close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

ЗЕМЛЯ

код для вставкиСкачать
ЗЕМЛЯ
Опадающее цветение с деревьев, что срез взгляда: шов – поверхность зеркала – проходит
через наши сцепленные кисти рук – стальной канат, соединяющий вещество в скорлупу.
Птенец помнит тяжесть молчания глубины из напуганных глаз. Океан раскачивает шум:
рослая память. Камень ищет, сдвигая дыхание. Вода – рты выходила из комнаты, слова –
на пол городами.
Лунные кратеры голосов. Смех невыносим воздухом в различные шумовые мозаики, или
руины словарей – мной, обеими руками. Нерв, колода ритмических пауз: ребра реки
очерчены письмом – геометрия криков: буквы. Змея, огибающая камни. Можно
попытаться составить схему движения эхо, если правильно рассчитать, где вес света
увеличивается. Прозрачность бумажного тела. Кукольный дом – тяжесть. Книга не
собирается в себя. Слабые дома – слабее рассвета, свёрнутого в рулон зимним зрачком.
Черные черви ветра. Вечер и соль. Спускалась в овраг, в дым земли. Края – рана. Сшить
ли щепоткой мела? Проведи линию на доске и взгляд устанет: упирается, растёт воздух.
Отключи во мне тот овраг. Ключи от комнаты были у тебя в руках – горячие, как
сутулость солнца в пузыре воздуха. Океан трещит костями, бросается настежь, и змея
делает ещё один оборот вокруг ядра своего яда. Грудь течёт – не касайся стен, иди без
серебра, как растёт подсолнечник, но гаснет. Где-то в метре от меня образовалось
пространство, которое я не могу рассмотреть, нащупать. Оно разрастается, я слышу, как
его рваные края царапают воздух (искрит), необременённое временем и голосом.
Когда я думаю о воде, во рту созревает глаз. Остальное – бормотание; узлы: наращивая
матовость – поверхности лихорадит: белая плёнка – макнуть перо в зеленеющие оттенки
недостающего меня (я известь гасил своих временных масок в шёпоте новой местности).
Успеть.
Заштопай овраг, чтобы кубы океана стали кубиками в моих руках. Вопреки земле – сухим
– «мы» – мурмурацией: редеет до эха между зрачками – местность, где ты – кран, слово,
поле, делать, не «ты».
Треснувшие холодные пуговицы. Раздвижные берега пепла переносят опаздывающие
стороны – соседнее окно, кубок ветра – нити. Выцветают оси воздуха, не успевая
оформиться в тела. Письмо твердеет в изнанке света. Крошится полюс солнца на тени
мака. Пустой свет – несколько точек: горсть посевных пятен, жирный, вязкий чернозём в
букве – в глубинах мысль отсиживает перекатные дымы. Мы не смогли сложить
словарные смеси. Их число, яркость, размах. Мокнет дождь светом, горит. Мокнет волос
горизонта, заглушая струны гор – связки камней – голосовые лабиринты титанов. Связки
камней, ключей – холодные: бьют полночь; друг о друга – костёр; друг о друге – имён.
Хлопки ран: ладони земли линиями жизней сообщаются (кубизм ветра) – сокращаешься
на часы. Я вырву делитель из-под твоих ног. Качели опор – призвуки снов: там ты – рука
голоса, рука дороги. Радуга пьётся в перенос. Ключи, открывающие горы. Комната
заперта изнутри: никого, немеют ветер, рука, язык, железо, тень. Слабеет слово на углах
Стоило прикоснуться к ветке – скелет стареет, шторы слушали.
Слух фонтанирует земли. Дерево звучит, врастает: замкнутая молния. Лампы
перекрикиваются. Громче комнатного ореха. Равнина как уравнение неизвестных оврагов:
не снимает маски. Ты – черная молния тайны. Вышелушенные схемы листов, пунктир
стола. Мерцает силуэт азбуки. Глаза зарастают кожей. Плотный занавес крику – лампы
опрокинуты: вынуты из света. Она кричала «Овраги – глубины наружу». Гребни гор это
несколько уколов в мякоть стихийного языка. Письмо летит порывы, ими исчезает, иногда
о язык, после их много, больше белого – пространство между двух слов, куда ветер устаёт
отражаться.
Черные пуговицы катятся по белому пальто снега – зрачки теневых волков. Точки
восклицательных знаков пролетают по внутренней стороне век черничным дождём. То,
что без ягод – ступени затухания голоса – перевёрнутая воронка зрительного взрыва,
когда опора внезапно выскальзывает из-под содержимого, становящегося содержанием.
Экзорцизм формы. Свинец языка вытекает за предел себя. Позвонки косности сломлены –
смыслоход. Ловить отсветы дрейфа собирательной линзой текста. Попадаются чаще
слабые и медленные. Другие ускользают в промежутках, ими порождаемые. Старше света
на тьму. Шар теней наращивал длины скорости. Фраза вскользь – тень сказанного.
Вспахивающая чешуя проворных смыслов. Слепящий: свет. Другой – зародыш зрения.
Люмен. Свеча короче листа. Позвонки папоротника, их строчная зелень. По берегу
складки того, что до формы – морщины: нити времени – легкой паутины, очертившей
собой контур лица, как гипс обволакивает слепком каждую виноградину мысли, как
чёрное молоко письма, выкипая из раскалённого предмета. Его кожа стягивает каждое
движение игры света на экране окна. Прописи мыслей – запотевшие стёкла.
От скорлупы откалывается мёртвый, в ослепление болит. Корневой воздух множась –
птицы сорят зрение – нет левого: они – правые стороны зверя в зеркале, там, где на слом
нагорает крыло. Сухие ладони в трении восстанавливают глубины повествования,
переводя стрелки на книге на полночь. Синтаксис снят с полёта: летит страница в руинах
– части речи зреют в утробах животных, частями не являясь (кольца разомкнуты:
грамматики вскрытое брюхо пьёт карусель разрушения). Части птиц справа зеркального
зверя: море вскрыло глазницы и оттуда двинулся шум поперечный ускользающей
твёрдости: изначально стена, но дальше – плёнка-огарок (в теплице фильм назревает
края); двинулся фронтально, как лоб срезает фундамент незаконченного романа, что
пишут фигуры шариковых прохожих на шахматном воздушном бескнижии; срезает,
ложась в исключения, сохранивших обломки воздуха, в который речь упиралась ещё
монолитным кулаком, дробя полотно на безжизненные обёртки сказанному. Тяжёлые
падали у ног: птенцы с заключёнными крыльями: с заломленными на тень трудными
лбами прохожие, только лишь рассекали тетрадь, не сумев затаиться горизонтом в
наборной плоскости. Двор горел опустошением. Устранялся в день.
Дождь, бросив угол. Линейные схемы мысли. Откуда ветры вскрывают своё полотно –
синева, клеть, жёлтые сигналы. Одолённый стон. Мертв. Наступает чёрствый гул запада.
Движется центр к непрозрачности, круги распределяются пропусками силы. Горловые
кольца. Солнце вскапывает устные шипящие коридоры.
Океан: солнечной лопатой вскрою окно.
Речь: сквозняки в моих сундуках
Океан: шторы – горные склоны: не пускают каракульный стон. Веки камней приподнять
лишь тебе на своих изогнутых ядах.
Речь: я пуста – коридоры черны перебродившей землёй. Коридоры – овраги хранят
последние слова – обручи в змею уже ядовиты; руки исходят отсутствием фаланг: на имя
разобраны – на то, что мама, уносит с собой.
Океан: его негатив на стене заштрихован молчанием: после пересбора сказанное
(конструкторы расточают углы: сыт дождь – молекулы-мембраны расшивают слуховые
полотна до краёв волн) – известь: глаза жонглируют потолком: (шары возникают вино:
каменоломни – сон отпускает гранит). Я могу на излом сухость: соты крошатся – стенной
эпидермис – плёнка сводит кости в имя; могу открыть лишь одну букву, что зажата в
земляных зубах, но комната диктует антракт, пока не спит детский плач, пока сон
оплавляет углы, дождь отпуская в размен.
Ребёнок: Мне не хватает жжения в слезах.
Речь: молчит
Ребёнок: Мне не хватает жжения в слезах: вода оставлена солью – раны свободно
протекают под кожей – время не входит в часы (прямые окружности срезают попытки
себя уйти в изгиб); время – рана, за которой тень соскальзывает с контура: сбегает имя
сначала из голоса, потом из букв – кофе пишет тем, что в конвертах зёрен, на стенках
кружки – гуща письма – строит конфигурации. Искомое имя – строительная пена
событию (абстракты муравьями) безглазно.
Речь: впусти океан: вручит солевые нити. Подшей мои коридоры.
Ребёнок: как мне это сделать?
Океан: приложи ладонь к окну, и я войду в твою кожу, напою твои раны концом, заключу
тот овраг до краёв.
Овраг: ты слишком в себе уверен
Океан: а ты прислушайсяк звону – это дёрнулась рука, держащая меня на поводке, как
ключи для земли.
Земля: так много замков
Ребёнок: ты молчи
Земля: я не речь
Ребёнок: мои ладони уже у стекла
Речь:я – не речь, я говорю. Себя проговаривая. Сгущение происходит в коридорах, на
стенах.
Ребёнок: кожа зудит. Она – шевеление сотни ртов. Раны кричат разные буквы, чтобы имя
заглушить: оползни графем разбиваются об именительные камни. Они делят воздух на
звенья – свету – позвонки, камням – вопрос: как звали мою маму? Я помню лишь, как
крошилось её лицо на чёрные точки. Их шум был ли ответом? Попыткой построить каркас
стены для начертаний первой буквы. Ладони мои хранят холод чёрствой гортани, в
которую спасалось солнце, её опалив.
Речь: после чего мной не выстланы гнёзда. Птенцы, облегчённые. Я была пылающим
алым цветком. Спроси у земли.
Земля: я не речь – не могу говорить, ни себя, ни тебя не я.
Ребёнок: что ты скрываешь от меня?
Речь: Посмотри, как кожа играет отражениями. Как вспенивается ртами – кричащими
ранами – подавленных гребни квантовых слов.
Земля подворачивает рукава. Ребёнок чувствует холод её кожи, руки – одна, но
множеством отражений. Летнее в поле навесу – принимающее-бесконечно: затеряй в
стоге, рое, цвете. Бесформенное жжение – отдать тень. Море за два шага (концы языка)
умирает. Дорожной пыли скудость, местность над – полнее шума; на – прописью мысль
перенимает изогнутость внешнего, погашая тяжелее, но легче, не перекрёсток ли, семя
реки? По руки ползёт день без меры, с конца: буквы звал: не окрепнуть на льющемся
столе; быстрее лицо – крысиный король, рой, хоровое пение, когда млечный медведь
скалывает слезу. Больше не камень – листаешь две тени от языка, вкладывая, как в
конверт, в вес. Сполохи через монолит длиннее стекла, вдетого нитями в туман,
читаемый мхом и ящерицей – отверстия пуговицы, на которую застёгивается время –
горло, распираемое шумом листвы (люстра не выдерживает и падает), как воздух рвётся
выстрелом (ранее был плотный и твёрдый, можно было его носить в кармане, хранить в
шкатулке, но искусство войны делает прозрачными камни, тела, воздух: минута, когда
чище только следующая) – не сшить, не найти шва. Пятерня звука.
Мёртвая слюна асфальта – лезвие, по которому идёт язык одеялом. Пластилин расставляет
тени тяжелее гор: крутится, но не позволяет войти в поток. Страницы моей записной
книжки сменили цвет с белого на жёлтый в тот вечер. Разрушается аккорд земли
диаметрально спине лоскутного ветра – меньше точки. Монохром в разрешении.
Городские свалки – тайнопись. Накладные голоса в сменяющихся конвертах. Пригоршни
комнатных открытий. Цветок останавливает цунами, вглядываясь в непрочное,
трудноуловимое – мотком: мозаика нитей.
Плывут дистанции в ноте «молчит», где руки – эхом, разбиты в определение. Ладони как
сжать тишину: слепые разрывы отрекаются от веса: бабочка, толкающая воздух, смесь
края и пластики, не совсем комната, но вычерчивалось место отсутствия, где раньше
проходила линия окна или горизонта. Словарь, возможно, не даёт этому точного
определения, ведь рука ещё не коснулась лица, точно плита бесшумно, падающая в толщу
воды. Мокнет сечение нуля – освобождённый от плёнки – горы. Зуб – ячейка сетки –
камбала – религия. Я не верю в таблицу умножения – герметичный стационар: говорят,
что куб, но почему тогда нет никакого намёка на угол? – внутри куб – сфера. Трава
принимает позу читателя. Скважину в метре ото рта сводят со следом. Стереодень. Дается
четыре буквы для начертания сторон. Первая сквозит изъятием –перенимает жест в
расколе второй. Письмо размножено на событие, как испытательное зеркало, венозное в
турбулентную сложность. Заброшенность сада выписывает историю стекла по слепым.
Колодцы пусты для тяжелого свечения. По ту сторону серебра в сквозняке контуженным
облаком чернеет третья. Сухие листья, хруст веток. Гниль соломы освещает поле.
Движется местность вокруг глаза. Медные нервы подслушивает земля, но позволяет в
себя. На стыке модальности и утверждения полыхает зеленым ранением четвертая буква.
Союз хлеба и масла. Ротко работает с цветовыми полями. Рядом с возможностью
марганца, потеряв время, стать расколом ночи в кратчайшую волну радуги. Пригоршни
зрения рассеять по четырем сторонам света. Глаз живет в проеме двери, перемалывая
сквозняк в пыль. Изгнан горизонт.
Ветер цеплялся и уставал в пепле, который не успевал падать на пол с сигареты отца. Тень
от книги в моих руках вытянулась в человеческий рост – чернеет. Я успеваю рассмотреть
отражение осы на поверхности капли, падающий из крана. День – бесконечный коридор,
заканчивается быстрее чем она коснется дна раковины. Тени настолько тяжелы, что
остаются на месте, даже после того, как человек уходит. Собака в ленивом беге,
опережает лай. Я не могу подумать о чем-то еще. Мысль - каменная стена. Зной шелестит
как красное пламя знамени. Ты, что-то говоришь, хочешь сказать или молчишь – рот
неподвижен. Рана затягивается до появления крови. Пространство пропиталось всем
обилием запахов цветущих растений. Все замерло в безучастности. Что-то шло, но не
время, замершее в изумлении перед совершенством форм своего изумруда. Вглядываясь
вглубь, не всегда понимаешь поверхность. Диск озера. Темнота дышит водой, сглаживая
жару. Броском сухость на дне колодцев. Во рту. Обезвоженное слово, умирает под
натиском молчания. Рыба на берегу зреет в зрение. Сказанное чешуей по песку, громче
волны, вытянутой в леску у самого берега упавшим на спину безветрием. Знаком
равенства вдохновясь... по затемненному стеклу слабым пальцем чертежи осипшего льда
просматривать наощупь предрекая усталость, с какой низкое солнце почти невидимым
лучом щекочет слой, усыпивший старое зеркало (в неизменное отсутствие лиц кора
набегает прибоем – пленка, заслонившая зрачок слепого), из-за чего с головы отца падает
один волос, успевающий возвратить зеркалу отраженный луч, что приводит к изъятию
горизонта, пролегающего между прошлым и будущим, антонимами, тобой и мной. Когда
ничего не происходит – происходит книга.
Задаваясь вопросом, точка делилась на многоточие. В ущельях тени ждут, пока попросят
их вывернуть карманы, полные чернил. Слушаю как сыпется песок на пол из глубины дня
– промежутка суши в океане. Ветер настолько покладист, что я собирал в букет маленькие
медленные завихрения. Высоко в небе маковое зернышко обостряло пространство в
купол. Птица заходит. В спил голоса по гнезду. По кругу стелет смерч, но место не
принимает геометрию. Льется стена: сухожилия от бумаги до бумаги – красны. Ключи
поражены. Ржавые нервы огню – север. Рассмотрены молоко и грифель. Запад, намерзая в
икоте. Дороги прищур моется, согласовывает соль. Зрим лоскут – пахнет пожаром: вихри,
промокшие цветом. Гранит завидует, как молния расстёгивает тишину.
Прояснение:
013 заведён отрывок – передерживает наитие:
– снимок пчелы
– наутро камень шторы формирует
– замерзает указательный палец в точке ветра
– горизонт измучен: рыбы пьют береговое молоко
(рука не препятствие)
16701ХХ схема на распутье – потёки превышают грозди:
на сухом кашле выносятся карты ужаса
измерение дышит грунтовые ключи сдавили голос
шестерни в диагональ скатывая вскрыть шахматный ливень
мост
птица
рукав вздрогнул о слезу
мельтешат собранные участки верёвкой зрачок
он может быть в другом
месте
скрадывая звенья по шёпоту
по минутам
зеркала открыты царапинам луной
горсть как горсть
кости выдерживает каждый воздух – толчок коры согнутой
серебром по столу
черновики горят – распускается буква
ревут водопады птиц
он может быть
придорожной слезой
на пол схватки ледяные радуги
дрожит лист
зелёное
поле расторгается в круг
ещё был снимок пуговиц
ответы степи
под набегающий луч
(реестр)
шаром огненное языка
(от ткани до вопля)
в неузнанную землю (может ли?)
забывается осень
белое тление о пальцы
ХХХ231LX задеты клеточные корни:
клетка: вступаясь за тенью иди
промежуточное лезвие: могу лишь именовать границы
корневище: там начинается пояс, что сводимое дремлет
клетка: части вскрыть – из картины полуденным соком
корневище: набегает возвышенность медленнее стука в песне
клетка: он гасит пунктир обезглавленным падением
промежуточное лезвие: как же ставший романом?
корневище: легче на степень каркаса
клетка: необжитые руины
корневище: пересобери глаз
промежуточное лезвие: и я зеркалом
Строчное напыление (массивы)
Массив 1:
Сполох языка терпнет в октаве ужаса. Громоздкая ступень, мел, плеть. Овивающее
рукопожатие. Зачем теплу хлёсткий ливень? По скулам серебрилась геометрия.
Пленённая структура расшатывается. Бегают рассеянные стрелки. Одолженная
нога вязнет в прирученной зыби. Отомкнутый контур. На сквозняке текущий глаз:
майя примесью всходит. Горы молчат из крупиц отражения. Рукоять кремния
констатирует красное облако: блики плещутся, как выдвижные воронки раскатного
серебра (молний панцирь охлаждается на звуковых откосах). По пению выстрел
взвешивается. Сборником – царапины на изношенной нефти, буквы в осадке,
настежь промасленные эхом, через слом на костёр.
Массив 2:
Архитектурные залежи свет перемалывают. Неспокойное кольцо. Консоль утра. Ко
дну тянет вибрациями. Намёк на авторство из затруднения узнавать лист. Вода,
севшая на мель. Плотность вещества непривычна. Моросит забинтован дождь –
засуха. Открыт перелом ветра. Подземные костыли. Занося магнитные волосы,
прошиваются иллюстрации стеблем, несущим шифры разобранным цитатам, чтобы
полоски огня подробнее разучивали изображение.
Массив 3:
Манекен складывает свои единицы в проливное окно. Живность ведома, когда поля
вскормлены лунным удушьем. Изодранные в крайность полимерные тени. В
текстовых гильзах вынашивая скульптуры молекул. Тлеющие зоны из вытяжек по
ту сторону оголённого вещества. Кровь путь собирает. От цепей к цепочкам.
Долетающие земляные фокусы. К струящейся тишине. К её беспочвенной магме:
люминесцентная фантасмагория. Море комплексует категориями на графы
закатных век – по сходу петляет вечер сосуды, обмокая тело, как отражение
сменяет тень. Мелодия прерывается между долей арктики, как синтаксиса и
направлением часовой стрелки. Истома моторикой (настенные сухожилия
цепенеют – растянуты границы: ветвятся за набор)…небо – кованый барабан,
слитки, спицы, напетые на метель.
Массив 4:
Пишутся никель и сера. Каверна задыхается. Ржавый цветок воспаляет ветер. Где я
в этом вращении? Радужная окружность ландшафт свёртывая. Углы конвертом
прозябают. Венозное равноденствие. Написанное в укол. Коптит рема. Задник
улицы изношен разговором. Морщины на камне – письмо прикосновению. Воды
сняты. Вершится омут по заметкам расколовшегося света. Мерещатся корни,
утверждающие огонь. Дерево – скорлупа цвета, показывает, как нервы строят
оттенок. Оставленные дома, песок.
Изнанка в цвету:
четыре струны
натянуты нервы
полевое эхо
в разрыв
шёпот травы
развесные
вспенена медь
накатывает
ширь
углы
палец
играет
монета
воздух
монтажными осями
отверстием
найден
раскручивая масштаб под
колодец
диктовку
в
угол раздевает взгляд
горло
линзы
заштопанной
раздувает
растёт
книге
угли
мол пространства
как
пространства
чеканя геометрию
натяжение
огонь изнывает в пыли
тетивы
бесполезные ожоги
тайнопись
движется
клеймо формирует нефтяные фигуры
метелью
жилы
ветер в степени
игристые
сон
оголив
вихри
в
текст
точках
глаза
волос закрученный порывом
затеряны в веществе
так галактика врастает в книгу
мерцают
радужный
зреет
в трещинах голодают
дождь
спираль
зеркала
изучает
землю
читай – «огонь на молнии»
свет на вдохе темноты
вода
стачивающая
страница стирает страницу впитывая
золу
Рубежи:
ворсинками зрение заводит солнечный механизм на испепелённом пустыре: конструирует
книги
звенит железо, сырость расщепляя
гнёзда вьют птиц
мир чертится нажимом смотрящего
наконечнику стрелы стать песком, затем словом, местом, оттеняя истинное место, где
ростком фигура
белый голубь сбивает настройки внимания – делитель-крыло: я – в числителе и глаз,
поломанный на многоточие острым отражением солнечного алфавита, в знаменателе
копоть сглатывая на выдохе, ангел расправляет гипноз удержать бесформенное, как
несистемное столкновение пишущего с написанным (повторяя изгибы невидимого),
копируя крик жестом (рука даже немного громче), но на каждый взмах растянуто горло
мел внимает волнам, деревенеет
оса пульсирует в жёлтый, синий – в красный
обрывки – настойка среды
местность распускается
утро
Мельтешит бисер:
свет
вскинуты
грани
контур
кубик
заключить
воду
горошины разносили
стену
керамический мир
до трещин
до кости
разгружается форма
сухость травы
мысли
земля
Документ
Категория
Художественная литература
Просмотров
18
Размер файла
340 Кб
Теги
zemlya, poetry
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа