close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Поэтика субъектной сферы работ Д. А Пригова

код для вставкиСкачать
На правах рукописи
Нечаева Екатерина Андреевна
ПОЭТИКА СУБЪЕКТНОЙ СФЕРЫ РАБОТ
Д. А. ПРИГОВА
Специальность 10.01.01 — Русская литература
Автореферат
диссертации на соискание ученой степени
кандидата филологических наук
Саратов — 2018
Работа выполнена на кафедре русской и зарубежной литературы и связей
с общественностью федерального государственного автономного
образовательного учреждения высшего образования «Самарский национальный
исследовательский университет имени академика С. П. Королева»
Научный руководитель:
доктор филологических наук, доцент, заведующая кафедрой русской и зарубежной литературы и связей с общественностью ФГАОУ ВО «Самарский национальный исследовательский университет имени академика С. П. Королева»
Тютелова Лариса Геннадьевна
Официальные оппоненты:
доктор филологических наук, профессор, профессор кафедры литературы и
методики ее преподавания ФГБОУ ВО «Волгоградский государственный
социально-педагогический университет» Тропкина Надежда Евгеньевна
кандидат филологических наук, доцент, доцент кафедры русской и зарубежной
литературы ФГБОУ ВО «Саратовский национальный исследовательский государственный университет имени Н. Г. Чернышевского» Минц Белла Александровна
Ведущая организация:
ФГАОУ ВО «Российский государственный гуманитарный университет»
Защита диссертации состоится «22» ноября 2018 г. в 12.00 часов на заседании диссертационного совета Д. 212.243.02, созданного на базе ФГБОУ ВО
«Саратовский национальный исследовательский государственный университет
имени Н. Г. Чернышевского», по адресу: г. Саратов, ул. Астраханская, 83, XI
корпус, аудитория 301
С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке и на сайте ФГБОУ ВО
«Саратовский национальный исследовательский государственный университет
имени Н. Г. Чернышевского»: https://www.sgu.ru/sites/default/files/dissertation/
2018/09/03/dissertaciya_nechaevoy.pdf
Автореферат разослан ___
Ученый секретарь
диссертационного совета
____________
Борисов Ю. Н.
3
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
Диссертационное исследование посвящено изучению поэтики субъектной
сферы проекта как художественного целого, возникающего в рамках постнеклассической эстетики.
Обращаясь к доминирующим в данной социокультурной ситуации дискурсивным моделям (от дискурса классической русской литературы до дискурса
соцреалистического), художник в рамках классической эстетики получал не
только «готовую модель мира», «вмонтированную» в данный язык, но и готовую, им сгенерированную, модель субъекта. Это приводило к тому, что довлеющий язык позволял воспроизводить не личный опыт художника, мыслившийся как ценность, не опыт конкретного субъекта или конкретного человека, а
опыт абстрактного «человека вообще» (В. В. Ерофеев) — цельного и непротиворечивого абстрактного конструкта, маскирующего реальную фрагментарную,
сложную и никогда, ни в какой момент времени не целостную фигуру. По этой
причине опыт, репрезентируемый посредством конвенциональных дискурсивных моделей, Д. А. Пригов склонен называть «опытом коллективным», что, в
свою очередь, проблематизирует структуру личного опыта субъекта.
Московская концептуальная школа, которой принадлежит Д. А. Пригов,
пытается преодолеть наметившийся к первой трети XX века кризис субъективности, воспринимая задачу искусства как деконструкцию и реконструкцию
форм субъективности. Для Московского концептуализма демаркационная линия между «индивидуальным» и «коллективным» напрямую связывается с постановкой проблемы свободы личности в широком смысле.
Традиционное представление о субъективности (и ее возможности вообще)
как высшей ценности и, следовательно, об эстетическом акте, репрезентирующем непосредственный уникальный опыт субъекта, размывается на протяжении всего XX века одновременно с пересмотром исходных допущений, на которых базировалось понимание субъекта как некоей целостности. Московский
концептуализм, полицентричный, так или иначе усвоивший парадигмы западной и восточной философии и одновременно знакомый с репрессивными попытками соцреализма как идеологемы назначить и четко определить не только
границы между понятиями «Я» и «Другой», но и саму их сущность, лишая их
вариабельности, ставит проблему субъекта, изначально рассматривая ее в плоскости «индивидуальное (личное)» — «коллективное».
Самодовлеющий язык и утверждаемый Д. А. Приговым «диктат коллекти1
ва» , в том числе выражающего себя посредством «общего языка», блокирует
репрезентацию индивидуального опыта как такового: представленный в фор1
Пригов Д., Шаповал С. Портретная галерея Д. А. П. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С.118.
4
мах выражения опыта конкретного субъекта, «коллективный опыт» таковым не
является. Д. А. Пригов по-новому ставит и решает проблему субъекта и проблему перспективы художественного высказывания, оформляющегося как индивидуальное: такое высказывание реализуется не в конкретном тексте, а в художественном проекте в целом.
«Проект» становится центральным художественным целым нового типа у
Д. А. Пригова. Своеобразие поэтики Д. А Пригова имеет столь фундаментальные основания, что пересмотру подвергаются традиционные функции и роли
автора и читателя, традиционная жанровая система и другие категории поэтики.
Если «традиционный читатель» рассматривал «Автора»2 как автора-творца
определенных текстов, то теперь Автор становится творцом «новых субъективностей» (М. Н. Липовецкий) и «нового типа субъектности»; если раньше «элементарной единицей творческой программы» могло служить стихотворение, то
теперь — весь художественный проект в целом.
Особенность искусства в социокультурной ситуации третьей трети XX века, по Д. А. Пригову, состоит в том, что оно «пытается отыскать некую новую
цельность»3. Безусловно, подобное понимании задач искусства вызвано иным
(по сравнению с концепциями начала — середины XX века) пониманием субъекта и структуры опыта субъекта: «цельность» как таковая проблематизируется. По словам Д. А. Пригова, новаторство избранного им творческого метода
заключается в том, что он «являет некий новый тип технологии сознания»4.
Желаемая «цельность» не столько отыскивается, сколько конструируется: сконструирована «новая цельность» должна быть таким образом, чтобы
позволять субъекту иметь «возможность быть единым, но и разнообразным»5.
Заявляемая Московскими концептуалистами (И. Кабаков, Л. Рубинштейн,
Д. А. Пригов) цельность их художественного проекта обеспечивалась, как ни
парадоксально, весьма сложной, причудливо организованной субъектной организацией каждого из них, включающей множество гетерогенных субъективностей, позволяющих реализовать стремление к этому «разнообразию».
Представляется, что поэзия Д. А. Пригова отразила некий новый тип субъ2
В кавычки заключаем данный термин с учетом той научной традиции, в которую это понятие вписано, если допустить, что Автор — «парадигмальная фигура отнесения результатов <…> деятельности
с определенным (индивидуальным или коллективным) субъектом, <…> не говорящий индивид, который произнес или написал текст, а принцип группировки дискурсов и единство и источник их значений, центр их связности» (Фуко)». [Грицанов А.А., Можейко М.А. Постмодернизм. Энциклопедия.
Минск: Интерпрессервис; Книжный Дом, 2001. С.9]. Иными словами, автор не «некто, кто хочет сказать нечто, поддающееся интерпретации», а принцип «единства письма», которое обеспечивает цельность творческого проекта Д. А. Пригова.
3
Пригов Д., Шаповал С. Портретная галерея Д. А. П. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С.134.
4
Там же. С. 96.
5
Там же. С. 116.
5
екта (по сравнению с теми типами, что были выделены, описаны и отрефексированы в рамках изучения авангардной и поставангардной концепций личности), новое понимание структуры «Я» и структуры опыта субъекта, следствием
чего становятся изменения в субъектной сфере поэтического текста, а также
некий новый тип пойесиса. Текст такого типа не вы-являет реально существующий или не существующий опыт субъекта, а про-изводит новые структуры
опыта; «по-явления бытия обращается про-изведением культуры»6.
Научный инструментарий для описания такого типа художественного акта
и нового типа пойесиса находится в становлении; эпистемологические категории все еще недостаточно вписаны в научную традицию, на которую исследование такого типа пойесиса может опираться. Тем не менее его изучение открывает широкие перспективы для отечественного литературоведения, рискующего, столкнувшись с таким своеобразным объектом, как «приговский пойесис», получить категориальный аппарат, мало адекватный специфике изучаемого явления.
Художник в рамках классической эстетики стремился к аутентичности художественного высказывания, предполагающего попытку отыскания истинного
аутентичного (а следовательно, стабильного целостного) «Я», с позиции которого высказывание строится. Усилия художника в таком случае были направлены на отыскание тех средств и типов высказывания, которые бы позволили
репрезентировать собственный (читаем: уникальный) опыт этого субъекта.
Д. А. Пригов, напротив, направлен на репрезентацию опыта субъекта как опыта
«Другого-Я» («Я, вернувшийся к себе как Другой»). Ценным становится не сам
опыт (бывший или не бывший в действительности), а механизм экспликации
этого опыта. Иначе функционирует и целое по отношению к сумме его частей:
модель «Я», явленная в тексте постконцептуального периода, кардинально разнится из цикла в цикл; целое обусловлено постоянной трансгрессией «Я» в
«Я-Другое».
Таким образом, актуальность исследования обусловлена комплексом
причин:
– необходимостью рассмотрения работ Д. А. Пригова как нового типа пойесиса;
– появлением на момент исследования новых, еще не описанных, структур
субъективности и, следовательно, новых моделей репрезентации опыта субъекта сознания, явленного в тексте;
– необходимостью появления исследования, учитывающего как объективно – статически – существующую взаимосвязь Д. А. Пригова с концептуализ6
Сурина Т.В. Поэзис как архетип культуры, 2008. С. 70.
6
мом, так и — динамически — трансформацию и/или усложнение эстетической
программы самого проекта ДАП;
– появлением на момент исследования некоей временной дистанции по отношению к изучаемому материалу, что позволяет осуществить попытку целостного системного анализа различных аспектов поэтики Д. А. Пригова;
– отсутствием категориального и, следовательно, терминологического аппарата, адекватного изучаемому явлению и позволяющего описывать поэтику,
свойственную Д. А. Пригову;
– тем фактом, что представляется необходимым постоянное уточнение и
реинтерпретация теоретических моделей описания субъектной сферы текста с
учетом ее изменения и усложнения в текстах конкретного автора, несмотря на
то, что внимание отечественных и зарубежных ученых к проблеме субъекта,
являющейся фундаментальной проблемой литературоведения, не ослабевает и
– более того – только возрастает в последнее десятилетие.
Цель диссертационного исследования, таким образом, заключается в том,
чтобы доказать появление в истории русской поэзии третьей трети XX века нового типа пойесиса. Этот тип пойесиса, предложенный Д. А. Приговым, представлен в данной работе как результат практики, направленной на преодоление
«тотальности письма».
Для достижения цели представляется необходимым решить следующие
задачи:
– выявить причины и способы проблематизации категории «Я» в эстетической программе Московского концептуализма;
– доказать необходимость выделения двух типов стратегем, определяющих
специфику построения модели субъекта текста, а также специфику отношения
художника к существующему доминирующему дискурсу;
– проследить трансформацию эстетической программы Д. А. Пригова в
аспекте усложнения субъектной сферы текста;
– выявить особенности субъекта сознания и структуры опыта субъекта в
работах Д. А. Пригова постконцептуального периода;
– рассмотреть «Я», явленное в текстах Д. А. Пригова постконцептуального
периода, как субъект «гносеологической игры»;
– доказать обоснованность рассмотрения творчества Д. А. Пригова постконцептуального периода как особого типа пойесиса.
Объект данного исследования — новый тип пойесиса, предполагающий
иной тип репрезентации опыта субъекта как опыта «Другого-я» («Я, вернувшийся к себе как Другой»).
Предметом рассмотрения настоящего исследования становятся стратегемы построения художественного высказывания, конституирующие работы
7
Д. А. Пригова как новый тип пойесиса.
Основным материалом исследования служат поэтические произведения
Д. А. Пригова (1963—2007 годов), рассматриваемые в трех взаимосвязанных
контекстах. Во-первых, поэтические тексты автора рассматриваются в контексте художественного целого проекта ДАП с учетом трансформации эстетической программы Д. А. Пригова (автометасвязи). По этой причине в поле анализа попадают также перфомансы, прозаические тексты автора («Ренат и Дракон», «Только моя Япония», «Человек без имени» и др.), графические работы и
другие художественные практики, к которым обращался Д. А. Пригов. Вовторых, работы Д. А. Пригова рассмотрены на фоне широкого контекста произведений художников, позиционирующих себя как часть Московской концептуальной школы (И. И. Кабаков, Л. С. Рубинштейн, В. А. Захаров, Н. Ф. Алексеев,
Ю. Ф. Альберт, Б. Е. Гройс и др.). Кроме того, для выявления сходных тенденций и сходного понимания целей и задач искусства третьей трети XX века, а
также социокультурной ситуации, в которой художник вынужден был работать,
привлекаются работы художников, чья поэтика от концептуализма весьма далека: С. Д. Довлатов, М. Н. Айзенберг, Ю. Н. Арабов, Н. В. Байтов и др. (синхронический подход). В-третьих, предпринята попытка рассмотрения статуса
автора-«творца» и структуры опыта субъекта, явленного в тексте, от «пушкинской» и «лермонтовской» традиции — до поэзии Московского концептуализма.
Таким образом, проект Д. А. Пригова рассматривается на фоне широко контекста развития русской поэзии в целом (диахронический подход).
Некоторые принципиально важные для понимания историколитературного процесса названного периода вопросы («бытийственность» русского слова, особенности логоцентристской платформы русской ментальности,
специфика понимания отношения «Я» и «Мы» («индивидуального» и «коллективного») и др.) рассмотрены в аспекте национальной специфики: это позволяет сделать вывод о месте и значении Московского концептуализма вообще и
работ Д. А. Пригова в частности в мировом художественном контексте.
Исходной методологической установкой является допущение рассмотрения нарратива как эпистемологической формы. Эта концепция, восходящая к
Ф. Джеймисону, существенно дополнена и переосмыслена. Мы исходим из допущения выделения повествовательного модуса как специфической модели
структурирования опыта субъекта эстетической деятельности — опыта гносеологического.
Теоретико-методологическую основу диссертации составили работы, посвященные:
– проблемам теории и философии искусства XX века, нашедшие отражение в трудах представителей структурализма и постструктурализма (М. Фуко,
8
Р. Барт, Ж. Лакан, Ж. Деррида, Ж. Делез, Ф. Гваттари, Ю. Кристева,
Ж.-Ф. Лиотар, Дж. Агамбен и др.)
– проблемам русской литературы «в ситуации постмодернизма»:
М. Н. Липовецкий.
В. Н. Курицын,
М. Н. Эпштейн,
М. Ю. Берг,
В. В. Линецкий, И. С. Скоропанова, И. П. Ильин и др.
– феномену т. н. «андеграунда» (М. Н. Айзенберг, Ю. Н. Арабов,
Н. В. Байтов, И. Ф. Жданов, С. Н. Файбисович, В. З. Паперный, В. Г. Санчук,
Э. М. Шнейдерман, И. И. Кабаков, Б. Е. Гройс, А. Юрчак, С. А. Савицкий и др.)
– вопросам осмысления своего места в историко-литературном процессе
представителями концептуализма (Д. А. Пригов, Б. Е. Гройс, И. И. Кабаков,
Ю. Ф. Альберт, В. А. Захаров, А. В. Монастырский и др.)
– исследованию «социального и психологического "климата"» и самосознания человека 60-70-х годов и 80-90-х годов XX века (свидетельства и замечания
П. Л. Вайля,
А. А. Гениса,
Ю. Н. Арабова,
О. А. Седаковой,
Н. В. Байтова, А. Юрчака и др.)
– проблемам «индивидуальной» и «коллективной идентичности и «новой
субъективности» (В. Хёсле, Э. Левинас, З. Бауман, П. Рикер и др.)
– проблемам эстетической коммуникации и «проблеме автора» в лирике,
эпосе и драме (С. Н. Бройтман, М. М. Бахтин, Н. Д. Тамарченко, Н. Т. Рымарь,
Л. Г. Тютелова, а также У. Эко, Р. Барт, М. Фуко, X. Ортега-и-Гассети др.)
Различание двух модусов: «идентичности-от-idem» и «идентичности-отipse», введенное П. Рикером, — позволило описать тот тип решения проблемы
построения модели идентичности, который был предложен Д. А. Приговым, и
выделить как минимум два аспекта в рамках рассмотрения проблемы идентичности («Другой как Я» и «Я как Другой»). «Возможность быть единым, но и
разнообразным», которая постулируется как априорная для субъекта, осознающего свою цельность и одновременную изменчивость, описана через диалектику «одинаковости», «самотождественности» (idem), непротиворечивости для
«Я» в каждый момент времени — и, с другой стороны, «самости», «инаковости» (ipse). Это позволяет рассмотреть индивидуальное высказывание как результат некоей сложной гносеологической игры, в рамках которой субъект исследует границы опыта «Я» и опыта «Другого». Под «гносеологической игрой»
в данной работе понимается процесс, который представляет собой «познание
познания»: «конструирование образа познания, его целей и задач, <…> создание «портрета» его субъекта»7.
Теоретическая значимость исследования обусловлена тем, что в работе
осуществлена попытка создания новой интерпретационной модели и разработ7
Некрасов С., Клепацкий В. Игровое начало научного познания // Позиция. Философские проблемы
науки и техники — М.: Московский государственный университет путей сообщения, 2012. С.212.
9
ки нового научного инструментария, объясняющих специфику как функционирования текстов, созданных в рамках мерцательной, постконцептуальной, стратегии, так и специфику эстетической коммуникации применительно к русской
поэзии 80-х начала 90-х годов, адекватной такому неоднородному материалу,
как поэзии изучаемого периода. Кроме того, в данной работе систематизирован
разнородный материал, касающийся новейших художественных стратегий в
поэзии 80—90-х годов XX века.
Научная новизна определена тем, что впервые кардинально пересмотрена
структура опыта и личного индивидуального высказывания субъекта эстетической деятельности в работах Д. А. Пригова, что позволило выявить понимание
цели и задач искусства, а также представление о субъекте на современном художникам Московского концептуализма этапе развития культуры. Впервые
рассмотрен эстетический акт, в рамках которого художник-персонаж репрезентирует не собственный уникальный субъективный опыт, а находится в ситуации «гносеологической игры», манипулируя с опытом «Другого-я», то есть
«Я, вернувшегося к себе как Другой»; также найдены и систематизированы
средства для концептуализация такой коммуникации («гносеологическая игра»,
«интонация», «опыт», а также введенные Д. А. Приговым понятия «новой искренности», «мерцания» и др.).
Разнообразная терминология, используемая для решения конкретной историко-литературной задачи и связанная с изучением работ художников Московского концептуализма, систематизирована: прослежены парадигмальные отношения между разнородными понятиями, установлена корреляция между интерпретационными моделями исследователей; предложена собственная терминологическая сетка.
Практическая значимость работы состоит в том, что разработанный категориальный аппарат может быть применен для анализа произведений искусства третьей трети XX века. Результатом осмысления поэтики Д. А. Пригова
стал глоссарий, который может быть использован в рамках курса истории русской литературы студентами, магистрантами и аспирантами для изучения как
Московского концептуализма в общем, так и работ Д. А. Пригова в частности.
Методы исследования. Приоритетной стала установка на трансдисциплинарное изучение пойесиса нового типа. Научная традиция, в которую вписывается данное исследование, определено постструктуралисткой философской
программой. Исследование базируется на комплексном применении культурноисторического, сравнительно-сопоставительного и типологического методов.
Положения, выносимые на защиту:
1. Проект, весь «приговский корпус» в целом, не является однородным:
трансформация эстетической программы Д. А. Пригова представляет собой пе-
10
реход от концептуальной парадигмы к постконцептуальной. Интерпретационные модели, пригодные для описания текстов до 80-х годов, перестают исчерпывающе описывать тексты, созданные после указанного «рубежного периода»
(при этом датировка «рубежа», разумеется, условна).
2. Различие между концептуальной и постконцептуальной парадигмами
конституируется в первую очередь:
а) способом обращения художника к существующей дискурсивной
практике (негация определенных дискурсивных моделей или сложное
отождествление и одновременное дистанцирование по отношению к доминирующим дискурсивным практикам);
б) моделью субъекта, явленной в тексте.
3. Концептуальная и постконцептуальная стратегемы, обладая известной
степенью универсальности, а также большим эвристическим потенциалом, организуют такие находящиеся в корреляции аспекты, как: а) способ существования субъекта в историко-литературном процессе и способ взаимодействия с политической конъюнктурой (социальный и политический аспект); б) способ создания модели «Я» и процесса идентификации (психологический аспект) в) тип
работы с существующей дискурсивной практикой (аспект собственно поэтики).
4. В постконцептуальный период творчество Д. А. Пригова представляет
собой новый тип пойесиса, а также отражает усложнение субъектной сферы
проекта. Если «традиционный поэт», восходящий к поэту-демиургу, шаману и
т.д., для которого актуальны такие понятия, как вдохновение, муза, божественное, — поэт, обращающийся так или иначе к исповедальным формам и дискурсивным моделям, апеллирует к метафизическому опыту и выявлению онтологического статуса явлений — «онтологический опыт», то поэт постконцептуальный обращается к «опыту гносеологическому»; для анализа данного типа
пойеcиса пригодны категории эпистемологические (опыт, структура опыта,
стратегема, аксиоматика и др.).
5. Задачей искусства Д. А. Пригов мыслит выявление новой модели целостности субъекта, новой модели субъектности. «Индивидуальное начало» и новый тип целостности не мыслились как способные к становлению, пока границы между «Я» и «Другой» («Я» и «Другие») не были бы очерчены. «Коллективное сознание» оперирует готовым набором смыслов, которое его определяет. «Доминантой» такого сознания становится его нерефлексивность: такое сознание не знает личного индивидуального начала. Актуализировавшееся «готовое слово», аккумулирующее «готовые смыслы», единое для всех, нерефлексивное, принимаемое «на веру» в качестве абсолюта, подготовило, в концепции
Д. А. Пригова, почву для угасания индивидуального, личного начала. По мере
распада «коллективной идентичности» осуществляется попытка оформить со-
11
знание личностное, альтернативное «коллективному».
6. Стремление к отысканию нетотального типа письма привело к отказу от
какой бы то ни было устойчивой модели идентичности и попыткам отыскания
языка, не обращающегося к дискурсивным моделям. Так как «тотальность»,
оправдывая свою этимологию, требовала целостности, субъект, пытаясь тотальность преодолеть, утверждает отсутствие этой целостности. «Расподобление» и «разотождествление» со всеми социальными, культурными и иными ролями, дискурсами и т.д. определяет возможность «пустой», «нулевой» идентичности, которая становится продуктивной для созидания модели «Я».
7. Как результат попыток преодоления тотальности письма в практике Московской концептуальной школы появляется особый субъект — художникперсонаж. Это фигура посредника между «Я» и «не-Я»; симуляция авторской
личности, которая позволила предъявить в художественном тексте интегративную, непротиворечивую, равную самому себе в каждый момент времени идентичность, внеположную идентичности авторской.
8. «Гносеологическая» база творчества Д. А. Пригова проявляется в метапоэтической задаче проекта ДАП, в том, как решена проблема статуса вещи, но
главным образом в том, что художник-персонаж репрезентирует не собственный уникальный субъективный опыт, а находится в ситуации «гносеологической игры», манипулируя с опытом «Другого-Я», то есть «Я, вернувшегося к
себе как «Другой».
9. «Идентичность конституируется в рамках мерцания сложным образом:
субъект (S), сохраняя «самотождественность» и — как следствие — узнаваемость в художественном тексте, находится в модусе игры самотождественного:
любое «Я» представлено как «не-Я», но и любое «не-Я» представлено глазами
«Я». Субъект («Я») «влипает» в чужое «Я», чужой опыт, рассмотреть который
можно только глазами «Я», конструирует, познавая, объект, субъект и предмет
познания и — на определенной точке, становясь (S’), — «вылипает» из этой
идентичности, показывая условность и релятивность каждой из них, включая
свою собственную. «Искренность» высказывания возможна только в пространстве постоянной трансгрессии, в диалектике ipse и idem.
Апробация работы: основные итоги проведенного исследования были
представлены на международных и всероссийских конференциях: Пятая международная научно-практическая конференция «Коды русской классики: “Род”,
“родовое” как смысл, ценность и код» (Самара, 5–6 декабря 2013 г.); Международная научно-практическая конференция «XXI Шешуковские чтения» (Москва,
28–29 января 2016 г.); VI Всероссийская с международным участием научная
конференция молодых ученых «Язык и репрезентация культурных кодов» (Самара, 13–14 мая 2016 г.); VI всероссийская научная конференции «Литература –
12
Театр – Кино: ценностные коды» (Самара, 1–3 декабря 2016 г.); Всероссийская
междисциплинарная конференция «Движение художественного сознания в русской литературе XX-XXI веков» (Самара, 3–5 мая 2017 г.); VII Всероссийская с
международным участием научная конференция молодых ученых «Язык и репрезентация культурных кодов» (Самара, 19 мая 2017 г.); Методическипрактический семинар для аспирантов и магистрантов кафедры русской и зарубежной литературы и связей с общественностью (Самара, 23 декабря 2017 г.).
Структура диссертации определяется спецификой ее цели, задач и категориального аппарата. Работа состоит из введения, четырех глав, заключения,
приложения 1, а также списка использованной литературы, насчитывающего
234 единицы. Общий объем работы — 215 страниц.
ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ
Во Введении дано обоснование актуальности, практической и теоретической значимости исследования, сформулированы цели и задачи исследования.
Уточнены понятия и категории, на которых исследование базируется (стретегема, пойесис, идентичность «гносеологическая игра»). Доказана необходимость
рассмотрения работ Д. А. Пригова как нового типа пойесиса, предполагающего,
что субъект эстетической деятельности не вы-являет реально существующий или
не существующий опыт субъекта, а про-изводит новые структуры опыта.
Степень разработанности научной проблемы выявлена в двух взаимосвязанных контекстах: общая характеристика, а также концептуальные параллели,
закрепленные научным этосом (Пригов — Уорхолл, Пригов — Брехт и др.).
Определены дискуссионные вопросы, касающиеся сложной структуры
приговского «Я», явленного в тексте, а также взаимоотношения «Я» «Автора» и
«Я» говорящего субъекта, порождающих специфическую терминологию, центрированную на проблеме субъекта («всекто» и «всечто», «сорванное сознание», «мультивидуум», «лирическое оно» (М.Н. Эпштейн), «текучая идентичность», «смещенная идентичность», «ложная идентификация» (Д. ГолынкоВольфсон),
«деидентификация»
(И. П. Смирнов),
«мета-художник»
(М. Ю. Берг), «раздвоение и растроение субъекта», «зеркальное раздвоение»
(М. Б. Ямпольский), «метод хирурга» (А. Юрчак) и др.)
Для решения конкретной историко-литературной задачи — анализа новаторства Д. А. Пригова в способе репрезентации опыта «Другого» — введена категория идентичности; исследование преимущественно опирается, во-первых,
на то понимание проблемы идентичности, которое находим у самого
Д. А. Пригова, во-вторых, — на трактовку данной категории у Э. Левинаса и
П. Рикера.
13
Первая глава «Проблематизация категории „Я” в эстетической программе Московского концептуализма: субъект и доминирующие дискурсивные модели» посвящена проблеме субъекта в искусстве 70-х — 80-х годов
XX века: выявлены причины, определяющие проблематизацию категории «Я» в
эстетической программе Московского концептуализма.
Утверждается, что четкость «разметки бытия» (М. Хайдеггер), культура
дуальностей (Ф. Гиренок), характерная для размечивания мира и себя в нём посредством бинарных семантико-аксиологических оппозиций, гарантировала
внятность ответа на вопрос о месте субъекта в этом мире, о модели «Я» и способах его репрезентации.
В первом параграфе «Проблема субъекта и преодоление „дуальной категориальной сетки” в интерпретации искусства 70-х—80-х годов XX века» определены причины, по которым культурная ситуация третьей трети XX
века способствовала размыванию бинарной парадигмальной фигуры, что неизбежно приводило к переосмыслению категории субъекта (и структуры его опыта) вообще.
Основной причиной становится изменение статуса художника в интерпретации Московского концептуализма. Выявлены два этапа, в рамках которых
изменятся понимание художниками Московского концептуализма текущего
социокультурного поля: на первом этапе актуализирован символический капитал, приобретаемый «неофициальным художником»; на втором — «неофициальное искусство» осмысляется не как освобождение от идеологии, а как
«идеологический жест» (Б. Е. Гройс) — элемент идеологии. Поэт, полагающий,
что он способен на конструирование индивидуального личного высказывания,
репрезентирующего уникальный опыт «Я», — оказывается лишь вписанным в
уже существующую культурную традицию, а язык, избираемый поэтом, — ею
сгенерированным. По этой причине «сильные дискурсы» как фундаментальные
основания культуры, прежде обеспечивающие четкость бинарной парадигмальной фигуры, перестают выполнять идентификационную функцию и осознаются
художниками Московского концептуализма как тоталитарные и условные.
Во втором параграфе «Кризис языка описания „Я” как дискредитация
доминирующих дискурсивных моделей: власть, понятая как язык, и язык,
понятый как власть» показана рефлексия художников Московского концептуализма над проблемой поглощения поля искусства большим идеологическим
полем власти. Утверждается смена неклассической парадигмальной установки
на «постнеклассическую». Выявлена демаркационная линия, разделяющая
«пост-утопическую ментальность» третьей трети XX века и утопическое представление о слове первой половины XX века; постнеклассическая парадигмальная установка реконструируется через анализ статуса слова — наличия или от-
14
сутствия в интерпретации художника онтологического модуса существования
этого слова. Выявлены причины, по которым русская литература уже не ставится соединительным звеном в цепочке «мы = русская литература = русские»:
оно несет некое видимое семантическое искажение, мешающее становиться механизмом идентификации (вписанность прецедентных художественных текстов
в пузыри-тотальности культуры (М. Б. Ямпольский) и ориентация культуры на
язык с «готовым предметным наполнением», дающий «готовую идентичность»;
превращение культовых фигур русской словесности в иконические знаки; осознание симулятивной природы этих знаков; отторжения единого синкретичного
«политико-литературного метадискурса», актуализирующего себя посредством
медиума-языка, расшатывание логоцентристкой и литературоцентристкой
платформы русской ментальности и др.). Показано, что осознание каждой вербальной дискурсивной модели как тотальной, наряду с осознанием авторитарности неофициальной культуры, прежде мыслившейся как пространство свободы, определило рефлексию над проблемой языка как проблемой власти.
Деконструкция классических текстов представлена как реакция эстетического и психологического отторжения единого синкретичного «политиколитературного метадискурса», языка, стремящегося к трансцендированию. Это
позволило увидеть, что художественная практика Московского концептуализма
была направлена на отыскание «нетотального языка», позволяющего репрезентировать собственный опыт субъекта. Кризис языка описания «Я» представлен
как дискредитация властных доминирующих дискурсивных моделей, блокирующих возможность индивидуального высказывания, что, в свою очередь, показало, что художник пытается отыскать «пространство свободы» в языке, не задающем никакие векторы и модели идентификации.
Выявлены отличия между интерпретационными моделями ситуации третьей трети XX века, существующими на Западе, и теми, что появились на русской
почве. В последнем случае обнаруживается стремление к консервации «светской святости» — аккумуляции художником символического капитала мифологической теургической фигуры.
Реконструированы и рассмотрены т.н. «пушкинская» и «лермонтовская»
традиции, являющиеся, с точки зрения Д. А. Пригова, двумя разнонаправленными модусами понимания мира и человека в мире. Проанализированы тексты,
испытавшие «лермонтовизацию» Д. А. Пригова: показано, что этой процедуре
последовательно подвергаются не только тексты Пушкина, но и, что симптоматично, тексты Сталина (например, «Выступления на Съезде народов Дагестана») «Лермонтовская линия» — репрезентант титанической, уникальной личности, исключительного поэта-гения, обращающегося к «исповедальным формам» высказывания; именно такой тип художественного высказывания, с точ-
15
ки зрения Д. А. Пригова, на долгое время закрепился в русской традиции как
единственно возможный модус существования художника. «Пушкинская традиция» является в концепции Д. А. Пригова наиболее перспективной для построения художественного высказывания: эта традиция предполагает отказ от
«метафизической линии» (М. Ю. Берг) в русской литературе, «ускользание»
субъекта и размывание границ между «Я» и «Другим».
Третий параграф «Фигуры „ускользания” в эстетическом дискурсе
Московской концептуальной школы и отказ от идеи репрезентации» показывает корреляцию между множественностью фигур «ускользания», «незакрепленности», актуализированных московскими концептуалистами, пониманием ими целей и задач искусства третьей трети XX века и, в свою очередь, изменением в структуре эстетической деятельности.
«Прилагательные», то есть любые вербально выраженные элементы, созидающие образ субъекта эстетической деятельности, показаны как определяющие в постструктуралистском понимании «смерть» — «финальный», единственный, невариабельный смысл. Постоянная пере- или ре- интерпретация,
сопутствующая процессу ускользания автора как гаранта аутентичности интерпретационной модели текста, понята как претензия на «жизнь», «бессмертие» и,
стало быть, коммуникацию, коль скоро финальный «смысл» текста не может
быть установлен реципиентом.
Проанализированы тексты, в которых актуализирована тема насильственного придания имени. «Человек-без-свойств» и «Человек-без-имени» представлены в проекте Д. А. Пригова как предел отказа от любых векторов идентификации, гимн неидентифицируемого. Доказано, что имя как феномен, аккумулирующий разные способы и векторы идентификации и привязывающий «Я» к
топосу, может быть рассмотрен как требующий, с точки зрения концептуалистов, преодоления.
Реконструируется позиция Д. А. Пригова, понимающего главную задачу
искусства названного этапа как отыскание такого типа письма, которое бы не
обращалось к дискурсивным моделям как таковым. Это доказывает, что проект
как целое направлен на отыскание нового типа художественного высказывания,
которым и является поэзия «гносеологического типа», позволяющая преодолеть
тотальность письма.
Во второй главе «„Коллективное” и „индивидуальное”: проблема становления „личностного сознания” в эстетической программе Московского
концептуализма» утверждается, что острота фундаментальной философской
проблемы «Я–Другой», отчасти снимается в русской культуре названного периода ввиду ее субституции проблемой «Я-Другие». Глава посвящена проблема
становления поэтики «личностного сознания» в эстетической программе Мос-
16
ковского концептуализма. Показано, что кристаллизация индивидуального,
субъективного (здесь: неслиянного, частного, противоположного совместному
и коллективному) становится эстетической доминантой ряда работ художников
Московского концептуализма, среди которых Д. А. Пригов наиболее последовательно и радикально проблематизирует невозможность индивидуальности и
индивидуального высказывания, вычлененных из коллективности. Выявлены
два типа (и два периода соответственно) деконструкции «диффузного», нерасчлененного сознания «советского cogito» («мы мыслим») в
работах
Д. А. Пригова. Показано, что, по мере распада «коллективной идентичности»,
осуществляется попытка оформить сознание личностное, альтернативное «коллективному».
Так, в первом параграфе «„От коллективного к индивидуальному”:
оформление индивидуального сознания в работах Д. А. Пригова» показано
актуализировавшееся «готовое слово», аккумулирующее «готовые смыслы»,
единое для всех, нерефлексивное, принимаемое в качестве абсолюта, подготовившее почву для угасания индивидуального, личного начала. Во втором параграфе «Реабилитация „готового слова” и деконструкция „готовой модели
мира” в ранних работах Д. А. Пригова» преимущественно на материале «Азбук» реконструируется характерная для Д. А. Пригова интерпретация причин,
определяющих потерю «Я» во «всеобщем»: исследуя — преимущественно в
80-е годы XX века — причины непроявленности личного индивидуального
начала и его исчезновения в «коллективном», Д. А. Пригов предполагает возможным ее источником «готовую модель мира», усваиваемую посредством
«общего языка». Индивидуальное начало не способно к становлению, пока границы между «Я» и «Другой» («Я» и «Другие») не очерчены. Деконструкция
нерасчлененного, диффузного сознания субъекта с размытой, подавленной
субъектностью («мы мыслим») интерпретируется как необходимый этап становления этого «Я».
В третьем параграфе «„Я” как „категория категорий”: проблема невозможности сохранения автономного авторского голоса в искусстве конца
XX — начала XXI века» в дихотомии «коллективное» и «индивидуальное»
«Я» рассматривается как «категория категорий»: с помощью «Я», находящегося во всем, можно именовать что угодно, но само «Я» как категория категорий
ускользает от именования (Азбуки 13, 27, 29, 33, 34, 40, 41, 43, 46, 48, 62 и др.)
Афористичная формула «Убирайтесь из моего я» (Пригов Д.А. «Пятьдесятая азбука») становится формулой сознания, стремящегося противопоставить
индивидуальное, личное начало деиндивидуализированному и коллективному.
Утверждается, что «Я» становится метакатегорией; «Я» показано как жаждущее репрезентации начало, готовое вычлениться из коллективного «мы». «Я»
17
противится стремлению «Другого» зафиксировать, закрепить «Я» и наделить
его набором готовых заданных смыслов и ролей, желанию воспринимать «Я»
как нечто, всегда самому себе тожественное. Показано, что «Я» ищет модель
идентичности в сложной игре самотождественного, в пространстве между «Я»
и «не-Я».
Анализ утвердившегося в научном этосе понятия о приговской полисубъектности показывает, что «Я» идентифицирует себя в различном как в самотождественном.
Третья глава «„Эстетическая деперсонализация”: „Я”, вернувшийся к
себе как Другой, в работах Д. А. Пригова» посвящена анализу особого субъекта эстетической деятельности в работах художников Московского концептуализма, «художника-персонажа».
В первом параграфе «„Художник-персонаж” в эстетической практике
Московского концептуализма: субъект в пространстве между „Я” и „неЯ”» отчуждение рассмотрено как источник возникновения фигуры «художника-персонажа», необходимой, с точки зрения концептуалистов, для построения
художественного высказывания. Использование этой фигуры рассмотрено как
поэтика игры в пространстве между «Я» и «не-Я»: «не-Я» преподносится реципиенту как «Я», а «художественный инструментарий» (художник-персонаж)
интегрируется в сам художественный акт. «Я, вернувшийся к себе как Другой»,
— тот тип субъекта, который понят в данном исследовании как «персонажный
автор».
Во втором параграфе «„Мнимая личность” как субъект „гносеологической игры” в работах Д. А. Пригова» установлена корреляция между концепциями эстетической коммуникации Ф. Пессоа и Д.А. Пригова. Это помогает
рассмотреть «мнимую личность» в работах Д. А. Пригова как субъект «гносеологической игры». Показано, что Д. А. Пригов эксплицирует не собственный
непосредственный опыт, а входит в пространство некоей гносеологической игры с опытом «Другого Я» и, разбирая механизм опыта «Другого Я», показывает
результаты этой игры в виде объекта-текста.
Проанализированы
концептуальные
метафоры
(пустынничество
(З. Бауман), нэпсис (М. Н. Эпштейн) и др.), содержание которых состоит в обретении идентичности через ее утрату. «Расподобление» и «разотождествление» со всеми социальными, культурными и иными ролями, дискурсами и т.д.
показаны как определяющие возможность «пустой», «нулевой» идентичности,
которая становится продуктивной для созидания модели «Я», позволяя скользить от одной модели «Я» к другой.
Четвертая глава «От „концептуализма” к „постконцептуализму”:
трансформация эстетической программы Д. А. Пригова» посвящена анали-
18
зу изменения типов художественного высказывания в рамках такого художественного целого, как проект.
В первом параграфе «„Концептуализм» и „постконцептуализм”: проблема „новой искренности”. Обоснование метода» рассмотрены три (классическая, концептуальная и постконцептуальная) модели художественного акта, в
наиболее общем виде соответствующие классической, неклассической и постнеклассической эстетике.
Выявлена необходимость выработки иного категориального аппарата, учитывающего особенности такого художественного целого, как проект. Предложен глоссарий понятий, релевантных для поэтики Д. А. Пригова; установлена
связь между сходными терминами, используемыми в классической и постнеклассической эстетике. Утверждается, что проект — интегративная категория,
которая соответствует в постнеклассической художественности понятию
«текст» (в классической художественности). «Влипание» и «вылипание» рассмотрены как техника построения высказывания — техника идентификации и
резкой расподобляемости по отношению к определенной роли, дискурсу и т.д.,
причем оба этих понятия являются модусами одной техники — мерцания. «Искреннее говорение» — тот тип высказывания, который противопоставлен, как
ни странно, исповедальному дискурсу: говорящий субъект репрезентирует некий опыт, который он выражает, не потому, что он сам, лично, стал его субъектом, а потому, что, разобрав его механизм, он способен передать этот опыт как
опыт гносеологический – опыт познания познания. Автор искренен (в смысле
«новой искренности»), так как не пытается поддержать иллюзию непротиворечивого, цельного, равного себе самому в каждый момент времени «Я».
В следующих двух параграфах выделены и описаны «этапные» рубежные
периоды творчества Д. А. Пригова 1963-2007 годов, определено понимание целей и задач искусства, актуальных для Д. А. Пригова на каждом из этапов, доказана и апробирована необходимость выделения по крайней мере двух (концептуальной и постконцептуальной) стратегий построения художественного
высказывания, осуществлен подробный анализ субъектной сферы текста постконцептуального периода творчества Д. А. Пригова, а также утверждается, что
«приговский корпус» не был единым и однородным.
В параграфе «Трансформация эстетической программы Д. А. Пригова:
доконцептуальный и концептуальный периоды» рассматривается трансформация эстетической программы Д. А. Пригова 60-х — 80-х годов XX века.
«Концептуалистский» (при всей условности любой хронологии) период предполагал полное «неслипание» (дистанцию) языка и художника. Более ранние
тексты (1963 – 1965 годы) маскировали нетождественность «Я» и субъекта,
смоделированного текстом, вплоть до полного «слипания» их языков. Иден-
19
тичность субъекта сознания, явленного в тексте, по типу «я не…» как негация
определенных ролей и дискурсивных моделей, относится к 1974 – 1976 годам: к
этому «концептуалистскому периоду» можно отнести тексты, в которых приемы негации особенно обнажены и которые направлены на отторжение дискурса
русской классической литературы и советского символического пространства
(сборники 1974 года, «Исторические и героические песни», «Культурные песни», «Элегические песни», «Дистрофики», «Изучения» и др.). Показано, что
апофатика сказывается и в определении жанров, и в определении границ собственной идентичности и места в социополитической ситуации.
В течение следующих двух лет (1975 – 1976) внимание поэта приковано к
испытанию внутренней логики языка. Единственная реальность, к которой способен апеллировать субъект, — реальность семиотическая. Если реальность
имеет семиологический модус, если она онтологически не закреплена, если она
условна и конвенциональна, — ничто не мешает субъекту совмещать «реальности» из разных парадигм, обнажая их условность. Искусство в работах этого
периода («И даже эта птица козодой…», «Звериный зверь идет, бежит…», «Кукует кукушка» и др.) становится инструментом, обнажающим семиологический, а не онтологический статус реальности. «Языковая логика» обуславливает то, что сам факт называния предмета способен возрождать предмет к жизни
— и наоборот (своеобразное воскрешение перформативных свойств слова). Логика художественного текста претендует на статус реальности в большей степени, чем сама эта реальность. Однако в текстах этого периода не разрушается
концептуалистская дистанция между автором и текстом, авторским языком и
избранной им дискурсивной моделью.
В текстах 1977 года Д. А. Пригов работает преимущественно с советскими
дискурсивными моделями или идентичностью «советского гражданина»; окончательно складывается самый популярный персонаж Д. А. Пригова — Милицанер. Если Милицанер «константен», всегда непротиворечив, самому себе тождественен как фигура, принадлежащая как эйдос в большей степени миру
трансцендентному, чем «реальности» как таковой, то вторая фигура, ОН, сопутствующая Милицанеру, — постоянно стремится увидеть «Я» как «не-Я».
Именно 80-е годы XX века становятся демаркационной линией, пролегающей
между концептуалистской и постконцептуальной стратегией конструирования
высказывания: во втором случае граница между «Я» и «не-Я» проблематизируется Д. А. Приговым особо.
Параграф «Трансформация эстетической программы Д. А. Пригова:
постконцептуализм, или мерцание» показывает, что «постконцептуальный
период» отразил иное понимание границ между «Я» и «Другим» и иное понимание границ опыта «Я» и «не-Я». Платоновское познание как припоминание
20
может захватить не только собственный опыт конкретного «Я», но и любое
возможное, любой возможный опыт «Другого Я». Обрастая «мною» — моим
«Я», моими узнаваемыми интонациями и т.д. — чужое теряет свойства чужого,
потому что «Я» не является таковым по преимуществу (нет ни «Я», ни «не-Я»).
Важно то, что «Я» постоянно находится на границе, на пороге перед полным
растворением в «Другом», но сохраняет и самость, и инаковость. «Я» смотрит
на «Другого» глазами «Я» и на себя смотрит глазами «Другого». Это помогает
решить одну из главных задач современного Д. А. Пригову искусства — быть
единым и разнообразным одновременно.
Для описания нового и сложного для концептуализации постконцептуального этапа бытования проекта использовано и обосновано понятие «интонации», отчасти соответствующей «манере» в понимании Дж. Агамбена, имеющей онтологический модус. Доказано, что индивидуальность выявляется не через отыскивание haecceitas и своей «уникальности», а через их — опосредованное рутиной ежедневного письма — преодоление. Утверждается, что идентичность субъекта формулируется на границе между «Я» и «не-Я», а «искреннее
высказывание» — на границе между своей и чужой интонацией, при этом в
центре эстетического акта всегда находится сам механизм трансгрессии.
Показано, что идентичность конституируется в рамках мерцания сложным
образом: субъект (S), сохраняя «самотождественность» и — как следствие —
узнаваемость в художественном тексте, находится в модусе игры самотождественного: любое «Я» представлено как «не-Я», но и любое «не-Я» представлено глазами «Я». Субъект («Я») «влипает» в чужое «Я», чужой опыт, рассмотреть который можно только глазами «Я», конструирует, познавая, объект, субъект и предмет познания и — на определенной точке, становясь (S’), — «вылипает» из этой идентичности, показывая условность и релятивность каждой из
них, включая свою собственную. «Искренность» высказывания возможна только в пространстве постоянной трансгрессии, в диалектике ipse и idem. Для визуализации сделанных выводов составлена схема.
Доказано, что «Я» в работах Д. А. Пригова названного периода находится
в пространстве сложной гносеологической игры внутри разных идентичностей.
«Гносеологическая» база творчества Д. А. Пригова проявляется в метапоэтической задаче проекта ДАП, в том, как решена проблема статуса вещи, но главным образом в том, что художник-персонаж репрезентирует не собственный
уникальный субъективный опыт, а находится в ситуации «гносеологической
игры», манипулируя с опытом «Другого-Я», то есть «Я, вернувшегося к себе
как Другой».
Искренность определяется постоянным «ускользанием», мерцанием, разотождествлением со своим «Я» и отождествлением с «Другое-Я». Гносеологиче-
21
ский опыт суть анализ субъекта этого познания, осуществляемый как анализ
«Я» через «Другое Я». Такое мерцание позволяет одновременно и строить высказывание, которому приписывается статус искреннего, и «ускользать» от
«Я», по крайней мере, от «Я», которое явлено как данность, от «Я» в его классическом понимании — стабильной модели идентичности и «индивидуального
почерка» писателя.
Несмотря на то что «оптика культуры» постепенно настраивается на слежение за таким типом эстетического акта, многие вопросы остаются открытыми. Если средства для концептуализации и выявления отдельных аспектов
внутри текста как такового (например, стихотворения) существуют, то для всего проекта (программы, корпуса и т.д.) в его целостности и с учетом его интегративной функции — находятся в становлении.
В Заключении формулируются итоги проведенного исследования, определены проблемы, стоящие перед литературоведением на современном этапе.
Основное содержание диссертации отражено в следующих публикациях:
1. Нечаева Е. А. «Свалка» как мифологема и архетипическая модель мира в
искусстве второй половины XX века / Е. А. Нечаева // Вестник Самарского
университета. 2015. №11 (133). С. 139-144. (ВАК)
2. Нечаева Е. А. Поэзия «гносеологического опыта» как новый тип пойесиса
в работах Д. Пригова / Е. А. Нечаева // Вестник Самарского университета. История, педагогика, филология. 2017. Т. 23, №1.2. С. 111-115. (ВАК)
3. Нечаева Е. А. «Реди-мейд» и проблематизация границ между искусством
и неискусством в искусстве второй половины XX века / Е. А. Нечаева // Вестник Самарского университета. История, педагогика, филология. 2017. Т.23,
№ 3. С.55-59. (ВАК)
4. Нечаева Е. А. «Аутопойесис» и познание: к проблеме конструирования
«новой целостности»/ Е. А. Нечаева // Вестник Самарского университета. История, педагогика, филология. 2018. Т.24, № 1. С. 93-98. (ВАК)
5. Нечаева Е. А. Нетрадиционные способы репрезентации персонажей в
прозе XXI века (на примере романов Д. Коупленда) / Е. А. Нечаева // Коды русской классики: «род», «родовое» как смысл, ценность и код : сб. тр. / отв. ред.
Г. Ю. Карпенко. Самара : Изд-во «СНЦ РАН», 2015. С. 129-132.
6. Нечаева Е. А. Модели самоидентификации в поэзии и инсталляции Московского Концептуализма / Е. А. Нечаева // Язык и репрезентация культурных
кодов. VIВсероссийская с международным участием научная конференция молодых ученых (Самара, 13-14 мая 2016 г.) : материалы и доклады / под общ.
ред.: Д. В. Тимошиной [и др.]. Самара : Изд-во «Инсома-пресс», 2016.
С. 208-210.
7. Нечаева Е. А. Алфавит как архетипическая модель мира в искусстве второй половины XX века / Е. А. Нечаева // Современная русская литература: дис-
22
куссии, поиски, открытия : материалы XXI Шешуковских чтений / под ред.
Л. А. Трубиной. М. : МПГУ, 2016. С. 76-80.
8. Нечаева Е. А. Эстетическая коммуникация в художественной практике
Московского Концептуализма / Е. А. Нечаева // Уральский филологический
вестник. Серия: Русская литература XX-XXI веков: направления и течения.
Екатеринбург, 2016. № 3. С.220-228.
9. Нечаева Е. А. «Исповедальный дискурс» и проблема идентичности субъекта постнеклассической эстетики / Е. А. Нечаева // Язык и репрезентация
культурных кодов : VII Всероссийская с международным участием научная
конференция молодых ученых. (Самара, 19 мая 2017 г.) : материалы и доклады /
под общ. ред. А. А. Безруковой. Самара : Изд-во «Инсома-пресс», 2017. Ч. 1.
С. 67-72.
10. Нечаева Е. А. Пойесис в искусстве XX-XXI века: проблема парадигмального сдвига / Е. А. Нечаева // Поволжский педагогический вестник. 2017. Т. 5,
№ 4(17). С. 122-128.
23
Формат 60х84 1/16. Бумага офсетная. Подписано в печать 19.09.2018.
Гарнитура Times. Печать Riso.
Усл. печ. л. 1,27. Тираж 100 экз. Заказ 0224.
Отпечатано с готового оригинал-макета
в типографии ИП «Экспресс тиражирование»
410005, Саратов; Пугачёвская, 161, офис 320  27-26-93
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
5
Размер файла
358 Кб
Теги
сферы, пригова, поэтика, субъектные, работа
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа