close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

В звуке отсутствия. Luxury

код для вставкиСкачать
1
~I~
Под измождёнными половицами дома, учтённого к сносу, таится неведомая форма жизни. К
опустевшим помещениям прислушивается, хочет понять значение звуков, играющих в мире. Выбитые
оконные рты свистят, и бьют плетями холодных струй. Пыльные коридоры отзываются скрипом и
стуком. Лоскуты обойной кожи – тяжёлое шуршание древних страниц.
Неведомая форма отмечала изменения в жизни дома: однажды происходил громкий шум, и
общее звучание тише стало. Вместе с топотом, криками, скрежетом, громыханием – уходили те, кто
наполнял мир привычным. Так возник звук отсутствия. И здесь, внутри, не получалось достигнуть
ощущения уюта, какое посещало прежде. Разнополые голоса, врывавшиеся порой с усиленной
страстью, странные, не всегда приятные жидкости, проникавшие под скрипучие доски – благодаря и
вопреки таковым раздражителям форма жизни попадала в мягкий охват умиротворённости. И когда
затихали реплики… высыхали потёки… и меж половиц переставала угадываться яркость… довольная
налаженным порядком жизнь дремотно замирала, ни кем и ни чем не опознанная.
Внутри же звука отсутствия, овладевшего пыльным, покинутым лабиринтом, внутри свиста,
скрипа и шелеста – настроение формы оказалось непонятным. Так бывало в редкие периоды, когда
наиболее родные голоса удалялись надолго из слухового поля. Предшествовали этому шумы, подобные
тем, что возвещали недавно об окончательном изъятии источников звучания, но не столь интенсивные
и категоричные. Новое, непонятное состояние стало квинтэссенцией периодов отсутствия близких
голосов. И если прежняя реальность позволяла сосредоточиться чётче на словах дальних, приложить
дополнительные усилия к постижению их, то сейчас привычные возможности отсутствовали с
сокрушительной однозначностью.
Я кто, а?..
Замирает жизнь. Кажется, будто разом навалились оглушительные случаи, когда цепенеешь,
лишившись любых умений и мыслей; вот сверху что-то рухнуло, даже половицы треснули (падал
шкаф), вот жутко зазвенело, и дикий, ледяной вой ворвался (разбивали зимнее окно). Всякий раз
реальность переставала существовать, малейшие движения её, если и происходили, то не могли
проникнуть сквозь застывшую форму. Но теперь появилось нечто другое. А новый вопрос жизни: кто я?
Пребывать в состоянии отсутствия ответа можно долго, но если перебродить, вообще теряется
интерес. Не найдя решения сходу, форма расслабляется. Буднично проступает скрипящий,
шелестящий мир, и с лёгкостью жизнь ныряет в неизбежно привлекательное прошлое.
Только давай сразу договоримся, – заявляет сама себе, – непозволительно прятаться там! Я
погружаюсь, дабы разрешить возникший вопрос. Нужно напрячься максимально, вспомнить,
получалось ли намеренно, или случайно раньше опознаться? Ну, может не полностью, хотя бы
частично… Хотя бы частично! Ну же!
~II~
Zадолго до тоталитаризма звука отсутствия сверху слышались голоса, чью принадлежность
определить было невозможно. Эмоции наполнены такой же, и даже большей страстью, чем скандалы
привычных обитателей. Длительный период неведомая форма жизни ощущалась невольницей
2
докучливых игрищ, непрестанного топота, умолкавшего лишь ко времени прекращения яркости (детей
укладывали спать); в эту же пору тесный подпол принимал на себя атаку прескверных жидкостных
масс.
Насыщенное, уверенное, гулкое: г у у у у у У У У у у у у у … И чуть ближе: г у у У У у у
у ! . . – Атрибут эпохи страстной, одна из игр. Звук накатывался равномерно, достигал пика над
формой, и тут же удалялся. Монотонность его, неопределённость возникновения и завершения вводили
в лень. Нечёткие раздумья тогда ближе всего выражались: «О Смысле вообще». А настрой такой, что
изначально ясно – если не найдётся ответа, всё равно останешься беспечальной.
Как-то в игру (дети катали тяжёлый, мраморный шар друг другу) внедрилось разнообразие.
Теперь гул начинался со слова, произнесённого тонким голосом:
- Да.
Совершался путь, и в противоположном конце встречалось тонкое:
- Нет.
Да и нет. А спустя несколько повторений – звонкий смех, резкий, переходящий в хихиканье. Стук
тяжелого предмета…
Вспоминая себя внутри звучания этой игры, жизнь лучше понимает то состояние. В прошлом
закончилось всё просто, тонкие голоса покинули дом, дальше как обычно шло. Эпоха не потребовала
никаких выводов, и легко было отдаться прежнему течению. Да. Но в звуке отсутствия приходит
щемящее осознание, насколько важно, оказывается, понять, зачем я слушала их всех? Зачем
фиксировала всё это? Уясняет жизнь, что созрела для исследований.
Г у у у у у – нависала уже тяжесть Смысла. Вот он, влекомый мимолётными обладателями
нежных слов, дразнит миниатюрным реактивным двигателем, потом достигает, равняется, а ты
пялишься, слыша Смысл, но не видя его. И, обескураженная, не найдя никакого удовлетворяющего
решения – слушаешь, как удаляется. Нет.
Итак. Я – то, что слушает. Я – то, что фиксирует. Пытаюсь понять, зачем. Какая подвижная
мысль, и как сильно отличается от прошлой, ленивой вязи. Но ответа по-прежнему нет. Не слишком ли
я разочарована тем, что получаю вместо ожидаемого. Вот бы помочь себе… Например?.. g u u u u
Послушай, а когда началось всё это? Фиксирую я, ну. Слушаю, это понятно, и вряд ли повторения
требует
(когда в другом доме осознаешься)
но разве определено, откуда вообще появилась я?
Задорный поворот мысли, подстёгивает, но разочарованность, предшествовавшая подъёму,
заставляет подойти к следующему этапу с большей осторожностью.
~III~
Бескрайнее, теряющееся в кочках, тумане, тёмной воде и трясине – покрывало памяти
подтягивается всё ближе и ближе. Давние ощущения, эпизоды и мотивы проступают в блёклых узорах.
И, наконец, зацепилось за что-то. Ползти дальше не хочет, как ни тяни. Мысленный взор перед
спинами тёмно-серых призраков. Это настолько далёкое прошлое, что не получается нащупать ни
одной знакомой мелочи для прояснения.
Форма жизни чуть отступает, вид непроглядного полога вселяет тревогу. Звучание дома тогда
представлялось скорее тусклым, будто кристаллизировалось на морозе, срослось с материей и
превратилось в изображение. Звук стал картиной. Кажется, что движения были неспешными,
размеренными. Степенно шествует по коридору один из обитателей, два шага получаются
шаркающими, останавливается возле двери, поворачивается ключ, и всё наполнено большим смыслом,
почти великим. В ближнем пространстве тоже много значения, комод и шкафы гремят челюстями
ящиков, стулья играют в шахматы собой, стены щёлкают суставами выключателей,
(…внутри энергия, яркость растёт на ней …)
а в голосах, среди которых выделяются те, что жили очень долго рядом, а потом внезапно исчезли
(умирали родители), чудится нечто, способное дать разгадку, объяснить п о ч т и в с ё.
3
Форма вспоминает шёпот простыней, птенцовый крик пружин и сопение, прерываемое редким
стоном. Было два типа композиций: в одной кровать, или диван надрывно, отчаянно молились кому-то
(в солёной страсти переплетались тела), а в другой мучительно высокие ноты исходили от источника
яркости (женщина мыла оконные стёкла). Врата распахиваются, тёплый свет мёдом пропитывает
половицы и согревает жизнь, в свежем воздухе быстро двигается чья-то нежная рука с мокрой тряпкой,
и протирает, протирает… Смыта пыль улицы, вены и устья высохшего дождя.
Вдруг форма догадывается о чём-то, переносит движения на стену тумана, сокрывшего прошлое.
И тёмно-серая дымка начинает спадать, растворяется в мелодии тысяч оживших «вчера».
Хочется раскачиваться в такт, нечто забытое давно – возвращается и завораживает. Ни тени
досады не остаётся, и манит сочная ягода подступающего открытия. Приходит оно с первым звуком.
Громкий гудок, такой может сильно напугать, если услышишь в темноте ночной, пробираясь для
свершения болотных дел. Дук-дук! Дук! Напоминает кряканье, и веселит. А блёклое прошлое
преображается, реальным и живым становится, расцветают вкусные краски, но всё же чуть
приглушены жёлтым фильтром, игнорировать его не составляет труда.
Дук-дук!..
Потешную утку сопровождает тарахтенье (по улице ездил моторизированный экипаж), жизнь
отметила звуки эти, как признаки совсем чужих движений, не относящихся к дому, – то, от чего всегда
отстранялась, понимая невозможность сближения. И действительно, вспоминает она, вне дома было и
остаётся такое количество источников звучания; не опасаясь соврать ненароком, можно говорить, что
где-то там их непостижимо больше, чем слышала я за все времена… С того самого момента, как
появилась. Кстати, где же эта родовая точка.
Движение мысли в эпизодах давно минувшей реальности вылепило двоякое чувство. С одно
стороны, радостно, что звуки снова стали собой, а не картиночным мутантом, и краски вернули яркость,
но с другой стороны, никакой новизны нет. Здесь больше шуршания одежды (наряжались обстоятельно,
дамы особенно), тон голосов повышался гораздо реже, шаги редко перерастали в бег. Такие манеры
больше не кажутся исполненными тайного смысла, не являются уже кладезем разгадок.
В сущности, – отмечает жизнь, ещё раз погладив мыслью старое пространство, – за тёмным
туманом то же самое, что и перед ним.
Кажется, словно. Я была просто. Всегда…
~IV~
На фотографической карточке, старой, как перепись населения Атлантиды, чёрно-белое
изображение сначала выцвело, затем пожелтело, а потом расцвело разводами плесени: ребёнок в
шортиках и матроске держит куклу забавную. Её фарфоровая голова большая и тяжёлая, бледная луна
неподвижного лица тупо смотрит туда, куда повернут неловкие детские ручонки. Малыш скачет и
бегает по комнате, контраст весёлого познания и – психоделики плесневелых оттенков. Ножка в чёрном
ботиночке выворачивается неправильно, ребёнок наскакивает на железную решётку кровати. Падает
на пол кукла, луна расшибается на куски: несколько больших и бессчётное количество маленьких и
микроскопических. Часть фарфоровых брызг попадает между половиц, кусочки ложатся рядом с
формой жизни, в данный момент она смотрит на них. Привлекательность прошлого тает, как
атлантическое мороженое со вкусом драконьего ириса – в полдень летнего солнцестрадания.
Покрывало съезжает, приближая исходное положение. Форма взирает безучастно на процесс
возвращения в настоящее. Мелькают ностальгические эпизоды, не задевающие более радостных струн,
повсюду однообразный шорох покинутого дома, заглушающий былое. Но в одном месте что-то
привлекает внимание, мелочь, как ей удаётся. Так… что это там? Жизнь останавливает демарш, и
прилагает усилие, чтобы сосредоточиться на
явлении, действии, ком-то, чём-то
том, что хочет убить грусть, начавшую становиться сладкой. Это связано с возникновением яркости.
Видов сияния, медузами просачивавшегося в щели, так много, что хватит на толстый каталог.
Всевозможная яркость, разгоняющая мрак подпольный. Начнём с классического, утреннего ореола.
4
Выводит из дрёмы, пухлой, тёплой, перезревшей в баюкающей ночной темноте, – и вводит в спектакль,
где всё явственнее нарастет милая, надоевшая, необходимая суета. А бывает, утро прячется в высокой,
пасмурной хмурости, и не заметишь, как получилось, что ночь вдруг сменилась мокрыми
марширующими лапками (капли о карниз). Но и тогда заметно ярче становится, приходит настроение
внимательного наблюдения жизни.
Неисчислимые оттенки и мотивы в каталоге солнечных зайчиков. Так много сменилось
атмосфер, иногда одна от другой лишь тонким штрихом отличалась… Их неохватная масса предстаёт
разом, и молча требует ответа. Миллионы состояний жизни хотят узнать, зачем они были. Зачем
рождались и умирали от какой-то перемены яркости. Неужели мы только сопровождали тебя, как рабы,
и не имеем права узнать о собственном смысле?
Под измождёнными половицами дрогнула мыслеформа: переполненный Колизей с тысячами
возмущённых, сотрясают кулаками, но грозность кажется неопасной и даже смешной. Жизнь понимает,
что рискует быть погребённой под тоннами частностей, если позволит им украсть все ниточки
внимания, всю энергию, ещё горящую для познания.
Сумбурные массы в тревожном движении, оттенки и мотивы усиками и хоботками быстро
исследуют соседние скопления, находят что-то общее, и примыкают, сливаются. Жизнь отмечает
порядок, обнявший разноцветные облака, а ещё тяжесть от проделанной работы. Тем не менее,
утомление пока не главное. Миллионы настроений и разновидности света определяются в два потока.
Неведомая форма понимает, что и яркость всегда имела, по сути, два варианта. Первый источник
находился вне дома, а другой свет приходил по воле обладателей разнополых голосов.
Когда окно становилось зимним, надолго заполненным холодной темнотой, они поддерживали
свет, шедший сверху комнаты, от обжигающего глаза. Иногда не получалось… щёлкали на стене, вон
там, возле входа, но привычного чуда не происходило (перебои с электричеством). Голоса оживлённые,
испуганные, повышенные, или сдержано тревожные обсуждали ситуацию, потом спектакль
превращался в шаркающую неуверенность. Кто-то натыкался на мебель, на стену, и жизнь замирала,
ожидая взрыва ещё одной фарфоровой головы, но следовали крики, стоны от боли, ругань. Затем,
подрагивая, появлялось тусклое сияние, исходило от того, что бережно держали перед собой, и казалось
почти таким же живым, как те, кто нёс (свечи в руках). Этот редкий свет был намного интереснее, чем
повседневная жгучесть сверху комнаты. В его тепле движения и звуки складывались в таинство, будто
обладатели голосов совершали обряд.
Отчётливо представился яркий язычок, трепещущий от малейшего дуновения, и как же
несправедливо, что такое манящее чудо могло быть уничтожено неверным движением… За поворотом
спокойной реки каменным идолом встречает понимание чего-то важного. Да, огонёк красивый,
завораживающий, но не он привлёк внимание и отменил демарш. Жизнь проплывает сквозь облако
серых, прозрачных мотыльков, потом отряхивает пыльцу и оставляет последнее сомнение.
Вот, возле входа. На стене, где они щёлкали, – вспоминает она. – Там есть другая форма.
~V~
В катакомбах памяти сдавленно каркает дверь, а шпалы ступеней уходят в призрачный
чернозём. На дне, соседствуя с ящиками и шкатулками, богатырём стоит крепкий большой сундук.
Бока и крышка стянуты медными поясами, покрывшимися патиной, могучее деревянное чрево будто
скрывает волшебное вино. Здесь жизнь хранить самые дорогие воспоминания, тайны необыкновенные.
Они дороги из-за неразгаданости, и сначала были просто интересными, а со временем, сквозь
наслоившиеся эпохи, стали казаться тем, что содержит ответы на вопросы о самой сути жизни. А
потом… забыли их.
С приятной ностальгией форма поднимает образ свечи над содержимым. Вот круглая жестяная
коробка, на терракотовой крышке серебристым индиго выведен глаз в треугольнике. Форма проникает
внутрь и сближается с россыпью гладких, разноцветных камешков. Одни прозрачные, другие
дымчатые, или непроглядные. С улыбкой и лёгким удивлением вспоминается, что когда-то можно было
взять камешек и увидеть прошлые, настоящие, будущие события в одном из дальних помещений дома.
5
(умела ведь)
Рядом с круглым жестяным боком вырастает корзинка с клубками пряжи. Но это не пряжа:
игрушечные бугристые планеты состоят из разноцветных верёвочек, на которых различными способами
сделаны узелки. Клубки запахов, – вспоминает жизнь. Если прикасаешься к ним, то чувствуешь запахи
прошлого. Тёмные и сложные верёвочные суставы пахнут резко, а светлые возвращают во что-то
приятное, радостное: в летнее окно залетело погостить цветущее дыхание, из помещения с горячим
шкафом несётся вкусное.
Болотно-зелёный узел тычет неведомую форму – в жидкости, заливавшие подпол в периоды
звонких голосов. И хочется сбежать от корзинки с планетами.
Тёплое сияние выхватывает в углу толстый переплёт. Вспоминается, что это альбом: страницы,
слишком толстые для книжных. Аккуратно прошитые картонные вкладки. Различается название на
непонятном языке. Ниже символы, напоминающие ту штуку… которая находилась в доме давно, в
ближней комнате, на ней красовался рельефный конус, была трещащая палочка и ещё туда клали
чёрные блины. Штука звуков.
Альбом звуков, – вспоминает жизнь. В нём коллекция наиболее важного звучания, когда-либо
наполнявшего мир далёкого прошлого. Наверно, думает форма, в подвал памяти меня звал именно
альбом. Есть на его картонках что-то, с чего началось… Да, щёлканье на стене.
История необычности этой небольшой стенной провинции запечатлена в первой трети книги. На
плотной вкладке выпуклые строчки сложных иероглифов. Под ними в такой же технике чеканки –
рисунок, форма приближается вплотную, хочется вдруг ощутить всё это, поздороваться как с живыми.
Неровный овал с конусом наверху, похожим на «корону» штуки звуков (голова под остроконечным
колпаком), а ниже сливается всё с густым переплетением линий, пальцев, колен, зубов (некий
механизм). Жизнь пропитывает страницу, затем поднимается выше, на уровень иероглифов. И звуки
возвращаются.
В день первый пришли жрецы. А сначала дом стал театром суеты, обитатели спешно топотали из
комнаты в комнату, постоянно обсуждали нечто друг с другом, и даже наедине с собой, неоднократно
переставлялась мебель. Наконец, голоса знакомые уступили место кому-то новому.
Издалека нарастали шаги, каждый с металлическим бряканьем (пряжки на сапогах мастеров).
Говорили новички размеренно и негромко, жизнь быстро отметила особые слова. Новые, очень
сильные, имеющие начинку явную, и сакральную: после начинались причудливые действия, и понятно
было, что в будущем вскроется другое предназначение. Отметив последнее обстоятельство, неведомая
форма нарекла новых обладателей голосов жрецами.
Помещения подверглись небывалому изучению (пара цветных камешков рассказали, что жрецы
присутствуют и в других частях дома), стены и потолок предоставили поля свои для странных действий,
готовилась ритуальная разметка. Из массы звуков выделялись те, что издавали инструменты и вещи
(уютное, скрипящее трение кожаных сумок, позвякивание внутри). Вскоре началось преобразование
материи дома, и хоть цель была непонятна, но действия имели столько уверенной настойчивости, что
любые сомнения в их необходимости рассеивались.
В день второй из плоти стен извлекались части, а в получившиеся траншеи юркали длинные
тонкие змеи. На разной высоте укреплялись коробочки, в них сплетались змеиные хвосты. На потолке
воцарилась торжественная конструкция с прозрачными сферами, жизнь заворожённо уставилась на
них сквозь щели. Особенно эффектно выглядел первый ритуал: жрецы обменялись специальными
словами, один из них щёлкнул на стене, и жгучая яркость утвердилась в удивлённой комнате.
Цель преобразований, – понимает жизнь, – создать главное направление эволюции Дома.
Изменения высекли глубокий узор впечатлений, и неведомая форма ощущала мир по-другому.
Привычное хотелось трогать, как в первый раз, а ещё нарисовалось новое, неопределённое будущее.
Казалось, всё не может оставаться прежним, если произошло то, что и представить невозможно. Но
особенность щёлкающего места заявила о себе только с возвращением прежних обитателей.
6
Первые догадки возникли, когда один голос звонкий долго суетился возле. Щёлкал и щёлкал,
щёлкал и щёлкал, вызывая то яркий свет, то полумрак.
(…да и нет…)
(Руслан, прекрати сейчас же!!!)
Потом на низком тоне взорвался другой голос, и манипуляции временно прекратились. Комната
покинута, закрылась дверь. В сумраке жизнь прислушалась к остаткам движений. После сильных
эмоций в воздухе зависали едва различимые контуры, наблюдать за ними не всегда получалось, ведь
источники не стремились покинуть мятежное поле, и волны, уже совершённые, замешивались в
резкости следующих. А сейчас было видно, как бледные протуберанцы опадают и медленно
растворяются, не касаясь пола. Жизнь впала в лёгкую приятную меланхолию, и внимание коснулось
места рядом с входом. Наверно, очень устало оно после таких долгих, изнуряющих актов.
Так ожила эта часть дома.
Догадки о существовании кого-то ещё, похожего, не переросли в нечто решительное. Например, в
желание… поговорить.
Иероглифы на плотной странице поют о драгоценных приметах, когда проявлялась необычность.
Однажды ночью место разозлилось. Форма чётко увидела сноп ярости, стегающий тьму и бесцеремонно
срезающий дремоту. Вспомнилось, как несколько дней один из обладателей голосов совершал
манипуляции с силой, большей, чем требовалось (отец выключал свет ударом кулака). И место
накопило обиду.
В другом куплете резвятся шуршики. Крошечные, немые существа, не похожие ни на кого из
дома. Форма привыкла их игнорировать, хотя они единственные, кто способен соприкоснуться с ней понастоящему. Шуршики суетились под полом, а с приходом темноты проявляли смелость, и порой, от
нечего делать, наблюдала жизнь, как быстро скользят по комнате маленькие точки. Как-то раз одна
проникла внутрь стены у входа, и вдруг с треском возникла яркая игла, шуршик навсегда затих. Так
место дало смерть.
Форма прикидывает вес догадок (авоська с кабачками), и представляет вход в комнату, каким
выглядит сейчас. Дверь отсутствует, на косяках безобразные раны облупившейся краски и вмятины от
ударов. Застыла отогнутая, искривлённая, ржавая петля. Щёлкающее место сворочено, чёрная
коробочка повисла на тонких жилах – случайная инсталляция с названием «Кишки мёртвого гномика».
Скорее всего, – думает жизнь среди пыли, обломков и лоскутов обойной кожи, – я была всегда,
поэтому не получается узнать, когда и откуда появилась. Я просто фиксирую то, что происходит. Не
покидая подпол, и не понимая, зачем делала и продолжаю всё это. Если нет памяти о рождении, можно
ли понять, кто ты?
Но я видела, как появилась другая форма. Может, кто-то видел и моё возникновение?
За окном знакомые звуки, – из тех, которые хочется отгонять, ощущая невозможность сближения,
но не получается. Существа, их производящие, особенные, сомнений нет.
Жизнь мысленно зависает перед отверстием, откуда на тонких змейках спадает чёрная
коробочка. Я ощущала эту другую форму. Никогда не сравнивала себя с ней, даже общаться не желала.
Не двигаюсь, не понимаю, зачем делала и продолжаю, – повторяется где-то в пыли. – А что, собственно,
я совершаю? Нет… всего лишь сохраняю одно и то же состояние…
~VI~
Знакомое раздаётся ближе, за окном хулиганят чайки.
Хочу сказать кое-что, начинает она. (Прозрачные волны слов появляются перед тёмным
отверстием.)
О тех, кто отсюда ушёл. Легион и маленькая тележка обладателей голосов. Теперь, вероятно,
сотрясают воздух где-нибудь ещё. А что осталось? Память о том, как слушала. Знаешь, сейчас понимаю,
откуда интерес к бестолковым движениям. Преувеличивала значимость обитателей, ведь обладали тем,
чего у меня никогда не было. Могли пойти вон туда, а потом обратно. Передвинуть стул могли, уронить
7
шкаф. Открыть окно и скрипеть по стеклу… Все они шумели, их оболочки играли друг с другом и
кусками мира.
А у меня оболочек. Не было никогда. (Это повисает дольше.)
Оставалась безликою формой. Хорошо ли в таком состоянии? Приятно после шумного дня
очутиться, наконец, в тишине и спокойствии, приятно слышать, когда после долгого отсутствия
возвращались знакомые… Опять связано с кем-то, а не лично со мной. Всегда другие владели
настроением. Нет, вряд ли мне было хорошо. Кажется, что те настоящие, кто находился внутри
шумных, производящих кучу проблем оболочек, специально снова и снова принимали эти образы,
чтобы иметь возможность самим определять жизнь. А не быть запахом цветов, путешествующим по
воле ветра. Не быть ветром, возникающим и рассеивающимся. Не быть пылью, которую сотрут без
жалости.
Наблюдала за всем, думая, что так становится лучше. А здесь и сейчас, внутри сквозняка,
пыльного дерева и древних страниц очевидной становится невозможность составить собственное
счастье. Если не вырастишь оболочки вокруг своей сути, если не создашь кучу проблем, не примешь
некоторых иллюзий и не начнёшь питать их живой энергией.
Неведомой форме так захотелось общения. Чтобы понять, кто я? Или получить опыт
обсуждения своих мыслей, а не единственно наблюдения? Наверно, и то и другое.
А другие настоящие понимали, кто они? И разбирались вообще, что происходит… Неужели
действительно казалось, будто они-то уж всё о себе знают?
(лишь одна из фантазий жизни)
Спонтанный анализ минувшего подвёл к осознанию, что я представляла собой небытие с самого
начала, без идентификаций. Значит, можно быть формой и не составлять образ… Значит, быть собой –
это быть никем? Кажется, некоторые вещи лучше не понимать. Таким, как я. Никогда.
Истеричным, печальным криком отзывается мир внешний. Окно ловит взгляд жизни, в
доступном куске неба пронеслась чайка. Те настоящие, внутри обитателей, принимали их образ – и
становились пленниками проблем. А существо в небе такое вольное… Жизнь ощущает небывалую
тяжесть неведомой своей формы, и понимает, почему редко слышит птиц: есть оболочка и при этом они
свободнее других. Что делать существу свободному в месте проклятого одиночества?
Zаглядывает внутрь стены возле входа. Кто же я. Что же я такое. В отверстии мелькает
маленькая яркая игла. Похожа на ту, которая убила шуршика, но гораздо слабее. А после приходит
удар. Тысяча шкафов рушится на организм старого дома. Кости и хребты хрустят оглушительно, рвётся
иссохшая кожа. Оконные рты поражённо застывают, а затем разносится вопль. И снова удар. Кусок
потолка втыкается в неведомую форму, та замирает. Выдержка, накипевшая в былые эпохи, позволяет
быстро совладать с собой, жизнь в изумлении: она обволакивает обломок, который должен был
уничтожить… Я не погибла! Я живая!
В воздухе внешнего мира стальной монстр замахивается шаром, похожим на тот мраморный,
но гораздо массивнее. Смертельно больше шара для игры. Зеркальце под утомлёнными половицами
ловит финальный радостный ужас. Сладкая горечь жизни – в революционном звучании новизны,
разрубающей миллиарды мгновений прошлого… Так начинается разрушение дома, учтённого к сносу.
*Скриншоты из клипа Sia
на песню «Chandelier»,
танцовщица Maddie Ziegler
2004 (первый вариант)
2018 (последняя редакция)
Автор
MogulEvil
Документ
Категория
Художественная литература
Просмотров
35
Размер файла
1 065 Кб
Теги
звуки
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа