close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Полемика о травме и памяти в американской философии культуры

код для вставкиСкачать
На правах рукописи
Николаи Федор Владимирович
Полемика о травме и памяти
в американской философии культуры
09.00.13 – философия культуры, философская антропология
Автореферат
диссертации на соискание ученой степени
доктора философских наук
Нижний Новгород – 2018
Диссертационная работа выполнена в Федеральном государственном
бюджетном
образовательном
учреждении
высшего
образования
«Нижегородский государственный педагогический университет имени Козьмы
Минина».
Научный консультант: Репина Лорина Петровна
корреспондент РАН, доктор исторических наук, профессор.
–
член-
Официальные оппоненты:
Дахин Андрей Васильевич – доктор философских наук, профессор, зав.
кафедрой философии и политологии, начальник управления научных
исследований и проектов Нижегородского института управления – филиала
ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной
службы при Президенте Российской Федерации».
Макаров Андрей Иванович – доктор философских наук, доцент,
профессор кафедры философии ФГАОУ ВО «Волгоградский государственный
университет».
Романовская Евгения Васильевна – доктор философских наук,
профессор, профессор кафедры теоретической и социальной философии
ФГБОУ ВО «Саратовский национальный исследовательский государственный
университет им. Н.Г. Чернышевского».
Ведущая организация: ФГБОУ ВО «Национальный исследовательский
Мордовский государственный университет им. Н.П. Огарева».
Защита состоится 20 сентября 2018 года в 15.30 на заседании
диссертационного совета Д 212.164.03 при ФГБОУ ВО «Нижегородский
государственный педагогический университет им. К. Минина» по адресу:
603950, г. Нижний Новгород, ул. Ульянова, д. 1, многофункциональный
пользовательский центр (ауд. 209). С диссертацией можно ознакомиться в
библиотеке ФГБОУ ВО «Нижегородский государственный педагогический
университет им. К. Минина» по адресу: г. Нижний Новгород, Ульянова, д. 1 и
на сайте https://www.mininuniver.ru/images/news/Документы_для_новостей/
Диссертация_Николаи_Ф.pdf
Автореферат разослан 20 июля 2018 г.
Учёный секретарь
диссертационного совета
доктор философских наук, доцент
2
И.И. Сулима
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
Актуальность темы исследования
В современных гуманитарных исследованиях проблематика культурной,
коллективной или национальной памяти все чаще выступает «новой
парадигмой», а период 1990-2000-х гг. называют «эрой памяти» или временем
«мемориального
бума».
Ряд
критиков
скептически
оценивает
новую
интеллектуальную моду, называя ее «мемориальной лихорадкой», но большая
часть академического сообщества признает огромный когнитивный потенциал
исследований памяти и травмы (memory- и trauma studies).
В центре исследований памяти оказывается, во-первых, проблема
транзитивности традиции в современных условиях ускоряющихся скоростей и
новаций. Для эпохи модерна как нового времени идея ревизии наследия
«старого режима» и прошлого в целом играла ключевую роль. Однако
сложность интеграции субъективного опыта в разного рода коллективные
проекты (сначала национальные, потом глобальные) требовала переосмысления
работы не только социальной, но и культурной памяти.
Важной составляющей современного «мемориального бума» стало
внимание к трудным и трагическим аспектам прошлого, которые оказываются
вытеснены за рамки осознанной памяти, но в значительной степени определяют
фон и содержание актуальных культурных практик. Признание травмирующих
разрывов оказывается в этом контексте не просто постмодернистской
деконструкцией «индустрии памяти», но критически важной частью нашего
восприятия прошлого и функционирования публичной сферы. В американской
философии культуры проблематика травмы и забвения оказалась более
востребованной,
чем
анализ
социальной
памяти
и
теории
традиции.
Взаимосвязь памяти и травмы прослеживается на множестве сюжетов. Однако
общей теоретической модели ее анализа в философии культуры до сих пор не
сложилось.
3
Важно отметить, что эта проблема не может быть решена в рамках
эпистемологии «чистого» знания либо с позиций социального конструктивизма.
В американских исследованиях памяти и травмы на стыке аналитической и
феноменологической традиций активно развивается иной подход, пытающийся
связать между собой субъективный опыт и неосознаваемые аффекты,
прагматические практики и интерсубъективную работу по сохранению /
модификации культурных форм, публичную сферу и культурную политику.
Отношения между ними невозможно рассматривать в отрыве от проблемы
воплощения преемственности и разрыва традиций в конкретных культурных
практиках. Поэтому обращение к американской философии культуры важно
для данного исследования не только как обозначение условных географических
рамок или специфической интеллектуальной традиции, но как отсылка к
совокупности таких культурных практик, сложившихся на специфической
почве и претендующих сегодня на глобальное распространение не только в
«высокой», но и в сфере повседневной культуры. Принципиально важно также
подчеркнуть контекстуальность функционирования культурных практик
кодирования травматической памяти о событиях ХХ века. Разумеется, сегодня
вряд
ли
возможно
провести
жесткую
их
демаркацию
только
по
территориальному принципу, – важно скорее охарактеризовать возобладавшую
в США тенденцию к специфическому анализу опыта на стыке аналитической
традиции и феноменологии (метафорического языкового кодирования и
метонимического телесного воплощения субъективного опыта).
Кроме того, ситуация в американской культуре интересна тем, что здесь
гораздо радикальнее, чем в Европе, развернулась полемика о современных
трансформациях
восприятия
времени,
которые
часто
(но
не
всегда
продуктивно) связывают с понятием «постмодерна». Если в европейской
культуре отношение между наследием авангарда, модерна и постмодерном
можно назвать «наложением темпоральностей», то в США происходит их
столкновение – полемика, а не диалог. Разумеется, не вся культура модерна
была ориентирована исключительно в будущее, но по сравнению с ним
4
постмодерн нацелен исключительно на настоящее. При этом, как красноречиво
показывает полемика о травме и памяти, внутри такого настоящего могут
сосуществовать разные темпоральные модификации или геологические слои,
между которыми есть разрывы, порожденные осмыслением предельных
исторических событий. В этом смысле темпоральные различия производятся
культурой и представляют собой специфический эффект культурных практик, –
самоидентификации, разграничения «Своего» и «Чужого», социального
проектирования и т.д. Среди них особое место занимают практики
коммеморации: проработка прошлого и его аффективное отыгрывание, разрыв
и сохранения традиции, ностальгия и анахронизм. Исследование механизмов их
работы оказывается в центре полемики о травме и памяти, важной, таким
образом, не просто сама по себе, но как феноменологическое исследование
трансформаций темпоральных представлений, производимых современной
культурой. В этом проявляется специфика и роль данных дискуссий в
американской философии культуры.
Еще раз подчеркнем это важное различие: и в европейской, и в связанной
с ней российской философской традиции проблематика травмы практически не
обсуждается. Тогда как в американских гуманитарных исследованиях она
оказывается в центре широкой интеллектуальной полемики. Причины этого, на
наш взгляд, далеко не случайны и связаны не просто со спецификой
терминологии, но с характером саморефлексии американской культуры.
Обсуждение взаимосвязи памяти и травмы идет не только в академических
исследованиях, но и внутри широкого спектра «низовых» культурных практик
– при строительстве мемориалов и организации выставочной деятельности
музеев, создании модных докудрам и исторических сериалов, цифровых
архивов видео-свидетельств и т.д. В такой форме сообщество пытается
преодолеть болезненный разрыв между символическим миром модерна и
постмодерна, элитарной и массовой культурой. Не утверждая, что этот разрыв
должен рассматриваться обязательно в терминологии травмы, подчеркнем
значимость данной проблемы, предельно актуальной сегодня для всего мира, во
5
многом
копирующего
(американскую)
массовую
культуру
и
потому
сталкивающегося с ее внутренними противоречиями.
Сам тезис о взаимосвязи традиции и разрыва, памяти и травмы
представляется достаточно важным. Но ключевой проблемой в рамках этой
полемики
представляется
исследование
механизма
их
динамического
соотнесения, во многом кодирующего субъективный опыт (как осознанный,
так и неосознанный), а также определяющего формы персональной и
коллективной самоидентификации. Важно подчеркнуть, что отношения
индивидуальной и надындивидуальной памяти не задаются политикой памяти
«сверху», но всегда имеет культурное и материальное воплощение. Ключевую
роль в этом процессе играют три фактора. Во-первых, аффект или досознательная, не сводимая к культурным или символическим формам работа
интенсивности на стыке телесного и психического. Именно аффект становится
основой наиболее жизнеспособных и действенных культурно-символических
практик коммеморации, а также форм организации как повседневного, так и
травматического опыта. Попадая в публичную сферу, эти практики создают
основу для динамичного соотнесения преемственности культурных традиций и
их обновления. В результате публичная сфера далеко не всегда формируется
усилиями политики памяти (идущей «сверху») или усилиями отдельных
акторов «снизу», но чаще всего формируется на их стыке. Поэтому
составляющие ее интерсубъективные связи не вписываются в бинарные
структуралистские оппозиции, – они оказываются одновременно прямыми
(основанными
на
жизненном
опыте,
в
том
числе
аффективном)
и
опосредованными (принимающими конвенциональные культурные формы и
зависимыми от медиа), повседневными и экстраординарными, изменчивыми и
устойчивыми во времени. Причем механизмы работы культурных практик
коммеморации в публичном пространстве постепенно меняются, и определить
их динамику сегодня представляется предельно актуальным.
Кроме того, в России полемика о травме и памяти стала обсуждаться
значительно позднее, чем в американском и европейском академическом
6
сообществе. Поэтому ряд исследователей склонен заимствовать концепции и
идеи, выработанные в ином культурном и интеллектуальном контексте, без
понимания механизмов их работы и воплощения в культурном и публичном
пространстве. И еще одна актуальная задача философии культуры – выяснить,
насколько это оправдано.
Степень разработанности проблемы
Сегодня исследования памяти и травмы представляют собой гигантское
междисциплинарное поле, весьма гетерогенное в тематическом плане.
В
европейской
философской
традиции
проблематика
памяти
(и
анамнезиса) играла очень важную роль, начиная с античности. В первой трети
XX вв. она оказалась во многом переосмыслена сторонниками неклассической
парадигмы
знания
(А. Бергсон,
З. Фрейд,
М. Пруст,
М. Хальбвакс,
В. Беньямин), пересмотревшими соотношение содержания памяти (идей) и
форм воспоминания. Соответственно, изменилось и их понимание прагматики
культуры – ориентации на современность, а не на традицию. Новый
мемориальный бум, набирающий обороты с 1970-х гг. благодаря изысканиям
П. Нора, Й. Рюзена, Яна и Алейды Ассман, связан уже с постклассическими
междисциплинарными исследованиями, которые стали развиваться в связи с
проблемами интеграции Евросоюза. Трагические события ХХ в. стали толчком
для поиска новой идентичности и пересмотра историзма XIX в., обращенного к
«духу нации». По сути это был переход «модернного» к «презентистскому»
режиму историчности. Культурная память рассматривается в этом контексте,
прежде всего, как средство конструирования социальной идентичности.
Акцент ставится на изучении традиции или длительных исторических
механизмах преемственности – будь то в форме повторения, или в форме
прогрессирующего варьирования («гиполепсиса» в терминологии Я. Ассмана) –
и, в итоге, на опосредованный культурными формами исторический опыт.
Условно противопоставляется памяти не столько травма, сколько забвение.
Собственно проблематика травмы если и обсуждается, то скорее как
производная по сравнению с понятиями траура и разрывами опыта. Эта линия
7
исследований опирается в основном на феноменологическую традицию и
потому скептически относится к откровенному прагматизму теоретиков травмы
в США.
В
американской
же
философии
культуры,
наоборот,
именно
проблематика травмы, объединяющая процессы забвения и вытеснения,
разрывы и лакуны памяти, вышла на передний план и стала «мастернарративом».
Безусловно,
различия
между
подходами
«культурной
социологии» (Д. Александера, Р. Айермана), интеллектуальной истории
(М. Джея, Д. Лакапра, Э. Сантнера) и теоретиков травмы из университета
Эмори (Ш. Фелман, К. Карут и Р. Лейс) остаются весьма существенными. Но в
отличие от европейских сторонников «мемориальной парадигмы» все они
переносят акцент на свидетельства непосредственного опыта, который
принадлежит не столько прошлому, сколько настоящему. Их внимание
привлекает, прежде всего, трагическая история модерна, порывающего с
преемственностью и отказывающегося описывать себя через связи с традицией.
Носителем или субъектом травмы выступают при этом не столько нации,
сколько группы и союзы нового типа – «аффективные сообщества».
Деконструкция традиции, опыта и субъективности, а также внимание к
процессам, а не к устойчивым местам памяти сочетаются здесь с
аналитическим интересом к понятиям и концептам, фиксирующим эти
процессы.
В российской философии, которая традиционно была ближе скорее
немецкой, чем англо-американской традиции (при этом оставаясь достаточно
специфичной), проблематика памяти стала вызывать интерес не так давно. При
этом значительная часть дискуссий оказалась изначально политически
ангажирована: обсуждаются в основном войны памяти. Как и в значительной
части европейских гуманитарных исследований, в центре внимания здесь
оказывается Вторая мировая война, но память о ней превращается в источник
легитимации для современной политики. Такой подход вызывает активную
критику в академическом сообществе, значительная часть которого выступает
8
за возвращение к структуралистским канонам не-ангажированного экспертного
знания. На передний план при этом выдвигается понятие «историческая
память», которая принадлежит не отдельным людям, но определенной
исторической общности. Однако подобная (во многом справедливая) критика
конструктивизма и медленная систематизация растущего эмпирического
материала дает пока крайне мало оригинальных теоретических выводов и
обобщений.
Несколько
более
продуктивными
оказываются
в
этом
плане
компаративные исследования, отталкивающиеся от европейской «парадигмы
памяти». Они тоже рассматривают культурную память как социальный
конструкт. С этой точки зрения позиция исследователя включает обязательный
этический
(антропологический)
элемент,
неразрывно
связанный
с
когнитивными составляющими в едином поле культуры. Однако прояснять
механизмы подобной взаимосвязи в рамках компаративных исследований (без
выхода
на
более
высокий
теоретический
уровень)
представляется
проблематичным.
С другой стороны, в философских исследованиях памяти масштабные
обобщения и сильные теоретические тезисы редко проецируются на уровень
субъективного исторического опыта и почти не затрагивают современные
культурные механизмы его передачи. Кроме того, среди них преобладают
работы по социальной философии, чаще всего связывающие проблематику
«надындивидуальной» памяти с теорией традиции. Память и травма выступают
здесь в основном предельно широкими «зонтичными» метафорами. В той или
иной степени такая трактовка важна для работ Д.А. Аникина, А.И. Макарова,
Е.В. Малышкина,
Л.Ю. Логуновой,
О.Ф. Лойко,
Е.В. Романовской.
Рассмотрение полемики о травме и памяти с позиций философии культуры
может скорректировать эту диспропорцию, позволив рассмотреть актуальные
механизмы кодирования интерсубъективного опыта.
Отметим также, что обращение к американской полемике о травме в
отечественных исследованиях чаще всего носит ситуативный характер и
9
встречается в основном в дискурсе социальной реабилитации, клинической
психологии и психотерапии. В теоретическом плане оно актуально для работ
О. Мороз, Е. Трубиной, С. Ушакина. Для этого направления важны не просто
критика манипуляций коллективной памятью и признание ответственности
исследователя, но анализ механизмов взаимосвязи индивидуального опыта,
культурных практик и публичной сферы. Как отмечает Е.Г. Трубина, «Важно,
что вопрос об ответственности за прошлые события и поступки, а также об
обязанностях, налагаемых прошлыми событиями и поступками, встает и перед
индивидами, обдумывающими собственное житье, и перед этническими
группами, и перед нациями, и перед государствами, включенными в процессы
глобализации, и перед “глобальной публичной сферой”. Тем самым становятся
очевидными два обстоятельства: условность границ, проводимых между
всякого рода “неиндивидуальной” памятью и памятью индивидуальной, и
необходимость учесть множество шкал, на которых сегодня ведется работа
памяти»1.
Все описанные стратегии вызваны стремлением сообществ разного
уровня сплотиться вокруг своего исторического опыта. Все они признают
подвижность границ между прошлым и настоящим, требующих постоянного
переопределения. Практически все признают ограниченность традиционных
форм памяти, чьи сбои и лакуны в условиях кризисов ХХ в. требуют серьезного
философского переосмысления.
Переходя от краткого обзора степени разработанности проблемы к
обоснованию новизны диссертационного исследования, отметим, что в
отечественных исследованиях памяти и травмы теоретический и эмпирический
уровень анализа остаются не достаточно связанными между собой. В этом
контексте обращение к прагматически ориентированной философии культуры
представляется предельно актуальным и перспективным. Кроме того, не только
для России, но и для международных исследований культуры важной задачей
1
Трубина Е.Г. Публика: краткий очерк понятия // Публичная сфера: теория, методология,
кейс стади / Под ред. Е.Р. Ярской-Смирновой и П.В. Романова. М.: ЦСПГИ, 2013. С. 26.
10
сегодня представляется проблематизация сложившихся обобщений (не всегда
стыкующихся между собой), рассматривающих память о предельных событиях
первой половины ХХ в. (мировых войнах, революциях и Холокосте) как лекало
для
понимания
актуальных
социально-культурных
проблем
(миграций,
локальных конфликтов, вызванных глобализацией стереотипов и форм
несправедливости). Важно построить общую (но предельно чувствительную к
действующим
культурным
практикам
и
региональным
различиям)
аналитическую модель, не подменяя ее частными интуициями или набором
локальных теорий.
Объектом исследования выступают сложные отношения категорий
травмы и памяти в философии культуры, а также связанные с ними культурные
практики.
Предмет исследования – полемика о травме и памяти в американской
философии культуры.
Цель
работы
–
построение
комплексной
философской
модели
взаимосвязи памяти и травмы в пространстве культуры.
Для реализации этой цели представляется необходимым решить
следующие исследовательские задачи:
– проанализировать механизмы взаимосвязи травмы и памяти на
интерсубъективном уровне, в социально-культурных практиках и публичной
сфере на материале американской философии культуры и гуманитарных
исследований;
– рассмотреть социально-политический контекст полемики о травме и
памяти в американских исследованиях культуры;
– проанализировать существующие концепции травмы в американских
исследованиях
культуры;
исследовать
соотношение
категорий
травмы,
исторического опыта и культурных практик коммеморации;
– определить специфику функционирования понятий социальной,
культурной и «постпамяти», а также дать философский анализ их взаимосвязи;
11
– проанализировать воплощение полемики о травме и памяти в теории и
практиках гуманитарных исследований (исследованиях Холокоста, военной
антропологии, гендерных исследованиях).
Методология и методы исследования
Современное
гуманитарное
знание,
давно
уже
ставшее
междисциплинарным, часто обвиняют в методологической эклектике. Не
оспаривая принципиального различия влиятельных философских подходов (и
соответствующих
языков
описания),
отметим
необходимость
их
контекстуального использования, учитывающего специфику объекта анализа,
а
в
случае
каких-либо
теоретических
концепций
–
их
собственной
саморефлексии. Поэтому методологической основой данного исследования
стало сочетание дискурс-анализа, медицинской антропологии, аналитической
философии, феноменологической герменевтики и теории практик. Первый из
этих подходов (отсылающий к работам М. Фуко) представляется предельно
актуальным при выявлении укорененности полемики о травме и памяти в
социально-политическом контексте 1960-2000-х гг., – их вовлеченности в
культурную критику сначала консервативной «политики памяти», а потом
увлечения (зачастую весьма поверхностного) деконструкцией в гуманитарных
академических кругах. Аналитическая традиция после лингвистического
поворота (парадигматическим представителем которой выступает Р. Рорти)
делает акцент на функционировании понятий: превращении метафор в
относительно устойчивые концепты, трансформацию их значений, внутренние
противоречия и т.д. Ее использование представляется необходимым при
анализе понятий травмы и различных модификаций памяти в американских
исследованиях культуры. Феноменологическая герменевтика (идеи П. Рикера,
Ч. Тайлора и Р. Кирни) важна при анализе способов трансляции исторического
и
интерсубъективного
опыта,
к
которому
апеллируют
американские
исследования травмы и памяти, а также их диалога с континентальной
философской традицией. Теория практик (отсылающая к текстам позднего
Л. Витгенштейна, раннего М. Хайдеггера, а также Ю. Хабермаса) дает
12
инструменты для анализа комплекса культурных практик в пространстве
культуры между субъективным опытом и публичной сферой. Указанные
подходы в значительной степени могут дополнять друг друга, что, безусловно,
не исключает нестыковок и принципиальных разногласий между ними. Их
объединяет интерес к трансформациям культурной сферы посредством языка:
его понимания и интерпретации, участия в языковых играх или использования
в борьбе за политическую репрезентацию. И хотя перечисленные выше
стратегии по-разному видят механизмы его работы, диалог между ними (не
исключающий определенной конкуренции) может способствовать приращению
теоретического знания о феноменах памяти и травмы.
Кроме того, анализ соотношения медицинского дискурса, социальных
наук, популярного у теоретиков травмы постлакановского психоанализа и
философских оснований исследований памяти требует обращения к идеям
истории науки (в частности, трудам Л.А. Микешиной и А.П. Огурцова,
рассматривавших
взаимодействие
внутринаучных
и
социокультурных
составляющих когнитивных практик).
Такого рода междисциплинарный анализ вряд ли корректно иерархически
подчинять
лишь
одной
из
его
дисциплинарных
составляющих,
или
редуцировать различия между последними, подводя их под какое-либо более
общее и потому неизбежно зонтичное понятие (например, менталитета). На
наш взгляд, методология исследования должна соответствовать специфике
материала. Поэтому методологические приоритеты разных глав несколько
отличаются. Однако в целом среди них преобладает дискурс-анализ,
позволяющий состыковать политические импликации постструктурализма,
внимание аналитической традиции к языку и речевым практикам, нацеленность
герменевтики на диалог, а главное – рассматривающий как стратегии
субъективации,
так
и
трансформации
современных
темпоральных
представлений как результирующий эффект культурных практик.
Новизна исследования заключается в создании комплексной модели
взаимосвязи памяти и травмы, а также анализе спектра их воплощения на
13
материале
американских
исследований
культуры.
Проблематизировано
эссенциалистское понимание памяти как традиции, а также травмы как
предельного опыта. Это позволяет с позиции философии культуры выявить их
специфический
интеллектуальный
и
социально-политический
контекст,
связанный с общественной полемикой вокруг войны во Вьетнаме, терактов 11
сентября 2001 г., конфликтов на Ближнем Востоке, а также дискуссиями вокруг
актуальных философских течений последней трети ХХ – начала ХХI вв.
Доказано, что словарь памяти и травмы представляет собой не просто
совокупность отдельных метафор, но комплекс согласованных между собой
операциональных
представителями
понятий,
разных
позволяющих
сфер
и
выстраивать
направлений
диалог
между
гуманитарного
знания.
Принципиальную роль играет тезис о трансформации метафорического языка
описания в метонимический – в рамках исследований травмы часть (телесный
опыт) все чаще замещает целое (память о событии).
Полемика о травме и памяти рассмотрена не только на уровне
философско-культурологического анализа, но и на социокультурном уровне –
как удачный пример продуктивной работы академического сообщества по
соединению «слов и вещей», формированию серьезного общественного
интереса к взаимосвязи макро-политических событий и субъективного опыта
обычных
людей.
гуманитарных
Такой
исследований
подход
и
позволяет
философии
актуализировать
культуры,
задачи
подчеркнуть
их
значимость в сохранении и трансформации культурного наследия.
На защиту выносятся следующие основные положения:
1. Социально-политический и культурный контекст полемики о памяти и
травме в американских исследованиях культуры связан с ростом внешних
конфликтов
при
внутреннем
экономическом
процветании
общества
потребления. С другой стороны, стремительный рост влияния медиа
способствует
ускоренной
интернализации
доминирующих
образов
и
культурных моделей. В результате дискурс травмы / памяти не только стал
реакцией на войну во Вьетнаме, теракты 2001 г. и последующие ассиметричные
14
конфликты, но и способствовал символическому и аффективному кодированию
опыта соответствующих поколений именно через эти пограничные события.
2. Интеллектуальный контекст этой полемики во многом связан с
выхолащиванием «лингвистического поворота» в англоязычной философии
культуры и ростом ожиданий от сотрудничества с когнитивными науками, что
способствует медикализации языка гуманитарных исследований. С другой
стороны, сохранение деконструктивистской традиции в США ведет к
преобладанию интереса к проблематике травмы, а не памяти, большему
вниманию к разрыву, нежели преемственности культурных практик.
3. Понятия коллективной, культурной и «постпамяти» тесно связаны
между
собой.
исследованиях
Спецификой
культуры
феноменологических
их
функционирования
представляется
описаний
смещение
многообразия
в
американских
внимания
субъективного
от
опыта,
межпоколенческих взаимодействий и символических форм к двусторонней
аналитике культурного кодирования, к тем механизмам и структурам, которые
одновременно задают рамки и являются результатом интерсубъективных
взаимодействий в публичной сфере.
4. Понятие травмы в американской философии культуры представляется
достаточно «зонтичным», не имеющим единого устоявшегося значения. Оно
может означать предельное событие прошлого, сбой репрезентации и
невозможность свидетельства о
произошедшем. Ключевой
вектор
его
эволюции включает движение от деконструктивистского сбоя репрезентаций к
феноменологическому анализу форм (метафор и нарративов) артикуляции
пограничного опыта, включая боль, скорбь и последствия насилия.
5. Словарь травмы и памяти в американских исследованиях культуры
представляет собой единое поле и в значительной степени определяет сегодня
как субъективные моральные установки, так и специфику публичной сферы.
При
этом
с
одной
стороны,
сохраняется
эмансипационный
пафос
«освобождения от бремени прошлого» эпохи модерна, а с другой –
расширяются границы «приватности», происходит (метонимический) перенос
15
основанных на памяти семейных и интерсубъективных связей на социальные
отношения в целом.
6. Полемика о памяти и травме демонстрирует смену метафорического
языка описания (сравнение разных явлений на основе сходства их сущностных
свойств)
метонимическим
(сравнением
по
смежности
деталей,
не
предполагающим иерархии качеств).
7. При этом ключевую роль играет признание двойной связи опыта и
языка описания, социальной реальности и форм ее культурной символизации,
значения
и
его
материального
воплощения.
В
центре
внимания
диссертационной работы оказывается не столько описание языка американских
исследований культуры или тех изменений, которые они производят в
социальных и культурных практиках соответствующих сообществ, сколько
анализ эпистемологической взаимосвязи этих двух уровней.
8. Культурно-символические практики коммеморации (включая память о
предельных событиях) придают субъективному опыту социально приемлемое
значение, легитимируют его, либо вытесняют за рамки общественного
внимания. Они работают не сами по себе, лишь транслируя сложившееся
знание о прошлом, но опираются на аффект и жизненный опыт, модифицируют
форму его трансляции в интерсубъективном пространстве и, в конечном итоге,
ведут к масштабным изменениям темпоральных представлений в современной
культуре
–
легитимируют
преобладание
презентизма,
подчиняющего
модальности исторического опыта и проектирования будущего.
9. Одной из важнейших задач философии культуры и гуманитарных
исследований
сегодня
становится
реальное
соучастие
представителей
академического сообщества в публичной сфере через трансляцию либо
ревизию существующих культурных практик. Идея нейтральности научной
экспертизы и объективности знания все чаще используется неоконсерваторами
в их стратегии деполитизации публичного пространства, его превращении в
конфликт «частных» интересов. Полемика о травме и памяти представляется на
этом фоне крайне важным способом сохранения и переосмысления культурной
16
самоидентификации
локальных
социальных
групп
и
интеллектуальных
сообществ, включая академические.
Теоретическая и практическая значимость исследования
Материал
диссертации,
использованные
в
ходе
исследования
методологические подходы и полученные результаты, заключающиеся в
создании комплексной модели взаимосвязи памяти и травмы, а также
аналитике их воплощения в культурных практиках и публичной сфере,
позволяют переосмыслить современные конфигурации субъективности в
пространстве культуры. В частности, они демонстрируют амбивалентность
(пост)современной темпоральности, исходящей из идеи радикального разрыва
между прошлым и настоящим, но одновременно стремящейся подчинить
историю прагматическим интересам «политики памяти». В этих условиях
конкуренция культурных практик, с одной стороны, порождает пространство
для большей индивидуальной активности и выбора форм проработки /
отыгрывания прошлого, но с другой оказывается изначально ограничена этим
презентистским
темпоральным
режимом
и
общими
установками
потребительской культуры.
Выявлен контекст возникновения и эволюции исследований памяти и
травмы, прослежено их воплощение в культурных практиках и ключевых
направлениях гуманитарных исследований последней трети ХХ – начала
XXI вв. Исследование показывает, что современные дебаты о политике памяти
выступают
не
отвлеченным
теоретизированием,
но
символическим
кодированием опыта и прагматической его репрезентацией в публичной сфере.
В теоретическом отношении диссертация разбирает понятийный аппарат
современных исследований памяти и травмы. В практическом отношении
анализирует функционирование этого словаря в широком общественном
дискурсе американских исследований культуры.
В конечном итоге анализ этой полемики позволяет феноменологически
описать темпоральные изменения, происходящие в современной культуре –
рост
презентизма, подчинение прошлого
17
и
будущего
прагматическим
интересам
настоящего.
Проблематизация
этих
процессов
способствует
преодолению масштабного разрыва между памятью, историей и горизонтом
ожиданий.
Содержание и выводы работы могут применяться в преподавании курсов
по истории философии, философии культуры, теории и методологии истории,
военно-исторической антропологии, а также в рамках специальных курсов по
исследованиям памяти.
К практическим выводам диссертации стоит отнести разработку и
апробацию алгоритмов и методик совместной проектной деятельности
академических сообществ и ветеранов локальных войн на базе лаборатории
«Исследования культурной памяти и историческая антропология» Мининского
университета. Такая деятельность не может основываться на прямом
заимствовании или переносе американских (предельно медикализированных)
схем и идей военной антропологии, но должна выстраивать с ними
продуктивный диалог. Ее целью является не просто фиксация и передача
(пограничного)
жизненного
опыта
ветеранов,
но
подбор
подходящих
культурные форм и практик для его выражения: создание архива воспоминаний
или разработка сайта оцифрованных писем и дневников, обсуждение
фотографий и документальных / художественных фильмов, проведение
регулярных семинаров или встреч в музее / участие в мероприятиях
ветеранских организаций. Формы выражения жизненного опыта при этом могут
сочетать нарративные и не-нарративные компоненты. С этой точки зрения
публичная сфера возникает не в политическом поле, но из повседневного
взаимодействия представителей разных поколений и социальных групп,
совместно работающих над осмыслением прошлого, проблематизирующих или
поддерживающих
актуальные
культурные
практики
его
сохранения,
создающих новые проекты, рассчитанные на будущее. Трудные вопросы не
отсекаются и не абсолютизируются в ходе такого взаимодействия, но
ситуативно разрешаются в ходе длительного диалога, не стирающего различий
тех или иных субъективных позиций.
18
Степень достоверности
Степень достоверности выводов диссертации определяется широкой
источниковой базой, критическим характером анализа и систематическим
характером
проводимых
сопоставлений,
соответствием
методологии
имеющемуся объекту, цели и задачам исследования. Выводы по результатам
исследования
апробированы
в
ходе
работы
межвузовского
семинара
лаборатории «Теория и практики гуманитарных исследований» в 2009-2017 гг.;
на семинарах по военной антропологии с участием ветеранов локальных
конфликтов на базе Мининского университета 2013-2017 гг.; а также на
методологическом семинаре кафедры социально-гуманитарных наук НижГМА
в
2017 г.
Их
достоверность
подтверждается
результатами
совместной
пятилетней экспериментально-проектной деятельности в рамках сетевого
сотрудничества с ветеранскими организациями и «Союзом семей погибших
военнослужащих в Афганистане и Чечне» на базе Нижегородского Центра
реабилитации
и
интеграции
инвалидов
войны
и
боевой
травмы,
в
Нижегородском областном госпитале ветеранов войн, в Нижегородском музее
локальных войн.
Апробация результатов исследования
Результаты диссертационного исследования представлены в 18 статьях из
Перечня ведущих рецензируемых научных журналов и изданий, в которых
должны быть представлены основные научные результаты диссертации на
соискание ученой степени доктора наук («Логос», «Диалог со временем»,
«Социология
власти»,
«Вестник
Нижегородского
университета
им.
Н.И.Лобачевского», и др.); в монографии (объемом 14 п.л.), 34 статьях и
опубликованных материалах конференций, а также 4 переводах.
Ключевые положения представленной работы обсуждались в ходе
выступлений
конференциях:
на
48
региональных,
«Пространства
всероссийских
повседневного:
и
международных
социальные
практики,
исторический опыт, культура» (Н. Новгород, май 2017 г.); «Публична история –
социални конфликти и войни през ХІХ–ХХ век: модели на интерпретация“
19
(София, Болгария, ноябрь 2016 г.);
«История, память, идентичность:
теоретические основания и исследовательские практики» (Москва, октябрь
2016 г.); «Dislocations and Cultural Conflicts: Migrations, Diaspora, Terrorism,
Borders» (Скопье, Македония, сентябрь 2016 г.); «Прошлое - чужая страна?
Публичная история в России» (Москва, июнь 2016 г.); «Устная история: от
формы к восприятию» (Москва, январь 2016 г.); Международный научный
симпозиум "Homo belli" (Н. Новгород, октябрь 2015 г.); «Исторические режимы
эмоциональности» (Н. Новгород, апрель 2015 г.); «The theory and practice of
gender researches in world science» (Прага, Чехия, май 2014); «Cultural Memory»
(Скопье, Македония, сентябрь 2013 г.); «Гуманитарные науки: травма
советского в постсоветскую эпоху» (Москва, май 2013 г.); «Образы власти в
гуманитарных исследованиях» (Н. Новгород, апрель 2013); «Смена парадигм в
историографии всеобщей истории в Республике Беларусь и Российской
Федерации» (Гродно, Беларусь, октябрь 2013); «Историческая память: люди и
эпохи» (Москва, ноябрь 2010 г.); и др.
Материалы
исследования использовались в учебных курсах
для
магистратуры «История и теория исторического знания», «Философские
основания культурных исследований», «Военно-историческая антропология»,
«Исследования памяти и культурная антропология», читавшихся автором на
факультете гуманитарных наук Мининского университета, а также элективных
курсов «Устная история» и «История психоанализа и исследования культуры» в
НижГМА.
Выводы по результатам исследования апробированы в ходе работы
межвузовского семинара лаборатории «Теория и практики гуманитарных
исследований» в 2009-2017 гг.; на семинарах по военной антропологии с
участием ветеранов локальных конфликтов на базе Мининского университета
2013-2017 гг.; а также на методологическом семинаре кафедры социальногуманитарных наук НижГМА в 2017 г.
20
Диссертация
Нижегородского
обсуждалась
на
государственного
кафедре
философии
педагогического
и
теологии
университета
им.
К. Минина и рекомендована к защите.
Структура диссертации. Диссертационное исследование включает
четыре главы, введение, заключение и список литературы. Объем работы
составляет 335 страниц, библиография содержит 604 наименования.
ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ
Во
введении
обосновывается
актуальность
темы
исследования,
анализируется степень разработанности проблемы, обозначаются объект и
предмет исследования, формулируются фундаментальная проблема, цели и
задачи исследования, определяется его методология, формулируется научная
новизна диссертации и положения, выносимые на защиту, отмечается
теоретическая и практическая значимость диссертации, характеризуется
достоверность и апробация достигнутых результатов и выводов.
В первой главе рассматривается «Социально-политический контекст
полемики о травме и памяти в американских исследованиях культуры».
Анализируется
переход
от
узкой
психотерапевтической
проблематики
«вьетнамского синдрома» и «пост-травматического стрессового расстройства»
(ПТСР) к широким социально-политическим и философским дискуссиям,
которые стали определять самоидентификацию соответствующих поколений и
культурные ценности всего американского общества в конце ХХ – начале
XXI вв. Выделяются три взаимосвязанные дискурсивные модели полемики о
травме и памяти, преобладавшие, соответственно в 1970-1980-е, на рубеже
1990-2000-х и в 2000-2010-е гг. Если после войны во Вьетнаме на передний
план в общественном сознании вышли гражданские ценности и политика
памяти, то теракты 11 сентября 2001 г. переместили акцент на терапевтический
пафос,
отодвинув
социально-политическую
и
культурно-философскую
полемику о репрезентации на задний план; а война в Афганистане и Ираке
привела к расколу теоретической культурной критики и прагматического
21
дискурса медикализации. Доказывается, что формирование исследований
памяти и травмы всегда шло на стыке «политики сверху» и повседневных
культурных практик.
Параграф 1.1 – «“Вьетнамский синдром”: терапия, политика памяти
и медиа в 1960-2000-е гг.» – посвящен полемике вокруг понятий «вьетнамский
синдром» и «пост-травматическое стрессовое расстройство» (ПТСР) в
американских
гуманитарных
исследованиях.
Разбираются
механизмы
формирования общественного мнения в США во второй половине 1960-х –
1970-е гг., когда правые республиканцы делали акцент на героизации войны во
Вьетнаме и памяти о ней, а левые радикалы – на признании травмы как
ветеранов, так и всего американского общества. Победа «поколения 1968 г.» в
этой борьбе вызвала устойчивое преобладание понятия травмы над памятью в
американских исследованиях культуры. Одним из важнейших вопросов этих
дебатов
было
формирование
нового
метаязыка
описания
социально-
психических феноменов – не чисто дескриптивного, но психодинамического и
способствующего демократизации общества и его институтов, ответственных
за развязывание войны и ее последствия. Кроме того, инициаторы этих
дискуссий во главе с Р.Дж. Лифтоном выступали за пересмотр не только
институциональной формы, но и философских оснований психотерапии того
времени, ставя во главу угла свободный диалог с пациентами, а также
обеспечение последним социальной среды и культурной инфраструктуры
поддержки. Однако длительная академическая полемика по этому поводу в
1980-1990-е гг., все более замыкающаяся на чисто профессиональный
медицинский дискурс, была использована неоконсерваторами и стала
средством маргинализации левых. С другой стороны, широкое распространение
метафоры травмы объединяло американское общество, позволило снять
ответственность за войну во Вьетнаме (метонимически присвоить себе через
ветеранов
статус
жертвы),
укрепило
его
идентичность
на
уровне
бессознательных и аффективных ощущений. В 2000-е гг. в центре полемики о
травме и «вьетнамском синдроме» оказались уже не чисто медицинские
22
проблемы, но специфика новых форм культурной памяти о войне и проблемы
ее передачи памяти другим поколениям посредством фото- и видеосвидетельств, публичных мемориалов, документальных и художественных
фильмов. При этом основное внимание переносится на повседневные
культурные
практики,
условно
противопоставляемые
государственной
«политике сверху». В результате память о войне во Вьетнаме оказалась
расколотой
как
в
отношении
политики
репрезентации,
все
менее
соответствующей жизненному опыту ветеранов, так и в отношении гибридного
влияния культурных форм и медиа, выступающих «протезами» памяти и все
более активно определяющих ее содержание.
Параграф 1.2 – «Теракты 11 сентября 2001 г. и трансформация
дискурса исследований культуры» – посвящен откликам американской
философии культуры на события 11 сентября 2001 г., которые принципиально
изменили контекст полемики о памяти и травме. Политическая и медицинская
составляющие дискурса «вьетнамского синдрома» отходят на задний план,
уступая свое место проблематике культурной памяти и феноменологическим
описаниям практик коммеморации (прежде всего коллективных). Язык
культурной памяти стал доминирующей стратегией откликов на теракты 11
сентября, поскольку опирался на ощущение культурной идентичности многих
жителей Нью-Йорка и США, соответствовал их идее сообщества. Именно этот
контекст во многом повлиял на специфическое, отличное от европейского
понимание культурной памяти в американской философии, – не как традиции,
которая
формируется
десятилетиями
и
веками,
но
как
актуальной
коммуникации в настоящем времени. Такая трактовка культурной памяти
предполагала кризис старых (нарративных) ее форм и поиск новых (прежде
всего визуальных) практик. В отличие от реакции на войну во Вьетнаме (когда
речь шла именно о государственной социальной и культурной политике)
выставки фотографий, обсуждение архитектурных проектов, мемориалов и
другие культурные медиумы способствовали констелляции приватной и
публичной сферы, их переориентации на низовые практики коммеморации.
23
Впрочем, в 2000-е гг. эти низовые практики оказались вновь использованы в
политической борьбе неоконсерваторами. Основным приемом их культурной
политики стало шокирования аудитории посредством медиа (благодаря
которым большинство американцев стали свидетелями терактов 11 сентября в
режиме реального времени).
В параграфе 1.3 – «По ту сторону травмы и памяти: “война с
террором” и управление аффектом» – рассматривается превращение
полемики о травме и памяти в американских исследованиях культуры из
орудия левой критики в средство нормализации, активно используемое
правыми республиканцами для обоснования военных действий США в Ираке и
Афганистане.
Прослеживается
связь
медикализации
этого
дискурса
с
изменением военной психиатрии: если в 1970-е гг. Р.Дж. Лифтон и его коллеги
делали акцент на социально-политическую составляющую «вьетнамского
синдрома» и проблему ответственности за войну в целом, то теперь опыт
ветеранов войны в Ираке и Афганистане вписывается в чисто медицинские
рамки – выступает побочным эффектом черепно-мозговых или множественных
травм.
Ключевое
внимание
уделяется
невробиологии
пост-травматического
эффективности
фармакологических
статистике
стрессового
методов
и
распространения
расстройства,
поведенческой
и
степени
терапии,
разработке программ управления страхом и виртуальных симуляторов,
призванных «исправить» память о прошлом. Это сочетание медикализации и
прагматизма, взятое на вооружение неоконсервативной идеологией, вызвало
резкую критику со стороны известных американских интеллектуалов: С. БакМорсс, Дж. Батлер, Д. Келлнера, Н. Хомского и др. Главной мишенью их
критики стала визуальная пропаганда, искусственно конструирующая образ
Другого в СМИ ради укрепления геополитической гегемонии
США.
Популярность и эффективность этой пропаганды вызвали серьезную ревизию
теоретического словаря гуманитарных исследований, включая полемику о
травме и памяти, которые стали активно использовать понятия аффекта,
прекарности, уязвимости и жизнестойкости. Все эти концепты переносят
24
акцент на работу повседневных культурных практик, в рамках которых разрыв
(травма) всегда соседствует с транзитивностью и континуитетом (памятью).
Кроме того, важно отметить постепенное стирание принципиальной для
первоначального этапа полемики trauma- и memory studies оппозиции между
медиа и прямым опытом, противопоставление которых в 2000-е гг. уступает
место исследованию механизмов их взаимосвязи, и прежде всего, работе
аффекта, формированию онто-гносеологических рамок и повседневным
практикам взаимодействия в функционировании публичной сферы.
В главе 2 анализируются «Интеллектуальный и культурный контекст
полемики» – актуальные тенденции современной философии культуры,
определяющие структуру взаимосвязи памяти и травмы: теория практик,
дискуссия о публичной сфере, а также ревизия линейного переноса
психоанализа в сферу культуры и конструктивистского понимания эмоций в
исследованиях аффекта.
Параграф 2.1 – «Психоанализ в американских исследованиях
культуры, история эмоций и “поворот к аффекту”» – посвящен
трансформации психоаналитического дискурса в американской философии
культуры. Попытки его прямого переноса с феноменов индивидуальной
психики на проблематику коллективной памяти, теорию репрезентации и
публичную сферу в 1960-1970-е гг. вызвали серьезную критику в работах
Р. Хофстедтера, К. Лэша, П. Левенберга, П. Гэя и др. Попытки изменить этот
словарь и его философские основания напрямую затронули теорию травмы,
проблематику
бессознательного,
а
также
темпоральное
измерение
(психотерапевтического) диалога, который всегда идет в двух направлениях:
дает
более
глубокое
понимание
как
прошлого,
так
и
настоящего.
Самостоятельное значение социально-культурных факторов в символическом
оформлении (кодировании) желаний и выражении эмоций оказалось особенно
важно для возникшей в середине 1980-х гг. на стыке социальной психологии,
истории ментальностей и исследований культуры «истории эмоций». Ее
сторонники во главе с П. Стернсом, Я. Льюисом, Т. Диксоном, У. Редди
25
отстаивали
концепцию
«разумности»
(интенциональности
и
интеллигибельности) эмоций, работающих на уровне ценностных и этических
суждений. Однако оба этих течения в 2000-е гг. были подвергнуты критике в
рамках «поворота к аффекту». Его сторонники – Б. Массуми, Р. Ширер,
Т. Бреннан и др., отталкиваясь от идей Ж. Делеза, пытаются соединить между
собой психоанализ, биохимию мозга, эмоции, когнитивную сферу и социальнокультурные факторы. С их точки зрения, понятие аффекта относится к доличностной и не фиксированной вербально интенсивности, связанной, прежде
всего, с вегетативными функциями (кожей, дыханием, сердцебиением) и телом,
которое становится основной целью манипуляций современной политики,
главным ресурсом постфордистской экономики, ключевым фетишем культуры
потребления. При этом важно подчеркнуть процессуальность и двусторонний
характер аффекта, который оказывается одновременно и действием, и
состоянием. Все эти концептуальные изменения напрямую влияют на полемику
о памяти и травме, проблематизируя разделение жизненного опыта и медиарепрезентаций, прошлого и настоящего, а также усиливая интерес к
культурным практикам.
В параграфе 2.2 – «Теория практик: кризис традиции, механизмы
самоидентификации и функции культурной памяти» – рассматриваются
существующие
версии
теории
практик,
сравниваются
основоположников (Р. Рорти, А. Макинтайра) и
концепции
ее
второго поколения
ее
сторонников (Т. Шацки, А. Реквиц, Ш. Ортнер, С. Тернер), анализируется ее
влияние на полемику о травме и памяти. Исходно понятие практики понимало
действие как результирующую взаимосвязь фоновых знаний, интуиций,
эмоций, использования вещей, нормативных и телесно-аффективных структур.
Р. Рорти и А. Макинтайр (при всем различии их концепций) рассматривали
практики как языковой феномен – согласование между гетерогенными
словарями, способами суждения, чувствования и поведения, для которых важна
не субстанциональность, а процессуальность (выстраивание нарратива и через
него постоянная корректировка самоидентификации). Подобные практики
26
представляют собой воспроизводство старых и постоянное активное создание
новых метафор, провоцирующих саморефлексию через перевод, создание
новых смысловых связей и пересборку прежних клише. Философия культуры
оказывается в этом контексте системой прагматических форм языкового
посредничества и переключения словарей описания. Второе поколение
представителей этой теории переносит внимание на тело и его активность
(сознательную
социальных
и
неосознанную).
рамок
в
телах
«Воплощение»
и
их
или
повседневных
интернализация
взаимодействиях
рассматривается как двусторонняя активность, обратной стороной которой
выступает перформатив – способность тела генерировать новые привычки,
эмоции и опыт. Традиция для Т. Шацки, А. Реквица, Ш. Ортнера, С. Тернера
представляется
устойчивой
стратегией
поведения.
Культурные
формы
сохраняются не просто за счет рационального выбора, но в результате
вовлеченности
в
прагматическое
повседневные
отстаивание
взаимодействия
общих
через
интересов
габитусы
«снизу»,
и
через
самоидентификацию и коллективную память. Последняя не сводится лишь к
осознанным
знаниям
или
образам,
–
львиную
ее
часть
составляют
бессознательные и автоматические импульсы. Поэтому появившееся на стыке
исследований
памяти
и
«практического
поворота»
понятие
практик
коммеморации (придающих вариативные формы аффектам и связывающих их с
определенными формами культурной
памяти) имеет столь важное и
самостоятельное значение. Пространством для воспроизводства культурных
практик коммеморации становится публичная сфера.
В параграфе 2.3 – «Память, травма и публичная сфера» – проводится
сравнение наиболее известных концепций публичной сферы в ее соотношении
с культурной памятью, традицией и идентичностью сообществ. Для Х. Арендт
важно политическое действие, поэтому память оказывается для нее верностью
республиканской
традиции;
Ю. Хабермас
подчеркивает
значение
интерсубъективной коммуникации, и память выступает у него моральным
императивом социальной солидарности; по мнению Р. Сеннета, практики
27
социального взаимодействия укоренены в теле, которое в поисках средств
самовыражения использует культуру как набор коммеморативных практик и
символов; С. Бенхабиб в схожем ключе рассматривает нарративы культурной
идентичности, требующие от своих сторонников гибкой адаптации и
постоянной ревизии, создания гибридов и переосмысления понятий. Все эти
теории
признают
деградацию
публичной
сферы
в
современном
капиталистическом обществе и делают акцент на культурную память как
ключевой механизм трансляции традиции. В условиях современного кризиса
коммунитаристских ценностей, исчезновения моста между прошлым и
настоящим,
именно
рефлексивная
проработка
трудного
прошлого
и
гетерогенные практики коммеморации способны заново связать между собой
исторический опыт и актуальное пространство смыслов. Полемика о публичной
сфере показывает также, что акторами в современном пространстве культуры
становятся в основном не отдельные субъекты, но культурные группы и
«сообщества аффекта», возникновение которых связано с предельными
историческими событиями (в случае США – войной во Вьетнаме, терактами
2001
г.,
ассиметричными
конфликтами
2000-х гг.)
или
прагматикой
повседневности (у Бенхабиб это культурные нарративы, у Сеннета –
использование статусной символики и средств самовыражения: одежды, моды,
стиля поведения, речи, техник ухода за телом и т.д.). Бинарная оппозиция
«публичного» и «приватного» в этом контексте превращается скорее в
модальности соотнесения конкретных социальных и культурных практик.
В главе 3 – «Модели описания травмы и памяти: от деконструкции к
генеалогии субъективности» – рассматриваются ключевые концепции, а
также внутренняя логика полемики о травме и памяти в американской
философии культуры, в центре которой оказались механизмы взаимосвязи
опыта (в том числе аффективного), практик коммеморации и публичной сферы.
Предлагается динамическая модель соотнесения этих уровней.
В
параграфе
3.1
–
«Травма
как
кризис
свидетельства
и
невостребованный опыт Другого» – представлена общая характеристика
28
взглядов лидеров trauma studies (Ш. Фелман и К. Карут), анализируется их
ключевой тезис о сбое репрезентации, а также стратегия деконструктивистской
критики, продолжающей линию не столько Ж. Деррида, сколько Дж. Хартмана.
Попытки
заменить
исторический
нарратив
видео-свидетельствами,
психоанализом и разными (в том числе постмодернистскими) практиками
искусства,
претендующими
на
статус
«свидетельских
показаний»,
действительно, могут выражать широкий спектр жизненного опыта, включая
предельный. Однако продуктивными такого рода практики оказываются лишь в
тех случаях, когда при отсылке к (травматическому) событию они используют
саморефлексию и косвенную референцию, предполагающую теоретическую
проблематизацию существующих интеллектуальных традиций (культурную
память). С другой стороны, важной заслугой полемики в американской
философии культуры стало привлечение внимания к темпоральному парадоксу
таких свидетельств. Травму нельзя локализовать ни в прошлом, ни в настоящем
по отдельности. Лишь ретроактивно предельное событие воспринимается как
таковое, когда выживший сознательно или бессознательно пытается его
включить в собственный опыт, – разработать более устойчивую стратегию
выживания. Травма оказывается укоренена во временной дистанции; она
нуждается в темпоральной цезуре или отсрочке, которая не только разъединяет,
но и парадоксальным образом объединяет прошлое и настоящее.
Параграф 3.2 – «Проработка, косвенная референция и генеалогия
травмы» – посвящен критике деконструктивистской концепции травмы как
сбоя репрезентации, которую развернули сторонники интеллектуальной
истории. Общим моментом во взглядах Д. ЛаКапра, М. Джея, Э. Сантнера,
Р. Лейс стал интерес к культурным практикам «среднего уровня» – диалогу,
проработке прошлого, критической герменевтике и генеалогии исторического
опыта. Они не только позволяют идентифицировать в текстах разные субъектпозиции и голоса, но и предполагают осознанный выбор альтернатив развития
в настоящем и будущем. С данной точки зрения, эссенциалистская трактовка
опыта и идея сбоя репрезентации сторонников Ш. Фелман неизбежно
29
оказываются однобокими, игнорируют успешность нарративных культурных
практик
и
интерсубъективного
диалога.
Признание
гетерогенности
и
разноплановости исторического опыта позволяют проблематизировать концепт
травмы, освободить его от гипнотической завороженности Другим и
проективной
эмоциональной
идентификации,
распространенной
в
постмодернистской культуре с ее анти-когнитивизмом. Вместе с тем такая
позиция признает важность аффективного измерения опыта, составляющего
основу культурных практик коммеморации и выражения травмы.
В параграфе 3.3 – «“Постпамять”, транзитивность аффекта и
сообщества коммеморации» – рассматриваются механизмы организации
коллективной памяти и их анализ в работах М. Хёрш, Д. Уинтера, П. Фассела и
других американских исследователей. Первая мировая война перевернула идею
прогресса и оптимизм авангарда, сделав доминирующими тропами иронию и
ностальгию, разочарование и иконоборчество во всех сферах культуры.
Одновременно распад национальных нарративов XIX в. оказался неразрывно
связан
с
ростом
новых
медиумов
–
кино
и
фотографии,
активно
пересматривавших границу между прошлым и настоящим, создававших
иллюзию непосредственной работы с прошлым. В результате «память нации»
сменилась у «потерянного поколения», пережившего Первую мировую,
самоидентификацией
«сообществами
с
небольшими
вымышленного
социальными
родства»,
коллективами,
парадигматической
–
метафорой
репрезентации которых стала семья. Для поколения, прошедшего Вторую
мировую войну, стремление к рациональному осмыслению прошлого привело к
возрождению
универсалистского
морализаторского
и
национального
нарративов. Однако для их детей во второй половине ХХ в. арсенал
классической
рациональности
оказывается
ограничен
этическими
соображениями: признание разрывов и лакун постпамяти стало для них крайне
важным противоядием циничному присвоению и коммодификацией опыта
Другого, активно распространяющемуся в западном консьюмеристском
обществе. С этой точки зрения рост «мемориальной парадигмы» в 1980-199030
е гг. становится именно саморефлексией поколения «родившихся позже», детей
второй мировой войны. Для них уже сами «семейные рамки» как социальная
общность и метафора оказываются под вопросом: не поколение или семья, но
собственное тело и личные свидетельства выходят на передний план. Роль
линейного (в том числе исторического) нарратива, обеспечивавшего в эпоху
модерна преемственность культурных и социальных форм, еще более
радикально оспаривается. Пролиферация новых культурных практик вновь
меняет формы коллективной самоидентификации. Исследования памяти и
травмы включены в осмысление данных процессов. При этом работа
(коллективной) памяти всегда идет в двух направлениях: как интернализация, –
присвоение культурных форм и практик, их наложение на личный опыт, и
экстернализация
–
превращение
частных
воспоминаний
в
типичные,
нормативные, узнаваемые всеми членами сообщества.
Параграф 3.4 – «Культурная память в обществе потребления и
кризис темпоральности в эпоху модерна» – посвящен понятию культурной
памяти и полемике об изменениях современного темпорального режима в
американской философии культуры. Будучи неразрывно связана с изменением
медиа, культурная память не сводима к личному опыту или социальным рамкам
коммеморации. Критика консьюмеризма и китча подталкивает сторонников
постмодернизма в американской культуре к использованию эстетики шока,
гипертрофированное распространение которой в исследованиях травмы и
памяти все чаще начинает, наоборот, служить интенсификации потребления.
Поэтому лидеры исследований культурной памяти в США во главе с М. Стёкен
и А. Хюссеном выступают против избыточной валоризации шока, разрыва и
сбоя репрезентации. Участие в тех или иных культурных практиках
предполагает определенный выбор, раскрывает индивидуальные предпочтения
и
стили,
становится
топливом
для
ревизии
существующих
тактик
субъективации, создает почву для самоутверждения и материализации новых
идентичностей. Противопоставление прямого опыта и нарративной памяти о
31
событии не эффективно: в реальности они почти всегда взаимосвязаны,
включены в сложные комплексы воспоминаний и культурные практики.
Кроме того, полемика о культурной памяти выводит на передний план
проблемы темпоральной демаркации прошлого, настоящего и будущего, –
стирание границ между ними в постмодернистской культуре. Постмодернизм
предполагает
невозможность
будущего
и
гомогенизацию
истории,
поглощаемых настоящим. C этой точки зрения, метафорика травмы и памяти
(принципиально отличаемой от истории) оказывается не причиной, но
эффектом подобного разрыва темпорального опыта, вызванного кризисом
культурной традиции модерна. Зацикленное на себе, постоянно повторяющееся
настоящее выступает не столько «бессознательным отыгрыванием» опыта
прошлого, сколько результатом актуальной грамматики потребительской
культуры позднекапиталистического общества.
Глава 4 – «Полемика о травме и памяти: от теории к практикам
культурных исследований» – посвящена трансформациям дискурса травмы и
памяти в исследованиях Холокоста, военной антропологии, гендерных
исследованиях. Анализируются стратеги его адаптации к соответствующим
дисциплинарным рамкам. Рассматриваются модели взаимодействия аффекта,
культурных практик и публичной сферы, которые он допускает: военная
антропология делает акцент на аффект и микро-практики субъективности,
оставляя проблемы публичной сферы на заднем плане; гендерные исследования
выводят на передний план практики и структурные механизмы демаркации
личного /
публичного пространства; исследования Холокоста сначала
стремились напрямую соединить свидетельство и универсальность суждения,
потом перенесли внимание на посредническую роль медиа в публичной сфере.
На этом фоне актуальной задачей для современной философии культуры
представляется не описание или воспроизведение подобных интеллектуальных
схем (или многочисленных их вариаций), но создание интегративной модели,
учитывающей неразрывную взаимосвязь уровней аффекта, культурных практик
и публичной сферы. Важным достижением американской философии культуры
32
представляется общая разметка этого силового поля, а также демонстрация
ключевой роли феноменов памяти и травмы в их взаимодействии.
В параграфе 4.1 – «Военная антропология: травма, аффект и память
о войне» – рассматриваются проблемы использования категорий травмы и
памяти при символическом кодировании современного военного опыта,
связанного с «гибридными войнами». Особенный интерес в американской
военной антропологии вызывает не столько социальная критика милитаризма,
сколько «посткритическое» направление исследований, опирающееся на
феноменологический анализ гетерогенного опыта комбатантов и стратегий его
артикуляции. Сложившиеся в эпоху модерна героический и трагический
нарративы
используют
метафоры
травмы
и
памяти
в
оценочном,
морализаторском ключе, что принципиально расходится с фрагментарными
метонимическими высказываниями самих ветеранов о своих аффективных
телесных ощущениях. Повседневные тактики поведения комбатантов также
часто уклоняются от навязываемых «сверху» рамок или выборочно используют
их в своих прагматических целях. При этом возникает специфическая
темпоральная
констелляция:
отголоски
военного
прошлого
становятся
материалом для актуальных решений, хотя разрыв между «тогда» и «сейчас»
сохраняется, провоцируя поиски более адекватных средств выражения для
включения своего опыта в общие культурные рамки. «Гибридность»
современных конфликтов связана не просто с размыванием границ между
военными и полицейскими операциями, но предполагает смену языка их
описания, а также новый темпоральный режим констелляции между настоящим
и прошлым. В этом контексте полемика о памяти и травме может выступать в
двояком ключе: как попытка возвращения к прежним формам героического /
трагического нарративов (и, соответственно, редуцированием гетерогенности
опыта
комбатантов),
либо
как
шаг
к
прояснению
специфики
«экстра/ординарности» службы в условиях «гибридных войн». В последнем
случае категории травмы и памяти превращаются в средство проблематизации
насилия и современного кризиса западного мультикультурализма. При этом
33
аналитика экстернализации опыта представляется важным отличием военной
антропологии по сравнению с преобладающей в гендерных исследованиях
проблемой воплощения – интернализации дисциплинарного контроля.
Параграф 4.2 – «Травма и память о насилии в американских
гендерных
исследованиях»
–
посвящен
трансформации
американских
гендерных исследованиях, которые на всем протяжении своего существования
были неразрывно связаны с психоаналитической традицией. Первоначально в
рамках данного направления преобладала социальная проблематика: критика
(вызывающего пост-травматическую симптоматику) насилия над детьми и
женщинами, политических аспектов гендерного неравенства, его взаимосвязи с
националистической риторикой и военными конфликтами. Полемика о травме
в 1980-2000-е гг. предполагала, с одной стороны, перенос акцента на проблемы
интерсубъективных
взаимодействий
и
нормативных
рамок
гегемонной
маскулинности, а с другой – переосмысление самой психоаналитической
традиции как симптома масштабных изменений культуры ХХ в. В работах
Д. Батлер, Э. Каплан, Э. Кветкович отношения травмы и культуры всегда
подвижны, ситуативны, неразрывно связаны с субъективными практиками
траура. С этой точки зрения, важнейшей составляющей дискуссии о травме и
памяти в американской философии культуры представляется не навязывание
пассивной виктимности, но вызов господствующей культуриндустрии и
связанным с ней стратегиям нарратива. Такой поиск новых культурных форм
самовыражения предполагает проблематизацию гендерных норм, которые
слабо зависят от активности сознания и разыгрываются автоматически, на
уровне
бессознательных
(свидетельские
идентификаций.
показания,
перформансы,
Новые
культурные
видео-инсталляции
практики
и
т.д.)
комбинируют две основные модальности: воплощения (интернализации
культурных норм) и активного выражения аффекта, которые также минимально
субъектны и относятся в основном к до-рациональному уровню. Такая
трактовка памяти как телесного автоматизма, связанного с гендерными
нормами, вызывает ряд возражений и справедливую критику в рамках memory
34
studies. Более того, на наш взгляд, популярность и широкое распространение
гендерных исследований в США во многом связаны именно со стремлением
рационализировать и включить в отрефлексированное культурное пространство
новые культурные практики, не сводимые только к пространству аффективного
или политическим манипуляциям в публичной сфере.
В параграфе 4.3 – «Травматический реализм и полемика о границах
репрезентации Холокоста» – рассматриваются дискуссии в американской
философии культуры о соотношении этического и эстетического измерений
памяти, во многом определяющих основу публичной сферы современных
мультикультурных
обществ.
Анализируется
широкий
спектр
позиций
участников этой полемики, начиная с социологизаторского объяснения
бюрократической
работы
нацистской
машины
уничтожения
в
духе
«банальности зла» Х. Арендт и заканчивая постмодернистской интерпретацией
Холокоста
у
Ж.-Ф. Лиотара
и
его
последователей,
доказывающих
«нерепрезентируемость» этого события – радикальную ограниченность его
рационального осмысления, а также бессознательный характер его механизмов.
Полемика о травме и памяти в американской философии культуры усилила
позиции третьего направления – сторонников тезиса о принципиальной
важности жанровой специфики и влияния новых медиа на культурные практики
коммеморации.
Концепции
не-событийного
времени
(«продолжающееся
прошлое») Л. Лангера; теория «культурной травмы» Д. Александера; понятие
«травматического реализма» Майкла Ротберга важны не только сами по себе,
но и как симптом неэффективности противопоставления индивидуального
опыта-свидетельства / макро-социальных причин нацистских преступлений;
укорененности травматического опыта в прошлом / его аффективной реактуализации в настоящем; сбоя репрезентации травмы / ее тиражирования в
медиа. Объединяя все эти «силовых поля» смыслов, полемика о Холокосте
предполагает безграничную пролиферацию и нюансировку позиций на их
пересечении, однако, качественно новых интеллектуальных ходов в этих
рамках ожидать вряд ли приходится. Эта линия полемики о травме и памяти все
35
чаще замыкается на внутренние цитаты, неизбежно отдаляясь от опыта
прошлого. Превращение понятий травмы и памяти в широкие метафоры несет
все меньше смысла, кодируя реалии жизненного опыта задним числом и уже в
такой форме вынося его в пространство культуры через использующие шок
приемы медийного захвата аудитории. При этом память о Холокосте и
трагических
событиях
ХХ в.
не
столько
прорабатывается,
сколько
превращается в повод для морализаторства и мелодраматического воздействия
на аудиторию через эклектичное воспроизведение медийных клише.
В заключении подводятся итоги исследования полемики о травме и
памяти в американской философии культуры. В ходе исследования построена
комплексная философская модель взаимосвязи памяти и травмы в пространстве
культуры. Первый ее уровень связан с аффективным характером субъективного
опыта, лишь частично регистрируемого в символическом пространстве (в
форме эмоций, интересов, ценностей, целерациональных установок), но во
многом остающегося не символизируемым (хотя и влияющим на повседневные
привычки,
неосознанные
автоматизмы
поведения
и
психосоматику).
Первоначально связанный с психоаналитической традицией дискурс травмы
делал акцент на растущий раскол между этими регистрами сознательного /
бессознательного,
обуславливая
этот
процесс
ускорением
культурных
изменений и предельными историческими событиями ХХ века. Второй уровень
составляет широкий спектр практик, позволяющих интегрировать опыт в
традицию, включить его в сложившиеся культурные нарративы и формы.
Третий уровень – публичная сфера и система культуры, в воспроизводстве
которых ключевую роль играет память как сохранение культурных и
социальных форм, преемственность менталитета и ценностных установок.
Ключевой тезис диссертационного исследования состоит в том, что в
последней трети ХХ в. в американской культуре происходит переориентация
практик «среднего уровня»: если в культуре модерна они были нацелены на
трансляцию традиции и сохранение национальной памяти (уровень 3), то
современная массовая культура переориентирует их на «потребителя»
36
(уровень 1).
В
результате
именно
дискурс
травмы
как
расколотого
субъективного опыта становится моделью для тиражирования и модификаций
культурных практик. Этому процессу сопутствует замена метафорического
языка
описания
метонимическим
и
трансформация
темпоральных
представлений: преемственность прошлого, настоящего и будущего сменяется
разрывом между ними и презентистской замкнутостью в настоящем. Во многом
этим объясняется и столь явная полемическая заостренность исследований
травмы и памяти в США.
37
Основные положения диссертации и связанные с их реализацией на
практике вопросы отражены в следующих публикациях автора:
Монографии:
1. Николаи Ф.В.
Полемика
о
травме
и
памяти
в
американских
исследованиях культуры. М., Н. Новгород: Флинта, 2017. 184 с. 14 п.л.
Публикации
рецензируемых
в
изданиях,
научных
входящих
журналов,
в
в
Перечень
которых
российских
должны
быть
опубликованы основные научные результаты диссертаций на соискание
ученых степеней доктора и кандидата наук (ВАК):
2. Николаи Ф.В., Кобылин И.И. Американские trauma studies и проблемы
их транзитивности в России // Логос. 2017. № 5. С. 115-136. 1 п.л. / 0,5 п.л.
3. Воробьева О.В., Николаи Ф.В. Культурная история страха: эмоции,
аффект и дискурс безопасности // Диалог со временем. 2017. № 61. С. 262-272.
0,8 п.л. / 0,4 п.л.
4. Николаи Ф.В. Отголоски (пост)героических войн: тела, аффекты,
эмоции // Диалог со временем. 2017. № 58. С. 374-380. 0,6 п.л.
5. Николаи Ф.В. Время Мебиуса: метаморфозы памяти в американской
военной антропологии // Социология власти. 2016. № 2. С. 208-224. 1 п.л.
6. Николаи Ф.В. Память, нарратив и тактики самоидентификации
ветеранов локальных конфликтов в России // Диалог со временем. 2016. № 54.
С. 238-250. 0,9 п.л.
7. Николаи Ф.В., Хазина А.В. История эмоций и «аффективный поворот»:
проблемы диалога // Диалог со временем. 2015. № 50. С. 97-115. 1,4 п.л. /
0,7 п.л.
8. Николаи Ф.В., Мордвинов А.А. Устная история и memory studies:
проблемы когерентности методологических установок // Приволжский научный
журнал. 2015. № 2. С. 223-227. 0,8 п.л. / 0,4 п.л.
9. Николаи Ф.В. Культурная память в обществе потребления: взгляд М.
Стёкен // Диалог со временем. 2014. № 47. С. 251-256. 0,5 п.л.
38
10. Николаи Ф.В., Мордвинов А.А. «Настоящее прошедшее» и кризис
темпоральности эпохи модерна в работах А. Хюссена // Преподаватель XXI век.
2014. № 1. С. 279-285. 0,6 п.л. / 0,3 п.л.
11. Николаи Ф.В.
Репрезентируя
невообразимое:
образ
Другого
и
политика памяти в США после событий 9/11 // Вестник Нижегородского
университета им. Н.И. Лобачевского. Серия: Социальные науки. 2014. № 2.
С. 151-156. 0,5 п.л.
12. Николаи Ф.В., Хазина А.В. На перекрестках гендерных и визуальных
исследований: концепция постпамяти М. Хёрш // Диалог со временем. 2013.
№ 43. С.162-170. 0,7 п.л. / 0,35 п.л.
13. Кобылин И.И., Николаи Ф.В. Фотографии Абу-Грейб: политика
репрезентации и биополитика образа // Вестник Нижегородского университета
им. Н.И. Лобачевского. 2013. № 4(3). С. 154-160. 0,8 п.л. / 0,4 п.л.
14. Николаи Ф.В. Полемика о границах своего и чужого в американской
интеллектуальной истории в 1990-е гг. // Диалог со временем. 2012. № 39.
С. 418-424. 0,6 п.л.
15. Николаи Ф.В. Образ К. Маркса в американской интеллектуальной
истории // Приволжский научный журнал. 2012. № 2. С. 214-218. 0,6 п.л.
16. Николаи Ф.В. «Фантазии» Джоанн Скотт и память о феминистской
традиции // Диалог со временем. 2012. № 40. С. 380-384. 0,5 п.л.
17. Николаи Ф.В., Кобылин И.И. Интеллектуальная история Д. ЛаКапры:
контекст и метод // Диалог со временем. 2011. № 34. С. 31-44. 1,2 п.л. / 0,6 п.л.
18. Николаи Ф.В. «Негативное возвышенное» vs. «проработка прошлого»
в
интеллектуальной
истории
Д. ЛаКапры
//
Вестник
Нижегородского
университета им. Н.И. Лобачевского. Серия социальные науки. 2011. № 3.
С. 124-128. 0,5 п.л.
19. Николаи Ф.В. Два тела короля и два лица президента Дж. Буша:
интеллектуальная история как топология политического // Диалог со временем.
2011. № 37. С.351-357. 0,5 п.л.
39
В других научных изданиях:
20. Николаи Ф.В.
История,
архивы,
исследования
памяти:
дисциплинарная политика и борьба за авторитет // Новое литературное
обозрение. 2017. № 6. С. 321-326. 0,5 п.л.
21. Николаи Ф.В. «Пятясь в будущее»: профессионализм историков и
дисциплинарные нормы // Новое литературное обозрение. 2016. № 4. С. 244250. 0,6 п.л.
22. Николаи Ф.В. Интеллектуальная история сегодня: ностальгия по
междисциплинарному трансферу, эклектика и проблемы теории // Новое
литературное обозрение. 2016. № 3. С. 319-328. 0,8 п.л.
23. Николаи Ф.В. Антропология как ностальгия: на перекрестках
прошлого и настоящего // Новое литературное обозрение. 2015. № 4. С. 346350. 0,6 п.л.
24. Николаи Ф.В., Кобылин И.И. Устная история и военно-историческая
антропология: из опыта организации самостоятельной работы студентов и
школьников // Учитель истории в социокультурном пространстве Евразии в
конце ХХ – начале ХХI вв. Материалы всероссийской научной конференции
25-26 марта 2016 г. Казань: КФУ, 2016. С. 326-332. 0,6 п.л. / 0,3 п.л.
25. Николаи Ф.В., Быков А.В. Понятие аффекта в военной антропологии
К. Маклиша // Историческая память и режимы эмоциональности в европейской
культуре. Сборник материалов международной конференции 17-18 апреля
2015 г. Н. Новгород: НГПУ им. К. Минина, 2015. С. 79-84. 0,6 п.л. / 0,3 п.л.
26. Кобылин И.И.. Николаи Ф.В. От Другого к Соседу: «парадигма
различий» и вызов универсальности // Свой – Другой – Чужой в
коммуникативном пространстве контактных зон / Под ред. О.В. Воробьевой,
Л.П. Репиной. М.: ИВИ РАН, 2014. С. 54-56. 0,4 п.л. / 0,2 п.л.
27. Николаи Ф.В. Концепция коллективной памяти Джея Уинтера //
Культура, наука, образование: проблемы и перспективы. Материалы III
Всероссийской
научно-практической
конференции.
Ч.1.
Нижневартовск:
Издательство Нижневартовского университета, 2014. С. 183-185. 0,4 п.л.
40
28. Николаи Ф.В., Хазина А.В. Полемика о травме, американские
гендерные исследования и архив public feelings // The theory and practice of
gender researches in world science : materials of the V international scientific
conference on May 5–6, 2014. Prague : Vědecko vydavatelske centrum «SociosferaCZ». Р. 58-64. 0,6 п.л. / 0,3 п.л.
29. Кобылин И.И., Николаи Ф.В. Переопределяя границы сообщества:
культурная память, травма, биополитика // История и историческая память /
Под ред. А.В. Гладышева. Вып. 9. Саратов: Саратовский государственный
университет, 2014. С.90-103. 0,8 п.л. / 0, 4 п.л.
30. Хазина А.В., Николаи Ф.В. Cultural studies Э. Каплан и критическая
теория зрелищ: на стыке символического и воображаемого // Textum Historiae:
история, теория, текст. Н. Новгород, НГПУ, 2013. С. 98-110. 0,8 п.л. / 0, 4 п.л.
31. Николаи Ф.В.
«Вьетнамский
синдром»:
память
о
войне
и
общественное мнение в США // Культура, наука, образование. Материалы
конференции.
Ч.1.
Нижневартовск:
Издательство
Нижневартовского
государственного университета, 2013. С. 99-101. 0,3 п.л.
32. Николаи Ф.В., Кобылин И.И. Между «парадигмой памяти» и
биополитикой: trauma studies в американской историографии рубежа ХХ –
ХХI вв. // Смена парадигм в историографии всеобщей истории в Республике
Беларусь и Российской Федерации: сборник научных статей; под науч. ред.
проф. А.Н. Нечухрина. Гродно: ГрГУ, 2013. C. 54-60. 0,6 п.л. / 0,3 п.л.
33. Хазина А.В., Николаи Ф.В. Гендерные исследования Дж. Скотт:
дискурсивная политика и «воображаемое сообщество» // Научный потенциал.
2012. № 2 (7). С. 90-96. 0,6 п.л. / 0,3 п.л.
34. Николаи Ф.В. «Шелл-шок»: травма и память о первой мировой войне
в Великобритании // Британия: Истоки, культура, образование. В.2. Ярославль:
Издательство ЯГПУ, 2012. С. 219-222. 0,3 п.л.
35. Николаи Ф.В. Флаги над Иводзимой: политика памяти о второй войне
в США // Социология и общество: глобальные вызовы и региональное развитие
[Электронный
ресурс].
Материалы
41
IV
Очередного
Всероссийского
социологического конгресса / РОС, ИС РАН, АН РБ, ИСППИ. М.: РОС, 2012.
CD-1. ISBN 978–5–904804–06–0. C. 7764-7772. 0,8 п.л.
36. Николаи Ф.В., Кобылин И.И. Кризис «fin-de-siécle» и психотеология
повседневности Э. Сантнера // Частное и общественное: гендерный аспект.
Материалы четвертой международной конференции РАИЖИ и ИЭА РАН. 2022 октября 2011 г. Т.2. М.: ИЭА РАН, 2011. С. 383-387. 0,4 п.л. / 0,2 п.л.
37. Кобылин И.И., Николаи Ф.В. История зрения и возможность «чистого
воображения»: критический взгляд на общество спектакля Ж. Старобинского и
М. Джея // История и историки в пространстве национальной и мировой
культуры XVIII – XX вв. / Под ред. Н.Н. Алеврас. Челябинск: Энциклопедия,
2011. С. 399-407. 0,6 п.л. / 0,3 п.л.
38. Николаи Ф.В., Хазина А.В. «Ни француженка, ни американка»: кросскультурные
исследования
Ш. Фелман
между
структурализмом
и
деконструкцией // История и историки в пространстве национальной и мировой
культуры XVIII – начала ХХ века. М.: ИВИ РАН, 2011. С. 158-160. 0,7 п.л. /
0,35 п.л.
39. Николаи Ф.В. Визуальная политика и память о Вьетнамской войне в
США
//
Культура,
личность,
общество
в
современном
мире:
XV
Международная конференция памяти проф. Л.Н. Когана. Екатеринбург: УрФУ,
2012. С. 1040-1044. 0,3 п.л.
40. Кобылин И.И., Николаи Ф.В. М. Джей и Д. ЛаКапра: две стратегии
критики
возвышенного
//
Топология
возвышенного
в
современных
гуманитарных исследованиях / Под ред. А.В. Хазиной. Н. Новгород: НГПУ,
2011. С. 141-162. 1,2 п.л. / 0,6 п.л.
41. Николаи Ф.В.,
Хазина А.В.
Хиазм
и
возвышенное
измерение
перформатива в концепции Ш. Фелман // Топология возвышенного в
современных
гуманитарных
исследованиях
/
Под
Н. Новгород: НГПУ, 2011. С. 185-209. 1,2 п.л. / 0,6 п.л.
42
ред.
А.В. Хазиной.
42. Николаи Ф.В. Историописание и «проработка травмы» в работах
Д. ЛаКапры // Терминология исторической науки. Историописание / Под ред.
М.С. Бобковой. М.: ИВИ РАН, 2010. С. 306-321. 1 п.л.
43. Кобылин И.И., Николаи Ф.В. Полемика о репрезентации «предельных
событий» новейшего времени в американской историографии // Современные
проблемы и технологии обучения истории: материалы научно-практического
семинара в рамках Всероссийской конференции «Развитие педагогического
потенциала как фактора обновления качества образования». Воронеж: ВГПУ,
2010. С. 324-328. 0,4 п.л. / 0,2 п.л.
44. Николаи
Ф.В.
свидетельства Йельского
Две
стратегии
визуализации
памяти:
видео-
архива и проект «Наша победа» (2010) //
Историческая память: люди и эпохи. Тезисы научной конференции. 25-27
ноября 2010 г. / Отв. ред. А.О. Чубарьян. М.: НОЦ по истории, ИВИ РАН, 2010.
С. 208-210. 0,3 п.л.
45. Кобылин И.И., Николаи Ф.В. «Включенные исключения»: парадоксы
суверенитета в концепции Дж. Агамбена // Современные проблемы социальногуманитарных наук. Материалы международной конференции. Ч. 1. М.:
Гуманитарный институт, 2009. С. 203-210. 0,6 п.л. / 0,3 п.л.
46. Кобылин И.И., Николаи Ф.В «Берлинское детство» В. Беньямина:
личная история и пространственные рамки памяти // История идей и история
общества.
Материалы
Нижневартовск:
VII
всероссийской
Издательство
научной
Нижневартовского
конференции.
государственного
гуманитарного университета, 2009. С. 346-349. 0,4 п.л. / 0,2 п.л.
47. Кобылин И.И.,
Николаи Ф.В.
История
как
epoche:
понятие
«кайрологического времени» у Дж. Агамбена // Время, событие, исторический
опыт
в
дискурсе
современного
историка.
Материалы
конференции.
Н. Новгород: НГПУ, 2009. С. 28-32. 0,4 п.л. / 0,2 п.л.
48. Николаи Ф.В., Кобылин И.И. Работа памяти и воскрешение прошлого
в «Берлинской хронике» и «Берлинском детстве на пороге века» В. Беньямина
43
// Время, событие, исторический опыт в дискурсе современного историка.
Материалы конференции. Н.Новгород: НГПУ, 2009. С. 23-27. 0,4 п.л. / 0,2 п.л.
49. Кобылин И.И., Николаи Ф.В. Историческое измерение биополитики:
от М. Фуко к Дж. Агамбену и А. Негри // Политическая культура и
международные отношения в новое и новейшее время / Под ред. М.В. Белова.
Н. Новгород, ННГУ, 2009. С. 182-197. 1 п.л. / 0,5 п.л.
50. Кобылин И.И., Николаи Ф.В. «Силовые поля»: биографическая и
интеллектуальная история в работах М. Джея // История идей и история
общества.
Материалы
Нижневартовск:
VIII
Издательство
Всероссийской
научной
Нижневартовского
конференции.
государственного
гуманитарного университета, 2010. С. 231 – 233. 0,4 п.л. / 0,2 п.л.
51. Сундуков Р.В., Николаи Ф.В. В интересах человека: история и
историческое познание в философии П. Рикера // Ткань истории. Исследования
по теоретическим и конкретно-историческим проблемам всеобщей истории.
В. 3. Н. Новгород: НГПУ, 2008. С. 84-98. 1 п.л. / 0,5 п.л.
52. Кобылин И.И., Николаи Ф.В. Диалектика времени: история и опыт
В. Беньямина // Ткань истории. Исследования по теоретическим и конкретноисторическим проблемам всеобщей истории. В. 3. Н. Новгород: НГПУ, 2008.
С. 70-84. 0,6 п.л. / 0,3 п.л.
53. Николаи Ф.В. Радикальный историзм Ф. Анкерсмита // Ткань истории.
Исследования
по
теоретическим и
конкретно-историческим проблемам
всеобщей истории. Н. Новгород: НГПУ, 2005. С. 46-52. 0, 7 п.л.
54. Николаи Ф.В. История и память в новой интеллектуальной истории //
XIV чтения памяти С.И. Архангельского. Н. Новгород: НГПУ, 2005. С. 122-128.
0,5 п.л.
Переводах:
55. Уинтер Д. Война, память, воспоминание / Пер. с англ. А.В. Хазиной,
Ф.В. Николаи // Диалог со временем. 2016. № 56. С. 5-15. 0,8 п.л. / 0,4 п.л.
56. Уинтер Д. Места памяти и тени войны / Пер. с англ. Ф.В. Николаи //
Вестник Мининского университета. 2016. № 1. [Электронный ресурс. Режим
44
доступа:
http://vestnik.mininuniver.ru/reader/archive/?year=2016&issue=1
Дата
обращения: 26.05.2018] 0,7 п.л.
57. ЛаКапра Д. Травматропизм: от травмы через свидетельство к
возвышенному? / Пер. с англ. И.И. Кобылина, Ф.В. Николаи // Топология
возвышенного в современных гуманитарных исследованиях / Под ред.
А.В. Хазиной. Н. Новгород: НГПУ, 2011. С. 79-140. 2 п.л. / 1 п.л.
58. Джей Д. Этика слепоты и постмодернистское «возвышенное»:
Левинас и Лиотар / Пер. с англ. А.В. Хазиной, Ф.В. Николаи // Топология
возвышенного в современных гуманитарных исследованиях / Под ред.
А.В. Хазиной. Н. Новгород: НГПУ, 2011. С. 12-78. 4 п.л. / 2 п.л.
45
Подписано в печать 13.06.2018. Формат 60/84х16. Усл. печ. л. 2,1. Тираж 150 экз.
Отпечатано в ФГБОУ ВО «Нижегородский государственный педагогический университет
имени Козьмы Минина»
Россия, Нижний Новгород, ул. Челюскинцев, 9.
46
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
2
Размер файла
541 Кб
Теги
культура, философия, американских, памяти, полемика, травма
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа