоветовал оформить ребёнка
в Дом малютки. Врач долго и нудно убеждал Марию, что вылечить мальчика всё равно не удастся, что ему нужен особый
уход и что в специальном учреждении ему будет гораздо лучше.
«Поймите, – говорил главврач, – ребёнок с таким диагнозом не
способен осознавать реальность. Он даже не поймёт, что мамы
нет рядом. Кроме того, эти дети, к сожалению, долго не живут.
А у вас вся жизнь впереди. Вы можете ещё родить. Крепкого.
Здорового».
Женщина повздыхала, поплакала, но отдать сына в Дом малютки отказалась. «Кошка и та своего котёнка не бросит. Что ж
я, хуже кошки? Уж какого Бог дал», – рассудила Мария и в положенный срок забрала ребёнка домой, окрестив его Тарасом
в честь своего покойного деда, который решительно забрал
внучку к себе, когда её родители после долгих и изнурительных
скандалов развелись и каждый стал по-новому выстраивать
свою единственную и неповторимую жизнь, где дочке – живому
напоминанию о жизни старой – не нашлось места. Фамилию ребёнку Мария дала свою, поскольку отец мальчика, работавший
на том же заводе, что и Мария, был женат, жил со своей семьёй,
а Тараска получился, что называется, случайно, после бурной
вечеринки в честь юбилея завода.
38
Марии в личной жизни как-то не везло, замужем она никогда не была и в свои тридцать шесть понимала незавидную перспективу остаться старой девой, поэтому беременности, хоть
и незапланированной, обрадовалась и ребёночка ожидала как
избавление от тоскливого женского одиночества.
Однако её надеждам не суждено было сбыться. Сын у неё
появился, но в силу особенностей своего развития не смог стать
желанной жизненной опорой. Тараска сам ежеминутно нуждался в заботе и внимании. Он с трудом ел, плохо прибавлял в весе
и почти не спал ночами: всё время хныкал и по-кошачьи пищал,
доводя свою измученную маму до полного исступления. Головку держать он начал гораздо позже своих здоровеньких ровесников, а самостоятельно ходить научился только к трём годам.
Всё свободное время Мария посвящала сыну. Она уволилась с завода и устроилась уборщицей в соседний магазин. Когда Мария ходила мыть полы, за Тараской приглядывала соседка
Любовь Ивановна – одинокая пенсионерка на инвалидности,
страдающая болезнью, прозванной в народе «слоновостью» за
пугающе толстые, как у слона, распухшие ноги.
Когда Тараске исполнилось семь лет, к Марии в дом пришла
комиссия из городского отдела народного образования. Строгая женщина с гладко зачёсанными волосами, закрученными на
затылке в огромный пучок, показывала Тараске картинки с нарисованными на них зайчиками, птичками и цветочками, просила рассказать, что нарисовано, какого цвета птички, сколько
зайчиков сидит под кустом. Рядом стоял солидный мужчина
в очках, с толстой папкой и, склонив набок голову, внимательно
наблюдал за Тараской. Картинки Тараске понравились. Он радостно смеялся и хлопал в ладоши, но не ответил ни на один
вопрос.
– Он что у вас, немой? – спросила чиновница Марию.
– Да нет, – замялась та, – что-то лепечет.
– Лепечет, – недовольно повторил мужчина и захлопнул
папку, показывая, что всё ему в этой семье абсолютно понятно. –
А вы в развивающие игры с ним играете?
– В какие игры? – опешила Мария.
Чиновница многозначительно посмотрела на напарника
и осуждающе – на Марию:
39
– Нехорошо, Мария Дмитриевна. Никуда не годится! Вам
же сообщали о специальных курсах для родителей детей-даунов.
Почему вы их не посещали? Вам что, до своего ребёнка никакого
дела нет?
Мария, задохнувшись от обиды, издала негодующий возглас и выплеснула на комиссию всю горечь, накопившуюся за
эти годы:
– Курсы, говорите, не посещала? Да, курсы – дело хорошее!
Только куда же я ребёнка-то дену?! У меня, знаете ли, родственников нет. Приглядеть некому! За ним глаз да глаз нужен! То
в розетку влезет, то чайник с кипятком на себя опрокинуть норовит. Я по пятам за ним хожу! А вы мне «дела до ребёнка нет»!
Как язык у вас повернулся?! Вам лишь бы претензии предъявлять! А помощи никакой нет! Участкового врача лишний раз
зайти не допросишься!
Толстые стёкла очков холодно блеснули в сторону раскрасневшейся от крика женщины, и высокая комиссия удалилась
с видом оскорблённого достоинства, начертав напротив Тараскиной фамилии безапелляционную резолюцию: «Необучаем».
А Мария, повалившись на диван, выла в голос, и старенький
диван трясся от её рыданий. Тараска ползал по полу, сосредоточенно катая машинку, и, казалось, не интересовался происходящим, только вдруг на секунду остановился и, глянув на всхлипывающую мать, еле слышно промяукал: «Таласка холосый».
Тараска говорил мало, а если и лепетал что-то, то так картавил и проглатывал половину звуков, что понять его в состоянии
была только мать. Может быть, именно поэтому в разговоре
с чужими он предпочитал отмалчиваться, но одну фразу – «Тараска хороший» – произносил неизменно, возможно, подсознательно ощущая неоднозначное отношение к себе окружающих
и стараясь реабилитироваться в их глазах.
Тараска жил в своём, только ему понятном мире. Казалось,
он совсем не обращает внимания на то, что происходит вокруг,
и смотрит лишь куда-то внутрь себя. Порой он затевал странные
игры – игры с самим собой, поскольку друзей у него не было: соседские мальчишки отказывались играть с «дурачком». На улице
прохожие удивлённо поглядывали на нескладного мальчишку
40
с маленькой округлой головой, который, старательно надувая
щёки, изо всех сил пыхтел и выделывал руками странные вращательные движения. Глупые прохожие! Они и не догадывались
о том, что это вовсе не Тараска, а важный локомотив, который
мальчишка видел однажды на вокзале. В другой раз Тараска, старательно топая короткими ножками, маршировал взад и вперёд
по тротуару, представляя себя стойким оловянным солдатиком,
сказку про которого ему не раз читала мать.
Конечно, на него брезгливо показывали пальцами, кидали
вслед обидные реплики, дразнили, смеялись. Смеялись полноценные и здоровые, считавшие себя умными и счастливыми.
А он, несчастный Тараска-дурачок, в ответ никогда не злился,
а только недоумённо щурил узкие глаза и спешил отойти в сторону.
И таким странным ребёнком Тараске суждено было остаться навсегда. К двадцати годам он почти не повзрослел и мало
изменился внешне, а по уровню интеллекта не превосходил
пятилетнего малыша. В школу он не ходил, писать и читать не
умел. Считал только до десяти, и то благодаря упорным усилиям
соседки Любови Ивановны, которая когда-то работала воспитателем в детском саду и, приглядывая за ребёнком в отсутствие
матери, научила его путём бесконечных повторений элементарному счёту. Когда Тараска подрос, то стал ходить с матерью
в магазин, где она мыла полы, и мало-помалу приучился помогать продавщицам – изо всех силёнок таскал коробки с товаром,
протирал прилавок, подметал склад. За это ему давали чтонибудь из продуктов – пачку творога, пакет молока или коробку
недорогих конфет, а он в ответ растягивал в широкой улыбке
пухлые губы, кивал головой и произносил традиционное: «Таласка холосый».
Мария, мать Тараски, на судьбу никогда не жаловалась,
только Любовь Ивановна с беспокойством стала замечать, что
та частенько бывает под хмельком. Сначала это было почти незаметно, но затем стало доходить до откровенных запоев. В такие периоды Мария переставала выходить из дому и, прикончив
очередную бутылку, заваливалась надолго спать, а просыпалась
только для того, чтобы вновь приложиться к горлышку. Порой
это тянулось по нескольку дней, и, если бы не сердобольная
41
Любовь Ивановна, которая, еле передвигая распухшие ноги,
приходила в квартиру соседки и кормила её сына, Тараска рисковал умереть с голоду, потому что ни за что на свете не отважился
бы подойти к кухонной плите. Он с раннего детства до панического озноба, до истерических судорог боялся огня и столбенел
от страха даже при виде крохотного язычка свечи, а на кухню не
заходил вообще, так как там располагалась пугающая голубыми
огоньками пламени плита, на которой вечно что-то булькало,
скворчало, шипело – словом, таило всяческую непредвиденную
для Тараски опасность.
Так и протекала нехитрая Тараскина жизнь, не знающая ни
особых огорчений, ни заметных радостей. Но однажды Тараска
словно очнулся от внутреннего оцепенения и высунул голову из
той скорлупки, куда с самого рождения прятался от непонятного и часто жестокого внешнего мира. Он возвращался из магазина, держа в руке пачку печенья, полученную в благодарность
за усердно вымытый в подсобке пол, а по двору шла она… Впрочем, она по этому двору не раз проходила и раньше, поскольку
жила с Тараской в одном доме, но он, по обыкновению погружённый куда-то внутрь себя, совсем её не замечал, а тут вдруг
замер на месте, не в силах оторвать глаз от пышного облака золотых волос… Она же спокойно прошла мимо него и исчезла за
дверью своего подъезда.
Любовь Ивановна, коротавшая во дворе на лавочке однообразные пенсионерские будни, заметила обескураженный Тараскин вид и усмехнулась: «Ну, что так смотришь? Не узнаёшь?
Это же Валентина. Валя Евдокимова. Соседка наша. Красавица, правда?» Тараска посмотрел на дверь подъезда, за которой
скрылась девушка, и протянул нараспев: «Ва-я», а затем добавил: «Ка-са-ви-са»… Это было самое длинное слово, когда-либо
сказанное Тараской.
А Валентина и не заметила, каким взглядом проводил её
Тараска. Он часто гулял во дворе один, ни к кому не подходил,
ни с кем не заговаривал, и девушка привыкла воспринимать его
как некий неодушевлённый предмет. Валентина, в отличие от
некоторых других жильцов дома, никогда не обижала местного
«дурачка», в глубине души искренне сочувствовала его матери,
42
но всё же относилась к Тараске с определённой долей брезгливости и даже немного побаивалась его, хотя Тараска никогда не
давал повода к подобным опасениям: вёл себя вполне прилично
и смирно. Но всё же он был не такой, как все, этот странный
полуюноша-полуребёнок, и уже это внушало некий страх. Как
же Валентина испугалась, когда при очередной встрече во дворе
Тараска с ней заговорил!
Подойдя к подъезду, Валентина остановилась, отыскивая
в сумочке ключи от квартиры, а подняв глаза, вздрогнула: прямо
перед ней стоял Тараска и протягивал плитку шоколада. «Ва-я,
тебе соколада. Вку-усьно!» – пропищал он. От неожиданности
девушка отпрянула и, не зная, как себя вести, торопливо процокала каблучками к другому подъезду. Её остановила Любовь
Ивановна, не покидавшая свой пост на лавочке даже в дождливые дни.
– Не бойся, милая! – обратилась она к Валентине. – Такие,
как он, люди особые. Их Боженька любит. Они ведь страдания
принимают за нас, за все грехи людские! Это мне мама покойная
говорила. Так что не брезгуй убогеньким. Лучше здоровых бойся. От них чего хочешь ожидать можно. А этот – добрая душа,
безгрешная. Одно слово – ангел.
Слова соседки взволновали Валентину. Она растерялась,
искоса взглянула на Ангела. Тот стоял в стороне, обиженно надув пухлые губы. Ветерок шевелил редкие белёсые волосёнки на
круглой, как репка, голове, на лице читалось явное недоумение.
Он так стремился понравиться – изо всех сил таращил бесцветные глаза, улыбался во весь рот, старательно кивал – и что же?
Почему она убежала? Тараска шмыгнул носом и приготовился
зареветь. Валентине стало жаль его. Немного подумав, она сделала несколько нерешительных шагов навстречу. Тараска, забыв
обиду, вприпрыжку подбежал к ней и снова протянул шоколад.
Девушка взяла. Тараска обрадовался и гортанно засмеялся. Валентина кивнула ему в знак благодарности и поспешила к дому,
а вслед ей неслось: «Таласка холосый!»
С тех пор между золотоволосой красавицей и местным
«дурачком» установились дружеские отношения. Тараска не
умел пользоваться часами. Он жил как бы вне времени и вне
43
пространства, но час возвращения Валентины из института
чувствовал безошибочно и минут за пятнадцать до этого выскакивал во двор. Появление своей знакомой он встречал с
восторгом, граничащим с тихим ликованием. И Валентина уже
не боялась Тараску, а охотно останавливалась поболтать с ним
минутку-другую. Девушка жалела его так же, как бывает жаль
бездомного котёнка или спиленное деревце. Она не всё понимала из его радостного лепета, но ему было достаточно и того,
что она смотрела на него и улыбалась. От этой улыбки сердце
Тараскино замирало и билось так же часто, как и тогда, когда
его водили к зубному врачу. Только на этот раз бежать куда
глаза глядят совсем не хотелось, а, напротив, хотелось смеяться, прыгать, танцевать – словом, открыто выражать свой восторг.
Часто Тараска приберегал для Валентины маленькие подарки из тех, что получал за помощь в магазине. Промяукав «Ва-я,
пивет», он тут же совал ей прямо в руку печенье, шоколад или
конфету и приплясывал на месте от удовольствия, видя, как Валентина удивлялась и преувеличенно восторженно восклицала:
«Ой, что это?! Неужели это мне?!»
Однажды Тараска с особым нетерпением дожидался Валентину у подъезда, а когда она появилась, чуть ли не ткнул
ей прямо в лицо пёстрый пушистый клубок, оказавшийся малюсеньким котёнком, у которого только-только прорезались
щёлочки-глазки.
– Ва-я! Киса! Пусыста! – захлёбываясь восторгом, залепетал
он. – На! Тебе!
– Ой, мамочки! Прелесть какая! – восхитилась Валентина
и прижала котёнка к своей нежной розовой щёчке. Тот открыл
крошечный ротик и тоненько пискнул, будто детская игрушка.
– А как его зовут? – спросила Валя.
– Не зьна-аю.
– Смотри-ка, а ведь он на тебя похож! Маленький, несмышлёный! И глазки такие же! Ну, посмотри! Видишь?
Она держала котёнка в раскрытых ладонях и поворачивала
так, чтобы было видно его трогательно милую мордочку.
– Знаешь, что? Давай назовём его Тараской! Ты – Тараска
и он – Тараска. Согласен?
44
И новоиспечённый кошачий тёзка затараторил в знак радостного согласия:
– Таласка холосый! Таласка холосый! Холосый!
То, что «холосый Таласка» при виде Валентины расцветает,
как подснежник под лучами весеннего солнышка, тут же заметили вездесущие соседи и начали подтрунивать над девушкой:
«Валюшка, где жениха своего потеряла?» или «Иди домой, невеста! Жених давно уж заждался!» Но Валя была выше подобных не всегда добрых и уместных шпилек. А через пару месяцев
она вообще перестала замечать окружающих. В её глазах цвета
свежей майской зелени засверкали ранее невиданные золотые
искорки, а с лица не сходила задумчивая улыбка.
С каждым днём всё дольше и дольше приходилось Тараске ожидать свою знакомую у подъезда. Всё реже и реже останавливалась она с ним поболтать. Поздоровается, подмигнёт
– и только её и видели. А причиной такой перемены явилась
долгожданное исполнение заветной Валиной мечты. Она влюбилась…
Они познакомились в институте на фестивале КВН. Антон
был капитаном команды с непонятным интригующим названием, которое с трудом произносил даже ведущий фестиваля, –
«Интеграл Дюамеля». «Интегральщики» выступали ярко, задорно, весело и под шквал аплодисментов и одобрительные свистки
болельщиков благополучно вышли в финал.
Антон сразу понравился Вале. Высокий, атлетически сложённый капитан уверенно держался на сцене, умело парировал
реплики соперников, неподражаемо танцевал нижний брейк
и в довершение ко всему окончательно покорил сердца девушек
чувственным исполнением серенады.
Должно быть, и Антон не остался равнодушным к восхищённому взгляду златокудрой нимфы во втором ряду, потому
что после завершения игры попросил приятеля – однокурсника Валентины – познакомить его «вон с той девушкой». Молодые люди познакомились, и с первой же минуты Валентина
почувствовала себя так, будто знала Антона всю жизнь. Потом
бравый капитан отправился её провожать, и Валя специально
повела его самой длинной дорогой. Во время прогулки Антон из
45
кожи вон лез, чтобы произвести впечатление – острил, рассказывал анекдоты, пародировал популярных певцов. Валентина
смеялась до слёз и мысленно огорчилась, когда самая длинная
дорога оборвалась у родного подъезда. Валя, не сдержав лёгкого
вздоха сожаления, стала прощаться, как вдруг Антон порывисто
шагнул к ней, смело обнял и стал обжигать поцелуями её щёки,
лоб и губы. У девушки перехватило дыхание, но со сладким стыдом она ощутила, что впервые ей не хочется освобождаться из
крепких мужских объятий. Неожиданно для себя застенчивая
тихоня обвила руками шею своего пылкого провожатого... Вряд
ли избалованный женским вниманием капитан понял тогда, что
это был её первый поцелуй.
Так возник в жизни Валентины первый некнижный любовный роман, сюжет которого так увлекательно было вписывать
на страницы своей девичьей судьбы. Антон с присущей ему
неуёмной энергией напоминал праздничный фейерверк, разноцветное конфетти и был совсем не похож на буднично однообразных прежних знакомых Вали. Через пару недель девушка
поняла, что думает об Антоне постоянно и уже не просто ждёт
очередного звонка, а в ожидании не отходит от телефона.
Антон звонил часто. Они встречались, гуляли, вместе ходили на репетиции кавээновских игр. В компании Антона Валя
стала появляться в кафе и ночных клубах, куда раньше не заглядывала вовсе. Парню льстило, что его друзья смотрят на точёную Валину фигурку с интересом и плохо скрываемой завистью, нравилось, что за необыкновенный цвет пушистых волос
её прозвали Златовлаской.
Но со Златовлаской оказалось не всё так просто, как предполагал Антон. Почувствовав, что девушка к нему неравнодушна, и поспешив окончательно укрепить свои в этом деле позиции, он поздним вечером пригласил Валентину к себе домой
«на чашку чая». Валя же перевела разговор на другую тему, как
бы не поняв «тонкого» намёка. Привыкший к бурному обожанию своих поклонниц, капитан ухмыльнулся про себя («Тоже
мне, недотрога!»). Однако очень скоро он понял, что в любой
компании может полностью доверять своей подруге, как проверенному партнёру по сцене, зная, что тот не подведёт и не
46
переметнётся в другую команду, даже если там предложат более
высокий гонорар. И Антон почувствовал ранее неведомое ему
чувство уважения к своей новой знакомой.
…Стоя у подъезда, Тараска вглядывался в каждого показавшегося вдалеке прохожего, надеясь поскорее увидеть знакомую
фигурку своей соседки. Он не встречался с Валентиной почти
две недели. Сначала болел – температурил и заходился резким
кашлем, а когда выздоровел и ему разрешили гулять, жители
двора затеяли традиционный субботник, результатом которого
явились аккуратные кучки перепрелых осенних листьев, дымящихся в импровизированных кострах. Остатки осени тлели несколько дней, и Тараску, впадающего в истерику при виде всего
горящего, нельзя было выманить на улицу и калачом. Сегодня
же, выглянув в окно, он обнаружил, что опасность миновала,
сжигать больше нечего, и радостно выкатился к подъезду, заботливо проверив, не выпал ли из кармана курточки шоколадный батончик, ещё позавчера заботливо припрятанный специально для Валентины.
Наконец ожидания Тараски увенчались успехом: Валя,
неописуемо хорошенькая в своей новой кремовой курточке,
спешила к дому. Всем своим неказистым существом Тараска
потянулся в её сторону и, залюбовавшись выбившейся из-под
розового беретика непослушной чёлкой, не сразу заметил, что
шла Валентина не одна, а с высоким парнем, который уверенно
держал её под руку.
А дальше случилось невероятное. Поравнявшись с Тараской, Валентина даже не взглянула в его сторону. Она прошла
мимо, продолжая веселую болтовню со своим спутником.
Тараска несколько мгновений стоял как вкопанный, словно
не верил, что такое могло произойти, затем выхватил из кармана батончик и со злостью растоптал его на тёмном от дождя асфальте.
Мария поспешила открыть дверь в ответ на шквал резких,
прерывистых звонков. Тараска прошмыгнул в свою комнату
и, как зверёк, забился в угол за кроватью. Он просидел там до
самого вечера, но не ревел, а только шумно вздыхал. С этого дня
его перестали видеть у подъезда.
47
Валентина в глубине души чувствовала себя неуютно оттого, что смалодушничала при встрече с Тараской, который –
Валентина это сразу поняла – очень на неё обиделся, но что поделать? Она впервые устыдилась своей дружбы с «дурачком».
Она не знала, как может отреагировать на это Антон, и предпочла скрыть, что общается со своим не совсем обычным соседом и что именно он подарил ей замечательного пушистого
котёнка, которого она назвала в его же честь. Впрочем, Валина совесть, забившая было тревогу, быстро успокоилась, поскольку её хозяйка попросту не услышала призывных набатных ударов: она была полностью поглощена совсем другими
чувствами.
Валя и Антон встречались почти каждый день. Скоро их
везде привыкли видеть вместе. И когда Антон поделился с Валентиной давно лелеемыми планами о том, что через год он уедет в Москву поступать в театральный институт, девушка даже
не задала традиционного женского вопроса «А как же я?». Ей
в голову не приходило, что они могут расстаться.
Антон по-прежнему гордился красотой своей Златовласки,
уважал её за порядочность и принципиальность. Однако он
находил Валентину скучноватой, особенно когда она чересчур
увлекалась пересказом прочитанных книг. В ней не было той
смелой бесшабашности, которая позволила бы, например, в разгар вечеринки станцевать на столе зажигательную ламбаду или
сорваться среди ночи из дому и приехать прямо в его жаркие
объятия. С Валей было хорошо, удобно, надёжно, но как-то уж
очень предсказуемо. Антон понимал, что из неё, наверное, получилась бы идеальная жена, но он пока не задумывался о женитьбе…
Прошло около двух месяцев. Тараска продолжал зарабатывать в магазине конфеты и шоколадки, но больше не прятал их в потайной карман. Он стал реже появляться во дворе,
а если выходил погулять, то вёл себя абсолютно по-прежнему:
ни с кем не разговаривал, лишь что-то бормотал себе под нос.
Валентина уже и не помнила, когда видела его в последний раз.
Она вообще ничего не видела, кроме тёмно-карих глаз Антона. Соседи Валентины, привыкшие к регулярным появлениям
48
видного молодого человека, судачили, что, должно быть, не за
горами и свадьба.
В тот день команда «Интегральщиков» во главе со своим
капитаном праздновала победу на очередном фестивале. Было
далеко за полночь, когда Антон, разгорячённый успехом и несколькими бокалами шампанского, отправился провожать Валентину домой. У подъезда молодые люди ещё несколько минут оживлённо болтали, а когда наступило время прощального
поцелуя, откуда-то из кустов внезапно выскочила маленькая
фигурка. В темноте Валентина не сразу узнала своего старого
приятеля. А Тараска что-то быстро и неразборчиво залепетал
на одному ему понятном языке. Он оживлённо жестикулировал, надувал щёки, показывал пальцем на Антона, хватался за
голову. Он очень, очень старался объяснить Валентине причину
такого волнения, однако от возбуждения ещё больше коверкал
слова, и понять его было невозможно.
– Кто это? – спросил Антон.
Валя не ответила. Она никак не могла разобрать, чего от неё
хочет Тараска.
– Ты что?.. Что случилось?.. Не понимаю!.. – раздражённо
повторяла она.
– Кто это?! – снова воскликнул Антон.
– Это мальчик из нашего дома, – пояснила наконец Валентина. – Он больной. Иди! Домой иди! – приказала она Тараске
и распахнула дверь подъезда: – Домой!
Тараска ужасно расстроился. Он так много важного хотел
сказать Вале, но она ничего, совсем ничего не поняла!..
Если бы Тараска умел говорить, как все, он бы рассказал по
порядку весь сегодняшний день. С самого утра ему сказочно повезло! Одна из продавщиц магазина подарила ему настоящий
милицейский жезл, с помощью которого сотрудники дорожной
инспекции останавливают проезжающие машины. Тараска тут
же отправился на проезжую часть. Он встал у обочины шоссе
и стал с упоением махать жезлом. Ни одна из машин не притормозила в ответ на его сигналы, но Тараску это не расстроило. Он
чувствовал себя настоящим регулировщиком и был на седьмом
небе от счастья.
49
Однако в самый разгар бурной деятельности жезл замер
в руках Тараски. Пешеходную дорожку пересекли две фигуры,
одна из которых показалась ему знакомой. Он подался вперёд, желая получше разглядеть пешеходов, и понял, что один
из них – тот самый высокий парень, который часто приходит
к Валентине. Тараска неоднократно наблюдал за этими встречами из окна своей квартиры. Но на этот раз парень держал под
руку совсем не Валю. Валю Тараска узнал бы тотчас. А там была
совсем другая девушка. Но, несмотря на это, высокий прижимался к ней, обнимал за плечи и что-то шептал ей на ухо. Вряд
ли Тараска разбирался в таких морально-этических категориях,
как «неверность» и «предательство», но он понял одно: высокий
обижает Валю. Значит, её необходимо защищать. Ей нужно всё
обязательно рассказать, и тогда она прогонит высокого и будет,
как и раньше, замечать его, Тараску, говорить ему: «Привет, как
дела?» и принимать сладкие подарки. Эта мысль окрылила маленького регулировщика, и он тут же покинул свой пост, спрятав жезл за пазуху.
Весь день Тараска проторчал во дворе. Боясь пропустить
Валю, он даже не пошёл обедать. Но Валентина задерживалась,
и Тараска, воспользовавшись тем, что его мама после очередной
дозы спиртного крепко уснула, спрятался за кустами и, проявив
завидное упорство, прождал там до позднего вечера. Однако Валентина не оценила самоотверженности своего защитника. Она
рассердилась на него и прогнала домой. Сама же осталась гулять
с высоким, который на самом деле был недостоин её дружбы.
Вот что мог рассказать Тараска, если бы природа не отняла у него этой возможности. Но ему, гонимому и непонятому,
оставалось только шмыгать носом и идти спать. Тараске казалось тогда, что это самый горький, самый неудачный день в его
жизни. Как он ошибался!..
Неделю спустя скоропостижно скончалась мать Тараски.
Она умерла тихо и неожиданно – во сне. Скорая, вызванная соседкой Любовью Ивановной, констатировала инсульт.
Тараска так и не понял, что остался круглым сиротой.
Мать накрыли белой простынёй и куда-то унесли. Квартира
наполнилась незнакомыми людьми. Они ходили по комнате,
50
разговаривали вполголоса, рылись на полках серванта. Тараска
боялся чужих и предпочитал отсиживаться в квартире соседки.
Любовь Ивановна была в эти дни особенно ласкова: кормила
его блинами и, украдкой смахивая слезу, целовала в белобрысую макушку.
На похоронах Тараска шёл за гробом матери, и ему казалось,
что это какая-то странная игра, что скоро она закончится, мать
откроет глаза, встанет и они пойдут домой.
А утром следующего дня к Тараске заявились неожиданные гости – мужчина в очках и женщина с высокой причёской
– те самые, что несколько лет назад определили мальчика не
способным к обучению. Мужчина за это время несколько полысел и в его очках явно прибавилось количество диоптрий,
но папку в руках он держал ту же самую. Женщина с пучком
почти не изменилась и, пока Любовь Ивановна собирала Тараскины вещи, принялась расписывать все прелести его будущей
жизни.
– Ты теперь будешь жить в санатории, – говорила она Тараске. – Знаешь, как там хорошо! За тобой будут ухаживать разные
добрые тёти. Подружишься с такими же мальчиками, как ты.
Оглушённый событиями прошедших дней, Тараска не возражал и не сопротивлялся, когда его выводили во двор и усаживали в машину. Любовь Ивановна крепко обняла его на прощание и перекрестила. Заметив на её глазах слёзы, мужчина
с папкой укоризненно произнёс:
– Да что вы! Словно на войну провожаете! Не переживайте.
Ему там будет лучше, чем дома. Да и недалеко увозим. Будете
приходить, навещать.
– Вряд ли, – вздохнула соседка и показала на свои багровые,
отёкшие ноги. – Не ходок я. До магазина-то еле-еле…
Машина тронулась. Но ехать пришлось недолго. Санаторий, сказочную жизнь в котором обещала Тараске чиновница,
оказался психоневрологическим интернатом, располагавшимся на соседней улице. Тараску передали из рук в руки врачу
в белом халате. Врач бегло взглянул на только что прибывшего
подопечного и расписался в какой-то ведомости, словно получил с доставкой на дом новую мебель. Потом Тараску переодели
в полинявшую от многочисленных стирок, но чистую пижаму
51
и привели в большую комнату, похожую на больничную палату, с белыми стенами и раковиной в углу. Показали кровать, накрытую полосатым покрывалом, тумбочку. Остальные кровати,
судя по смятым подушкам, были уже заняты.
Появление Тараски произвело оживление среди обитателей палаты. Пятеро старожилов интерната – худеньких, коротко стриженных и похожих друг на друга, как братья-близнецы,
парнишек лет пятнадцати – обступили новичка и замычали
что-то похожее на приветствие. Но Тараска, лишившийся матери и вырванный из привычной обстановки, словно не слышал
того, что ему говорили, и даже ни разу не сообщил о том, что
он – хороший. Его мозг отказывался воспринимать происходящее и впал в подобие коматозного состояния. Тараска сидел на
краешке кровати, спрятав нос в воротник своей не по размеру
широкой пижамы, и не реагировал на реплики воспитателей,
так что приглашённый доктор, поводив молоточком перед глазами новичка, распорядился относительно дополнительных
уколов и особых порошков.
Прошла неделя. Тараска по-прежнему пребывал в прострации: знакомиться ни с кем не желал, на вопросы не отвечал, от
еды отказывался. Впрочем, это никого не волновало. Нянечка,
в очередной раз обнаружив на тумбочке почти нетронутую тарелку с едой, равнодушно смахивала её содержимое в таз с отходами. Соседи по палате, оставив тщетные попытки втянуть
новичка в свои нехитрые игры, попросту перестали обращать
на него внимание.
Но спустя несколько дней в спящем Тараскином мозгу искоркой сверкнула мысль, заставившая его встрепенуться и начать активные действия: «Домой!!!» Тараска ощутил непреодолимое желание как можно быстрее убежать из этого скучного,
чужого места и очутиться дома, чтобы сидеть на мягком удобном диване и смотреть по телевизору мультики про Простоквашино, а потом пообедать вместе с мамой и отправиться гулять.
Ему казалось, что стоит только убежать отсюда – и всё будет попрежнему, а плохое забудется, как страшный сон.
После тихого часа всем воспитанникам интерната полагалось идти гулять. И во время очередной прогулки Тараска, сделав вид, что покорно шагает в общей колонне по направлению
52
к липовой аллее, слегка поотстал, а затем, никем не замеченный,
шмыгнул в обшарпанную калитку, очутился за территорией
интерната и бросился наутёк. Он бежал со всей скоростью, на
какую только были способны его короткие ножки, бежал, пока
окончательно не выдохся, и в спешке чуть не сшиб нескольких
прохожих.
Тараска не знал, на какой улице находится, все дома вокруг
были ему незнакомы, но сегодня словно само провидение покровительствовало беглецу. Неожиданно для себя он выбежал
к зданию той школы, куда его когда-то не приняли учиться,
и очень обрадовался: здесь он часто гулял вместе с матерью
и хорошо помнил дорогу домой.
Очутившись у своего подъезда, Тараска облегчённо вздохнул: теперь все неприятности позади! Он бодро поднялся по
лестнице и нажал кнопку звонка. Весёлая трель разлилась по
квартире. Щёлкнул замок, и дверь открыла незнакомая Тараске
женщина. Её оплывшие глаза с остатками вчерашнего макияжа
легли на него так тяжело, что он попятился.
– Ты чего пришёл? – спросила незнакомка и нервным движением затянула пояс на домашнем халате. – Что тебе нужно?
Ты здесь больше не живёшь. Уходи!
– Ма-ма! – гортанно протянул испуганный Тараска и с надеждой покосился на дверь, ожидая появления матери.
– Какая ещё тебе мама?! Иди отсюда! Или ты вообще ничего
не соображаешь?
Дверь родного дома захлопнулась перед самым Тараскиным
носом. Растерявшись, он начал было спускаться вниз, пытаясь
понять, откуда взялась в его квартире эта злобная, похожая на соседскую болонку женщина, но ни до чего не додумался и позвонил
в квартиру напротив. Любовь Ивановна, как всегда с большим
трудом доходившая до двери, открыла не сразу. Увидев нежданного гостя, она ахнула, схватила его за руку и втянула в дом.
Через несколько минут Тараска, сидя на табуретке, весело
болтал ногами и грыз большое жёлтое яблоко, а Любовь Ивановна, взбивая яйца для особого омлета, дала волю чувствам. Она
говорила и говорила, радуясь редкой возможности хоть кому-то
излить душу, и её не смущало, что чавкающий собеседник мало
что понимал из её пламенного монолога.
53
– Сиротинка ты моя горькая! – причитала соседка. – Что,
выгнали тебя? Выгнали!.. Бывают же люди без стыда и без совести! – эту фразу Любовь Ивановна выкрикнула в сторону, явно
адресуя её жильцам за стеной. – Познакомился с родственничками, нечего сказать. Ты знаешь, кто там теперь живёт? Тётка
твоя. Двоюродная сестра твоей мамы покойной, царство ей небесное, страдалице. И ведь ни разу не казала сюда глаза свои
бесстыжие! Знать вас не хотела, пока квартирой не запахло. Как
же! Единственная наследница! А ребёнок больной ей не нужен.
Ребёнка надо в дурдом отправить… Что, Тарасик? Как тебе там
живётся-то? Не обижают тебя?..
В ответ Тараска только улыбался и морщил круглый нос, похожий на пуговицу. Час спустя, наевшийся и счастливый, он заснул на соседкиной кровати мирным, спокойным сном. Любовь
Ивановна долго смотрела на безмятежно спящую мордашку, на
рассыпавшиеся по подушке белобрысые волосёнки, а затем, глубоко вздохнув, сняла телефонную трубку… К вечеру Тараску забрали обратно в интернат.
Мало-помалу Тараска привык к своей интернатской жизни.
Он по-прежнему не произнёс ни слова с момента переезда на
новое место жительства, но дичиться соседей по палате перестал, дружелюбно кивал медперсоналу, а у буфетчицы ходил
в любимчиках, потому что после завтрака, обеда и ужина помогал убирать со столов грязную посуду. Вот только игр в регулировщиков и сказочных персонажей Тараска больше не затевал.
Долгие, уныло-тягучие вечера, лишённые всяких развлечений
(в интернате не было даже телевизора), он предпочитал коротать у окна, разглядывая высокую тёмную ель, красиво запорошённую снегом, и маленьких юрких птичек, пытающихся кривыми клювами достать из коричневых шишек семена. Когда же
становилось совсем темно и окно превращалось в чёрный непроницаемый квадрат, Тараска забирался с ногами на кровать
и просиживал в такой позе долгие часы, наблюдая за тихой вознёй соседей по палате.
…В лимонном свете ночных фонарей мягко кружились
крупные, мохнатые, похожие на тополиный пух снежинки. По
54
опустевшей улице, хохоча и громко разговаривая, шли двое.
Снег падал уже вторые сутки, и вокруг было по-праздничному
светло. Девушка протянула вперёд руку и, поймав на ладонь несколько снежинок, стала разглядывать их, восхищаясь стройностью и изяществом безупречно правильных линий. Это была
Валентина. Рядом, бережно обняв её за талию и поддерживая,
чтобы не поскользнулась, шёл Антон. Их отношения заметно
укрепились. Сдержанная, рассудительная Валя положительно
влияла на эпатажную, стихийно-неуправляемую натуру Антона, и тот постепенно, незаметно для себя очень привязался
к девушке, чувствуя в характере своей хрупкой Златовласки тот
самый прочный стержень, которого ему самому часто в жизни
не хватало. Валино влияние на Антона стало со временем таким
ощутимым, что знаменитый капитан остепенился, стал серьёзнее и даже постирал из памяти своего мобильного телефона добрую половину номеров особо навязчивых поклонниц. В глубине души Антон начал подозревать, что, кажется, влюбился,
и эти подозрения отражались в счастливых Валентининых глазах яркими радужными всполохами.
У подъезда Валиного дома парочка традиционно остановилась. На улице не было ни души, лишь в соседнем дворе пару
раз мелькнули тёмно-серые тени, но влюблённые не обратили
на них никакого внимания. Они были заняты только друг другом. В стороне, у сараев, догорал костерок, устроенный дворовыми мальчишками в закопчённом, вкопанном прямо в сугроб
эмалированном ведре. Днём мальчишки развлекались тем, что
натолкали туда бумаги, щепок, кусков старого гудрона и подожгли. Остатки костерка потихоньку дымили тонкой чёрной
струйкой и изредка пускали в воздух оранжевые искорки. Валентина присела на корточки и подержала над огоньком озябшие руки.
Грубый, басовитый окрик заставил её вздрогнуть. В двух
шагах от неё стоял, выпятив грудь, Олег Ершов по прозвищу Леший – личность, скандально известная не только всему двору,
но и всему району.
Когда-то в далёком детстве Олег и Валя дружили и даже ходили в школу, взявшись за руки. Но потом их дороги разошлись.
Ершов, как говорили, укоризненно качая головой, его учителя,
55
связался с компанией отъявленных хулиганов, где и превратился из Олега в Лешего. Скоро его фамилию не только стали
склонять на всех педсоветах, но и занесли в особую картотеку
местного отделения милиции.
Валентина не боялась Лешего. Слишком живы были воспоминания о тех временах, когда маленький веснушчатый Олег
преданно таскал её портфель. Валя продолжала считать Олега
своим приятелем даже тогда, когда геростратова слава о нем
разнеслась далеко за пределами школы. Однако бывший одноклассник доставлял девушке немало неприятностей, возымев
на неё определённые виды. Леший совсем не был в неё влюблён (это чувство было в принципе чуждо его эгоцентричной
натуре), но ему для поддержания в среде дружков непререкаемого авторитета безумно хотелось представить утончённопрекрасную Валентину в качестве своей девушки. Валя же
никак не реагировала на его сальные ухаживания, которые
сводились лишь к тому, чтобы отпустить несколько двусмысленных комплиментов и грубо настаивать на свидании в кафе
или ночном клубе. Правда, в последнее время Леший, изрядно
подуставший от категорических отказов Валентины перевести
их детское знакомство в нечто большее, убавил свой пыл и нехотя отстал от девушки, а потом и вовсе куда-то исчез. Ходили
слухи, что местный хулиган вляпался в очередную криминальную историю и скрывался от правосудия где-то за городом.
Именно в этот период у Валентины как раз и начались романтические отношения с Антоном. Однако через несколько месяцев, к откровенному сожалению своих соседей, Леший снова
объявился в городе и, узнав о том, что неприступная красавица вовсю крутит любовь с неизвестным парнем, пришёл
в ярость. Именно в таком состоянии он и сторожил у подъезда
Валентину – долго, терпеливо, как волк, поджидающий добычу
у своего логова.
Увидев Лешего, Валя почувствовала лёгкую тревогу: он
был явно навеселе, и его мутные глаза с издевательским прищуром не обещали ничего хорошего. Леший сначала пристально разглядывал Антона, а затем, подойдя почти вплотную, громко сплюнул жвачку прямо ему под ноги и развязно
прогнусавил:
56
– Ты чё, фуфлогон, обурел в корягу? Паси тёлок в своём огороде. А с этой, если ещё раз увижу, на куски порву, понял?
Далее последовала отборная нецензурная ругань.
Антон напрягся и, сжав кулаки, двинулся навстречу Лешему.
– Антошенька, не надо! – заволновалась Валя.
– Антошенька! – противно заржал Леший, расхлебянив
щербатую пасть.
– Ну, скотина, держись!
Взбешённый наглостью Лешего, Антон размахнулся, но Леший, чувствуя себя в драках как рыба в воде, легко увернулся,
и кулак просвистел в сантиметре от его уха. Валя вскрикнула,
а Леший заржал ещё громче и противнее.
– Гляди, подруга, на кого променяла! – кинул он Вале. – На
хрена тебе этот ботаник? В рыло дать и то не может. А теперь
смотри, как надо.
Точный удар под дых заставил Антона согнуться пополам,
второй удар ногой в челюсть опрокинул его в сугроб. А ещё через
секунду Леший, оседлав соперника, приставил к его горлу нож.
У Валентины подкосились ноги. Глядя на лезвие ножа огромными от животного ужаса глазами, она не смогла даже вскрикнуть.
Леший, наслаждаясь её состоянием, нагнулся и прошипел Антону в самое ухо:
– А теперь, фуфлогон, слушай и запоминай. Сейчас ты встанешь и уйдёшь отсюда по-тихому. Дёрнешься хоть раз – останешься в этом сугробе до приезда катафалка. Понял? Понял?!
И Валя увидела, как Антон едва заметно кивнул.
Леший спрятал нож. Антон поднялся с трудом и как бы
нехотя стал отряхиваться от липкого снега. Валентина рванулась к любимому, но Леший остановил её, схватив за длинную
косу, спускавшуюся вдоль спины поверх беличьей шубки. Он
в два приёма намотал косу на руку и крепко прижал девушку
к себе. Антон смотрел на всё это тусклым и обречённым взглядом.
– Ну?! – потребовал Леший. – Вали отсюда! Быстро!
И статный капитан, юморист и балагур, завсегдатай студенческих тусовок и любимчик молоденьких девочек, поправил на
голове шапку и жалко поплёлся прочь.
57
– Быстрее! Ещё быстрее! Шевели копытами! – вошёл в раж
Леший. И Антон, ещё чувствуя на своей шее обжигающее прикосновение стального лезвия, как дрессированный медведь, послушно засеменил по направлению к автобусной остановке.
– Антон! – воскликнула вслед ему Валентина, ставшая заложницей Лешего.
Парень на ходу оглянулся, пробормотал: «Валюша, я вернусь, я скоро», – и исчез в темноте за домом. Леший, сунув
пальцы в рот, обидно засвистел ему в след и ещё крепче прижал
к себе девушку.
– Ну что, Валёк, усекла, кто теперь твой хозяин? – жарко
дышал он ей в затылок. – Хахаль твой тю-тю. И зачем ты с такой
падалью связалась?
– А ты-то чем лучше? – изо всех сил пыталась отстраниться
от своего мучителя Валентина, но туго намотанная на руку коса
причиняла острую боль от любого движения.
– Я? – усмехнулся Леший. – Я по-любому лучше. Сейчас ты
в этом убедишься.
Одним рывком он развернул девушку к себе и впился в её
губы отвратно разящей перегаром пастью.
Внезапный резкий толчок между лопаток заставил Лешего
обернуться. Перед ним стоял маленький человечек в оранжевой
курточке и большой, сползающей на глаза ушанке. В руках он
держал пылающую огнём еловую ветку и воинственно размахивал ей…
…День не задался с самого утра. Во время завтрака Тараска случайно уронил на пол тарелку с манной кашей. Тарелка,
естественно, разбилась, каша противно растеклась по полу,
и буфетчица, словно забыв о том, что виновник этого инцидента – не кто иной, как её главный помощник по уборке грязной
посуды, наотрез отказалась выдать ему вторую порцию. Настроение у Тараски испортилось, и он, даже не допив свой любимый клубничный кисель, протопал в палату и прилип к окну.
Однако привычную картину с елью и птичками ему увидеть не
удалось. Промёрзшее за ночь окно было разрисовано великолепными зимними узорами, и Тараске вспомнилось, как мать
говорила ему о том, что это рисунки самого Деда Мороза. Тут
58
же невыносимо захотелось праздника! Нового года! С сияющей
разноцветными огнями ёлочкой! С запахом яблочного пирога из
духовки! С подарками в ярких упаковках с бантиками! Тараска
ещё не успел понять, что ничего этого в его жизни никогда больше не будет, и от избытка чувств дружески хлопнул по плечу худенького, наголо бритого Мишку, лежащего на соседней койке.
Но оказалось, что Мишка тихо плакал, жуя угол замусоленной
подушки. Тараска захотел узнать причину такого неожиданного расстройства, как вдруг причина открылась сама, явившись
в образе новенькой нянечки по имени Лариса. Заспанная и вечно
всем недовольная, Лариса ненавидела интернат, куда была вынуждена устроиться после окончания медучилища в ожидании
лучшего места. Сегодня она принеслась в палату, как фурия. Её
густо накрашенные тёмно-синей тушью глаза метали молнии,
а плотно сдвинутые брови образовали на лбу гневную складку.
Под мышкой Лариса держала свежий комплект спального белья.
Прошаркав по периметру палаты подошвами стоптанных тапок,
новоявленная нянька остановилась прямо у Мишкиной кровати
и звонко стукнула ладонью по голой мальчишечьей ноге. Судя
по звуку, удар был не слабый, и Мишка протяжно взвыл и попытался укрыться под одеялом. Но неумолимая, хлёсткая, как
плеть, ладонь достала его и там.
– Вот тебе! Вот тебе! Будешь знать, как ссаться! Идиот несчастный! Дебил! – зло приговаривала нянька в такт ударам.
Мишка, спасаясь от неё, дёрнулся и упал с кровати. Он
больно ударился и ещё громче заплакал, задёргался на полу всем
своим тщедушным тельцем, как червяк на удочке, стараясь прикрыть руками голые ноги в ожидании новых ударов. А нянька
сдёрнула с кровати одеяло и простыню и вышла из палаты, оставив Мишку хныкать на полу.
Тараска не раз слышал слова «идиот» и «дебил», в том числе
и в свой адрес, – от мальчишек во дворе, от соседей и просто
прохожих на улице. Не понимая значения этих слов, он по интонации чувствовал, что они недобрые, нехорошие, обидные. Но
рядом обычно находилась мама, к которой можно было прибежать, уткнуться в плечо и пожаловаться на обидчиков. И мама
в таких случаях гладила Тараску по голове и уговаривала: «А ты
не злись на них, сынок. Они не понимают, что не тебя обижают,
59
а себя. Глупые они, а ты у меня умница». Тараска успокаивался,
и к нему снова возвращалось хорошее настроение.
Но сегодня мамы рядом не было. И, глядя на безутешно воющего Мишку, Тараска решил уйти из интерната. На этот раз –
навсегда.
Схема уже была отработана. Во время прогулки Тараска незаметно юркнул в знакомую низенькую калитку, ведущую на
свободу. Хватились его только к обеду. Позвонили Любови Ивановне. Та заверила, что Тараска у неё не появлялся. О таинственном исчезновении пришлось сообщить в милицию…
А Тараска и не думал идти к соседке – догадался, что оттуда
его отправят обратно в интернат. Он направился в магазин, где
ещё недавно работала его мать, и пробыл там до самого вечера.
Продавщицы, конечно, удивились неожиданному Тараскиному
появлению, но на их многочисленные вопросы он не отвечал.
Просто кивал головой и улыбался. Зато он тщательно вымыл
полы, до блеска надраил прилавки и за это был накормлен обедом.
Вечером, перед закрытием магазина, Тараске пришлось
уйти. Но он уже продумал своё будущее до мелочей. Тараска
решил, что днём будет работать в магазине и законно получать
причитающиеся ему за это продукты (значит, с голоду умереть
не придётся), а ночевать можно в подъезде своего дома, в подсобке на пятом этаже, где дворничиха хранила мётлы, совки
и лопаты.
И действительно, он поднялся на пятый этаж и спрятался
в тесной комнатушке, которая не запиралась, так как случаев
посягательства на свой старенький инвентарь дворничиха не
помнила. Конечно, спать там было негде и не на чем, но Тараске
удалось найти две старые рабочие куртки, которые он бросил на
пол и свернулся на них клубочком.
В эту первую ночь самостоятельной жизни Тараске спалось
недолго. Он проснулся часа через два, повозился на тряпье, пытаясь улечься поудобнее. Было жёстко, неуютно, ноги упирались
в батарею, от курток пахло чем-то резким и неприятным. Сон
куда-то испарился. Тараска повздыхал, посопел, нехотя поднялся и от нечего делать приник к грязному стеклу крошечного
60
окошка. За окном была ночь. Но тусклый фонарь худо-бедно
освещал кусочек улицы у самого подъезда и маленькую лавочку – излюбленный партер местных старушек. И у самой этой
лавочки Тараска разглядел расплывчатые очертания нескольких
фигур, одну из которых он узнал бы из тысячи. В следующую
секунду короткие ножки уже торопились вниз по лестнице.
Тараска выскочил из подъезда. Он видел всё: как Леший,
оседлав Антона, угрожал ему ножом, как испугалась Валя и как
Антон скрылся в темноте, оставив девушку биться в корявых
лапах Лешего. От страха Тараскино сердце заколотилось гдето у самого горла: Валя, нежная, милая Валя была в опасности.
Ему хотелось заорать во всю мочь и кинуться на Лешего, но детский мозг заработал с неожиданной взрослой ясностью. Тараска
остро ощутил, что ему, маленькому и слабому, не победить великана Лешего, что голыми руками его не возьмёшь. Он пошарил
в карманах, но не нашёл ничего, кроме смятого троллейбусного
билета. Под ногами валялась еловая ветка, но такая тонкая и
ободранная, что в качестве орудия борьбы никак не подходила.
Тараска мгновенно обшарил глазами двор и наткнулся на остатки костерка, тлеющего в старом ведре. В любую другую минуту
этот костерок показался бы ему кратером вулкана, изрыгающим
смертоносную лаву, и заставил улепётывать во все лопатки. Но
сейчас Тараска, пересилив ужас, шагнул прямо к кострищу и, зажмурив глаза, сунул туда краешек еловой ветки, которая мигом
превратилась в пылающий факел. И с этим факелом в руках Тараска бросился на помощь Вале.
…Леший замешкался лишь на мгновение. Он узнал Тараску.
Его, как местную достопримечательность, знали во всех окрестных дворах.
– Тебе чего? – недовольно спросил Леший, косясь на горящую ветку.
– Пус-ти Ва-лю, – неожиданно чётко и твёрдо произнёс Тараска. Это была первая фраза, сказанная им после смерти матери. Он долго и упрямо молчал, словно копил силы, чтобы в эту
решающую ночь говорить с Лешим на равных. Но Леший не
оценил такого героизма. Он видел перед собой лишь соседского
61
«дурачка», нескладного, неуклюжего и обычно очень миролюбивого. Однако сегодня этот тихоня словно с цепи сорвался
и очень мешал Лешему, который был уже в предвкушении долгожданной победы над строптивой Златовлаской.
– Ты чё, дебил, сбежал из дурдома? – прохрипел Леший.
– Пус-ти Ва-лю, – снова отчеканил Тараска, топнул ногой
и вытаращил для пущей острастки глаза. Лешему эта картина
показалась настолько потешной, что он громко захохотал, заржал до слёз, до колик в животе и уткнулся в воротник Валиной
шубы. И Тараска увидел, как по Валиным румяным от мороза
щёчкам бегут хрустальные слезинки. Этого вынести он просто
не смог.
– Ты похой! – объявил он Лешему.
– Отстань, идиот! – отмахнулся тот, оторжавшись, но тут
же взревел: – А-а-а! Гад! – и выпустил девушку, потому что прямо ему в лицо полыхнуло обжигающее пламя. Тараска превратился в разъярённого зверька и ткнул веткой в нос агрессору.
Однако он не знал, что имеет дело с матёрым волчарой, который никому не прощает даже мелких обид. Леший выбил факел
из рук Тараски и рванул его за воротник. Лёгкое тельце перелетело через плечо Лешего, упало на дорогу и тут же скукожилось от безжалостных ударов крепких ботинок сорок шестого
размера. Последнее, что слышал Тараска, – это истошный крик
Вали.
…Скорая мчалась, вопя сиреной и заставляя встречные машины прижиматься к обочине. На выбоинах машину подбрасывало, и худенькое тело, распластанное на холодных, жёстких
носилках, вздрагивало, белёсая голова, вся в ярко-бордовых
пятнах запёкшейся крови, послушно кивала в такт ревущему
мотору. Хмурый пожилой фельдшер, торопливо освободив из
рукава куртки бумажно-белую безжизненную руку, вставлял
иглу в тоненькую, как речка на топографической карте, вену,
пытаясь наладить капельницу.
После короткого осмотра Тараску с подозрением на внутреннее кровотечение стали готовить к экстренной операции.
Медсёстры, сочувственно перешёптываясь, осторожно обмывали разбитое лицо, распухшие губы и подкладывали под спину
62
специальный валик: вывихнутая лопатка торчала, словно маленькое крылышко.
Тараска не чувствовал боли: он был без сознания. Лишь на
операционном столе перед самой подачей наркоза он очнулся,
приоткрыл щёлочки-глаза и тихо промяукал: «Таласка холосый». Операции он не перенёс…
Похоронили Тараску без слёз и сожалений. Двое кладбищенских рабочих чётко и быстро выполнили свою привычную
миссию, забросав землёй неказистое тело несчастного «дурачка». Никого из родных и знакомых при этом не было. И с этой
минуты судьба одинокой безымянной могилки была предопределена. Через год невысокий холмик зарос травой и сорняками,
а спустя несколько лет и вовсе сровнялся с землёй…
…Настольная лампа мягко освещала хрупкий силуэт миловидной девушки, склонившейся над учебником философии
и пытавшейся вникнуть в суть экзистенциализма. Рядом, трогая
мохнатой лапкой упавшую на страницы золотую прядь, смешно
таращил глаза маленький пушистый Тараска…
Как собака плакала,
но никто этого не заметил
Очерк
Однажды мне довелось присутствовать на открытом уроке
литературы в седьмом классе одной из общеобразовательных
школ. Тема – «Анализ стихотворения С. Есенина «Песнь о собаке». Урок проводила учитель высшей квалификационной
категории (это важно!) – молодая, энергичная женщина. Меня
сразу привлекло оформление классной доски: всё её пространство занимали иллюстрации, изображающие плачущую собаку,
тоскующую о своих погибших щенках.
Однако, к моему глубокому разочарованию, трогательные
рисунки на доске жили своей жизнью, а ученики седьмого класса – своей. Урок начался с того, что ребята с помощью учителя
повторили особенности лиро-эпического рода литературы. Потом учитель обратился к названию стихотворения, и ученики
вспомнили всё, что знали о жанре «Песнь», начиная с известной
«Песни о вещем Олеге».
Наконец, добрались и до самой «Песни о собаке». Учительница зачитывала отдельные стихотворные строки и предлагала
ребятам следующие вопросы:
– Почему рождение щенков случилось именно утром?
Ребята отвечали, что утро – самое светлое, доброе время
суток.
– Почему именно в ржаном закуте появились на свет щенки?
Ребята узнали, что рожь изначально являлась символом
плодородия на Руси.
– Почему именно семерых щенков родила собака?
В ответ прозвучало, что семь – это магическое число русской литературы.
64
– Почему щенки были именно рыжего цвета?
– Почему хозяин вернулся домой именно вечером? И т. д.,
и т. п.
Вот так, поверяя алгеброй гармонию, учительница добралась до конца стихотворения. В финале урока был сделан вывод
о том, что, как говорил Экзюпери, «мы в ответе за тех, кого приручили». На этом, собственно, урок и закончился.
Казалось бы, что ещё нужно? Речь детей была грамотной,
они активно поднимали руки, охотно отвечали на вопросы. Но
меня неприятно поразило то, что эти двенадцатилетние ребятишки абсолютно равнодушно обсуждали трагедию собачьей
судьбы. С такой же небрежной невозмутимостью они могли бы
описывать парту, за которой сидят, или цветочный горшок.
…В синюю высь звонко
Глядела она, скуля,
А месяц скользил тонкий
И скрылся за холм в полях.
И глухо, как от подачки,
Когда бросят ей камень в смех,
Покатились глаза собачьи
Золотыми звёздами в снег.
Собака на иллюстрациях плакала огромными слезами
и выла на луну, а на лице маленьких литературоведов не дрогнул
ни один мускул. Случайно ли это? Я уверена, что не случайно.
Как часто, к сожалению, школьные учителя преступно забывают, что главная цель изучения литературы в школе – не заложить в умы учеников некую сумму сухих теоретических знаний, которые лягут там мёртвым грузом, а воспитать чуткого,
думающего, эмоционального, отзывчивого человека. Как часто
учителя увлекаются анализом приёмов и средств создания художественного произведения, забывая о самом главном – о том,
для чего оно было написано.
Литература – это вид искусства, а искусство, как сказано,
кстати, в одном из учебников литературы, «должно формировать взгляды, чувства, характер человека, пробуждать любовь
65
к прекрасному, воспитывать готовность к борьбе за торжество добра и правды». Может быть, кому-то покажется, что это
слишком пафосно звучит? Возможно. Однако лучше и точнее не
скажешь.
Я много думала о том уроке и пришла к выводу, что учитель
изначально пошёл неверной дорогой. Если бы, обратив внимание на название есенинского стихотворения, он увидел не только слово «песнь», но и задумался бы над дальнейшим – «о собаке», то всё пошло бы совершенно по-другому.
Действительно, странное, на первый взгляд, название:
«Песнь о собаке». Традиционно песнь – это произведение героического характера, которое посвящалось смелым, сильным людям, отважным князьям, воинам, личностям необыкновенным.
А у Есенина «Песнь о собаке». Почему? Если бы учитель призвал задуматься над этим вопросом, то ребята бы поняли, что
собака для поэта – это тоже своего рода личность, и личность,
нисколько не уступающая человеку, ничуть не ниже его. Во всяком случае, собака у Есенина способна так же чувствовать, так
же страдать и так же любить своих детей всепоглощающей материнской любовью.
И после такого вывода перед ребятами во весь рост возникла бы уникальная, самобытная фигура самого автора стихотворения – Сергея Есенина, о котором на уроке вообще не было
сказано ни слова. Можно было рассказать ребятам о том, как
Есенин читал это стихотворение Максиму Горькому (об этом
пишет сам Горький в своих воспоминаниях) и как поэт – крепкий деревенский парень – произносил последние строки, еле
сдерживая слёзы. Впоследствии Горький отметил, что «Есенин
первый в русской литературе так умело и с такой искренней любовью пишет о животных».
Расскажи об этом, учитель! Расскажи вдумчиво и эмоционально. Расставь правильные акценты. И всё! Дети твои!
Делай с ними всё, что захочешь. Предлагай любые вопросы,
используй любые методические приёмы. Можно уже не бояться, что стихотворение не найдёт нужного отклика в детских
сердцах.
Впрочем, урок, о котором я написала, был очень высоко оценён администрацией школы и гостями из Управления
66
образования. Было отмечено, что «учитель умело владеет
современными методическими приёмами анализа стихотворного текста».
...Прозвенел звонок. Дети спокойно собрали свои вещи
и не торопясь покинули класс. Около доски с рисунками никто
даже не задержался. И я подумала, что, к сожалению, вряд ли
когда-нибудь ребятам захочется перечитать это пронзительное
есенинское стихотворение. Учитель, сам того не желая, трудолюбиво и грамотно воздвиг на уроке надгробный памятник
поэзии…
Содержание
«Моя мама – училка!» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 3
История одного раскаяния . . . . . . . . . . . . . . . . 13
День учителя . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 20
Простое звание – Учитель . . . . . . . . . . . . . . . . 36
Тараска . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 37
Как собака плакала, но никто этого не заметил . . . 64
16+
Литературно-художественное издание
Зверева Екатерина Борисовна
МОЯ МАМА – УЧИЛКА!
Рассказы
Выпускающий редактор: Ю. Бухтиярова
Корректура: Е. Оспенникова
Компьютерная верстка: А. Шатунов
Дизайн обложки: Д. Шилов
Подписано в печать 00.00.2015
Формат 60х90/16
Бумага офсетная
Тираж 100 экз.
ООО «Авторская книга»
121069, Москва, ул. Большая Никитская, д. 50/5
Тел.: +7 (495) 215-14-25
www.izdat.ru
Документ
Категория
Художественная литература
Просмотров
2
Размер файла
276 Кб
Теги
мама
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа