close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Gusman

код для вставкиСкачать
Министерство образования и науки Российской Федерации
Государственное образовательное учреждение
высшего профессионального образования
Санкт-Петербургский государственный университет
аэрокосмического приборостроения
Л. Ю. Гусман
Страницы истории
русского либерализма
Монография
Санкт-Петербург
2010
УДК Т
ББК 63.3
Г96
Рецензенты:
зав. кафедрой русской истории РГПУ им. А. И. Герцена
доктор исторических наук И. В. Алексеева;
гл. науч. сотр. Санкт-Петербургского института истории
доктор исторических наук В. Г. Чернуха
Утверждено
редакционно-издательским советом университета
в качестве монографии
Г96 Страницы истории русского либерализма: монография /
Л. Ю. Гусман. – СПб.: ГУАП, 2010. – 152 с.
ISBN 978-5-8088-0577-4
Монография посвящена малоизвестным аспектам истории и историографии русского либерализма середины и 2-й половины XIX в.
Особое внимание уделено анализу общественно-политических взглядов представителей либерально-конституционалистской эмиграции
«эпохи великих реформ» – П. В. Долгорукова и Л. П. Блюммера.
Издание предназначено для всех интересующихся историей русского общественного движения.
УДК Т
ББК 63.3
ISBN 978-5-8088-0577-4
© Санкт-Петербургский государственный
университет аэрокосмического
приборостроения (ГУАП), 2010
© Л. Ю. Гусман, 2010
От автора
Данная монография включает работы, ранее опубликованные в
различных сборниках. Каждая из этих работ отредактирована и существенно дополнена для настоящего издания.
Для автора монографии важно было подчеркнуть следующие
обстоятельства, объясняющие ее публикацию. Прежде всего, отметим, что слово и понятие «либерализм» стало в публицистике и
общественном сознании ярлыком, а порой и ругательством. Данные работы, взятые в целом, призваны показать, что либерализм и
конституционализм в России – идейное течение со своей устойчивой традицией и субкультурой. Несмотря на видимое различие тем
включенных в монографию работ, их объединяет одна сквозная
идея – изучение русского конституционализма в различных аспектах: экономической идеологии (вопрос о продаже государственных
имуществ в целях выкупа крепостных крестьян); распространение
запрещенных изданий в стенах Санкт-Петербургского университета; античные традиции отечественного либерализма (использование легенды о спартанском царе Феопомпе в антисамодержавных
целях); наконец, в книге анализируется историография русской
либерально конституционалистской эмиграции середины XIX в.
в связи с эволюцией исторической науки и политических настроений в обществе.
Читатель легко обнаружит, что множество современных проблем и тем для дискуссий отнюдь не сегодняшнего и даже не вчерашнего происхождения. Представляется, что огромное количество материалов, накопленных русской и мировой общественной
мыслью, сможет послужить поводом для осторожного оптимизма
в разрешении многих «проклятых вопросов» нашего бытия.
3
I
Античная политическая легенда
о спартанском царе Феопомпе (VIII в. до н. э.)
и русский конституционализм XVIII–XIX вв. н. э.
Русскую общественную мысль дореволюционного времени невозможно исследовать без обращения к ее западноевропейским,
в том числе античным, источникам. Изучение классических сочинений древнегреческих и древнеримских мыслителей являлось
обязательной частью обучения дворянина из хорошей семьи в конце XVIIII – середине XIX в. Стремление властей императорской
России насаждать классическое образование нередко приводило к
результатам, далеким от намерений охранителей. Желание «жить
по Плутарху» было характерно для многих представителей русской политической мысли послепетровского периода отечественной истории. Те или иные эпизоды древней истории становились
орудием идейно-политической борьбы и экстраполировались на современность. При этом объектами интерпретации становились не
только знаменитости античного мира, такие как Ликург, Солон,
Цицерон, но и малознакомые современному, пусть даже и весьма
образованному, читателю. В данной главе мы продемонстрируем,
как на протяжении приблизительно 100 лет противники российского самодержавия регулярно обращались к деятельности спартанского царя VIII в до н. э. Феопомпа, историчность существования которого отнюдь не бесспорна, в качестве примера превосходства конституционной монархии над абсолютизмом. При этом
конституционалисты использовали авторитет Аристотеля (IV в. до
н. э.), римского историка-моралиста I в. н. э. Валерия Максима и
Плутарха (II в. н. э.), которые примерно в идентичных выражениях
и с одинаковыми идеологическими выводами передали поистине
лаконические слова Феопомпа:
Аристотель:
«Сохранение царского строя
обеспечивается вводимыми ограничениями. Чем
меньше полномочий будет
иметь царская власть, тем
дольше, естественно, она
4
Валерий Максим:
«Уместно привести
пример терпимости
спартанского царя
Феопомпа. Он первым
ввел выборы эфоров,
которые стали
Плутарх:
«Ликург придал
государственному
управлению смешанный характер, но
преемники его, видя,
что олигархия все
останется в неприкосновенном виде: в таком случае
сами цари становятся
менее деспотичными, приближаются по образу мыслей к своим подданным и
в меньшей степени возбуждают в этих последних
зависть. Поэтому царская
власть долго удерживалась
у молоссов, также и у лакедемонян, именно вследствие того, что там она с
самого начала была поделена между двумя лицами,
а также благодаря тому,
что Феопомп ограничил ее
различными мерами, в том
числе установил должности эфоров; ослабив значение царской власти, он
тем самым способствовал
продлению ее существования, так что в известном
отношении он не умалил
ее, а, напротив, возвеличил. Говорят, что это он ответил своей жене, которая
сказала ему, не стыдно ли
ему, что он передает своим
сыновьям царскую власть
в меньшем объеме, нежели
сам унаследовал от отца:
„Нисколько не стыдно, так
как я передаю ее им более
долговечной”1 (полужирный мой. – Л. Г.)».
противостоять царской власти, подобно
тому, как в Риме
народные трибуны
противостоят власти
консулов. Его жена
попеняла ему за то,
что сыновьям он
таким образом оставляет более слабую
власть. „Да – ответил
он, – но зато более
продолжительную”
(полужирный мой. –
Л. Г.). И был совершенно прав, потому
что власть сохраняется лишь тогда, когда
ограничивает себя в
силе. Таким образом,
смирив оковами свою
царскую власть, Феопомп стал ближе к
доброжелательности
сограждан, чем если
бы отдался необузданности2».
еще чересчур сильна, что она, как
говорил Платон,
надменна и склонна
ко гневу, набрасывают на нее, словно
узду, власть эфоровблюстителей – приблизительно сто
тридцать лет спустя
после Ликурга, при
царе Теопомпе (sic!).
<…>Говорят, жена
бранила Теопомпа
за то, что он оставит
детям царское могущество меньшим,
нежели получил
сам. „Напротив,
большим, поскольку
более продолжительным” (полужирный
мой – Л. Г.), – возразил царь. И верно,
отказавшись от
чрезмерной власти,
спартанские цари
вместе с тем избавились и от ненависти
и от зависти; им не
пришлось испытать
того, что мессенцы и
аргивяне учинили со
своими правителями,
не пожелавшими
поступиться ничем в
пользу народа»3.
Схожесть данных отрывков, очевидно, объясняется тем, что они
восходят к общему источнику – несохранившейся «Лакедемонской
политии» Аристотеля4. Главной же для нас является общая идеологическая направленность текстов. И Аристотель, и Плутарх, и один
из популярнейших в годы средневековья и Нового времени античных
авторов5 Валерий Максим использовали деятельность, а особенно,
5
очевидно апокрифическую, фразу Феопомпа для четкого и недвусмысленного вывода: «басилейа» (царская власть) может не бояться
падения, только в случае законодательного (по сути, конституционного) ограничения царской власти, неограниченная же «монархия»
обречена на перерождение в тиранию и на неминуемую гибель.
Одобрительно о реформах Феопомпа, как гарантировавших выживание спартанской царской власти, упоминал и Платон, хотя он
и не цитировал диалога царя с его женой: «Третий <…> спаситель
вашего государства (Спарта. – Л. Г.), видя, что его все еще обуревают страсти, как бы узду набросил на него в виде власти эфоров,
близкой к выборной власти. Потому-то у вас царская власть, возникнув из смеси надлежащих частей, была умеренной, и, сохранившись сама, оказалась спасительной и для других»6. Платона, как
и других древнегреческих мыслителей, интересовал вопрос: почему царская власть в античной Греции сохранилась только в одном
полисе – в Спарте? Ответ, дававшийся философами, оказался, на
удивление, схож: потому что власть Лакедемонских царей была существенно ограничена Феопомпом и его предшественниками.
Ксенофонт, чьи сочинения о Спарте служили источниками для
Аристотеля и Плутарха, тоже указывал на ограничения полномочий спартанских монархов как на причину долговечности их
власти: «Государство спартанцев никогда не пыталось свергнуть
их (царей. – Л. Г.) с престола, проникшись завистью к их главенствующему положению, а сами цари никогда не стремились выйти за пределы тех полномочий, на условиях которых они с самого
начала получили царскую власть»7. Характерно, что в современном переводе Плутарха государственный строй Спарты именуется
современным термином «конституционная монархия»8. Заметим,
что и некоторые современные исследователи приходят к выводу о
том, что «компромисс, заключенный между царями и обществом,
способствовал сохранению в Спарте гражданского мира и приданию устойчивости ее государственного строя»9.
Отрицательное отношение к институту неограниченной монархии, даже в руках добродетельного и просвещенного царя, не
являлось чем-то исключительным в античности. Напротив, это
общее место в политической идеологии тогдашних приверженцев
«смешанной» формы правления. Необходимо напомнить, что эта
весьма распространенная политическая концепция, берущая начало от пифагорейца Архита, Фукидида и Платона, основывалась
на том, что единственная стабильная и справедливая форма прав6
ления – смешанная, сочетающая преимущества монархии (по Полибию – «басилейи»), аристократии и «политии» (в варианте Полибия – демократии) – трех «правильных» типов государственного
устройства. Не претендуя на подробный анализ этой теории (у которой уже тогда были противники – например, Тацит10), надолго
пережившей античность, отметим, что примерами подобной смешанной формы правления в древности служили Спарта и республиканский Рим (не случайно в приведенной цитате из Плутарха
указывается на смешанный характер спартанской политической
структуры). Даже наилучшая неограниченная монархия рассматривалась сторонниками этой теории как близкая к тирании и
лишенная свободы форма правления. Приведем соответствующие
заявления стоика Гипподама, знаменитого оратора Цицерона и последнего языческого историка (V в. н. э.) Зосима:
Гипподам:
«Монархия есть
некоторое подобие божественного промысла,
но человеческой
слабости трудно
сохранить за нею
этот характер, и
она тотчас извращается роскошью
и насилием. Итак,
не следует пользоваться монархиею
без границ, но
сохранить для нее
столько власти,
сколько должно,
в размере, полезном для государства»11.
Цицерон:
«Хотя знаменитейший перс
Кир и был справедливейшим и мудрейшим царем,
все же к такому «достоянию
народа» (а это <…> и есть
государство), видимо, не
стоило особенно стремиться, так как государство
управлялось мановением и
властью одного человека12
<…> Государство, подорванное порочностью одного
человека, очень легко гибнет <…>. Вообще народу,
находящемуся под царской
властью, недостает многого и прежде всего свободы,
которая состоит не в том,
чтобы иметь справедливого
государя, а чтобы не иметь
никакого»13.
Зосим:
«Он (Октавиан Август. –
Л. Г.) не устраивал тех,
кто в иных случаях
тоже мог бы управлять
огромными массами
различного населения.
С другой стороны, то,
что он отказывался
ограничить монархию,
мог стать тираном,
подталкивать управление к хаосу, прощать
преступников, торговать справедливостью
и считать граждан
рабами: все это подтверждает известную
истину о том, что
неограниченная власть
правителя есть всеобщее бедствие»14.
Не вдаваясь в анализ конкретно-исторических суждений Цицерона о царе Кире, в которых очевидна полемика с «Киропедией»
Ксенофонта и влияние повествующего о Кире отрывка из «Законов» Платона, или явных анахронизмов Зосима в его критике «республиканской монархии» принципата, выделим то общее, что
7
характерно для приведенных цитат. Их авторы подвергали резкой
критике не тиранию, а сам институт неограниченной монархии,
идею Платона о «философе на троне», и призывали к законодательному ограничению власти царя. В этом смысле поступок Феопомпа, добровольно отказавшегося от части своих полномочий и сохранившего, благодаря этому, царскую власть за своими потомками,
представлялся оптимальным примером для правителей – «спасительным ограничением царской власти»15, как выразился и сам
Платон. Поэтому неслучайно, что о реформах Феопомпа одобрительно отзывался республиканец Цицерон16.
Несомненно, что антисамодержавные высказывания античных
мыслителей и царей, пусть порой и апокрифические, становились
неиссякаемым источником вдохновения для позднейших противников абсолютной монархии, действовавших в совершенно иных,
чем античный мир, исторических условиях. К. Демулен весьма
красноречиво указал в 1792 г. на роль классического образования в формировании «гражданского республиканизма» Великой
Французской революции: «Нас воспитывали в идеях Рима и Афин,
воодушевляли республиканской гордостью для того, чтобы жить
в уничижении монархии, под властью Клавдиев и Вителлиев. Безумное правительство думало, что мы могли восторгаться отцами
отечества Капитолия и не питать отвращения к версальским людоедам, восхищаться прошлым, не осуждая настоящего»17. Точно так же было бы наивно рассчитывать на то, чтобы российские
читатели уже известных нам отрывков из Аристотеля и Плутарха
не усомнились в преимуществах абсолютизма. И спартанский царь
Феопомп, в версии античных авторов, уже во 2-й половине XVIII в.
стал союзником критиков русского самодержавия.
В 1773 г. в Петербурге был издан перевод книги знаменитого французского философа Г. Мабли «Размышления о греческой
истории». Ее автор, родной брат другого известного просветителя Э. Кондильяка, являлся одним из пропагандистов весьма распространенной в «век просвещения» теории «республиканской
монархии», как лучшей формы правления. В своей книге Мабли
обличал деспотизм и крайности демократии, восторгался, хотя и
небезоговорочно, вольностями античных полисов и федеративных
союзов. В историю русской общественной мысли это сочинение вошло благодаря его переводчику – А. Н. Радищеву. Он сопроводил
текст несколькими примечаниями. В одном из них Радищев коснулся реформы Феопомпа. Полемизируя с утверждением Мабли
8
о том, что институт эфората был создан Ликургом, комментатор
писал: «Аристотель и Плутарх определяют учреждение Ефоров
при царях Феопомпе и Полидоре, <…>, которое мнение, мне кажется, есть справедливое. <…> Учреждение Ефоров можно почесть
средством, употребленным к восстановлению тишины и спокойствия»18. Итак, очевидно знакомство Радищева с рассказами Аристотеля и Плутарха о добровольном отказе Феопомпа от части своей
власти. В этот период Радищев уже весьма негативно относился к
абсолютизму. В другом своем примечании к книге Мабли Радищев
заявлял: «Самодержавство есть наипротивнейшее человеческому
естеству состояние. Мы не <…> можем дать над собою неограниченной власти»19. Несомненно, мнение Феопомпа о большей прочности ограниченной монархии не могло не вызвать сочувствия
Радищева, учитывая, что учреждение эфората в современной историографии рассматривают как «победу общины над суверенной
царской властью»20. Источниками знаний о Феопомпе будущего
автора «Путешествия из Петербурга в Москву» могли послужить
не только упомянутые им Аристотель и Плутарх, но и сочинения
Валерия Максима, вышедшие в русском переводе в 1772 г., за год
до радищевского издания Мабли. Раздел о «спартанском конституционалисте», доступный российскому, не знавшему иностранных
языков читателю, завершался весьма недвусмысленным выводом В. Максима: «Феопомп: „хотя я оставлю власть и меньше, но
прочнее”, и подлинно он ответствовал весьма справедливо. Ибо то
могущество безопасно, когда мы силам полагаем меру. Чего ради
Феопомп власть царскую обязав законными узами, чем более удалил от своевольства, тем ближе привел в любовь гражданство»21.
Подобное нравоучение могло казаться весьма актуальной в России
XVIII в., когда проблема безопасной передачи власти была одной из
самых острых. Самоограничение царской власти, по спартанскому
образцу, выглядело неплохим лекарством от постоянной опасности
дворцовых переворотов.
Существует и иная интерпретация радищевского примечания о
преобразованиях Феопомпа, принадлежащая Ю. М. Лотману22. Он
полагал, что переводчик осуждал эту реформу, поскольку рассматривал эфорат исключительно как ограничение прав народного собрания и, следовательно, как антидемократическую меру. Однако
Лотман не обратился к первоисточникам – текстам Аристотеля и
Плутарха, хотя на них ссылался сам Радищев. Оба античных мыслителя утверждали, что эфоры ограничивали царскую власть и
9
полномочия сената, но отнюдь не власть народа. Более того, Аристотель прямо указывал на эфорат, как на демократический элемент
смешанного государственного устройства Спарты: «демократическое <…> начало проявляется во власти эфоров, так как последние
избираются из народа»23. С определенной долей условности можно
утверждать, что спартанские эфоры сочетали функции древнеримских народных трибунов и цензоров (о чем, как мы видели, и писал
Валерий Максим – прекрасный знаток государственного устройства республиканского Рима)24. Как отмечает современный исследователь истории Спарты А. Г. Печатнова, «власть эфоров позволила всем спартанским гражданам ощутить себя равными с родовой
аристократией и царями»25. Безусловно, эфорат серьезно эволюционировал и в итоге потерял свой демократический характер, но, по
нашему мнению, первоначальный эфорат, созданный Феопомпом,
и позднейший эфорат, упраздненный царем Клеоменом III, как
главная помеха его социальным преобразованиям, принципиально
отличаются друг от друга. Радищев фактически солидаризовался
с Мабли, который, вопреки авторитету Плутарха и в соответствии
с взглядами Полибия, резко охарактеризовал деятельность главного врага эфората в спартанской истории – Клеомена III26. Нам
представляется, что радищевское примечание о реформе Феопомпа
идейно связано с примечанием о вреде самодержавия и может быть
адекватно интерпретировано только на основе текстов Аристотеля
и Плутарха о преимуществах законодательно ограниченной монархии над царским всевластием.
Хотя в «Размышлениях о греческой истории» Г. Мабли и не
упомянул о Феопомпе, это не помешало французскому философу
уделить довольно много места спартанскому царю в другой своей
книге «Об изучении истории». Данное сочинение представляло собой завершающий том энциклопедического курса, который брат
Мабли, Э. Кондильяк, читал наследнику пармского престола Фердинанду. В этом трактате нашла продолжение тема «Феопомп и
русское самодержавие». Отстаивая законодательное ограничение
власти монарха и, как обычно, апеллируя к античным образцам,
Мабли создал свою, значительно расширенную, по сравнению
с Аристотелем и Плутархом, версию разговора Феопомпа с женой.
Лаконичный спартанский царь превратился под пером французского аббата в многословного ритора. Возможно, впрочем, что это
было сделано из педагогических соображений, применительно
к восприятию юного принца. Приведем этот, весьма любопытный,
10
отрывок: «Дворянство, столь склонное презирать сограждан, поймет, что чем более уважает подвластный ему народ, тем само оно
станет более великим и могущественным. И тогда возродятся Теопомпы. Сей спартанский царь сам ограничил свою власть, расширив при этом власть эфоров. Я укрепляю свое счастье, говорил он
жене, которая упрекала его за унижение своего достоинства, всякая чрезмерная власть разваливается под собственной тяжестью.
Разве не должен я остерегаться слабостей человеческих, поскольку я всего лишь человек? Я облагораживаю свое достоинство, подчиняя оное законам правосудия. Не лучше ли повелевать людьми
свободными, кои будут доверять мне, нежели трепещущими от
страха рабами? Именно благодаря этому я умножу силы Спарты,
заставлю почитать во всей Греции и средь варваров имя спартанцев
и мое собственное»27. Итак, мысль, уместившаяся у Аристотеля и
Плутарха в пределах одной строки, заняла в данном тексте восемь
строк. Вообще, любовь Мабли к длинным вымышленным речам
исторических личностей с неодобрением отмечалась даже таким
почитателем его сочинений, как Н. М. Карамзин28. Но, если отвлечься от формы рассказа Мабли о спартанском царе, то следует
сказать, что французский философ противопоставлял Феопомпу не
какого-нибудь французского или испанского монарха, а Петра I.
Буквально через два абзаца после приведенной цитаты следовала
обширная, разумеется, вымышленная речь, адресованная первому
русскому императору, которого он упрекал в сохранении самодержавия: «Дабы с пользой преобразовать Россию, сделать ваши законы прочными и создать воистину новый народ, начните с преобразования собственной вашей власти. Если вы не сумеете ограничить
свои права, вас заподозрят в малодушии, в том, что вы никогда не
считали себя достаточно могущественным государем, и робость
ваша смешает вас толпой прочих властителей. <…> Пусть императоры российские передадут законам предназначенную им власть,
пусть поставят они себя в счастливую необходимость подчиняться
им, пусть почитают они народ свой, не дерзая показаться порочными. И тотчас же ваши рабы, превратясь в граждан, легко обретут
таланты и добродетели, способнее привести в цветущее состояние
вашу империю»29. По существу, в этой никогда не произнесенной
речи Петр побуждался последовать примеру Феопомпа и отказаться от неограниченной власти. Этого не произошло, и Мабли достаточно резко выразил свое разочарование в русском реформаторе:
«Можно упрекать Петра I в том, что он не воспользовался одержан11
ными успехами и победами ради утверждения нового правления в
своем государстве. Именно потому, что он даже не пытался предпринять это, его будут причислять к государям, правление которых
было славным. Но никогда он не окажется в ряду законодателей и
благодетелей своего народа»30. Кульминации эта тема достигла в
финале книги, где Мабли, как выяснилось затем тщетно, умолял
своего воспитанника стать «новым Феопомпом» и не подражать Петру I31. Итак, в данном сочинении содержится противопоставление
благодетеля и законодателя своего народа, отрекшегося от безраздельного правления, Феопомпа, самовластному русскому императору, оставившему государство в рабстве и не обеспечившему счастья подданным, несмотря на все блестящие победы.
Книга Г. Мабли «Об изучении истории» была хорошо известна
в России. В 1812 г. ее перевели и издали на русском языке, хотя,
конечно, цензура и изъяла негативные упоминания о Петре Великом. Но, не говоря уже о том, что просвещенные дворяне читали
Мабли в подлиннике, крамольный текст был переведен и опубликован, хотя и с негативным комментарием, И. И. Голиковым в его
знаменитых «Деяниях Петра Великого». Данная публикация вызвала определенную общественную реакцию, вопреки намерениям
Голикова, порой позитивную по отношению к либеральной риторике Мабли. Отметим и то, что сочинение «Об изучении истории»
читалось, под руководством Ф. Ц. Лагарпа, великими князьями
Александром и Константином Павловичами, возможно влияя на
формирование мировоззрения будущего императора32. Однако на
этом «одиссея» Феопомпа в России не завершилась и, когда в середине 1810-х гг. конституционные настроения в империи усилились
и идеология «гражданского республиканизма» стала чрезвычайно
распространенной, диалог спартанского царя с женой вновь оказался востребованным. Этому способствовало и общее увлечение
античной политической мыслью среди либерального дворянства,
в особенности будущих декабристов. И. Д. Якушкин вспоминал:
«В это время мы страстно любили древних. Плутарх, Тит Ливий,
Цицерон, Тацит и другие были у каждого из нас почти настольными книгами»33. Напомним, что именно Плутарх был одним из рассказчиков о добровольном отказе Феопомпа от абсолютной власти.
Одним из ревностных приверженцев введения конституции
в России 1-й четверти XIX в. был знаменитый поэт – «арзамасец»
П. А. Вяземский. Его идейная связь с умеренным крылом декабристского движения многократно была предметом изучения34.
12
Сам он принимал активное участие в немногочисленных действиях «правительственного конституционализма» 2-й половины
1810-х гг. – переводе Варшавской речи императора и составлении
Государственной уставной грамоты Н. Н. Новосильцева. Даже
в официальном документе, адресованном Николаю I – убежденному противнику представительного правления, Вяземский откровенно писал: «Новые надежды, которые открывались для России в речи государевой, характер Новосильцева, лестные успехи,
ознаменовавшие мои первые шаги, все вместе дало еще живейшее
направление моему образу мыслей, преданных началам законной
свободы и началам конституционного монаршического (sic!) направления, которое я всегда почитал надежнейшим залогом благоденствия общего и частного надежнейшим кормилом царей и
народов»35. Ожидание скорого введения русской конституции, отношение к представительному образу правления, как к гарантии
мирного и быстрого развития страны обусловили внимание писателя к историческим примерам, подтверждавшим его убеждения.
И в «Записной книжке» Вяземского – общепризнанном источнике
по истории либеральной общественной мысли 1800–1850-х гг. –
около 1820 г. появилась следующая запись: «Феопомпий, спартанский царь, первый присоединил эфоров к правлению государственному; испуганное его семейство, говорит Аристотель, укоряло его
в ослаблении могущества, предоставленного ему предками. «Нет,
отвечал он – я передам его еще в большей силе преемникам, потому что оно будет надежнее»»36. Возможно, этот рассказ о Феопомпе
заимствован Вяземским через посредство французских либеральных публицистов времен реставрации, например Б. Констана, хотя
нельзя полностью исключать и вероятность непосредственного
знакомства поэта с текстами Аристотеля, Плутарха или Валерия
Максима. В то же время лаконичность записи арзамасца явно контрастирует с многословием Г. Мабли, чье сочинение, в данном случае, не оказало влияния на «Записные книжки». Тем не менее эта
запись Вяземского показывает, что доводы Феопомпа, точнее Аристотеля, В. Максима и Плутарха, в пользу ограничения царской
власти находили живой отклик в среде русских конституционалистов царствования Александра I.
Необходимо, однако, указать на существование в эпоху формирования тайных обществ иной, охранительной, интерпретации
истории Спарты. Это государство рассматривалось уже не в качестве примера для подражания. Эфорат рисовался сплошными чер13
ными красками, а ограничение царской власти оценивалось как
результат антинародного заговора аристократии. Особенно четко
подобная тенденция прослеживается в составленном И. К. Кайдановым в середине 1810-х гг. учебнике древней истории. Важно, что
это издание было составлено на основе лекций, прочитанных знаменитому первому выпуску Царскосельского лицея. Раздел учебника, посвященный Спарте, носил резко полемический характер
по отношению к ее просветительской идеализации: «Спартанцы
унизились до зверского состояния37. <…> Ликург преобразил спартанцев в диких бесчеловечных людей38. <…> Мысль о равенстве
всех граждан была безрассудна и нимало не делает честь уму сего
законодательства39. <…> Народ вскоре сделался жертвою властолюбия хитрых демагогов. Под видом защищения народной свободы
они присвоили себе неограниченную власть над царями, сенатом
и народом. Это были эфоры. Учреждение эфоров некоторые приписывают Ликургу, а другие царю Феопомпу»40. Итак, Кайданов
полностью переосмыслил античную традицию. Феопомп из мудрого правителя превратился в слабого государя, отдавшего свою полезную для государства власть в руки демагогов. И в данном случае интерпретация спартанской истории становится инструментом
в идеологической борьбе, только уже не против абсолютизма, а за
самодержавие. Справедливости ради заметим, что усилия Кайданова по защите устоев российской монархии оказались не вполне
удачными, судя по участию в тайных обществах многих и лучших
его учеников. Однако подавление восстания 14 декабря 1825 г. не
могло не заставить прежних «либералистов» подвергнуть суровому
переосмыслению не только свои взгляды на желательное устройство России, но и воззрения на историю античности.
В июле 1830 г. декабрист А. О. Корнилович направил на имя
А. Х. Бенкендорфа записку, в которой, раскаиваясь в прежних
«преступлениях», давал различные рекомендации по улучшению
воспитания молодого поколения. Признавая неизбежные несовершенства неограниченных монархий, Корнилович, однако, отмечал, что «они имеют на своей стороне преимущества, которые,
без сомнения, заставят всякого не зараженного предрассудками
человека предпочесть их всем другим правительствам»41. Главным препятствием к приобретению таких же взглядов молодежью
Корнилович считал отсутствие «беспристрастия» у античных писателей42. Бывший декабрист «желал бы, чтоб нас остерегали от
заблуждения, в которое они нас приводят; чтоб мы перестали себя
14
обманывать и взирали на их героев, как на героев в романах и трагедиях, которых характеры и речи нам нравятся, восхищают нас,
но не производят над нами решительного влияния: ибо мы знаем,
что они составлены в воображении автора»43. Корнилович не ограничивался общими рассуждениями, а рекомендовал использовать
в качестве противоядия античному республиканизму книгу английского торийского историка У. Митфорда «History of Greece».
Автор записки оптимистически пророчествовал, что издание этого
исследования на русском языке «принесет ту пользу, что рассеет
множество заблуждений, разочарует нашу молодежь насчет древности и ослабит доверие к читаемым у нас классикам»44. Следует
заметить, что в современной Корниловичу английской историографии действительно был распространен скептицизм относительно
степени позитивного влияния античных классиков, особенно Плутарха, на европейские революции. Даже убежденный конституционалист знаменитый британский историк Т. Б. Маколей писал
в 1832 г: «Англичане удовлетворялись собственной национальной памятью и своими собственными английскими именами. Они
никогда не искали для себя образцы в Древней Греции или Риме.
Французы же, не видя в своей истории ничего привлекательного,
обратились к великим сообществам древности. Но делали это не по
оригинальным сочинениям, а по романтическим вымыслам педантических моралистов, писавших спустя долгое время после исчезновения там свободных обществ. Они предпочли Плутарха Фукидиду. Ослепнув сами, они брали себе слепых поводырей»45.
Маколей обратил внимание на важную особенность ссылок на
античный опыт в европейской традиции вообще и в российской общественной мысли в частности, – ориентацию не на древних историков, а на моралистов и философов, воспринимавших исторический процесс лишь как повод для цитирования и сочинения поучительных сентенций, подобных апокрифической фразе Феопомпа.
Нам не удалось обнаружить следов влияния рекомендаций
А. О. Корниловича на историческую литературу николаевского царствования. Парадоксально, но в учебных изданиях той
консервативно-охранительной поры отношение к ограничению власти спартанских царей значительно более толерантно, чем в курсе
И. К. Кайданова, составленном в эпоху преобладания конституционалистских настроений. Так, в пришедшем в 1840 г. на смену кайдановскому руководству учебнике древней истории С. Н. Смарагдова
не только восхвалялось «взаимное ограничение властей государ15
ственных» в Спарте46, но и заявлялось, что «до тех пор пока спартанцы исполняли законы его (Ликурга. – Л. Г.) государство их наслаждалось миром и спокойствием внутри»47. Таким образом, Смарагдов
возвращался на уже проторенную дорогу апологетики «спасительного ограничения царской власти» в Спарте Ликургом и Феопомпом.
Время правления Николая I отличалось слабым распространением конституционалистских идей, что объяснялось не только
цензурными запретами. Ослаблению антиабсолютистских настроений в русском обществе способствовали: вера в то, что только самодержавие способно положить конец крепостному праву, разочарование в западноевропейском либерализме и общее предпочтение
социальных реформ политическим. По-видимому, этим и объясняется отсутствие в русской публицистике той эпохи упоминаний
о диалоге Феопомпа с женой. Но с наступлением нового царствования ситуация изменилась.
В пореформенной России значительно улучшились цензурные
условия для научной литературы, стали печататься исторические
книги западных авторов либерального и радикального направлений, которые воспринимались как своеобразные учебники политики. Особое значение среди них получила переведенная под
редакцией Н. Г. Чернышевского многотомная «Всемирная история» немецкого либерала Ф. К. Шлоссера. Ее роль в формировании
исторических взглядов русских демократов-разночинцев достаточно изучена48. Для нас же важно, что Шлоссер ясно высказал свое
отношение к политической реформе Феопомпа. Германский автор
намеренно не включал в текст книги исторические анекдоты, наподобие разговора спартанского царя с женой, не только из-за
стремления к большей серьезности, но и по той причине, что эти
рассказы были известны немецкому читателю, хорошо знакомому
с сочинениями Плутарха. Вместе с тем Феопомпу посвящен весьма
интересный отрывок Шлоссера: «Влияние эфоров начало возрастать через сто тридцать лет после Ликурга, когда по предложению
царя Теопомпа (sic!) их сделали царскими наместниками на время отсутствия царей. С этого времени эфоры, подобно народным
трибунам Рима, стали чисто демократическим учреждением и выступали как представители прав народа против царей и сената»49.
Итак, Шлоссер в своей интерпретации реформы Феопомпа четко
следовал античным авторам. Как и они, он сближал эфоров с народными трибунами и подчеркивал народный характер эфората.
Феопомп у Шлоссера оказывался преобразователем государствен16
ного устройства Спарты в демократическом духе. Такой спартанский царь не мог не вызвать симпатии и у редактора русского издания «Всемирной истории» – Чернышевского, и у последователей
автора «Что делать?». И рассказы о реформах Феопомпа были как
нельзя кстати во время напряженной общественной борьбы в годы
«великих реформ».
В конце 1860 г. журнал «Русское слово», близкий по своему направлению к «Современнику» Н. Г. Чернышевского и не скрывавший сочувствия к конституционным идеям, начал печатать в качестве приложения отрывки из «Истории Греции» Дж. Грота. Это сочинение считалось в тот период классическим трудом по изучению
античности как из-за своей несомненной научной ценности, так и
по причине политической направленности многотомного исследования. Его автор «принадлежал не только к философским радикалам, <…> но и к политическим. Грот питал особенную любовь к республике»50. Целью Грота была реабилитация афинской демократии, вопреки нападкам английских торийских исследователей. Как
отмечалось в литературе, «несмотря на свой радикализм, Дж. Грот
типичный английский либерал своего времени. Он полагал, что достаточно создать либеральные учреждения, – и социальные беды
будут устранены»51. Для Грота, как, впрочем, и для его консервативных оппонентов, история античности оставалась «политикой,
опрокинутой в прошлое». Он сознательно противопоставлял свой
труд книге У. Митфорда, которую А. О. Корнилович в свое время
призывал использовать в охранительных целях. Понятно, что перевод отрывка из книги Грота, посвященного развитию греческих
политических институтов, имел политический оттенок. К тому же
эта часть «Истории Греции» печаталась под одной обложкой с явно
«неблагонамеренными» статьями авторов «Русского слова», в котором именно тогда начинал сотрудничать высоко ценивший Грота52 «пророк молодого поколения» Д. И. Писарев.
Дж. Грот, разумеется, не мог не упомянуть про сентенцию Феопомпа, которая идеально подходила для апологии конституционной монархии, наподобие английской: «Что власть царей потеряла
в обширности, то, по весьма верному изречению царя Феопомпа, она
выиграла в прочности»53. Грот не скрывал, что рассматривал самоограничение царской власти в Спарте как единственное условие ее
спасения: «В Спарте, где наследственное царское достоинство было
удержано, оно сохранилось с несравненно уменьшенным блеском и
влиянием, и, по-видимому, такое своевременное уменьшение зна17
чения его было одним из существенных условий сохранения самого
существования царской власти»54. Нетрудно убедиться, что Грот
лишь пересказывает апокрифическую фразу Феопомпа. В условиях, когда революции объяснялись неспособностью властей вовремя
ввести конституционные свободы, слова о «своевременном уменьшении» значения царской власти читались отнюдь не как академические рассуждения. Так, читатели «Русского слова», основываясь
на политически препарированном античном материале, проникались конституционалистскими взглядами
Начало 1860-х гг. стало для России эпохой «конституционного
кризиса». Этому способствовал не только общий «кризис верхов»,
но и серьезные перемены политической карты Европы. С 1859
по 1862 г. былые цитадели абсолютизма в Италии и Австрии или
прекратили существование, или были вынуждены ввести конституцию. Лишь Российская и Османская империи сохранили самодержавный строй, однако лишь немногие верили в его устойчивость. Даже министр внутренних дел России П. А. Валуев в конце
1861 г. в обширной записке на имя императора писал: «Меньшинство гражданских чинов и войско суть ныне единственные силы,
на которые правительство может вполне опираться и которыми оно
может вполне располагать»55. Император с глубокой печалью признал этот вывод «грустной истиной»56.
Совсем с другим настроением воспринимали временную слабость русского абсолютизма приверженцы «перемены образа правления». Ведущий публицист русского конституционализма, находившийся в эмиграции П. В. Долгоруков торжествующе констатировал: «Без политических учреждений дельных, без конституции
никакая страна в мире не может пользоваться благоденствием, ни
даже безопасностью»57. Призывы к императору ввести представительное правление в России сопровождались аргументами о том,
что только конституция может сохранить власть династии Романовых и спасти страну от кровавой революции:
«Великорусс» (1861 г.):
«Согласившись на введение
конституционного устройства, вы (Александр II. –
Л. Г.) только освободите себя
от тяготеющего над вами
владычества лжи, за-менив
нынешнее ваше подчинение
18
Долгоруков П. В. (1862 г.):
«Государь! Подобный
порядок вещей не может
устоять; он ведет нас
к переворотам; он ведет
нас русских к бедствиям;
он ведет Вашу династию
к падению и к изгнанию!
Проект адреса
петербургского
Шахматного
клуба (наиболее
вероятный автор – Б. И. Утин),
1862 г.: «Дарование России кон-
чистой и полезной покорно- От Вас зависит, Госустью истине <…>. Только
дарь, спасти нас и спасти
правительство, опирающее- себя от этих опасностей.
ся на свободную волю самой <…> Созовите Земскую
нации, может совершить те Думу из выборных людей
преобразования, без которых всего земства; учредите
Россия подвергнется страш- в России представиному перевороту. Благоволи- тельный образ правлете, государь, созвать в одной ния; составьте сообща с
Думою Земскою мудрый
из столиц нашей русской
родины <…> представителей Государственный Устав
русской нации, чтобы они
<…> и Вы, Государь,
составили конституцию для сделаетесь благодетелем
России»58.
России»59.
ституции спасет Россию от
тяжких смут
и волнений и
вместо раздора
даст мир и новую
жизнь»60.
Содержание этих заявлений вполне гармонировало с сутью
античного анекдота о Феопомпе: ограниченная власть монарха
более устойчива, чем самодержавие. Этой мысли не были чужды и революционеры-народовольцы. В передовой статье их органа – газеты «Народная воля» – было напечатано: «Ограничение
власти монарха вовсе не есть обессиление власти вообще, как уверяют наши кулацкие публицисты. Напротив, ограничение монархии – это единственное средство для того, чтобы дать власти надлежащую силу и авторитет»61. В данной цитате нетрудно увидеть
пересказ, вероятно опосредованный, античной сентенции о большей долговечности ограниченной монархии в сравнении с абсолютизмом. И если даже народовольцы оказались под влиянием этой
идеи, то еще больший интерес к ней проявили конституционалисты, изучавшие древнегреческую политическую мысль. И в конце
1860–1870-х гг. мы вновь встречаем в либеральной публицистике
и в исторических сочинениях, явно адресованных современности,
имя спартанского царя Феопомпа.
В 1869 г. вышла в свет книга В. Г. Васильевского, в будущем
знаменитого византиниста, посвященная кризису древнегреческой
полисной системы. Несмотря на внешнюю академичность темы,
автор воспользовался ею для либеральных высказываний по актуальным вопросам современности. Главным идейным лейтмотивом работы стал призыв к своевременным реформам, способным
предотвратить революцию: «Крайняя и упорная неподвижность
ведет в политической жизни к крайним и разрушительным переворотам»62. Доказательством этого тезиса стал уже известный нам
19
пример: «Сами цари спартанские понимали и прямо высказывали,
что, сделав свою власть менее обширною, они сделали ее тем более
прочною и долговечною. Было бы большим благом для спартанского государства, если бы в нем всегда господствовал только такой
мудрый и умеренный консерватизм. Но этого не было»63. Итак,
«мудрый и умеренный консерватизм» Феопомпа противопоставлен
крайнему консерватизму, в итоге, по мнению Васильевского, погубившему Спарту. Сочувствие конституционализму и обобщенный
характер суждений о сути подлинного консерватизма, выходящий
за рамки антиковедения, очевидны.
Но еще более актуальным оказалось использование имени Феопомпа Б. Н. Чичериным. К началу 1870-х гг. он уже расстался со
своей былой верой в реформаторский потенциал самодержавия и
в университетском курсе «История политических учений» подробно пересказал рассказ Аристотеля о спартанском царе64. Заметим,
что, несмотря на, казалось бы, академичный и подцензурный характер курса в нем встречались следующие недвусмысленные заявления: «Политическая наука требует свободы. <…> Поэтому
государства, в которых утвердилась неограниченная власть, представляют мало пищи для политического мышления»65. Приведем
свидетельство известного экономиста, бывшего студента Московского университета И. И. Янжула: «Мы довольно рано в университете знакомились тогда от Чичерина со всеми выгодными сторонами и важностью для государства «представительных учреждений;
Чичерин своими серьезными и спокойными лекциями <…> сделал
гораздо больше для пропаганды и популярности среди тогдашних
студентов – конституционализма, чем все остальные в университете»66. И одним из героев этой чичеринской антисамодержавной
«пропаганды» был царь Феопомп.
В одном из своих неподцензурных сочинений, уже к тому времени бывший, профессор прямо связал легенду о Феопомпе с требованием введения русской конституции. Написанная Чичериным
в 1876 г. и не опубликованная при жизни автора статья «Конституционный вопрос в России» завершалась следующим образом:
«В истории народа не может быть более торжественной минуты,
как та, когда власть, управлявшая им в течение веков, сросшаяся
со всей его жизнью, сознает наконец, что времена переменились,
что созрели новые исторические плоды и что пришла пора себе самой положить границы и призвать подданных к участию в государственном управлении. Наступила ли для нас эта пора? Мы убежде20
ны, что мы к этому идем и не теряем надежды видеть воочию то, что
доселе представлялось только в смутных мечтаниях.
Закончим анекдотом из классической древности. Известно, что
спартанский царь Феопомп сам предложил и провел ограничение
царской власти эфорами. Когда его жена укоряла его за то, что
он власть, завещанную предками, передает умаленной потомкам,
царь отвечал: «Не умаленной, ибо более прочной»67. Таково было
эффектное завершение темы: «Феопомп и русский конституционализм», поскольку постепенно античные реминисценции все меньше и меньше использовались в политической борьбе, особенно в
левооппозиционной публицистике.
Итак, мы выявили устойчивое использование на протяжении столетия в русских конституционалистских сочинениях – от А. Н. Радищева до Б. Н. Чичерина – рассказа Плутарха, и особенно Аристотеля, о политических реформах Феопомпа. При этом публицистов
совершенно не интересовала конкретноисторическая ситуация
в Спарте архаического и раннеклассичекого периода, однако им нравился эффектный и запоминающийся афоризм, приписывавшийся
Феопомпу традицией. Суть этой сентенции – большая прочность
ограниченной монархии, по сравнению с самодержавием – полностью соответствовала идеологии русского конституционализма.
Именно поэтому не самый известный спартанский царь и стал одним
из героев российской либеральной оппозиции. Отметим, что использование рассказа о Феопомпе делалось публицистами совершенно
независимо друг от друга. Изложение П. А. Вяземским диалога Феопомпа с женой совершенно непохоже на интерпретацию данного сюжета Г. Мабли, а В. Г. Васильевский и Б. Н. Чичерин не читали еще
неопубликованных «Записных книжек» Вяземского. Все эти авторы
самостоятельно обратились к анекдоту из спартанской истории, который удачно вписывался в их политическое мировоззрение. С некоторыми оговорками, можно сказать, что Феопомп Аристотеля,
Валерия Максима и Плутарха (историчность самого правителя Лаконии немногим менее апокрифична, чем его диалог с женой) стал
одним из основателей русского конституционалистского дискурса.
Сложно сказать, кого именно из трех античных авторов, писавших
о спартанском царе, использовали российские авторы, поскольку
и Аристотель, и Валерий Максим, и Плутарх излагали этот сюжет
совершенно идентично, делая тождественные выводы. Гораздо важнее, как нам представляется, выявить исторический контекст, в котором публицисты обращались к данному эпизоду.
21
Анекдот о Феопомпе цитировался в те периоды русской истории, когда усиливались конституционалистские настроения, а вера
в незыблемость абсолютизма переживала кризис: А. Н. Радищев –
начало 1770-х гг. – увлечение французскими просветителями и написание конституционного проекта Н. И. Панина – Д. И. Фонвизина; П. А. Вяземский – конец 1810-х гг. – эпоха расцвета правительственного и общественного конституционализма; Б. Н. Чичерин и
В. Г. Васильевский – 1860-е – середина 1870-х гг., когда многим
казалось, что вслед за отменой крепостного права последует и отказ от «политического крепостничества». Очевидно, что «русский
Феопомп» и русский конституционализм неразрывно связаны друг
с другом.
В целом же нам представляется важным проследить судьбу различных древнегреческих и латинских политических сентенций
в русской общественной мысли, тем самым станет возможным установление круга чтения тех или иных публицистов и эволюции восприятия одних и тех же античных суждений в контексте постоянно
меняющихся исторических условий. Идеализированные Древняя
Греция и Рим явились, вопреки намерениям охранителей, возлагавших надежды на классическое образование, почвой для развития либеральной и республиканской идеологий Нового времени,
в том числе и в России.
22
II
Л. П. Блюммер – редактор эмигрантского
журнала «Свободное слово» (Эпизод из истории
русской общественной мысли 1860-х гг.)
История русской общественной мысли 1860-х гг., несмотря на
плодотворные усилия многих поколений исследователей, все еще
содержит много недостаточно изученных проблем. По большей части это связано с тем, что внимание ученых в основном концентрировалось на анализе деятельности фигур «первого ряда» русских
публицистов и литераторов. Забывались личности и издания, характерные для своего времени, но не сумевшие оказаться в центре
внимания большинства их современников и потомков. При таком
подходе неизбежно происходило обеднение и искажение исторического контекста, в котором действовали А. И. Герцен и Н. П. Огарев, Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов, не говоря уже о писателях более умеренных взглядов. К тому же зачастую игнорировались те общественно-политические явления, которые не вполне
соответствовали сложившимся идеологическим схемам.
Характерным примером такого подхода со всеми его недостатками являлось изучение Вольной русской печати первой половины 1860-х гг., концентрировавшееся главным образом вокруг изданий Герцена и Огарева и не обращавшее особого внимания на
многочисленные заграничные публикации русской либеральноконституционалистской эмиграции, часто вступавшей в политический союз с редакторами «Колокола», но ревностно отстаивавшей
свою идейную независимость. Сочинения ее основных представителей – П. В. Долгорукова, Л. П. Блюммера, в меньшей степени
И. Г. Головина, являлись органической частью оппозиционной
публицистики 1860-х гг., выдвигавшей цельную программу решительных преобразований государственного строя России. Их
изучение необходимо, чтобы установить круг чтения оппозиционной интеллигенции, происхождение и аудиторию таких известных
прокламаций, как «Великорусс»1, а главное, чтобы иметь представление о разнообразии политических альтернатив, выдвигавшихся в то время.
Исследования либеральной эмигрантской периодики, на наш
взгляд, не приобрели систематического характера, не только из-за
23
указанных выше общих причин, но и потому, что за каждым из ее
активных деятелей тянулся темный шлейф обвинений, более или
менее доказательных: возможное участие П. В. Долгорукова в написании преддуэльного пасквиля на А. С. Пушкина и шантажной
записки в адрес М. С. Воронцова; вероятная служба Л. П. Блюммера агентом III отделения и т. д. Подобные подозрения, как правило,
заслоняли от историков политические воззрения этих публицистов, мешая их оценке «без гнева и пристрастия».
В последнее время ситуация с изучением деятельности некоторых либеральных эмигрантов заметно улучшилась. Особенно
следует отметить содержательную и во многом новаторскую работу И. Н. Ермолаева, посвященную анализу роли П. В. Долгорукова в русском общественном движении2. Нам представляется, что нужно поставить вопрос о причинах неудачи либеральноконституционной альтернативы для России. Для этого требуется
конкретное исследование политической программы тех органов
вольной печати, которые отстаивали благодетельность для России
«перемены образа правления», не призывая при этом к социалистическому переустройству общества. Несомненно, ведущим представителем таких взглядов являлся князь Долгоруков, однако не
следует игнорировать и публицистику его первоначального соратника, а затем врага Л. П. Блюммера. Отзывы о нем и собственные
сочинения рисуют весьма противоречивую характеристику этого
публициста. Одно бесспорно – за два года эмиграции он смог занять видное место среди оппозиционных журналистов, обладал
собственным голосом и стилем, вел активную пропаганду политического переустройства России. Мы не ставим задачу решить
в данной работе вопрос о степени искренности взглядов Блюммера, выражавшихся им в печати, для этого, по нашему мнению, недостаточно имеющихся в распоряжении исследователей сведений.
Мы стремимся дать первый в историографии обзор содержания
главного зарубежного издания Л. П. Блюммера – журнала «Свободное слово»3 и кратко охарактеризовать его общественную репутацию в глазах современников.
Основное значение деятельности Л. П. Блюммера определяется,
прежде всего, его недолгим, но плодовитым эмигрантским публицистическим творчеством. Но для уяснения возможных источников формирования мировоззрения Блюммера необходимо вкратце
остановиться на биографических сведениях о молодом литераторе
перед его отъездом за границу.
24
Леонид Петрович Блюммер родился на рубеже 1840–1841 гг.
в Керчи, где его отец, тамбовский дворянин, служил штабскапитаном. Мальчик сразу стал проявлять необычайные способности и с 13 лет давал уроки. Свое детство Блюммер провел в переездах. Уже в 1856 г., а следовательно, в 15 лет, он стал учителем
в деревне Крутояровка Полтавской губернии и корреспондентом
одной из ведущей провинциальных газет – «Одесского вестника».
В 1858 г. Блюммер принял решение, которое во многом предопределило его дальнейшую судьбу.
Он поступил на восточный факультет Петербургского университета, став частью студенчества, страстно сочувствовавшего начинавшимся реформам, обеспокоенного их половинчатостью и внимательно слушавшего набат герценовского «Колокола».
Почти всеобщее распространение среди студентов Петербургского университета получили запрещенные цензурой издания.
Осознание провала политики николаевской монархии особенно
ощущалось молодежью, которая болезненно чувствовала недостатки устройства дореформенной России и жадно знакомилась с недозволенными сочинениями. Характерно полумемуарное высказывание либерального педагога В. Я. Стоюнина: «К запрещенным
книгам влекло нас естественное стремление ума расширить круг
сведений и фактов. Тут не было никаких злых умыслов, никаких
преступных наклонностей. Приученные к тайнам, окружавшим
нас, и к явной лжи, выдаваемой за правду, мы были уверены, что
потому иные книги и запрещены, что в них раскрывалась тайна»4.
Запрещенные издания стали одним из источников формирования
оппозиционных взглядов молодого поколения. Известный эмигрант В. И. Кельсиев вспоминал: «Все, что только исходило из правительственной среды, вперед не пользовалось доверием; все, что
заявляло себя против правительства и его действий, вперед могло
рассчитывать на сочувствие и поддержку. Запрещенные книги неминуемо стали казаться иногда чуть ли не откровением свыше <…>.
Что же мы находили в этих книгах? Крайние революционные и философские теории»5. Существовали многочисленные студенческие
кружки, в которых читались антирелигиозные сочинения, особенно книги Л. Фейербаха, и, конечно же, все издания А. И. Герцена,
из которых молодежь и черпала свое мировоззрение6. Один из таких кружков возглавляла видный деятель нарождавшегося женского движения и родная сестра будущего эмигранта А. П. Блюммер. Ее брат, несомненно, входил в этот кружок, но мы обладаем
25
небольшим запасом сведений о его участии в тогдашней студенческой общественной активности. О Л. П. Блюммере молчат мемуары
его соучеников. Особенно знаменательно отсутствие упоминаний о
нем в мемуарах одного из самых осведомленных деятелей студенческого движения Л. Ф. Пантелеева. Это отнюдь не является случайностью. Недвусмысленное объяснение этому факту дал впоследствии сам Пантелеев. В одном из своих писем, относящихся уже к
1911 г., он констатировал: «К рассказам Блюммера надо относиться с большой осторожностью. Это был пустой человек и Хлестаков в
своем роде. Наш студенческий кружок, несмотря на близость с его
сестрой, <…> сторонился от него <…>. Он был у меня <…> и врал до
невероятия»7. Мы вскоре увидим, что подобный отзыв о личности
публициста отнюдь не единичен, а упрек в «пустоте» был далеко не
самым тяжелым обвинением в адрес Блюммера.
Л. П. Блюммер вел в Петербурге жизнь литературного поденщика. Он печатал в различных журналах фельетоны, некрологи,
обзоры периодики, выбирая для своих публикаций издания, сочувствовавшие последовательным реформам и подвергавшиеся
цензурным репрессиям. Журналистский дебют Блюммера не был
особенно удачным. В 1859 г. он был исключен из Петербургского
университета за невзнос платы и перебрался в Москву, поступив на
юридический факультет тамошнего университета. Впоследствии
обвинители Блюммера утверждали, что его изгнали из петербургского учебного заведения «вследствие сбивчивости понятий своих
(Блюммера. – Л. Г.) о праве собственности»8, но у нас нет никаких
сведений, подтверждающих такое обвинение. Не исключено, что
это лишь злая сплетня, хотя и характерная для репутации молодого литератора.
Студенчество Московского университета не уступало петербургскому в оппозиционности и страстном желании перемен. В Москве
было много кружков, где читались издания А. И. Герцена и высказывались более или менее радикальные планы перемен в стране. Блюммер и на этот раз примкнул к антисамодержавному крылу университетской молодежи. Он оставил весьма ценные, хотя и
довольно тенденциозные, неоконченные воспоминания о времени
московских студенческих волнений 9. Уже тогда проявились расхождения между Блюммером и народническими социалистами. Об
этом свидетельствует история сложных взаимоотношений Блюммера с ведущим кружком последователей Герцена, впоследствии
оказавшихся радикальнее своего учителя, «Библиотекой казан26
ских студентов», из недр которой в 1862 г. вышла знаменитая прокламация «Молодая Россия», с которой Блюммер полемизировал
уже в эмиграции10. В своих мемуарах Блюммер не жалел сарказма
для характеристики непрактичности и наивности руководителя
кружка П. Э. Аргиропуло и особенно «демагогических» наклонностей «русского якобинца» П. Г. Заичневского. Время пребывания
Блюммера в Московском университете совпало со студенческими
волнениями 1861 г. и отличалось поляризацией общественных настроений, когда сторонники умеренной политики не пользовались
авторитетом и доверием. Это в полной мере относилось и к будущему эмигранту.
У нас немного свидетельств современников о Л. П. Блюммере.
Тем больший интерес представляют относящиеся к 1861 г. высказывания тогда еще «крайнего либерала» А. С. Суворина, который
познакомился с Блюммером благодаря известному поэту-самоучке
И. С. Никитину: «Видел и Блюммера несколько раз и совершенно согласен на его счет с Бергом (Ф. Н. Берг – известный поэт и
публицист-шестидесятник. – Л. Г.), что такой пустоты, такой пустейшей пустоты трудно встретить. На днях он говорил мне, что
будет издавать журнал «Север», ежемесячный, что какая-то барыня 30 т.<ысяч> ему даст. Я уверен, что это вздор. А впрочем, сумасшедшие барыни везде водятся. <…> Блюммер, после того как
выдержал экзамен (он после окончания юридического факультета
стал кандидатом прав. – Л. Г.), такую мерзость понес, что, право, я
подумал, что он шпион III отделения. <…> Он с научной точки зрения и деспотизм оправдывал, и насилие оправдывал, и полицию,
бившую студентов, хвалил. Это не человек, а сволочь»11. Эти слова,
что очень существенно, написаны были «по горячим следам», а следовательно, на мнение Суворина не могли наложить свой отпечаток
позднейшие сведения и слухи о Блюммере. Обвинения Суворина
характеризуют не только и не столько Блюммера, сколько ту общественную репутацию, которую тот имел перед отъездом за границу.
Отметим, что Суворин, совершенно независимо от уже процитированного нами Л. Ф. Пантелеева, употребляет для характеристики
Блюммера то же самое слово – «пустота». По-видимому, это была
и в самом деле характерная особенность Блюммера, отмечаемая
и другими современниками12 – неуместная болтливость, стремление «пофантазировать» и преувеличивать свою значимость – и
при всем том Блюммер писал серьезные политические статьи, отличавшиеся большой эрудицией и выдвижением собственной цель27
ной политической программы. Это далеко не единственная загадка личности Блюммера. Еще одна важная проблема связана с обвинениями его в сотрудничестве с III Отделением императорской
канцелярии в целях шпионства за русской и польской эмиграцией.
Некоторые исследователи склоняются к мысли, что такие утверждения являлись сознательным вымыслом, высказанным в 1864 г.
П. В. Долгоруковым, в качестве мести за критику его сочинений
Блюммером13. Однако подобное суждение не выдерживает, по нашему мнению, критики. Прежде всего, из слов Суворина явствует,
что такие обвинения в адрес Блюммера существовали еще до его
отъезда за границу, задолго до появления скандальной статьи Долгорукова. Сам Долгоруков ссылался на обличительные корреспонденции сокурсников Блюммера14. Письма Суворина показывают,
что эти утверждения Долгорукова скорее всего не являются выдумкой. Необходимо отметить также, что именно Долгоруков, пользуясь своим несомненным авторитетом в эмиграции, оказывал постоянное покровительство публицистике Блюммера и прекратил свою
поддержку, только получив неблагоприятные отзывы о личности
Блюммера из России. Вместе с тем неопровержимых свидетельств
в пользу агентурной деятельности Блюммера у нас нет. Возможно,
он был настолько мало располагавшей к себе личностью, что его
знакомые поневоле проявляли к нему недоверие и были готовы верить во всевозможные прегрешения Блюммера.
Обращает на себя внимание и еще один аспект высказываний А. С. Суворина: указание на крайний консерватизм взглядов
Л. П. Блюммера. Если верить Суворину (а не доверять ему у нас
нет оснований), будущий редактор оппозиционных журналов,
пламенный обличитель самодержавия за несколько дней до своей
эмиграции афишировал свою «благонамеренность», не боясь навлечь на себя подозрения приятелей и соучеников, враждебно относившихся к политике петербургских властей. Можно предположить, что знавшие Блюммера по университетской жизни могли
с определенным недоверием относиться к его публицистике. В ней
также проявлялись проправительственные тенденции, никак не
соответствующие образу непримиримого оппозиционера. В конце
1861г., незадолго до своей эмиграции, Блюммер открыто выступил
на страницах ставшей уже либеральной «Северной пчелы» в защиту Б. Н. Чичерина. Знаменитый историк и юрист в это время
резко осуждал студенческие выступления и конституционолистские настроения, уже в 1858 г. порвал с А. И. Герценом и возла28
гал все надежды на «просвещенный абсолютизм». С Чичериным
прекратили отношения не только социалисты, но и такие либералы, как К. Д. Кавелин. Цензура старалась не пропускать статьи,
осуждающие его общественную позицию, что вызывало негативную общественную реакцию. В такой обстановке Блюммер пошел
против течения, опубликовав под собственной фамилией защиту
профессора:«Чичерин встретил за свою лекцию в нашей журналистике такое незаслуженное голословное порицание, которое не
только выкупает, может статься, и мнимую вину его, а еще прямо
подтверждает многие из решительных его положений. <…> Начали смешивать его с такой грязью, что при всем сознании его ошибки невольно подаешь ему свою руку, невольно бросаешь перчатку
его противникам»15. Такое выступление могло привести к разрыву
Блюммера с многими оппозиционно настроенными друзьями. Известный публицист и поэт-сатирик Д. Д. Минаев, хорошо знавший
Блюммера, очевидно, выражал не только свое мнение, когда весьма недвусмысленно осудил статью будущего эмигранта. В конце
1861 г. Минаев опубликовал в декабрьском номере одного из ведущих оппозиционных журналов «Русское слово» традиционный
фельетон «Дневник темного человека, в котором содержались прямые выпады против Блюммера как в стихах, так и в прозе. Уже в
начале «Дневника», поэт-«искровец» иронически замечал: «Я не
буду говорить <…> о творениях Л. Блюммера, оправдывающего
идеи московского публициста (Б. Н. Чичерина. – Л. Г.) <…> Я молчу, потому что в некоторых случаях молчание очень красноречиво»16. Через несколько страниц Минаев вновь вспомнил прежнего
приятеля, упомянув о нем в стихотворном перечислении одиозных
явлений общественной жизни: «Доказать всем хочет Блюммер, что
он почтенный человек».17
Тем самым Минаев публично сообщил об одиозном, с его точки
зрения, переходе Блюммера в стан «почтенных» и «благонамеренных» консерваторов.
Впрочем, нельзя исключать и того, что Блюммер боялся репрессий за участие в студенческих волнениях (его сестра уже отбывала
наказание) и был вынужден соблюдать осторожность и подчеркивать лояльность, боясь срыва поездки за границу. Неясен также вопрос о сотрудничестве в журналах Блюммера его знакомых. Не все
они относились к нему враждебно. К примеру, контакты с Блюммером, уже находившимся в эмиграции, поддерживал известный либеральный публицист и фактический глава полуславянофильского
29
журнала «Светоч» А. П. Милюков. Таким образом, пока нельзя делать однозначных выводов о доэмигрантском периоде деятельности Блюммера на основании имеющихся документов.
В конце 1861 г. Л. П. Блюммер выехал из России в Берлин и
практически сразу установил контакты с основными эмигрантскими изданиями. В то время одной из ведущих тем русской оппозиционной печати была поддержка волнений студентов Петербургского и Московского университетов и осуждение репрессий властей. А. И. Герцен красноречиво обращался к учащимся: «Хвала
вам! Вы начинаете новую эпоху, вы поняли, что время шептанья,
дальних намеков, запрещенных книг проходит. Вы тайно еще печатаете дома, но явно протестуете»18. Студенческие выступления
воспринимались эмигрантами как начало освобождения России от
произвола. И сочувствие к студентам-участникам антиправительственных выступлений неизбежно распространялось и на Блюммера. Он отправил в редакции двух ведущих оппозиционных органов:
«Колокола» Герцена и Н. П. Огарева и «Будущности» П. В. Долгорукова – статьи, одна из которых и была напечатана19. Эта публикация содержала довольно интересные сведения о студенческих
волнениях, к которым, однако, следует относиться с большой осторожностью, учитывая неоднозначность репутации Блюммера. Но
у статьи в «Колоколе» имелся особый смысл. Она была подписана
полным именем Блюммера, который тем самым фактически заявлял о своем переходе на положение политического эмигранта.
В «Будущности» статья, по-видимому, напечатана не была20
из-за прекращения этого издания. Однако его редактор сразу же
обратил внимание на публицистику молодого эмигранта. Если
у «Колокола» в начале 1860-х гг. не было недостатка в пламенных приверженцах герценовской социалистической программы,
то либеральный конституционализм П. В. Долгорукова, хотя и
имел сторонников в России, не встречал активного позитивного отклика. Появление юноши, владевшего пером публициста и в целом
разделявшего взгляды Долгорукова, очевидно, стало для князя
доказательством жизнеспособности конституционалистской идеологии. Этим и объяснялась поддержка, долго оказывавшаяся им
Блюммеру.
В середине февраля 1862 г. в Берлине появился первый номер
русского журнала «Свободное слово». Он издавался прусским книгопродавцем Ф. Шнейдером, а редактировался Л. П. Блюммером.
До конца года вышло еще семь номеров (фактически пять, так как
30
№ 5–6; 7–8 были сдвоенными). Для того времени издание являлось уникальным. «Свободное слово» представляло собой 50-страничный толстый журнал, включавший помимо передовиц, посвященных актуальным вопросам, статьи о различных проблемах
юриспруденции и социологии и рецензии на русскую заграничную
литературу. И «Колокол», и русскоязычные издания П. В. Долгорукова, выпускавшиеся куда более даровитыми, чем Блюммер,
авторами, значительно отличались по задаче от блюммеровского
издания, уступая ему в объеме и предпочтении острых заметок, посвященных злобе дня. «Свободное слово» стремилось к некоторой
стилистической сдержанности в отношении политических оппонентов, что также выделяло его из остальных заграничных русских
журналов. Проследим вкратце позицию этого издания по основным
проблемам пореформенной России и проанализируем отношение
к публицистике Л. П. Блюммера ее читателей и критиков.
Как обычно и происходит при основании того или иного журнала, программа «Свободного слова» высказывалась уже в первом
номере. Особенностью блюммеровского издания стало то, что в нем
сразу же публиковались целых две программные статьи, разъяснявшие его цели и задачи. «Проспект» «Свободного слова» был составлен в относительно умеренном духе: «Мы убеждены, что для истинной свободы слова еще необходимы его обдуманность, сдержанность, выявляющиеся в уважении даже в своем заклятом враге того
остатка «человеческой личности», «человеческого достоинства»,
который никогда не оставляет человека будь он разбойник, деспот,
чиновник, самодержавный государь. Такого выражения русской
мысли в постоянном органе мы пока не видим и хотим пополнить
замеченный пробел своим изданием. Добиваясь того же, чего жаждут наши почтенные сотоварищи А. И. Герцен, Н. П. Огарев и кн.
П. В. Долгоруков, т. е. наивозможно большей свободы, свои желания мы будем выражать никогда не забывая, что противники наши,
может статься, и плохие люди, но все же люди»21. Итак, Блюммер
очень искусно отмежевался от остальной эмигрантской прессы, намекая на ее увлеченность скандалами и личными нападками, однако это была критика с точки зрения союзника, а не врага оппозиционных публицистов, полемика с формой, а не существом эмигрантских обличений. По существу же Блюммер объявил себя сторонником «историко-философского взгляда, т. е. не отрицаем безусловно
настоящего, но и не довольствуемся им; мы не освещаем факты, но,
любя будущие поколения человечества, любим и настоящее, т. е. не
31
жаждем от него искупительных жертв»22. Это означало, что новый
журнал призывает к переменам в России, но боится и не хочет «искупительных жертв», иначе говоря, кровавой революции.
В цитированной выше публикации заметна некоторая осторожность, которой нет и следа в другой программной статье, завершавшей первый номер журнала. Блюммер с пафосом, который трудно
назвать неискренним, объяснял причины, побудившие его стать
эмигрантом: «Начинается жизнь за границею – жизнь, с определенную ли целью, или так, чтобы только полечиться свободным
воздухом. Бывший русский студент ходит в заграничный университет, классически бедный внешностью, богатый внутренними
сокровищами, всем доступными, для всякого назначенными. Русский чиновник идет в трибуну парламента и слушает отрицание
незаконных притязаний короля. Русская помещица слушает рассказы модистки о закрытии русских университетов. И русскому
почти становится стыдно самих себя… Где у них эта жизнь? <…>
Устроен я, что ли иначе? Бездушнее? Бесчувственнее? За что же делают меня нечеловеком? За что же меня, на минуту сбросившего
свои путы, снова заставят принижаться, падать, снова терять полную человеческую личность. За что? Этому чувству, этому глубокому душевному крику мы обязаны выбором своей деятельности.
<…> Вот что заставило нас идти против той власти, против того
произвола, которого плоды – это угнетение; произвола, несродного человеку и неразрывно слитого с самодержавием. Тут о выборе
думать нельзя: дорога одна – борьба с самодержавием. За борьбууспех, если она ведется сознательно, с твердо начертанным планом,
если она не продукт прихоти, а настоятельная потребность времени. <…> Тот кто не считает своею обязанностью делать что может –
редко достоин участи лучше той, которой имеет. <…> Пусть не думают, что мы хотим такой свободы, которую еще никто не видел.
Нет, мы добиваемся сперва хоть того, что уже имеют другие. Мы
желаем полной свободы совести и мысли, политической и гражданской безопасности лица, равенств всех перед законом и выборного
управления, – а следовательно, необходимого для этого уничтожения самодержавия, перемену его на конституционную монархию.
Мы готовы сделать своим противникам всевозможные уступки,
лишь бы они в свою очередь согласились на то, в чем отказывать,
собственно, не имеют никакого права»23.
Эта обширная цитата, на наш взгляд, весьма характерна. Изложение заграничных ощущений русского либерала, его негодова32
ния на печальный контраст между жизнью в России и в Западной
Европе весьма ярко, и, кажется, искренно. Обратили внимание на
эту статью и коллеги Блюммера по эмигрантской журналистике.
П. В. Долгоруков отметил, что ее невозможно прочесть «без искреннего сочувствия <…> Видно, что эти страницы вышли у него
(Л. П. Блюммера. – Л. Г.) прямо из души»24. Программа, изложенная Блюммером, при всем ее антисамодержавном красноречии,
весьма умеренна. Нельзя говорить и о какой-то оригинальности
политических требований, высказанных в данной статье. Свобода
печати и личности, введение конституции и выборного самоуправления уже подробно защищались предшественниками Блюммера.
Следует назвать в этой связи, П. В. Долгорукова, поскольку именно
он акцентировал внимание на учреждении представительного образа правления, а не на общинном социализме, как А. И. Герцен25.
Но подобные призывы высказывались Блюммером с таким напором
и публицистической силой, что они производили известное впечатление. Необходимо отметить и согласие Блюммера на компромисс
с оппонентами, то есть с русским властями, если они добровольно
откажутся от самодержавия. Журналист и выдвигал такие нерадикальные требования, потому что считал их практически осуществимыми без кровавой развязки. Вскоре политическая программа
Блюммера, абстрагируясь от искренности его взглядов, стала детализироваться, но ее основа оставалась неизменной.
Редактор «Свободного слова» неоднократно выражал свое отношение к планировавшимся в России реформам. Знал он и о полуконституционалистских поползновениях некоторых министров,
таких как П. А. Валуев26.
Л. П. Блюммеру казалось, что введение конституции близко
и неминуемо; и он сам разработал ее проект, составленный по образцу Основного закона Пруссии27. Обосновывая свою позицию,
Блюммер писал: «Мы желаем в развитии дорогой нам России – не
скачков, а постепенного перехода из формы в форму. <…> Мы решились работать для конституционной России, для современной
России, предоставляя нашим наследникам трудиться для будущих
поколений. Первое зло, зло самое сильное, производящее в России
всю безурядицу – это произвол. Поэтому <…> мы желали бы закона, обеспечивающего нас от этого зла»28.
Прежде всего, проект Л. П. Блюммера гарантировал признание
основных прав человека: равенства всех перед законом, свободы печати, совести, собраний, союзов, отмену смертной казни и телесных
33
наказаний29. Подобного рода предложения не отличались большой
оригинальностью для тогдашней эмиграции, но были удачно систематизированы и сформулированы в виде законодательных параграфов. Само же государственное устройство России конституция
Блюммера изображала в виде представительной монархии во главе с императором. Предусматривались двухпалатный парламент,
причем выборной была бы лишь нижняя палата, децентрализация
управления, ликвидация чрезвычайных судов30. Несомненна связь
проекта Блюммера с конституционными идеями П. В. Долгорукова, на которого в «Свободном слове» есть восторженные ссылки.
При этом, в отличие от предложений Блюммера, Долгоруков считал необходимой выборность части верхней палаты. Казалось бы,
перед нами весьма умеренный и даже робкий проект, даже несмотря на подразумевавшееся в нем отделение Польши и Финляндии
от Империи. Но необходимо понять мотивы, которые заставили
Блюммера до известной степени смягчать свои требования. Для его
публицистики начала 1862 г. был характерен своего рода «утопический конституционализм». Журналисту казалось, что самодержавие доживает последние дни, власти не сегодня-завтра от него
откажутся. Вопрос состоял, по словам Блюммера, лишь в том, каким будет новое конституционное устройство страны. Неоправданной самоуверенностью веяло от его слов: «Видимое сознание вверху
необходимости дать конституцию и непременное ее дарование в настоящем году. Какая будет конституция – мы не знаем; но предлагаем такую, которую могут дать, которая, сохраняя все личные
интересы императорского семейства, обуславливает свободу, счастье и тишину России. Благодаря этому основанию, мы были так
умеренны, как только возможно – при большей требовательности
наш проект потерял бы практичность; при меньшей – внутреннюю
солидарность»31. Итак, по существу, Блюммер предлагал Александру II уже готовую конституцию, подчеркивая, что ее умеренность
объясняется не принципиальными, а лишь тактическими соображениями. Этот проект являлся только своеобразной «программой
минимум»: «Мы хотим <…> хоть какой бы то ни было конституции, чтобы уже с нею добиться до лучшей; мы отбрасываем в сторону половину наших требований, чтобы найти удовлетворение
другой половины и потом с большей силой искать отложенного до
поры до времени»32. Таким образом, очевидно, что политические
взгляды Блюммера, как редактора эмигрантского издания, были
куда более радикальны, чем составленный им проект конститу34
ции. Целью публициста стало стремление доказать петербургским
властям: «Все современные нужды России можно решить не по частям, а одним реформаторским движением. Именно: дать России
конституционно-выборное правление»33. Но существенным становился вопрос: какой будет страна после принятия конституции?
Л. П. Блюммер выражал неподдельную тревогу за стабильное
функционирование, как он считал, неизбежной в недалеком будущем конституционной системы в России. Для достижения спокойного и бескровного перехода от одной формы правления к другой
Блюммер стремился согласовать интересы всех сословий: «Отдать
все дело в руки крестьянства, как отдать его в руки дворянства, – это
значит ждать крови, к которой едва ли кто имеет симпатию. Нужно интересы уравновесить… почему нам и нужна не крестьянская
конституция, не дворянская, а просто конституция, при которой
бы были уравновешены все интересы»34. Интересен в этой связи
тот факт, что Блюммер выступал против всеобщего избирательного
права. Но, прежде чем обвинять эмигранта в консерватизме, следует учитывать историческую атмосферу 1860-х гг.
Режим 2-й Империи Наполеона III, который основывался на
всеобщей подаче голосов при полном контроле государственного
аппарата за ходом выборов, служил грозным предостережением
для пропагандистов неограниченного права народа на голосование. Даже такой убежденный демократ, как А. И. Герцен, отмечал: «Всеобщая подача голосов сделала из Франции смирительный
дом»35. Развил эту мысль П. В. Долгоруков в серии статей, несомненно знакомых Л. П. Блюммеру: «Предоставить право подачи
голосов всему миру <…> значит превратить выборы, в большей
части местностей, в настоящую комедию. Тогда все работники, все
поденщики, все люди, не обеспеченные в своем постоянном пропитании, будут подавать голоса по желанию местных властей или по
желанию самых богатых и самых влиятельных лиц той местности.
Тогда и выборы превратятся в официальный обман»36. Эти небеспочвенные опасения, как и Долгоруков, разделял и сам Блюммер,
предлагая предоставить право голоса собственникам и интеллигенции, без распространения на нее имущественного ценза: «Не существует столь безнравственных проделок, сколько при общей подаче
голосов. Франция второю империею обязана ни чему иному, как
этой же пресловутой подаче. У нас она была бы еще вреднее. Наше
простолюдие не дикий зверь, <…> но едва ли оно безусловно понимает сущность выборов. Что значат наши деревенские всегласные
35
выборы? Кто на них играет главную роль? – Так называемые мироеды, бездомовники, которые продают свою широкую пасть за кварту водки»37. Понимая неизбежность упреков «слева» и пытаясь по
возможности их смягчить, Блюммер все же твердо отстаивал свою
позицию: «Те в высшей степени ошибутся, которые предположат,
что мы желаем господства плутократии, т. е. владычества богатых.
Нет, «Свободное слово» не добивается дворянской или крестьянской конституции, – а хочет такого политического устройства, при
котором всплыли бы наверх элементы, представляющие лучшее
ручательство за спокойствие и благоденствие страны. Необходимо
господство не теории, а того только, что представит больше гарантий своего превосходства. В какой цвет окрасится конституция – в
дворянский ли, буржуазный, или в чисто крестьянский – это укажет общественная жизнь»38.
Л. П. Блюммер сильно преувеличивал враждебность различных слоев русского общества к самодержавному строю. Он всерьез
рассматривал возможность объединения либерального дворянства
с крестьянством в борьбе против произвола властей: «Почему правительство не дало крестьянам полного гражданства? Почему оно
не развязало дворянство от столкновения с крестьянством? Потому
что по бессилию своему оно боится их соединения и единства»39.
Чрезвычайно сложно и неоднозначно решался русскими конституционалистами вопрос о возможности революционного исхода для
России. Процитируем очень характерные слова П. В. Долгорукова,
под которыми могла бы стоять и подпись Блюммера: «Мы не любим
ни революций, ни революционеров, в особенности тех, которые являются защитниками отжившего порядка вещей и врагами потребностей современных; эти люди худшие из всех революционеров,
потому что своими неразумными действиями и своим пагубным
влиянием они делают революции необходимыми и неизбежными»40. Итак, можно сказать, что Долгоруков рассматривал именно
деятельность властей как объективно ведущую к кровавым переворотам, а свою публицистику как контрреволюционную. Радикальные реформы как лекарство от революций, – таков девиз русской
либеральной эмиграции.
«У революции снизу редко бывает строгая организация, гражданский и нравственный порядок. Революция – печальное историческое явление, хотя явление иногда совершенно законное»41, –
напоминал Л. П. Блюммер. Следовательно, требовалось каким-то
образом отвести от России революционную грозу. Для этого Блюм36
мер считал возможным использовать разнообразные методы. Прежде всего – это обращение к императору с реформаторскими призывами, в подражание аналогичным письмам к царю А. И. Герцена.
Редактор «Свободного слова» тщетно пытался убедить власти, что
радикальные преобразования – это вопрос главным образом самосохранения династии: «Мы не желали бы революционного исхода,
потому что из всей императорской фамилии Александр Николаевич
(Александр II. – Л. Г.) все-таки лучший человек – мирный исход
возможен только при нем. Состоит же он в том, чтобы Александр
Николаевич пошел путем закона, а не произвола, чтобы он дал возможность народному голосу достигать до него. Это тот исход, о котором просили государя и дворянство, и общество, и народ – в лице
тверских и других дворян»42. И Блюммер по существу умоляет
власти дать политическую свободу, уверяет в полной ее безопасности для правящих кругов: «Мало минут в истории русского народа,
в которые русское правительство могло бы находиться в таком выгодном положении, как в настоящее время. У нас теперь общество
настолько сознательно, как оно еще никогда не бывало, у нас нет
теперь искания дикой, первичной свободы. <…> К правительству
приступают с требованиями наиболее снисходительными. <…>
И Россия ли виновата, что правительство не понимает и не хочет
понять Россию! Россия ли виновата, если правительство ведет себя
на край бездны»43.
Необходимо отметить, что Л. П. Блюммер, несмотря на определенную умеренность своей позиции, чрезвычайно благожелательно, за знаменательным исключением «Молодой России», расценивал радикальные прокламации. Это объяснялось тем, что для
Блюммера казалась очевидной необходимость мощного общественного давления на власть. Поэтому и встречаются в «Свободном
слове» патетические заявления редакции: «Дело «Великорусса»,
как мы уже предсказывали, не останется без продолжателей. Пока
правительство не пойдет честно с народом, до тех пор <…> всегда
найдутся люди, которые не убоятся ни каторги, ни смерти, чтобы
работать для свободы России»44, а так как власти отнюдь не стремились выполнять рекомендации Блюммера, то и тон его публицистики становился жестче, а контрреволюционность слабее.
Большим разочарованием для редактора «Свободного слова»
стало непринятие русскими правящими кругами каких-либо конституционных мер, которые ожидались по случаю празднования
тысячелетия России.
37
Л. П. Блюммер воспринял это как личное оскорбление: «Правительство не поспело (с конституцией. – Л. Г.)… поспеете ли вы, центральные и нецентральные революционные комитеты? Поспеешь
ли ты, несчастный, забитый народ русский?»45. В публицистике
Блюммера конца 1862 г. революционный исход хотя им и не приветствовался, но и не осуждался с прежней силой: «Мы – против
революции, против ее кровавых уроков. Но когда народ восстает за
свою свободу и мы не видим возможности достигнуть ее действиями мира – мы искренно станем в ряды работников русской свободы,
не усомнясь перейти при первой возможности на дорогу спокойного разрешения вопроса»46.
Особенно ярко вся неоднозначность взглядов Л. П. Блюммера на
революцию проявилась уже в начале 1863 г., когда «Свободное слово» недолго издавалось в Брюсселе в типографии князя П. В. Долгорукова. Публицист пытался примирить свою поддержку польского
восстания с отрицанием русской революции, которая, по его мнению, могла иметь катастрофические последствия: «Добиваясь свободы, мы не добиваемся революции, которую для России считаем
одним из величайших бедствий <…>. У нас в России совершается
дело земское, которое какой бы то ни было кровавой расправе может дать ужасный характер и не только не ограничится напрасными жертвами, но поглотит все хорошее, приобретение и охранение
чего стоило России всей ее тысячелетней истории, не всегда глядевшей пасмурным ликом. <…> Тип революционный для нас гибелен,
и мы желаем его Польше, где в нем ощущается настоятельная потребность. Между возгласом «Заводите типографии! Заводите типографии!» (призыв А. И. Герцена печатать антиправительственные
прокламации. – Л. Г.)47 и криком „в топоры” – целая бездна, которую не дай бог переходить»48. В этих словах очевидны опасения
за судьбу русской культуры, которая, по мнению Блюммера, стала
бы жертвой грядущей революции. К тому же публицист считал возможным насильственный переворот только в случае достигнутого
национального единства относительно целей революции, как это, с
точки зрения «Свободного слова», и было в Польше.
Отношение Л. П. Блюммера к польскому вопросу, о котором
он писал много и содержательно, уже становилось предметом научных исследований49, и поэтому мы не будем на нем подробно
останавливаться. Отметим, лишь некоторые, по нашему мнению,
принципиальные аспекты взглядов Блюммера на взаимоотношения России и Польши. Уже в первом выпуске «Свободного слова»
38
позиция журнала высказывалась ясно и недвусмысленно. Независимость Польши обосновывалась Блюммером с разных точек зрения. Прежде всего им использовались историческо-философские
аргументы. Блюммер отнюдь не являлся крайним западником и
во многом разделял критическое отношение А. И. Герцена к социальным устоям европейского общества и веру в высокое призвание славянского мира: «Цивилизация <…> должна будет перейти
в свое время с берегов Сены, Темзы и Рейна. <…> Куда? Конечно,
на почву уже подготовленную, на Восток Европы, на почву славянского семейства»50, а насильственное присоединение Польши мешало полноправному развитию русского и польского народов. Но у
Блюммера имелись и политические доводы: «Удерживать за Россиею Польшу, значит – быть за самодержавие, за все его неисчислимое зло, значит – быть против грядущего величия России»51. Для
журналиста, объявившего войну абсолютизму, это был главный аргумент, так как становилось очевидным, что введение конституции
в Польше, по меньшей мере, ослабит русское самодержавие. Очень
четко звучал общий вывод публициста: «Желаем скорейшего осуществления полной свободы Польши, полной ее самобытности. Поляки, как думаем мы, не наши, как и мы не их»52.
Однако Л. П. Блюммер не ограничивался простой констатацией права Польши на независимость. Его статьи пропагандировали
польско-русский революционный союз, а Польскую революцию
Блюммер поддерживал, проповедуя активную борьбу против самодержавия соединенными усилиями: «Мы решительно уверены, что
молчание русских не есть молчаливое их согласие на справедливость существования самодержавия. <…> Однако пора русским перестать и не соглашаться молчаливо. <…> И они должны, по нашему мнению, высказать прежде всего несогласие с правительством
по польскому делу, потому что без свободы Польши нет свободы
России»53. Впрочем, Блюммер по своему студенческому опыту,
знал об отчужденности между образованными поляками и русскими, о национализме польских университетских землячеств и обращал к ним горькие слова: «Поляки-патриоты, свободолюбцы. <…>
Они решительно в стороне от русских, лишая последних возможности учиться у них выработанному ими, их осторожности в политических делах. Мы не требуем у них апостольского проповедыванья,
но оскорбляемся их недоверием»54. Известно, что эта отчужденность во многом способствовала поражению Польского восстания
1863–1864 гг. Однако в 1862 г. Блюммер еще верил, или заставлял
39
себя верить, что взаимопонимание между русскими и поляками
наладится, потому что «польские деятели теперь не аристократической породы, а выходцы из народа»55. Такой подход оказался,
как выяснилось в дальнейшем, утопическим, поскольку именно
дворянско-шляхетская партия «белых» возобладала в польском
освободительном движении, но в 1862 г. ясности в этом вопросе
еще не было и имелись определенные надежды на победу польских
демократов-«красных». Однако Блюммера можно упрекнуть в излишнем оптимизме относительно польского вопроса.
Достаточно смелым для своего времени являлось отношение
«Свободного слова» к положению Украины. В тот период лишь немногие выступали в поддержку референдума в Юго-Западном крае
по его государственной принадлежности и независимости Малороссии. Среди этих немногих был Л. П. Блюммер. Сам выходец с Украины, он занимался малороссийским языком и еще в 1858 г. выпустил в России брошюру, посвященную украинской культуре56.
Став эмигрантом, Блюммер рьяно отстаивал самостоятельность
своей «малой родины»: «Украйна не Польша, но и не Россия: украинцы самостоятельная народность, отличная языком и образом
жизни от своих милых соседей. <…> Дело не в том, кому должна
принадлежать Малороссия. А в том, чтобы доставить Украйне способы высказать свои желания. Если она хочет быть с кем-нибудь:
пусть будет. Но нам кажется, что необходимо самую ее спросить – за
кого она» 57. Подобная постановка вопроса для Блюммера неизбежно вытекала из признания права нации на самоопределение – этот
принцип именно в тот период вводился в международную политику. Несмотря на то, что такие предложения о статусе Украины не
могли вызвать восторга со стороны польских националистов, среди
поляков были и те, кто поддерживал программу «Свободного слова». Один из них писал Блюммеру: «Вы полякам едва ли не менее
других знакомый публицист, но вы, как кажется, к нам ближе, чем
кто-либо другой по взгляду на польские дела. О Долгорукове я не
говорю: с его воззрениями поляк не сойдется. Герцен же, к несчастью, слишком идеально смотрит на вещи и слишком хвалит Константина (Великого князя Константина Николаевича – Наместника Царства Польского. – Л. Г.)»58. Обвинения в адрес Герцена, повидимому, объяснялись некоторой сдержанностью, с которой он,
убежденный сторонник славянской федерации, относился к назревавшей польской революции, и впоследствии были опровергнуты
поддерживавшей поляков публицистикой издателей «Колокола».
40
Следует специально остановиться на определенных расхождениях между Л. П. Блюммером и П. В. Долгоруковым по польскому вопросу, поскольку эти разногласия могли привести к расколу
русской конституционалистской эмиграции. Нельзя сказать, что
взгляды Долгорукова отличались сколько-нибудь антипольской
направленностью, на что намекал цитированный ранее корреспондент Блюммера. Долгоруков еще в самом начале своей публицистической деятельности обратился к полякам со словами солидарности:
«С самодержавием в Царстве Польском нет возможности никакой
отменить самодержавие в России. С другой стороны, <…> при конституции в Варшаве самодержавию не устоять в Петербурге. Вот
почему мы искренно и душевно желаем скорейшего восстановления конституции в Царстве Польском. Все благоразумные русские
понимают, что поляки нам не только не враги, но что они наши братья; что у поляков и у нас один общий враг, против которого следует вести войну неутомимую. Этот враг есть образ правления, основанный на произволе, самовластии, притеснении и грабеже. Имя
ему – самодержавие»59. На первый взгляд, эти слова не отличались
от заявлений Блюммера по польскому вопросу. Но в действительности различия имелись и были важными. Долгоруков полагал
возможным установление личной унии между конституционными
Россией и Польшей, иначе говоря, выступал не за независимость,
а за автономию Царства Польского. К тому же Долгоруков считал
Украину исконно русской территорией, признавая, впрочем, ее
культурное своеобразие. По всем этим проблемам Долгоруков не
мог найти общего языка не только с польской эмиграцией, но и
с Блюммером, столь близким ему по другим политическим вопросам. И, по-видимому, неслучаен тот факт, что именно в период максимального сближения с редактором «Свободного слова», в конце
1862 – начале 1863 г., Долгоруков недвусмысленно признал и необходимость независимости Польши, и желательность референдума
на Украине, и даже возможность создания самостоятельного малороссийского государства, тем самым сохраняя видимость единства
русской эмиграции по этим вопросам60. Блюммер с нескрываемым
удовлетворением отмечал в тот период: «Автор нереволюционной
”Правды о России” (Долгоруков. – Л. Г.) теперь смотрит на революции несколько благосклонно; польские дела в нем также не находят
прежнего судью: оно и лучше»61. Русские конституционалисты на
некоторое время стали союзниками А. И. Герцена по польскому вопросу.
41
Необходимо отметить постоянное стремление Л. П. Блюммера
подчеркнуть свою идейную самостоятельность в рамках русского
конституционного либерализма. Несмотря на близость его воззрений к взглядам П. В. Долгорукова, тождественными они не были.
По нашему мнению, это объяснялось социально-психологическими
причинами. Блюммер принадлежал к более молодому поколению,
чем князь, никогда не обладал каким-либо богатством в отличие от
Долгорукова, а, главное, находился под влиянием публицистики
А. И. Герцена, доказывавшей неминуемый упадок буржуазной Европы. Долгоруков – убежденный противник социализма, считавший образцом для России конституционные Италию и Бельгию,
неизбежно воспринимался Блюммером с некоторым скепсисом,
как политический анахронизм. В одной из своих итоговых статей
редактор «Свободного слова» подверг вежливой, но открытой критике Долгорукова за то, что он «верит в незыблемость теперешних
основ общежития, выработанных государствами Западной Европы»62. В противовес этой умеренной точке зрения Блюммер подробно изложил собственную позицию, ставшую манифестом левого
крыла русского конституционализма: «Есть в конституционномонархической партии отдел, который признавая конституцию
необходимою, не верит ни в вечность этой формы, ни в вечность современных оснований современной общественной жизни. Не имея
права хвалиться знанием народных потребностей и желаний во все
времена и при всех обстоятельствах, деятели этого отдела конституционной партии не стараются окончательно уничтожить современные порядки и вводить новые в народную жизнь, добиваются
только возможности высказа народом своих желаний и возможности привести эти желания в необходимое исполнение. Конституцию они не считают самостоятельной формой общежития. Для
этого отдела конституционной партии нет идеала, а есть только
жизнь и способы ее выражения»63. Однако Блюммер отнюдь не
желал разрыва с Долгоруковым и потому поспешно оговаривался:
«Впрочем, конституционная партия на сколько она выражается и
кн. Долгоруковым, приходит почти к тому же, и, будучи партией
за народ, <…> может принести слишком много пользы нашему крестьянству, хотя, может статься, из большей осторожности умедляет факты очень близкие»64. Блюммер тем самым намекал, что приближается переход Европы к социализму, а конституция должна
стать для России лишь переходной ступенью развития к новому
экономическому порядку. Для Долгорукова такая постановка во42
проса была неприемлемой, но до поры, до времени эти расхождения между двумя либеральными эмигрантами решались компромиссом, как и разногласия между Блюммером и Долгоруковым по
польскому вопросу. Заслуживает внимания тот несомненный факт,
что Блюммер всегда придерживался более радикальной позиции,
чем автор «Правды о России».
Необходимо кратко проанализировать общественную реакцию
на пропаганду «Свободного слова», чтобы стало понятно, как к публицистике Л. П. Блюммера относились представители различных
направлений социально-политической мысли России. Появление
первого же номера «Свободного слова» вызвало целый ряд откликов. И прежде всего рецензии на новый оппозиционный журнал поместили ведущие органы эмигрантской печати. Достаточно краткой была заметка в «Колоколе», очевидно принадлежавшая перу
А. И. Герцена. В ней отмечалось, что программа «Свободного слова» «написана в духе примирительно-прогрессивном и независимом»65 и говорилось, что «успех такого органа... кажется несомнительным»66. Очевидна некоторая сухость тона этой публикации.
Издатели «Колокола» всегда приветствовали радикально настроенную молодежь и должны были бы братски протянуть руку человеку, сразу же объявившему войну самодержавному произволу.
Однако этого не случилось. По нашему мнению, это объяснялось
тем, что до Герцена уже дошли слухи о возможных связях Блюммера с охранкой. Очевидно, новому эмигранту удалось оправдаться.
По крайней мере, 22 февраля 1862 г. Герцен писал И. С. Тургеневу:
«Против Блюммера, видно, зря врут. В его журнале ничего дурного
нет»67. И отношения между редактором «Свободного слова» и Герценом оставались вполне лояльными, вплоть до очередного появления компрометирующих Блюммера слухов в 1864 г.68.
Намного радостнее отозвался на появление «Свободного слова»
П. В. Долгоруков, который не упустил случая по этому поводу изложить свою политическую программу: «Направление его ( «Свободного слова». – Л. Г.) просвещенное и либеральное; цель – монархия конституционная с полным равенством всех русских перед
законами; с уничтожением сословий, с свободною печатью и с разделением власти законодательной между Государем и выборными
людьми от земства, одним словом, цель та же, что и нашего журнала. <…> С радостью и сердечным сочувствием приветствуем нового
собрата на поприще русской заграничной гласности, <…> собрата
умного, дельного, и – что едва ли не важнее всего – энергическо43
го»69. Можно сказать, что Долгоруков весьма активно помогал Л.
П. Блюммеру, он сотрудничал в его журнале70 и передал молодому
эмигранту для напечатания письмо русских офицеров, критиковавшее политику властей71. Блюммер, несмотря на уже упоминавшиеся разногласия, также восхвалял князя, с некоторым оттенком
лести в адрес Долгорукова: «Он – честный и благородный человек,
искренне любящий Россию и искренно любимый уважающими
свободу и сознающими свое человеческое достоинство»72. Итак, публицистика Блюммера 1862 г. вызывала, в целом, сочувственный
отклик со стороны русских эмигрантов, а сам он также поддерживал своих товарищей по изданию антисамодержавной печати.
В нашем распоряжении имеется немного данных о распространении сочинений Л. П. Блюммера в России, однако сохранились
отдельные свидетельства, посвященные этому вопросу. Интересную оценку «Свободному слову» дал начальник канцелярии министерства государственных имуществ, наблюдательный мемуарист
К. Н. Лебедев: «Прочел я 4 выпуска «Свободного слова».<…> Он задуман серьезно, но несерьезно исполняется. И поспешно, и молодо,
и незрело. Он серьезнее «Колокола» и «Будущности» («Правдивого»), но мелок, короток, слаб и тощ. Едва ли ему и прожить долго.
<…> Сдается, что молодой редактор может быть хорошим публицистом. Программа и приемы его обнаруживают человека гуманного, способного отказаться от крайностей и увлечений. <…> Наши
выходцы были и могут быть полезными и при настоящем положении»73. Подобная оценка важна, потому что она принадлежала
перу видного бюрократа, который, несомненно, хорошо был знаком
с заграничной, запрещенной литературой. Отрицательно оценивая
журнал, Лебедев сделал исключение для его редактора. Возможно,
это связано с тем, что и сам чиновник не видел иного выхода для
России, кроме введения конституции, и призывы Блюммера могли
встречать сочувственный отклик даже в бюрократической среде.
Для русских молодых социалистов программа «Свободного слова» являлась неприемлемой именно из-за отсутствия в ней «крайностей и увлечений», которое нравилось К. Н. Лебедеву. Вскоре
после появления конституционного проекта Л. П. Блюммера его
автор получил письмо из России, чрезвычайно аргументированно
критикующее самое существо политической платформы журнала.
Эта немедленно опубликованная статья, на наш взгляд, является важным свидетельством умонастроений в радикальной среде.
Автор, или авторы, письма подняли важнейший для социалисти44
ческого движения России 1860–1870-х гг. вопрос об отношении
к политической борьбе. Известно, что большинство народников
до образования «Народной Воли» считали, что форма правления –
вопрос второстепенный, а политические свободы не нужны голодному народу и выгодны лишь буржуазным либералам. Такая позиция, по нашему мнению, одним из первых была четко высказана именно неизвестным оппонентом Блюммера в 1862 г.: «Мы потеряли веру не только в болото самодержавия и золотую середину
конституции, но даже и в эдем республики. <…> Нам, русским,
нужно прежде всего хорошее экономическое устройство России.
Как ни подновляй, ни чини формы европейской политической
организации, – не в ней спасение новому человеку. <…> Спасение России не в конституционном, не в республиканском образе
правления (форма правления вещь второстепенная); ее спасение,
как и спасение всей Западной Европы, в правильном социальном
устройстве»74. Впрочем, разногласия с Блюммером в данном случае носили тактический, а не принципиальный характер. Мы уже
отмечали, что редактор «Свободного слова» отнюдь не являлся
защитником западного капитализма. Он был вполне последователен, когда в своем ответе почти оправдывался в некоторой умеренности своей «программы-минимум»: «Мы скажем откровенно
автору письма, что наши личные желания нисколько неумереннее его желаний, но, не видя возможности их осуществления, мы
работаем, по мере разумения, не для собственных желаний, а для
свободы России. <…> За горечь этих раздумий, за тщетность наших исканий, простите наше согласие на компромиссу (sic!) философского и исторического начал человеческой жизни»75. Полемика была достаточно миролюбивой, это – скорее спор союзников,
а не противников.
Необходимо отметить, что между Л. П. Блюммером и составителем письма имелась важная общая черта (не редактировал ли
письмо сам Блюммер?) – отрицание революции. Неизвестный автор статьи, несмотря на весь свой социальный радикализм, с пафосом писал: «Мы не проклинаем революционного движения, но и не
желаем его. А наберется через край народной чаши желчи и слез –
тогда хлынувший поток накипевшей веками злобы будет ужасен.
Много наделает бед первый громовый удар русской революции.
Наш общий долг стараться его заблаговременно отразить»76. Но
в России были публицисты, настроенные куда более решительно,
чем этот аноним, люди, призывавшие к революции. И для них ли45
бералы, пусть даже и сочувствовавшие социализму, как Блюммер,
являлись врагами. Неприязнь являлась взаимной. Ярким подтверждением тому стало появление в апреле 1862 г. известной прокламации «Молодая Россия»77 и ответ на нее Блюммера.
Этот нашумевший манифест, призывавший к кровавому перевороту, являлся сочинением старых знакомых Л. П. Блюммера по
Московскому университету – П. Г. Заичневского и его товарищей.
Авторы открыто заявляли, что не испугаются, если увидят, «что
для ниспровержения современного порядка приходится пролить
втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 90-х гг. (XVIII в. –
Л. Г.)»78. Каждая строка прокламации содержала угрозы существовавшему порядку вещей и его защитникам. Если А. И. Герцен
и «Великорусс» сравнительно вежливо осуждались за «отвращение
от кровавых действий, от крайних мер, которыми одними можно
только что-нибудь сделать»79, то либералам-конституционалистам
выносился жестокий приговор: «Не понимаем, зачем это уезжают
из России господа вроде Блюммера и Кн. Долгорукова. Шли бы себе
они <…> да вызывали бы все вместе своими принципами презрение
всех честных людей»80. Ответ Блюммера не заставил себя долго
ждать.
Для редактора «Свободного слова» «Молодая Россия» стала не
только личным оскорблением. Он, стремившийся к объединению
всех оппозиционных сил, был возмущен прокламацией, которая,
напротив, решительно отмежевывалась от всех, кто не звал «к топору». Недаром Л. П. Блюммер заявлял о выгодности такого рода
манифестов властям, которым был на руку раскол антисамодержавного движения81. Поэтому Блюммер довольно запальчиво отвечал
оппонентам: «Мы, конституционисты, хотим воли народной, удовлетворения народных требований, а вы хотите владычества вашей
личной воли»82. Он фактически предсказал «нечаевщину», как
неминуемое следствие революционного экстремизма, указывая на
сходство методов властей и их смертельных врагов: «Тот человек,
который говорит: «в топоры», «бей», ведь не что иное, как то же III
отделение, умеющее бить отлично. Согласитесь, милые люди, что
быть биту вами, или жандармом – одно и то же. Вы, конечно, скажете, что бить будете только до поры до времени, до тех пор, пока
на земле не настанет общее братство. Да полноте: кто поручится,
что это не будет бесконечно»83. Несмотря на эту едкую полемику,
Блюммер, верный своему «примирительно-прогрессивному» направлению, пытался найти точки соприкосновения даже с «Моло46
дой Россией», стремясь доказать ее авторам, что расходится с ними
не по целям, а лишь по методам их достижения: «Вы, собственно
говоря, кроме топоров и резни, <…> требуете того же, чего и мы:
землю для крестьян, народный суд, выборное управление, равномерное распределение налогов, порядочного воспитания детей,
освобождения женщины, уничтожения монастырей, уменьшения
солдату срока службы, независимости Польши и Литвы. Этого добиваемся и мы, конституционисты, – только вы своим требованиям даете нечеловеческую форму, вы требуете крови для того, чего
можно добиться без крови. Кто из нас правее – должны решать не
мы сами, а народ. Он и скажет, кто прав»84. Аргументированность
и четкость выводов этой статьи Блюммера делает ее важным документом общественного размежевания между различными оппозиционными течениями 1860-х гг. Отметим, что в конечном итоге
Блюммер солидаризовался с аналогичной позицией А. И. Герцена
относительно «Молодой России»85.
«Свободное слово», таким образом, являлось достаточно авторитетным органом эмиграции. Само упоминание о нем в прокламации П. Г. Заичневского свидетельствовало о внимании к журналу
даже со стороны рьяных противников взглядов Л. П. Блюммера.
Об успешности этого издания говорит тот факт, что два последних
выпуска берлинского «Свободного слова» были «двойными», иначе
говоря, вдвое превышали обычный объем, а в промежутке между
их изданием Блюммер выпустил номер газеты «Весть», и, следовательно, недостатка в публицистическом материале редактор явно
не испытывал. В конце 1862 г. в истории «Свободного Слова» наступил новый, как первоначально казалось, еще более многообещающий этап.
В конце 1862 г. П. В. Долгоруков основал в Брюсселе собственную
типографию и пригласил к себе Л. П. Блюммера. Князь предложил
ему переезд издания «Свободного слова» в Бельгию и сотрудничество в новом долгоруковском журнале «Листок…». Долгоруков выдвинул весьма амбициозный план пропаганды конституционных
идей. Предполагалось, что в «Листке» будут печататься небольшие
статьи, разоблачавшие деятельность самодержавия, а в «Свободном
слове» станут публиковаться объемные сочинения, посвященные
идейному обоснованию русского конституционализма86. Первоначально этот план реализовывался весьма удачно. Блюммер активно сотрудничал в «Листке», полемизируя со славянофилами – противниками конституции87 и призывая соотечественников к граж47
данской активности, но отнюдь не к революции88. Долгоруков был
удовлетворен деятельностью соратника и писал своему другу, католическому публицисту И. С. Гагарину: «Он (Блюммер. – Л. Г.)
весьма умный и способный малый, плохо знает по-немецки, <…>
еще хуже по-французски, неотлично пишет по-русски, но умен и
имеет хорошие юридические познания. Ему всего 22 года отроду,
и потому из него может выйти замечательный писатель»89. Наконец, в конце февраля 1863 г. вышла первая, и, как выяснилось
затем, последняя книжка брюссельского «Свободного слова». Мы
уже приводили некоторые отрывки из нее, показывающие неизменность взглядов Л. П. Блюммера на основные проблемы России.
Примечателен положительный отклик Герцена, назвавшего этот
номер «очень хорошим»90. Особенное внимание «Колокола» заслужила полемика по польскому вопросу, помещенная в «Свободном
слове». С одной стороны, в ней участвовал польский националист,
под псевдонимом «Литвин»91, с другой, – отстаивавший польскороссийский революционный союз «Русский»92. Сам Блюммер не
дал ясного комментария к этой публикации, хотя его симпатии,
очевидно, во многом находились на стороне «Русского».
Удачно складывавшуюся публицистическую деятельность
Л. П. Блюммера прервал скандал, связанный с П. В. Долгоруковым, который был вынужден покинуть Бельгию. Князь перенес
в начале 1863 г. свою типографию в Лондон, где продолжил издание «Листка», но Блюммер за Долгоруковым не последовал и
«Свободное слово» прекратило существование. 1863 г. – год Польского восстания и верноподданнических заявлений большинства
русского общества, стал временем краха многих иллюзий. Оказалось, что эмигрантские публицисты, а особенно Л. П. Блюммер,
преувеличивали степень оппозиционности российского дворянства
и других социальных групп и рано хоронили самодержавие. Конституционные проекты были надолго забыты как властями, так и
прежними либеральными фрондерами. Почитатели А. И. Герцена
становились столь же пламенными поклонниками «Московских
ведомостей» М. Н. Каткова. В таких условиях упал всякий спрос
на эмигрантскую периодику. Блюммер еще попытался в 1864 г.
выпускать газету «Европеец» – издание, заслуживающее особого
анализа, – в которой продолжил пропаганду либеральной конституции, по возможности не затрагивая личность императора и избегая резких выражений, но время для публицистики Блюммера
уже прошло. К тому же оживились старинные слухи о службе пу48
блициста петербургским властям, и Блюммер окончательно покинул поприще эмигрантской журналистики. В 1865 г. он вернулся
в Россию и покаялся в «заблуждениях», что спасло его от каторги,
но не от сибирской ссылки.
Старинный недоброжелатель Л. П. Блюммера, А. С. Суворин,
к тому времени уже был популярнейшим фельетонистом либеральных «Санкт-Петербургских ведомостей», писавшим под псевдонимом «Незнакомец». Он не утерпел написать в 1867 г. прижизненную саркастическую эпитафию своему давнему знакомому. Мы
приведем ее текст полностью, поскольку Суворин желчно излагает
всю биографию Блюммера, используя собственные впечатления
о нем: «Я знавал одного господина в Москве; мне всегда казался
он довольно пустеньким человечком, хотя говорил хорошо и, что
всего замечательнее, говорил, несмотря на свою молодость, в консервативном духе. Когда он держал экзамен на кандидата, то облачился во фрак, из которого и не выходил до конца экзаменов.
Всякому профессору, до экзамена, он делал несколько визитов и
старался обольстить каждого своим красноречием и изящным фраком. Получив степень кандидата, он надел шелковую рубашку на
выпуск, запасся толстой тростью и некоторое время ходил по Москве, размышляя об основании такого журнала, который был бы
интересен и вместе с тем ничего бы не стоил. Результатом таких
размышлений был журнал „Полемика”, который, однако же, так и
остался в области фантазии, вероятно потому, что в это самое время
г. Камбек основал свою знаменитую „Ерунду”. Прошло несколько
времени, слышу, мой журнальный прожектер эмигрировал. ”Боже
мой, подумал я, что же он понес с собою заграницу, какие такие
мысли были у него, которых нельзя было бы проповедовать в любезном отечестве?” Он стал издавать журнал заграницей, журнал,
несмотря на свой либерализм и оппозицию правительству, лопнул,
начал другой – опять лопнул. Какой-то русский эмигрант назвал
его печатно „шпионом”, он начал с ним процесс и требовал 30 000
франков за бесчестие; суд нашел, что свое бесчестие он ценит слишком дорого и процесс был проигран. Скитаясь из города в город, он
утвердился наконец в Брюсселе, и, когда материальные средства
у него исчезли, он вдруг почувствовал раскаяние и стал писать, под
псевдонимами, в русские газеты самые патриотические статьи и затем вернулся вспять, ибо иначе ему предстояло умереть заграницей
от голода» 93.
49
Данный отрывок очень важен, поскольку содержит неизвестные
данные о биографии Л. П. Блюммера (о проигранном процессе против П. В. Долгорукова, анонимном сотрудничестве в российской
консервативной прессе и т. д.), нуждающиеся в критической проверке. Вместе с тем нельзя не заметить, что суворинский текст не
является истиной в последней инстанции. Слишком уж очевидна
его тенденциозность и стремление умалить значение публицистики Блюммера. В любом случае, вряд ли можно было считать корректным подобный тон по отношению к ссыльному. Впрочем, эта
статья Суворина является еще одним проявлением бесплодности
судьбы бывшего эмигранта.
На родине этот безусловно одаренный человек так и не смог
найти применение своим способностям. Написание мелких фельетонов, посредственных романов, полемических заметок в провинциальной подцензурной журналистике – вот чем был вынужден заниматься писатель, в свое время бросивший открытый вызов самодержавному строю, казалось, близкому к падению94.
Подведем итоги. Мы считаем необходимым подчеркнуть, что издания Л. П. Блюммера, призывавшие к объединению всех оппозиционных сил и содержавшие сведения, компрометировавшие российские власти, несомненно, сыграли определенную роль в борьбе
с русским самодержавием. Этот факт следует учитывать при обсуждении вопроса о политической честности публициста. Что же
касается политической программы, выдвигавшейся в «Свободном
слове», то она должна рассматриваться как одна из альтернатив
развития России в пореформенный период. Ее суть заключалась
в признании либеральной конституции отправной точкой дальнейшего движения России к новому общественному строю. Порой
эклектическое, но своеобразное сочетание элементов либерализма
и социализма в сочинениях Блюммера представляет несомненный
интерес для историка русской эмиграции 1860-х гг.
50
III
Позиция либерального меньшинства дворянства
по вопросу о крестьянском выкупе: П. В. Долгоруков
и А. М. Унковский как ее идеологи (1857–1860 гг.)
Начало преобразований Александра II было восторженно встречено сторонниками реформ. Первоначально дворянская оппозиция
состояла исключительно из «крепостников». Однако уже к 1858 г.
стало очевидным, что власть не способна выдвинуть последовательную программу. Причина этого заключалась в том, что крепостное
право одновременно являлось и фактором дестабилизации, и основой стабильности страны. С одной стороны, крепостное состояние
являлось причиной крестьянских бунтов и наносило значительный
ущерб экономике страны, с другой – именно крепостное право являлось основой безбедного существования русского дворянства, в том
числе и либерального. Любое прикосновение к этому социальному
институту ставило под угрозу весь общественный строй страны. Но
в середине 1850-х гг. понимание данной фундаментальной проблемы полностью отсутствовало не только у властей, но и у большинства русского общества. Отмена крепостного права, как правило, не
воспринималась как начало целой серии преобразований.
Уже к концу 1850-х гг. важнейшим фактором, определившим
не только дальнейший ход крестьянского дела, но и умонастроение
большинства землевладельцев в пореформенный период, стало превращение экономического недовольства помещиков в антибюрократическое. В обществе все более и более осознавалась связь между крепостным правом и политическим строем империи. Между
приверженным прежним бюрократическим методам либеральным
чиновничеством, сосредоточившем все усилия на крестьянской реформе, и либеральными помещиками, желавшими параллельно
с ней осуществления преобразований суда и администрации, наметился раскол. Взаимное непонимание мотивов обеих групп реформаторов привело к жесткой конфронтации. С одной стороны, «либеральные бюрократы» использовали репрессивный аппарат в борьбе
против своих прежних единомышленников, таких как А. М. Унковский, с другой стороны, либеральные неслужащие дворяне требовали участия в управлении страной и ослабления власти бюрократии. Для либеральных помещиков чиновник служил своеобраз51
ным жупелом и виновником бед России, бюрократы-реформаторы
же воспринимали любого оппозиционно настроенного помещика
консерватора или либерала как помеху отмене крепостного права. Реформирующее чиновничество сознательно жертвовало всеми
пунктами либеральной программы, кроме одного, но важнейшего,
с его точки зрения – освобождения крестьян с землей. Между тем
попытка сохранения самодержавно-бюрократического строя в неприкосновенности натолкнулась на сопротивление части провинциального дворянства, настаивавшей на участии в принятии решений по вопросам, затрагивающим материальное благосостояние
землевладельцев.
В конце 1857 – начале 1858 г. появилось два документа, которые по существу сформулировали требования меньшинства
либеральных землевладельцев, считавшего необходимым освобождение крестьян с землей, но несогласного с правительственным вариантом реформ. В декабре 1857 г. свой проект освобождения крестьян подали императору губернский предводитель
тверского дворянства, А. М. Унковский и его друг А. А. Головачев1, а 12 июля 1858 г. собственное мнение по этому вопросу высказал П. В. Долгоруков в мотивированном отказе на предложение войти в состав Тульского комитета в качестве представителя
правительства 2. Оба эти текста, несмотря на их не подлежащий
оглашению характер, стали распространяться в многочисленных
списках, что доказывает популярность среди либерального меньшинства дворянства идей, которые проповедовали авторы документов. Отметим, что в историографии, посвященной подготовке
крестьянской реформы, существует значительный дисбаланс при
анализе проектов отмены крепостного права, которые разрабатывали либеральные дворяне. Если деятельности Тверского комитета в целом и Унковского в частности посвящена многочисленная
литература3, то П. В. Долгорукову, несмотря на его роль в разработке программы крестьянской реформы, альтернативной как
взглядам крепостников, так и идеям «либеральной бюрократии»,
«повезло» значительно меньше. Можно указать лишь на два исследования, в которых предпринималась попытка проанализировать суждения Долгорукова об отмене крепостного права4, однако
их авторы даже не попытались поставить вопрос о том, к какому
из направлений политического движения примыкал будущий
эмигрант при обсуждении крестьянского вопроса. Его взгляды
рассматривались как изолированные от развития общественной
52
мысли. Между тем сопоставление первых же документов идеологов Тверского комитета и Долгорукова, посвященных основным
принципам крестьянской реформы, свидетельствуют об их сходстве по принципиальным аспектам и об их единстве в противостоянии предложениям сначала Главного комитета по крестьянскому делу, а затем и Редакционных комиссий. Мы считаем необходимым для доказательства данного тезиса использовать не только
тексты 1857–1859 гг., но и сочинения Долгорукова и тверских
дворян начала 1860-х гг., поскольку их убеждения, касавшиеся
крестьянского вопроса, в основных своих чертах оставались неизменными: освобождение крестьян с землей, немедленный и обязательный выкуп, осуществляемый государством, отрицательное
отношение к «переходному состоянию», продажа казенных имуществ, всесословная волость.
Важнейшим предметом спора между либеральными дворянами
и властями уже с 1857 г. стал вопрос о «переходном состоянии»,
то есть того времени, в течение которого юридически свободные
крестьяне должны были выполнять все прежние повинности до
уплаты выкупа. Поскольку император последовательно высказывался против немедленного выкупа как «самой крайней несправедливости»5, то и государственные учреждения, занимавшиеся
подготовкой крестьянской реформы, были вынуждены принять
это мнение как руководящее. Несмотря на это, даже председатель
Редакционных комиссий Я. И. Ростовцев признавал «все неудобства обязательных отношений, несовместных с предоставлением
истинной свободы сельскому сословию»6. Если подобное мнение
высказывал правительственный чиновник в докладе, адресованном императору, приверженному идее временнообязанного статуса освобождаемых крестьян, то неудивительно, что либеральные помещики, которые были возмущены таким предложением,
исходящим от власти, высказывались еще откровеннее. В своем
проекте, написанном в соавторстве с А. М. Унковским, А. А. Головачев заявлял, что «переходное состояние, которое предлагает
правительство, породит повсеместно то, что теперь является в редких случаях и приведет к совершенной анархии. Ненависть между двумя сословиями, обязанными жить вместе, <…> поселится
окончательно»7. Сходство самой системы аргументации тверских
либералов и П. В. Долгорукова по вопросу о недопустимости временнообязанных отношений доказывает следующее сопоставление:
53
А. М. Унковский (1857 г.): «Обязательная работа свободных поселян в помещичьих усадьбах не
может быть допущена, ибо она
будет только бесполезною тратою
времени для крестьян и не вознаградит помещика за пользование
его землей»8.
П. В. Долгоруков (1858 г.): «Обращать крестьян в срочно-обязанных
невозможно и опасно: невозможно
потому, что крестьяне будут работать
нерадиво и дурно или вовсе откажутся работать, и помещик лишится
собственности своей без вознаграждения»9.
Таким образом, последствия сохранения подневольного труда,
как для помещиков, так и для крестьян, и Долгоруков и Унковский
понимали совершенно одинаково. Они считали основными недостатками предлагавшейся правительством и в итоге реализованной
системы ее экономическую неэффективность, а также, и в данном
случае была очевидна сословная заинтересованность авторов проектов, недостаточность вознаграждения для землевладельца. Следует
отметить, что аналогичную точку зрения отстаивал А. С. Хомяков,
заявлявший следующее: «Обязательная работа окажется сейчас невозможною при вольном работнике. Она осуждается собственным,
неизбежным своим названием: вольно-принужденный труд»10. Совпадение позиций Хомякова, Долгорукова и Унковского отнюдь
не случайно. Видный славянофил принадлежал к возглавляемому
Долгоруковым тульскому либеральному меньшинству и подписал
его программный документ – «Заявление 105». Тверские и тульские либералы, вне зависимости от своих славянофильских или западнических убеждений, верили в превосходство вольнонаемного
труда над принудительным и не желали откладывать его торжество. Такую же позицию занимал и Н. Г. Чернышевский, в данном
случае разделявший мнение либеральных землевладельцев: «Сохранить обязательный труд – значило бы, в сущности, сохранить
крепостное право»11. Иначе говоря, с точки зрения Чернышевского, «временнообязанное положение», в ходе которого юридически
свободные крестьяне должны были выполнять феодальные повинности, не являлось бы подлинным освобождением. Таким образом,
идеолог революционной демократии разделял взгляды либерального меньшинства губернских комитетов в его противостоянии
проектам властей, касающимся «переходного состояния».
Совершенно идентичными были возражения П. В. Долгорукова
и тверских дворян против первоначального предложения властей
передать крестьянам землю в пользование, а не в собственность.
Для этих либеральных землевладельцев представлялось очевид54
ным, что социальные последствия безземельного освобождения могут стать непредсказуемыми.
П. В. Долгоруков в цитированном выше проекте заявлял: «Пользование землей, как оно постановлено в рескрипте, мало доставит
помещикам вознаграждения, а породит непрестанные, ежедневные столкновения, тяжбы, угрозы, которые во многих местностях
могут довести до пролития крови. Точно так же революционно и
опасно оставлять помещикам вотчинную полицию»12. Необходимо
признать, что прогноз князя оказался дальновидным, поскольку
известно, что именно введенное в 1861 г. переходное состояние послужило причиной крестьянских волнений, подавленных военной
силой. В начале 1860-х гг. русская публицистика, в том числе и
эмигрантская, обличала временнообязанное состояние освобожденных крепостных как источник социальной напряженности. Между
тем возможные сложности, связанные с введением временнообязанного положения крестьян, предсказывались еще в ходе подготовки реформы 1861 г. представителями либерально-дворянской
оппозиции. Важно отметить, что ее наиболее активные деятели –
А. М. Унковский и П. В. Долгоруков высказывались за освобождение крестьян с землей, передаваемой им в собственность, причем
предпочтение отдавалось собственности личной, а не общинной13.
Именно это требование являлось основным для авторов этих проектов. В историографии существует точка зрения, особенно ясно
высказанная Л. Г. Захаровой 14, согласно которой главным предметом противоречий между «либеральной бюрократией» и реформаторски настроенным провинциальным дворянством явился вопрос о величине крестьянских наделов, который землевладельцы
всячески пытались сократить. Не отрицая в целом эту точку зрения, в пользу которой приводятся многочисленные аргументы, нам
представляется важным отметить, что в цитированных нами проектах Долгорукова и Унковского вопросу о количестве крестьянской
земли не уделялось большого внимания. И в дальнейшем ни Унковский, ни Долгоруков не критиковали правительство за стремление
выделить крестьянам большие наделы. Безусловно, их взгляды по
этому вопросу претерпевали значительную эволюцию и они не вызывали одобрения со стороны социалистов, однако и Унковский, и
Долгоруков немедленно поддержали идею освобождения крестьян
с землей. Учитывая, что большинство провинциальных дворян занимало иную позицию, следует признать, что попытки правительства в 1857 – начале 1858 г. найти в Унковском и Долгорукове под55
держку своим реформаторским планам были небезосновательны.
Однако власти не учли, что и у того и у другого были принципиальные, и практически идентичные, поправки к правительственной
программе преобразований. Несогласие с введением переходного
положения предопределило и полемику П. В. Долгорукова с властями относительно средств, которые могли бы быть использованы
для вознаграждения помещикам.
Противники переходного положения считали, что именно государство обязано взять на себя выкупную операцию и пойти на максимальные финансовые жертвы. Такая точка зрения определялась
не только представлением о государственной власти как о верховном арбитре в спорах между различными сословиями, но и особенностями либерально-дворянской концепции происхождения крепостного права. П. В. Долгоруков придерживался той точки зрения, что «крепостное состояние учреждено было не дворянством,
а правительством»15, а, следовательно, выступающая от лица государства бюрократия не имела права возлагать всю тяжесть перехода от принудительного труда к вольнонаемному исключительно
на плечи землевладельцев. К тому же, по нашему мнению, такая
постановка вопроса о выкупе объяснялась и опасением Долгорукова, впоследствии открыто выражавшимся им наряду с другими
деятелями либерально-дворянской оппозиции, что плодами крестьянской реформы воспользуются чиновники для укрепления
своей власти.
Следовательно, ослабление экономической и политической мощи
бюрократии становилось первостепенным лозунгом провинциальных дворян, приверженных идее освобождения крестьян с землей,
но несогласных с правительственным вариантом реформы. Очевидно, именно поэтому Долгоруков придавал большое значение непосредственному и существенному участию государства в выкупе
крестьян: «Правительство, через эмансипацию, выигрывает более
частных (sic!) людей, и потому на основании самых элементарных
правил долга гражданского и политики государственной, правительство необходимо должно принять участие в эмансипации. <…>
Помещики делают пожертвования для будущего блага потомков
своих, как же правительству не сделать со своей стороны пожертвований»16? Это не было личным мнением одного лишь Долгорукова. Единомышленник тверских дворян, предводитель дворянства
Владимирской губернии, выступившего в 1860 г. с либеральным
адресом, С. Н. Богданов писал 25 ноября 1859 г. А. М. Унковскому:
56
«Если правительство не примет на себя должного прямого участия
в деле освобождения помещичьей собственности и не найдет <…>
надлежащих административных, экономических и финансовых
мер, <…> то крестьянский вопрос будет решен на самых зыбких
и неудовлетворительных началах» 17. Аналогичную точку зрения
защищал, почти в тех же выражениях, что и Долгоруков, и такой
«защитник крестьянских интересов», как Н. Г. Чернышевский:
«Одни ли освобождаемые крестьяне выиграют от того, что уничтожается крепостное право? Нет, возродится от этого все государство,
выиграют все – от правительства до последнего солдата. <…> А кто
выигрывает от какого-нибудь дела, тот должен платить и расходы
по этому делу. Выигрывает вся нация, следовательно, и расходы
должна нести вся нация»18. Таким образом, логика приверженцев
государственного выкупа, среди которых были и либералы и социалисты, заключалась в том, что власть, получающая наряду со всеми
сословиями выгоду от отмены крепостного права, обязана оплатить
расходы за освобождение крестьян с землей.
Тем не менее становилось очевидным, что при тяжелом положении русских финансов, близких к банкротству, государственный
выкуп крестьян оказывался сопряженным со значительными затруднениями. Перед тверскими дворянами и Долгоруковым неизбежно вставал вопрос об источнике немедленного выкупа личности
и земли крепостных. Сторонники незамедлительного освобождения крепостных и превращения их в земельных собственников находили выход из этих трудностей в продаже казенных имуществ,
используя вырученную сумму для разрешения крестьянского вопроса. Нам представляется важным проследить судьбу этого предложения в русской публицистике конца 1850-х – начала 1860-х гг.,
поскольку в историографии данная тема рассматривалась спорадически и достаточно поверхностно. Как правило, исследователи
полагали, что проведение выкупной операции за счет государства
«через распродажу <…> государственных имуществ и удельных
земель»19 составляло «отличительную черту»20 реформаторского
проекта Долгорукова. Такая точка зрения объяснялась тем, что
до настоящего времени не делалось попыток сопоставить взгляды
будущего эмигранта – по крестьянскому вопросу – с убеждениями его единомышленников – либеральных дворян, в частности,
из Тверского комитета. Заявления Долгорукова рассматривались
изолированно как от общественного движения страны, так и от господствовавших в то время воззрений на роль государства в соци57
альной жизни. Немногочисленные историки, занимавшиеся этим
аспектом взглядов Долгорукова, опирались на весьма бедную источниковую базу, ограниченную исключительно долгоруковскими
сочинениями. Они даже не стремились ознакомиться с позициями
отечественных публицистов того периода по вопросу об использовании государственных имуществ в целях крестьянского выкупа.
Поэтому анализ взглядов современников по этому аспекту преобразований важен для решения проблемы о том, были ли мнения
Долгорукова по крестьянскому вопросу уникальны, как считалось
ранее, или же они совпадали со взглядами большинства представителей либерального дворянства, особенно А. М. Унковского и его
единомышленников.
Исследователи, занимавшиеся достаточно беглым рассмотрением долгоруковского проекта продажи государственных имуществ,
полагали, что подобная идея могла быть обусловлена исключительно политическими мотивами – стремлением ослабить финансовую
мощь бюрократии 21, а в экономическом отношении она являлась,
по словам С. В. Бахрушина, лишь «хищнической и разорительной
для государства мерой»22. Как Бахрушин, так и специально изучавший взгляды Долгорукова по крестьянскому вопросу и их эволюцию С. Н. Чернов, признавали долгоруковский проект «вполне оригинальным»23 и «своеобразным»24. Автор единственной
монографии, посвященной изучению деятельности Долгорукова,
И. Н. Ермолаев также настаивает на уникальности идеи продажи
государственных имуществ для крестьянского выкупа, поскольку
данное мнение соответствует тезису исследователя о Долгорукове, как о «русском Дон-Кихоте»25, чьи взгляды оказались невостребованными и непонятыми в ходе общественной борьбы «эпохи
великих реформ». Однако, на наш взгляд, подобное мнение является историографическим мифом. В реальности же предложения
о масштабном разгосударствлении как средстве разрешения крестьянского вопроса и достижения большей финансовой эффективности от перешедших в частные руки имуществ пользовались значительной популярностью в русском обществе. Они основывались
на принципах либеральной экономики и опыте Западной Европы
и поддерживались многим влиятельными публицистами. Однако,
как отметил М. Д. Долбилов, «В литературе вопрос о проектировании в конце 1850-х – начале 1860-х гг. финансовых мероприятий
на базе государственных имуществ <…> затрагивался только попутно, в связи с анализом других сюжетов»26. Статья Долбилова27
58
и стала первой работой, посвященной планам широкой приватизации в контексте крестьянской реформы. Однако автор этой глубокой и оригинальной статьи совершенно не использовал публицистику и периодическую печать того времени, ограничившись анализом полемики по этому вопросу в кругах высшей бюрократии.
Между тем, по нашему мнению, общественная реакция на идею
продажи государственных имуществ с целью успешного крестьянского выкупа заслуживает пристального внимания, поскольку она
отражала экономические представления большинства русского
либерального дворянства.
В тот период в России пользовалась популярностью либеральная школа политэкономии, ведущая свое начало от сочинений
А. Смита. От влияния этого течения не были свободны и некоторые
социалисты. Одной из основных догм экономического либерализма являлось априорное признание большей экономической эффективности частной собственности, по сравнению с государственной.
Сама общественная атмосфера в пореформенной России весьма
благоприятствовала идеям приватизации, именно построенная
казной Николаевская железная дорога воспринималась как один
из символов народных страданий и казнокрадства П. А Клейнмихеля и его приближенных. Известный социалист-народник,
сотрудник «Современника», а по совместительству чиновник
министерства государственных имуществ, Н. В. Шелгунов вспоминал: «Правительство сознавало, что при новых усложненных
требованиях более развитой жизни продолжать старую систему
казенного управления у него не достанет сил. <…> Реакция против прежнего всепоглощающего государственного вмешательства
и казенного руководительства была не только всеобщей, но и легла в основу общественно-экономических реформ».28 Чтобы продемонстрировать широкую распространенность подобных взглядов
в России конца 1850-х – начала 1860-х гг., сопоставим высказывания по данному вопросу пяти авторов сочинений, посвященных
продаже казенной собственности, среди которых П. В. Долгоруков
и профессор Казанского университета Ю. А. Микшевич являлись
сторонниками широкой, практически тотальной, приватизации,
а экономист И. Н. Шилль, уже цитировавшийся Н. В. Шелгунов
и Н. А. Серно-Соловьевич были, с разной степенью решительности, оппонентами этой идеи (двое последних, однако, высказались
против приватизации лишь после реформы 1861 г., а до этого, как
59
мы покажем ниже, являлись приверженцами обширной продажи
государственных имуществ):
П. В. Долгоруков
(1859 г.):
«В наше
время во всей
Европе уже
доказано и
опытом и
финансовою
наукою, что
имущества
в руках
государства
никогда не
могут принести того
дохода, который могли бы
дать в руках
частных лиц
или частных
компаний»29.
Н. А. СерноСоловьевич
(1865 г.):
«Нет спора,
что всякое
имущество
производительнее
в частных
руках, чем
в казенном управлении»30.
Ю. А. Микшевич
(1859 г.):
«Казна при
управлении,
особенно
недвижимым имуществом,
не может
заниматься
хозяйством
с таким же
успехом,
как частные лица
на своем
собственном участке»31.
И. Н. Шилль
(1861 г.): «Справедливо, что казна, или казенная
администрация,
всегда и везде
дурной хозяин
и управляющий
имуществом. Что
она слишком слабый производитель, что и самый
честный и даровитый чиновник
по необходимости уступает в
этом отношении
самому обыкновенному по
способностям и
по радению собственнику, или
частному хозяину»32.
Н. В. Шелгунов (1862 г.):
«И в Пруссии,
и во Франции, уже не
говоря про
Австрию,
государственные
имущества,
находящиеся
в заведовании
казенного
управления,
дают сравнительно
доход самый
ничтожный.
Следовательно, управлять
ими казенным путем
нет выгоды»33.
Эти цитаты, принадлежавшие публицистам разных взглядов,
демонстрируют значительное распространение в русском обществе представлений о государственных имуществах как о заведомо
менее доходных и экономически выгодных по сравнению с частными. Следовательно, и идея об их продаже, тем более в интересах освобождения крестьян с землей, не могла восприниматься
сугубо негативно. К тому же после поражения в Крымской войне
в русской публицистике стали популярны призывы к активному
использованию опыта Западной Европы, где казенные имущества
систематически передавались в частное владение. Даже противник
немедленной передачи государственных имуществ в частные руки
В. Фукс отмечал: «Мысль о продаже государственных имуществ
не нова <…>. Мало того, в большей части западно-европейских
государств <…> продажа государственных имуществ составляет
вопрос не столько живой, сколько уже решенный; одна Австрия
60
доселе сохранила обладание значительными государственными
имуществами, но и она ныне передает их в частный оборот»34.
Учитывая отрицательное отношение большинства представителей русского общества к политике Австрии, упоминание о наличии у монархии Габсбургов большого количества государственных
имуществ отнюдь не носило позитивного характера. В целом, необходимо признать, что рекомендации о продаже владений казны,
опиравшиеся как на принципы экономического либерализма, так
и на западноевропейскую практику, стали пользоваться определенной популярностью в русской публицистике. Еще в 1847 г.
Н. И. Тургенев в программном трактате «La Russie et les Russes»,
писал: «Земли, <…> остающиеся в распоряжении правительства
после удовлетворения требований всех государственных и удельных крестьян, следует без колебаний продавать с публичных торгов»35. Такое предложение было высказано и в анализируемых
нами, основанных на принципе обязательного выкупа, проектах
А. М. Унковского и П. В. Долгорукова.
А. М. Унковский, доказывая возможность для государства выкупить крепостных не входя в значительные финансовые затруднения, поддержал идею продажи государственных имуществ,
одновременно соглашаясь с мнением об их экономической неэффективности: «Губернскими комитетами легко могут быть указаны средства <…>, которые могут покрыть часть капитального долга за выкуп людей и тем уменьшить цифру ежегодного платежа.
К этому разряду можно отнести <…> указания на разные казенные
имущества, не приносящие государству никакого дохода, которые
без всякого неудобства могут быть проданы»36. Это была не случайная обмолвка, а принципиальная позиция автора. Унковский
в проекте уделял большое внимание обоснованию продажи казенной собственности в частные руки в целях крестьянского выкупа:
«Мы видим, что каждое сооружение стоит для казны впятеро более, нежели для частных лиц. Мы видим казенные фабрики и заводы, приносящие одни убытки и доставляющие только теплые места
чиновникам. Мы видим государственные леса, служащие только
предметом расхищения»37. В данном случае наряду с экономической аргументацией очевидна и политическая мотивировка проекта. Унковский высказал суждение, получившее затем развитие в
сочинениях П. В. Долгорукова, о выгодности казенных имуществ
для ненавистной большинству неслужилого дворянства бюрократии. Тем самым экономический либерализм и забота о безболезнен61
ном разрешении крестьянского вопроса использовались в целях
ослабления власти чиновничества.
В своем проекте 1858 г. П. В. Долгоруков фактически повторил
аргументацию А. М. Унковского по вопросу о судьбе государственных имуществ. Так же как и при обсуждении других аспектов крестьянской реформы, он поддержал идеолога тверских либералов.
Продажа казенной собственности в целях выкупа крепостных нашла в Долгорукове активного и последовательного приверженца.
Призывая продать принадлежавшие государству оброчные статьи,
князь заявлял: «Все эти статьи в руках частных лиц будут давать
гораздо больший доход»38 и рекомендовал, «чтобы большая часть
казенных имуществ была назначена с публичного торга»39. Таким
образом, ничего оригинального, по сравнению с предложениями
Унковского, идеи Долгорукова не содержали. Учитывая тесное взаимодействие между ними в конце 1850-х гг.40, допустимо предположение, что Долгоруков и Унковский оказали обоюдное влияние
друг на друга в вопросе о государственных имуществах. Тем не менее возможно, что идея продажи казенной собственности казалась
настолько очевидной, что могла возникнуть независимо от посторонних внушений.
На популярность этого предложения указывает, в частности, и
его поддержка Н. А. Серно-Соловьевичем в «Проекте действительного освобождения крестьян», составленном в 1858 г. и напечатанном Вольной русской типографией. Проект Серно-Соловьевича
рассматривается в историографии как один из самых радикальных
и последовательных41. Однако содержавшиеся в нем предложения
продать часть государственных имуществ в целях крестьянского
выкупа не подвергались научному рассмотрению. Между тем СерноСоловьевич рассматривал – среди прочего – «обращение в продажу
части государственных незаселенных земель и оброчных статей»42
в качестве важного ресурса как для немедленного и обязательного выкупа крестьян, так и для увеличения доходов, получаемых от
бывших казенных имуществ, находившихся в частных руках. Впоследствии под влиянием социалистических идей Серно-Соловьевич
стал противником продажи государственных имуществ43, которые
должны были бы стать основой наделения землей бедных крестьян.
Однако отметим, что даже и тогда он оставался сторонником идеи
об априорных преимуществах частной собственности над казенной. К тому же к середине 1860-х гг., когда Серно-Соловьевич осудил свои прежние взгляды, вопрос о продаже казенного имущества
62
потерял большую долю привлекательности для публициста, так
как он уже не был связан с проблемой крестьянского выкупа. Несмотря на позднейшую смену взглядов, в конце 1850-х гг. СерноСоловьевич, как и Унковский и Долгоруков, высказывался за приватизацию в целях облегчения отмены крепостного права.
Заслуживает большого внимания позиция по данному вопросу
А. И. Кошелева и А. С. Хомякова, поскольку именно они разрабатывали наиболее детальные и радикальные проекты освобождения крестьян, отражавшие славянофильскую точку зрения. Среди
славянофилов отсутствовало единство по крестьянскому вопросу,
и взгляды Кошелева не являлись общепризнанными даже в среде его единомышленников по философским вопросам. Поэтому не
случайно, что именно он стал редактором выражавшего славянофильские взгляды на крестьянскую реформу журнала «Сельское
благоустройство». В своей «Записке по уничтожению крепостного
состояния в России», поданной императору в начале 1858 г., Кошелев, рассматривая возможные способы компенсации помещикам
за «крещеную собственность», утверждал, что «казенные земли,
отдаваемые теперь в оброчное содержание за ничтожные цены, могут быть проданы с торгов и поступить во владение дворянства»44.
В этом предложении обращает на себя внимание не только сходство
идей Кошелева с взглядами П. В. Долгорукова и А. М. Унковского, но и различия между ними. Унковский, Долгоруков и СерноСоловьевич априорно не ограничивали круг будущих владельцев
продаваемых государственных имуществ дворянским сословием.
Между тем Кошелев рассматривал приватизацию не только как
источник выкупа, но и как способ увеличить земельные владения
дворян. Сословный характер предложений Кошелева, таким образом, был более откровенным. Однако тот факт, что Кошелев поддержал саму идею продажи казенных земель, свидетельствует о распространенности этой рекомендации и о восприимчивости к ней не
только либералов-западников, но и части славянофилов. Еще более яркой иллюстрацией стирания различий между западниками
и славянофилами в их отношении к крестьянскому вопросу стала
позиция А. С. Хомякова, который, в отличие от Кошелева, являлся общепризнанным идеологом славянофильства по философским
и историческим проблемам. Его программа включала основные
требования либерально-дворянской оппозиции: освобождение крепостных с землей, обязательный и немедленный выкуп, осуждение
«переходного положения». Подобно Долгорукову и Унковскому,
63
известный славянофил считал основным источником для необходимого, по его мнению, участия государства в выкупе крестьян и
их наделов, деньги, вырученные за счет продажи казенных имуществ. Аргументация Хомякова, которую он представил в статье,
написанной в 1859 г., оказалась идентичной доводам тверских и
тульских либералов: «Русское правительство владеет множеством
земель, лесов, заводов, и все эти владения, которые были бы и
должны быть источником богатств для страны, не приносят почти
никакого дохода, между тем как они представляют огромный капитал»45. Основные тезисы публициста сводились к уже известным
нам положениям: государственные имущества, согласно законам
классической политической экономии и практическому опыту,
не приносят такого большого дохода, как частная собственность,
между тем государству необходимы деньги для немедленного разрешения крестьянского вопроса, следовательно, эти имущества
необходимо продать, а полученные деньги употребить на выкуп.
Хомяков патетически заявлял: «Пусть исполнится хоть теперь
для разрешения такой важной государственной задачи (крестьянского выкупа. – Л. Г.) то, чего уже требовало разумное хозяйство,
пусть продается для пользы общей то, что теперь существует только для частной пользы чиновнического лица, и нет сомнения, что
выручка будет огромной»46. Не сомневался Хомяков и в априорно
большей экономической эффективности частной собственности по
сравнению с государственной, что являлось расхожей идеей того
времени: «Тешить себя надеждой, что когда-нибудь эти казенные
имущества будут давать доход, близкий к тому, который они могут
дать в частных руках, и смогут продаваться с большей выгодою,
было бы детским самообольщением»47. Идентичность взглядов на
проблему приватизации Хомякова и других приверженцев освобождения крестьян с землей, очевидно, неслучайна. Знаменитый
славянофил был помещиком, который подписал в 1858 г. составленное П. В. Долгоруковым программное заявление 105 тульских
дворян о необходимости наделения крестьян землей и о недопустимости «переходного положения». Нельзя исключать возможности
взаимовлияния взглядов Долгорукова и убеждений Хомякова по
крестьянскому вопросу. Предложения, выдвинутые Хомяковым и
Кошелевым по передаче казенных земель и заводов в частные руки
в целях государственного выкупа крепостных, свидетельствуют об
отсутствии расхождений между западниками и славянофилами по
данной проблеме и об их общей приверженности либеральной эко64
номической доктрине. И те и другие не желали, чтобы доходом от
государственной собственности распоряжалась бюрократия.
В поддержку продажи государственных имуществ, исходя из
либеральных экономических догм, высказался и другой известный
публицист, К. Д. Кавелин, чьи взгляды того времени могут быть интерпретированы как умеренно-западнические. Несколько преувеличивая количество своих единомышленников, он писал: «В наше
время всеми признано за несомненную истину, что правительству
не след заниматься никаким промыслом, никаким изделием, никаким заготовлением хозяйственным образом (sic!), потому что подобные операции, в последнем итоге, всегда, непременно приносят
правительству, а следовательно, и государству не прибыль, а убыток»48. Из этих, не отличавшихся оригинальностью, соображений
следовал вывод, совпадавший с предложениями других либеральных дворян. Кавелин предлагал: «Все правительственные промышленные заведения, какие бы они ни были, а именно: заводы (в
том числе, и горные), фабрики, мануфактуры, мастерские всякого
рода, типографии, литографии и т. п. – без всякого изъятия <…>
продать в частные руки (лицам или компаниям, русским и иностранным)»49. Автор проекта, один из идеологов русского либерализма, опубликовал свои рекомендации в издававшихся А. И. Герценом «Голосах из России», тем самым рассчитывая на популяризацию этих идей среди многочисленных читателей эмигрантских
сочинений. Отметим, что в 1858 г. взгляды Кавелина нашли свою
поддержку и на страницах «Колокола». Анонимный корреспондент
знаменитой газеты уверенно писал: «Конечно, Россия обладает такими источниками, как напр. Государственными оброчными статьями, рудниками, заводами, которых отчуждение доставило бы
правительству и средства для преобразования не только судебной,
но и административной части»50. Характерно, что редакторы вольного издания не только напечатали это заявление, но и не высказали своего несогласия в редакционном примечании. Отметим, что
в данной публикации приватизация воспринимается как источник
осуществления не только крестьянской, но и других реформ, как
своеобразная «палочка-выручалочка».
Рассмотренные нами проекты продажи государственных имуществ распространялись в рукописных списках или печатались
в вольной прессе. Однако с конца 1850-х гг. легальная печать также
получила право, часто отнимаемое или ограничиваемое, обсуждать
крестьянский вопрос, в том числе и в связи с проблемой мобилиза65
ции государственных имуществ. Иногда публицисты использовали
«эзопов язык», говоря об актуальных проблемах России под видом
обсуждения положения других стран. Именно таким образом высказал свою весьма неоднозначную позицию по продаже государственных имуществ Н. Г. Чернышевский.
Идеолог «Современника», в принципе, являлся сторонником государственного вмешательства в экономику, что вызывало недовольство многих либералов. Поэтому он критиковал многие конкретные
проекты продажи государственных имуществ. Он осуждал использование этого способа для уплаты долгов страны 51 и достаточно негативно высказался относительно предложений Долгорукова52.
Однако позиция Чернышевского отличалась достаточной неоднозначностью. В историографии неоднократно упоминалось об
отрицательном отношении идеолога «Современника» к проекту
Долгорукова53 и явно преувеличивалась степень враждебности
Чернышевского к долгоруковским предложениям. По всей вероятности, это объясняется давней традицией априорно противопоставлять революционную демократию и либерализм, игнорируя как
исторический контекст, так и сложную эволюцию этих идейных
течений. Между тем Чернышевский, оценивая идеи Долгорукова по крестьянскому вопросу, констатировал: «Автор заслуживает признательности за то, что предполагает оценку выкупа более
умеренную, нежели авторы почти всех других проектов о выкупе
крестьян с землею. Не рассматривая здесь, можно ли принять и ту
цену, которую называет он, мы <…> ограничиваемся только признанием его несомненной гуманности, склонившей его к оценке,
не столь далеко отступающей от действительной меры, как почти
все другие проекты»54. Иначе говоря, Чернышевский считал проект Долгорукова более отвечающим интересам крестьян, чем почти
все многочисленные дворянские предложения об отмене крепостного права. Долгоруков выступал за немедленное освобождение
крестьян с землей, против переходного состояния и рекомендовал
сравнительно невысокую сумму выкупа, в то время когда идеи лишения земледельцев надела и уплаты огромного вознаграждения
их владельцам разделялись большинством дворян. Такие особенности проекта Долгорукова, идентичные с предложениями тверских дворян, вызывали симпатию Чернышевского, несмотря на
разногласия о судьбе общины и величины крестьянского надела.
Поскольку же основой рекомендаций Долгорукова была продажа
государственных имуществ с публичного торга в целях получения
66
денежных средств для государственного выкупа, то Чернышевский не мог не выразить своего двойственного отношения к этой
идее. Ведущий публицист «Современника» симпатизировал любой
мере, которая способствовала бы освобождению крестьян с землей
на условиях, наиболее выгодных для крепостных. Поэтому он,
не будучи догматиком, был готов рассматривать как допустимое
и такое решение, которое, не вполне отвечая его теоретическим
взглядам, могло привести к нужному результату. Именно поэтому,
Н. Г. Чернышевский не соглашался с благотворностью приватизации как таковой, но признавал ее наименьшим злом, если она поможет освобождению крестьян с землей. Нашу точку зрения, как
представляется, подтверждает ранее не подвергавшееся анализу
заявление знаменитого публициста, относящееся к 1857 г.: «Могут встретиться особенные случаи, когда государству действительно необходимо бывает продавать свои земли. <…> Быть может,
Англия поступила бы не безрассудно, если бы вздумала продать
часть тех земель, которые будут конфискованы у ост-индских мятежников, чтобы вырученную сумму употребить для облегчения
участи низших каст»55. На наш взгляд, является очевидным, что
Чернышевский высказывал, таким образом, косвенную, хотя и не
восторженную, поддержку продажи государственных имуществ
в случае, если полученные суммы станут использоваться в интересах скорейшей и необременительной для крестьян отмены крепостного права. Серьезность предложений о продаже государственных
имуществ в целях крестьянского выкупа ярко иллюстрирует тот
факт, что даже такой резкий критик экономического либерализма,
как Чернышевский, не отвергал данное решение, признавая его,
в принципе, приемлемым.
О том, что социалистические воззрения не являлись препятствием для поддержки идей приватизации, свидетельствует и позиция
Н. В. Шелгунова. Автор одной из самых радикальных прокламаций
начала 1860-х гг. «К молодому поколению», в 1859 г. прямо заявлял на страницах, в ту пору еще умеренно-либерального, журнала
«Русское слово»: «Приглядываясь к лесам России <…> не веришь
в целость казенных лесов, и доходишь до убеждения о необходимости продажи казенных лесов в частные руки. <…> В этой идее
нет ничего особенно смелого. <…> Частные владельцы в состоянии
сохранить леса лучше, чем казна»56. Отметим, что публицист судил не понаслышке и был известным специалистом в области лесоводства. Свои взгляды по данной проблеме Шелгунов особенно
67
подробно изложил в 1860 г. вновь выбрав в качестве трибуны «Русское слово». Он выразил полную солидарность с двумя основными
тезисами приверженцев приватизации: большей эффективностью
частной собственности, по сравнению с государственной и выгодностью казенного владения исключительно для корыстной бюрократии.: «Королевские (прусские. – Л. Г.) лесничие <…> защищают
казенное право только потому, что они казенные лесничие, что они
бюрократы и, следовательно, сами в некоторой степени правительство; им просто не хочется отдать государственную собственность
во владение общества, жаль расстаться со своим правом опекунства
и казенным влиянием. Опыт Франции и Германии убеждает в том,
что казенные имущества приносят в руках казны меньше выгод,
чем в управлении частных лиц, значит, с чисто финансовой точки
зрения имуществам этим лучше не принадлежать казне – выигрыш
и общества и государства очевиден»57. Шелгунов особо подчеркивал применимость этого принципа к лесам, указывая на удачное
управление частного лесного хозяйства Шварценберга в Австрии
и, особенно, швейцарских общин. Литератор задавался риторическим вопросом: «К чему леса правительствам? Чтобы, хозяйничая
отлично на бумаге, не иметь порядка в действительности и получать от лесов значительно меньшую прибыль против частных владельцев»58.
Воззрения Н. В. Шелгунова, очень близкие к взглядам А. М. Унковского и П. В. Долгорукова, все же не были им тождественными.
Сотрудник «Русского слова» являлся не только сторонником приватизации, но и приверженцем идей общинного социализма. Подобное противоречие разрешалось Шелгуновым следующим образом:
леса надо продавать, но не частным лицам, а сельским и торговым
общинам59.Итак, социализм и обширная продажа государственных имуществ далеко не всегда представлялись несовместимыми
и противоречащими друг другу. В тот период неэффективность казенной собственности представлялась настолько бесспорным фактом, что даже убежденные социалисты, такие как Шелгунов, с жаром отстаивали разгосударствление.
В конце 1850-х гг. обсуждение рекомендаций по продаже казенных имуществ и осуществлению на полученные от этой операции средства крестьянского выкупа приобрело особенную остроту.
В поддержку этого проекта высказался в начале 1859 г. министр
государственных имуществ М. Н. Муравьев, предлагавший «вырученные при отчуждении казенных имений суммы обратить частью
68
<…> на составление особого капитала, предназначенного для воспособления (sic!) общему крестьянскому делу»60. Хотя сановник
затем внезапно изменил свое мнение61, мысль о продаже государственной собственности в связи с освобождением крестьян активно
муссировалась в бюрократических кругах.
Одновременно и периодическая печать смогла более открыто, чем
ранее, высказывать мнение о передаче казенных владений в частные руки и о выкупе крепостных. Это было связано с ослаблением
цензурного давления, а следовательно, с возможностью обсуждать
этот вопрос в легальной прессе, не прибегая к фиктивным ссылкам
на Западную Европу. В начале 1859 г. с призывом к продаже незаселенных казенных земель в целях немедленного выкупа крестьян
выступил известный откупщик и публицист славянофильского направления В. А. Кокорев в нашумевшей и вызвавшей цензурные
репрессии статье «Миллиард в тумане»62. Однако у него эта идея
была высказана лишь бегло. Но в 1859 г. предложение о мобилизации казенной собственности в целях освобождения крестьян получило мощную поддержку ведущего либерального журнала «Русский вестник». В двух номерах этого издания была напечатана
обширная статья профессора Казанского университета Ю. А. Микшевича «Продажа государственных имуществ как одно из средств
для удовлетворения современных финансовых потребностей России»63. Эта работа явилась самым подробным и научно аргументированным обоснованием продажи казенной собственности в целях
выкупа крепостных. Ее автор систематизировал доводы в поддержку этого проекта. Микшевич, как и его предшественники, указывал на экономическую неэффективность казенной собственности,
исходя не только из общих соображений, но и из конкретных
условий России: «Несмотря на различные меры, предпринимаемые департаментом сельского хозяйства в видах улучшения земледелия, это последнее в казенных имениях редко встречается на
такой степени развития, на какой находится в частных руках»64.
Экономист подробно анализировал опыт других европейских стран
и приходил к выводу, полностью совпадавшему с идеями А. М. Унковского и П. В. Долгорукова, о необходимости продажи государственных имуществ с публичного торга. Микшевич, так же как и
большинство сторонников этого предложения, рассматривал приватизацию не как самоцель, а как средство разрешения крестьянского вопроса: «Что касается производительного употребления
выручки от продажи государственных имуществ, то обращение ее
69
на удовлетворение современным потребностям России, и преимущественно на выкуп крестьянских земель, может доставить государству неисчислимые выгоды»65. Сочинение Микшевича не было
похоже на сухую статью, выдержанную в академической тональности. Ее автор, очевидно, обращался к правительству, призывая его
немедленно осуществить продажу казенной собственности в целях
выкупа. Экономист не ограничивался рациональными доводами и
прибегал к эмоциональной, хотя и мало содержательной патетике: «Они (выгоды от продажи государственных имуществ. – Л. Г.)
так велики, что сомнительно, принесло ли когда-либо завоевание
огромной и богатой страны и присоединение ее к государству такую
пользу, какой можно ожидать от удачного исполнения меры отчуждения, а это внутреннее преобразование не требует ни пролития
крови, ни жертв человеческой жизни, ни непроизводительной растраты денег, ни порабощения чужой независимости и свободы»66.
По нашему мнению, именно Микшевич, а не Долгоруков, наиболее
подробно, используя политэкономическую терминологию, обосновал необходимость приватизации в целях крестьянского выкупа.
Резонанс от публикации «Русского вестника» был велик. Как и
следовало ожидать, проект Микшевича поддержали тверские либералы, которые и ранее настаивали на продаже государственных
имуществ. Видный деятель Тверского комитета А. А. Головачев
выразил восхищение «прекрасной статьей г. Микшевича»67. Воспользовавшись этим заявлением, изложила собственную позицию
и редакция «Русского вестника», показав, что публикация проекта приватизации не являлась случайностью: «Мы совершенно согласны с тем, что говорит автор об отчуждении государственных
имуществ для удовлетворения требований, чувствуемых помещиками по поводу крестьянского вопроса. <…> Удовлетворение этих
потребностей, должно, по нашему мнению, быть сопряжено именно с разрешением крестьянского вопроса»68. Итак, ведущий либеральный журнал недвусмысленно высказался в поддержку продажи государственных имуществ в целях крестьянского выкупа.
Статью Ю. А. Микшевича восторженно встретил и еженедельник «Сын отечества», самое распространенное в то время издание,
благодаря дешевизне читаемое так называемым «средним сословием». В журнале была напечатана заметка, восхвалявшая сочинение Микшевича в патетических выражениях: «Кроме того, что статья эта обнаруживает основательное знание трактуемого предмета,
вследствие тщательного его изучения, в ней чувствуется действи70
тельное дыхание жизни, резко отличающее ее от мертвечины расплодившихся в последнее время писаний»69. Публикация «Сына
отечества» полностью поддерживала предложение о продаже казенной собственности в целях крестьянского выкупа, рассматривая
ее как панацею: «Статья (Микшевича. – Л. Г.) <…> внушает несомненное доверие, что слова не замедлят скоро превратиться в дела,
обильные плодотворными последствиями в пользу любезного нашего отечества, ныне обновляемого. Особенный же интерес получает этот проект о продаже государственных имуществ – применением его к великой задаче крестьянского быта, на которую в настоящий момент обращены очи всей России»70. Итак, приватизация
в интересах разрешения крестьянского вопроса, предложенная
Микшевичем, нашла приветственный отклик в «Сыне отечества».
Заметка еженедельника была подписана: «Новороссийский помещик». Если этот псевдоним соответствовал социальному и географическому происхождению автора, то цитируемая статья является
свидетельством сочувственного интереса части провинциального
дворянства к проекту, выдвинутому Микшевичем, а до него тверскими и тульскими либералами. О значительном внимании новороссийских помещиков к идее приватизации вообще и к сочинению
Микшевича в частности свидетельствует и напечатанная в ноябре
1859 г. в газете «Одесский вестник» статья Д. Балинского, автор
которой решительно высказывался за постепенную продажу государственных имуществ, делая, однако, исключение для лесов: «Нет
надобности доказывать неоспоримую истину, что всякое владение
дает больший доход при частном управлении, нежели при казенном. Эту истину подтвердила уже история запада <…>. При отчуждении казенных земель в частные руки народное хозяйство России
сделает большие успехи. <…> Продажа государственных имуществ
может быть одним из рациональнейших средств к его (Новороссийского края. – Л. Г.) быстрому развитию»71. Отметим, что и «Новороссийский помещик» «Сына отечества» (нельзя исключать его
тождество с Балинским, учитывая очевидную содержательную и
стилистическую близость их статей) поддерживал приватизацию,
исходя не только из желания скорейшего разрешения крестьянского вопроса, но и из характерного для его современников признания
априорной экономической невыгодности казенной собственности:
«Не подлежит спору, что продажа государственных имуществ вообще может и будет иметь действительно благоприятные последствия для государственной экономии и финансовой системы»72.
71
Итак, превосходство частной собственности над государственной
воспринималось авторами-новороссами как аксиома, даже не подлежащая доказательству. Несколько более осторожно, но также
в поддержку статьи Микшевича, выступил и журнальный обозреватель «Сына отечества» А. Хитрово: «Нельзя не согласиться, что
такая мера (продажа государственных имуществ. – Л. Г.) действительно может много облегчить трудное дело выкупа крестьян, хотя
привести в действие эту меру и не так-то легко и удобно, как кажется это с первого взгляда»73. Некоторая сдержанность Хитрово,
по-видимому, объяснялась как неверием в способность и желание
власти прибегнуть к приватизации, так и некоторыми сомнениями
в применимости экономического либерализма в условиях России.
Тем не менее Хитрово не оспаривал необходимость продажи государственных имуществ, если она поможет обязательному выкупу,
а следовательно, и разрешению крестьянского вопроса. Популяризация «Сыном отечества» идей Микшевича и его единомышленников, несомненно, способствовала распространению мнений о благотворности продажи казенных владений в связи с освобождением
крестьян с землей.
На статью Ю. А. Микшевича позитивно откликнулся и другой
еженедельник – «Иллюстрация». Его редактор, известный либеральный публицист и корреспондент А. И. Герцена, В. Р. Зотов74 весьма
подробно анализировал проект продажи государственных имуществ
в целях крестьянского выкупа: «Мы <…> для удовлетворения финансовым потребностям нашего времени, не видим другого способа,
как именно подобное отчуждение, только не повсеместное и единовременное, а постепенное и небольшими участками»75. У Зотова были
некоторые расхождения с Микшевичем. Редактор «Иллюстрации»,
вопреки аргументам Н. В. Шелгунова, считал преждевременной передачу лесов в частную собственность и высказывался в поддержку
привилегий крестьянам при покупке государственной собственности. Однако это были лишь частные, а не принципиальные разногласия. Общий вывод Зотова полностью гармонировал со взглядами
Микшевича, П. В. Долгорукова, А. М. Унковского и других приверженцев приватизации: «При предстоящей великой реформе продажа государственных имуществ – едва ли не единственное средство
удовлетворить современные финансовые потребности»76. Таким образом, Зотов, как и многие другие публицисты, связывал продажу
казенной собственности с крестьянским выкупом, рассматривая эти
два мероприятия в неразрывном комплексе.
72
Сочинение Микшевича произвело определенное впечатление и
на его оппонентов. Даже противник широкомасштабной продажи
государственных имуществ экономист И. Н. Шилль признавал,
что «взгляд г. Микшевича на этот предмет вполне соответствует
и совпадает с точкой зрения на него современной науки и лучших
современных публицистов»77. Уже в 1862 г. о статье Микшевича
вспомнил редактор эмигрантского конституционалистского журнала «Свободное слово» Л. П. Блюммер. Он попросил прислать ее
в редакцию своего издания для разработки вопроса о продаже государственных имуществ78, поскольку, как небезосновательно заметил один из сотрудников «Свободного слова», «этот вопрос (о приватизации. – Л. Г. ) глазомером решить нельзя, потому что им самим решается многое»79.
Таким образом, к середине 1860 г. вопрос о продаже казенной
собственности в целях решения крестьянского вопроса уже достаточно долго обсуждался, почти не встречая активных и принципиальных оппонентов. Поэтому когда в 1860 г. к этой идее решил вновь обратиться один из ее авторов – П. В. Долгоруков, он,
не претендуя на оригинальность постановки проблемы, выразил
поддержку приватизации в целях крестьянского выкупа не в легальном русском журнале, а в своей нашумевшей, изданной в Париже, книге «Правда о России», в которой содержалась программа
конституционного переустройства страны. Особенность позиции
Долгорукова по продаже государственных имуществ заключалась
не в новизне его экономических аргументов, а в том, что он не был
скован цензурными ограничениями и мог откровенно разъяснить
политический смысл предлагавшейся им меры.
П. В. Долгоруков, по существу, лишь повторил основные тезисы статьи Ю. А. Микшевича, не внеся ничего нового в его предложения. Оба публициста настаивали на продаже государственных
имуществ с публичного торга и высказывались за использование
полученных средств для выкупа крестьян. Долгоруков, как и Микшевич, достаточно жестко обосновывал свою позицию: «В России
находится обильный недвижимый капитал, весьма мало приносящий дохода государству и страшным образом раскрадываемый
чиновной ордой: мы говорим о государственных имуществах, не
приносящих казне и полутора процента, между тем как в частных
руках они могли бы приносить по крайней мере шесть процентов
дохода. Имущества эти следовало бы продать с публичного торга
(sic!) и вырученные суммы употребить на священную цель кре73
стьянского выкупа»80. Итак, Долгоруков внес лишь одно новшество в мотивировку (но не в суть) предложений Микшевича о мобилизации казенной собственности. Он, в отличие от многих своих
предшественников, прямо назвал общественный слой, корыстно
заинтересованный, по его мнению, в сохранении имуществ в государственном владении, – бюрократию.
Вполне понятно, что ни Микшевич, ни Унковский, ни сам Долгоруков до эмиграции не могли, по цензурным соображениям,
выдвинуть подобное обвинение в печати. Между тем для автора
«Правды о России» продажа государственных имуществ имела
не только экономическое, но и политическое значение, являя собой способ лишить чиновничество одной из основ его финансового
благосостояния: «Чиновная орда сильно восстает против продажи государственных имуществ; и это понятно; она трепещет при
одной мысли о возможности лишиться столь обильного источника доходов»81. Долгоруков, и в этом также заключалось своеобразие его позиции, воспринимал приватизацию и как инструмент
создания социальной опоры будущей конституционной России –
«среднего сословия»82. Так продажа государственных имуществ
стала составной частью политической программы известного эмигранта. Отметим, однако, что и обвинение бюрократии в том, что
она из корыстных целей препятствует продаже государственных
имуществ, звучало не только в публицистике Долгорукова. Например, К. Д. Кавелин в уже цитировавшейся статье писал: «Когда есть очевидные, поразительные доказательства тому, что при
казенном управлении никакая отрасль промышленности хорошо
идти не может; <…> отчего же держится, и более чем когда-нибудь
процветает эта убыточная для правительства <…> система? Оттого, что она поддерживается и защищается перед правительством
целыми легионами совсем ненужных чиновников, которые –
сверх жалованья, находят свои выгоды в управлении казенными
заводами, фабриками и другими промышленными заведениями»83. Аналогичные утверждения о выгодности для чиновников
казенной собственности высказывались несколько в смягченной
форме в уже цитировавшихся сочинениях А. М. Унковского и
А. С. Хомякова. Таким образом, все аргументы и обвинения, высказывавшиеся по этому вопросу Долгоруковым в эмиграции,
лишь отражали точку зрения, распространенную среди деятелей
либерально-западнического, а отчасти и славянофильского, движения.
74
В середине 1860 г. одновременно с изданием «Правды о России», в поддержку отказа от казенного имущества высказалась и
газета «Московский вестник», редактируемая известным поэтомпетрашевцем А. Н. Плещеевым и участником социалистического
кружка «вертепников» А. А. Козловым. В этом издании от лица
редакции буквально повторялось предложение Ю. А. Микшевича
и П. В. Долгорукова: «Пусть <…> стояла бы открытою для всех возможность приобретения государственных имуществ с публичных
торгов в частную собственность»84. Реплика «Московского вестника» при обсуждении этого вопроса заслуживает внимания, поскольку газета была близка к «Современнику» и выражала сочувствие
социалистическим идеям. Поддержка ее авторами идеи приватизации, наряду с позицией Н. Г. Чернышевского и Н. В. Шелгунова,
свидетельствует об определенном интересе социалистов, а не только либералов, к предложению о продаже казенной собственности.
Характерным примером приверженца приватизации для совершения обязательного и немедленного крестьянского выкупа может
служить самарский помещик, а в дальнейшем и мировой посредник, В. А. Бабкин. В середине 1861 г. он поместил в «Северной пчеле», уже давно отказавшейся от булгаринского наследия, статью,
которая и по риторике, и по обоснованию необходимости продажи
государственных имуществ может считаться компиляцией сочинений Ю. А. Микшевича и П. В. Долгорукова: «Говоря о продаже
государственных имуществ, не следует упускать из вида <…> того,
что имущества эти, перейдя в частные руки, сделаются несравненно
производительнее, чем были доселе, особенно если при этом устранятся и неблагоприятные экономические условия, тяготеющие над
нашим обществом. Это <…> увеличение доходов государственных
имуществ, наверно, вознаградит общество, а косвенно и казну, за
понесенные ими потери при продаже имуществ. <….>. Продажа
государственных имуществ есть лучшее, самое скорое и самое верное средство распутать наши финансовые затруднения и избавить
общество от влияния этих затруднений. Продажа государственных
имуществ есть естественное и неизбежное последствие прошедших
исторических событий и явлений общественной жизни; она есть
необходимость нашего времени»85. Столь обширная цитата примечательна по целому ряду причин. Прежде всего, характерен пафос автора, который искренне считал приватизацию панацеей для
русской пореформенной экономики. Очевидно также, что Бабкин
воспринимал как аксиому мнение об априорной неэффективности
75
казенной собственности по сравнению с частной. Цитировавшийся
нами самарский помещик был хорошо знаком с К. Д. Кавелиным,
своим единомышленником по вопросу о приватизации, и, подобно
тверским либералам и Долгорукову, подчеркивал «выгоды единовременного честного выкупа перед той комедией, которую (Комиссия. – Л. Г.) не стыдится разыгрывать»86. Таким образом, мы
в очередной раз видим прямую взаимосвязь между поддержкой обширной продажи государственных имуществ и приверженностью
идее немедленного и обязательного выкупа.
У призыва отказаться от большинства государственных имуществ имелись и противники. Однако их возражения, как правило, не носили категоричный характер. Единственным печатным
органом, последовательно выражавшим свой скептицизм по отношению к этой идее, был либеральный еженедельник «Русский
мир», дважды возвращавшийся к обсуждению данного вопроса
(в 1859 и 1861 гг.) Сначала в журнале была помещена анонимная
статья, жестко осуждающая проект Ю. А. Микшевича87. Причина
такой позиции заключалась в симпатиях «Русского мира» к социализму и антипатиях к частной собственности как таковой. К тому
же неизвестный сотрудник еженедельника выражал небезосновательные сомнения в выгоде продажи государственной собственности для крепостных: «Предполагать, что большая часть наших
крестьян купят для себя земли, значит впадать в иллюзию. Земли
скупят те, у кого больше денег, т. е. капиталисты»88. Однако даже
в этой публикации признавалась априорная экономическая неэффективность государственного управления имуществом – основа
аргументации Микшевича и его единомышленников: «Нельзя не
согласиться, что казенное управление чем бы то ни было весьма невыгодно. Это – истина слишком старая, чтобы ее доказывать»89.
Еще больше уступок приверженцам продажи государственной собственности содержало подробное сочинение экономиста И. Н. Шилля «По вопросу о продаже государственных имуществ», опубликованное в трех номерах «Русского мира» в 1861 г. Несмотря на свою
оппозицию идее тотальной приватизации, Шилль был вынужден
констатировать, что общественное мнение находится на стороне
его оппонентов: «Публика наша, как известно, уже решила этот
вопрос <…>. Она убеждена именно, что немедленно следует правительству, и притом, чем скорее тем лучше, продать по возможности решительно все без исключения государственные имущества,
что такая продажа принесет громадную пользу решительно всем,
76
и казне и частным лицам»90. Итак, автор свидетельствовал о том,
что вопреки историографическому мифу в меньшинстве в русском
обществе в начале 1860-х гг. находились не сторонники приватизации, такие как П. В. Долгоруков, а ее противники. Еще более любопытны дальнейшие заявления Шилля. Ему пришлось признать, что
в Западной Европе продажа государственных имуществ пользуется
полной поддержкой ученых и публицистов: «В оправдание нашей
публики, по отношению к вопросу о государственных имуществах,
следует заметить <…>, что в пользу ее решения можно представить
не только мнение, или по крайней мере расчеты, очень умных <…>
капиталистов и промышленников, не только убеждения чуть ли не
всех современных, а в их числе, конечно, и даровитейших ученых и
публицистов, но еще и авторитет замечательнейших государственных людей Франции, Германии»91. Это свидетельство особенно
важно, если учесть негативную позицию автора цитируемой статьи
по данному вопросу.
Лучше всего распространенность идеи приватизации казенных
имуществ среди русских экономистов демонстрирует тот факт, что
даже И. Н. Шилль, противник тотального отказа государства от
собственности, признавал основной аргумент своих оппонентов, состоящий в том, что государство априори худший хозяин, чем частное лицо. Более того, высказываясь против продажи незаселенных
земель и лесов, экономист оговаривал: «Я вовсе не против отчуждения казенных мануфактур, фабрик и тому подобных учреждений
и заведений, процветание и польза которых не терпят и тени казенного управления»92. Таким образом, спор между Шиллем и его
оппонентами касался не самого принципа продажи государственных имуществ, а лишь ее масштабов. Большинство представителей
русского общества, тверские либералы, П. В. Долгоруков, авторитетнейший «Русский вестник», Н. А. Серно-Соловьевич и другие высказывались за почти тотальную приватизацию, а Шилль
выступал за приватизацию несколько меньших размеров. Таким
образом, между их взглядами имелись лишь непринципиальные
различия. Существование общей позиции по этому вопросу, лишь
за немногими маловлиятельными исключениями, подчеркнул
в 1860 г. анонимный публицист газеты «Московские ведомости»:
«Все и каждый вполне убеждены, что такие промышленные предприятия, как железные дороги, всегда бывают выгоднее в частных
руках, чем в казенном управлении»93. Рубеж 1850–1860-х гг. стал
временем почти единодушной поддержки со стороны большинства
77
публицистов частной собственности в противовес государственной.
Когда в 1863 г. наметились разногласия по этому вопросу, публицист В. Д. Скарятин, приверженец экономического либерализма,
напоминал читателям, что «не очень давно все мы были проникнуты тою несомненною истиною, что не след казне пускаться в какие
бы то ни было промышленные предприятия» 94. Примечательны
в данном случае как указание публициста на былое всеобщее согласие с превосходством частного капитала над казенным управлением промышленностью, так и признание усиления к середине
1860-х гг. иных, прямо противоположных тенденций общественного мнения. Вместе с тем отметим, что к 1863 г. идея приватизации потеряла в России большую часть своей актуальности. Для П. В. Долгорукова, Ю. А. Микшевича, тверских либералов она имела смысл,
в первую очередь, в сочетании с немедленным крестьянским выкупом. А так как освобождение крестьян произошло иным образом,
то тема продажи государственных имуществ постепенно исчезла со
страниц публицистики эмигрантов-конституционалистов. Однако
потеря интереса к этому вопросу наблюдается лишь с 1862 г., а начало 1860-х гг. оказалось временем наибольшей активности многочисленных приверженцев приватизации. Публицист «Северной
пчелы», очевидно, молодой Н. С. Лесков, выражал общепринятое
мнение, когда писал в начале 1862 г.: «Давно уже сознана мысль,
что казна никогда не будет в состоянии сделать того, что могут сделать усилия частных лиц в предприятиях, имеющих хозяйственный или торгово-промышленный оттенок, всегда знали и видели,
что иные казенные имущества приносили выгоды не столько казне,
сколько лично ее агентам»95. Итак, аргументация автора полностью соответствовала доводам П. В. Долгорукова, К. Д. Кавелина и
Н. В. Шелгунова, указывая на государственную собственность как
на экономически неэффективный источник дохода казны, но зато
обильный источник чиновничьей коррупции.
Следует признать, что против продажи государственной собственности как таковой в период подготовки крестьянской реформы возражало лишь явное меньшинство публицистов. Очевидно,
что этому способствовала не только единодушная позиция по данному вопросу большинства экономистов, но и осознание того, что
суммы, вырученные за счет проданных имуществ, должны быть
использованы на обязательный и немедленный выкуп крестьян,
предотвращающий возможные опасности «переходного положения». Отметим, что и автор новейшего исследования, анализирую78
щего различные проекты освобождения крепостных, М. Д. Долбилов, признает резонность многих соображений авторов анализируемого нами предложения: «С экономической точки зрения, увязка
продажи государственных имуществ с выкупной операцией была
в 1859 г. пусть только гипотетической, но все же перспективной
постановкой проблемы»96. Нам представляется важным добавить
к этому, что такая «постановка проблемы» пользовалась поддержкой большинства либерального дворянства – славянофилов и западников.
Таким образом, традиционное представление об оригинальности
и заведомой абсурдности предложений П. В. Долгорукова по продаже государственных имуществ в целях разрешения крестьянского
вопроса не выдерживает критики. Долгоруков, пользуясь своим
статусом бесцензурного публициста и повторяя доводы К. Д. Кавелина, лишь придал данной идее резкую антибюрократическую заостренность. Эмигрант оказался выразителем настроений и взглядов значительной части русских либералов, к которым примыкала
часть социалистов, и приверженцем догм классической политэкономии. Их мнение о казенной собственности могут быть резюмированы словами Н. В. Шелгунова: «Корень зла, во всяком случае, –
бюрократизм и вмешательство правительства»97. При этом идентичность взглядов Долгорукова, тверских либералов и других приверженцев радикальных реформ в канун освобождения крестьян
по вопросу о продаже государственных имуществ очевидна.
79
IV
Историография русской либеральноконституционалистской эмиграции 1840–1860-х гг.
Издания изгнанников-конституционалистов П. В. Долгорукова, Л. П. Блюммера, И. Г. Головина и Н. И. Тургенева внимательно читались современниками, были модными в начале 1860-х гг.,
когда конституционалистские настроения, как затем выяснилось – неглубокие, были распространены среди части дворянства.
Однако сочинения либеральных эмигрантов оказались в своеобразной «тени» «Колокола». Среди причин такой историографической лакуны следует, на наш взгляд, назвать недооценку идейного направления, к которому и относились сочинения эмигрантовконституционалистов. Как уже справедливо отмечалось, «дворянский либерализм, расцвет и наибольшее влияние которого падает
на 50–70-е гг. прошлого (XIX. – Л. Г.) века оказался попросту забытым, как бы не существовавшим»1. Исследователи русской общественной мысли, в большинстве своем, не использовали издания
либералов-эмигрантов или черпали сведения о них из вторичных
источников. По нашему мнению, основным недостатком большинства работ, имеющих отношение к исследуемой нами теме, является отсутствие комплексного подхода к проблеме: или конституционное движение части русского дворянства середины XIX в.
изучается в отрыве от деятельности либеральных эмигрантов, или
их публицистика рассматривается вне контекста общественнополитического развития России и Западной Европы «эпохи великих реформ».
Дореволюционная историография русского конституционализма 1840–1860-х гг. носила, как правило, ярко выраженный публицистический характер и должна анализироваться в контексте
политических настроений конца XIX– начала XX в. В изданных
в России и эмигрантских трудах либеральных историков и публицистов этого периода «эпоха великих реформ» рассматривалась
как время неиспользованных возможностей для введения в России
представительного образа правления и предотвращения революционных событий. Еще в 1882 г. активный участник либеральнодворянского движения Г. Д. Щербачев с горечью писал: «Если бы
Государь выказал такую же твердость воли при освобождении об80
щества от крепостного права, с какою он освободил крестьян, то,
нет сомнения, для нас не настало бы того смутного времени, которое мы теперь переживаем»2. После революции 1905–1907 гг.,
в 1908 г., подобное суждение афористически высказал юрист и
историк Б. А. Кистяковский: «Несчастье России в том, что конституционный строй не был у нас введен в царствование Александра II»3. Аналогичную точку зрения высказал в 1918 г. П. Б. Струве: «Историческое несчастье России <…> обусловлено <…> тем,
что политическая реформа страшно запоздала в России»4. Мнение
о том, что «Россия очень запоздала с парламентом»5, стало общим местом либеральной публицистики. Исходя из этого лидеры
Союза освобождения, а затем и Партии народной свободы занимались переосмыслением исторического опыта русского умеренного
либерализма, возлагавшего большие надежды на реформаторские
возможности абсолютизма. Так, например, Струве заявлял, критикуя защиту Ю. Ф. Самариным самодержавия в «эпоху великих
реформ»: «Сторонники конституционного преобразования России
в 60-х и 70-х гг. XIX в. <…> объективно были и лучшими консерваторами, и лучшими либералами, и лучшими националистами,
чем сам Самарин»6. Аналогичной критике за преувеличение преобразовательного потенциала самодержавия подвергался в начале
XX в. и идеолог умеренного либерализма 1840–1880-х гг. К. Д. Кавелин7. Казалось бы, такой идеологический фон, определявший
настроения русских либералов и сохранявшийся без изменений
более полувека, должен был бы способствовать изучению деятельности русских конституционалистов-эмигрантов середины XIX в.,
однако этого не произошло.
Рассмотрим основные дореволюционные сочинения, в которых
затрагивалась проблема русского конституционализма 1860-х гг.
До революции 1905 г. историография российского конституционного либерализма развивалась главным образом в эмиграции.
За границей отсутствовали цензурные препятствия для изучения
оппозиционных движений, однако существовали иные проблемы.
Авторы, писавшие на данную тему, выступали не только как исследователи, но и как активные политики. В связи с этим для них
характерна откровенная политическая тенденциозность. Большинство русских эмигрантов 2-й половины XIX в. придерживалось враждебных к либерализму социалистических взглядов,
поэтому естественно, что их интересовала, прежде всего, история
отечественного социализма, а не конституционализма. Ситуация
81
изменилась только в конце 1880-х гг., когда наметилась тенденция
к сближению социалистов и левых либералов на общей антисамодержавной политической платформе. Именно в печатном органе,
отстаивавшем подобный союз – журнале «Свободная Россия» и
появился первый подробный труд, посвященный истории русского конституционализма «эпохи великих реформ» – обширная статья видного эмигранта-украинофила М. П. Драгоманова «Земский
либерализм в России»8. Ее автор умело скомпилировал доступный
ему материал, круг которого был достаточно широк. Драгоманов
использовал не только русскую легальную публицистику и герценовские издания, но и эпистолярные источники. Он впервые ввел
в научный оборот и издал переписку А. И. Герцена с М. А. Бакуниным, К. Д. Кавелиным и И. С. Тургеневым, в которой содержались
важные сведения об отношении этих деятелей к конституционным
лозунгам, распространявшимся в 1860-е гг. Но главная заслуга
Драгоманова заключалась в том, что исследователь впервые поставил вопрос о дворянских адресах конца 1850-х – начала 1860-х гг.
как о программных документах конституционного движения9. Автор статьи аргументированно доказывал широкую популярность
антиабсолютистских настроений в русском образованном обществе
того периода и горько упрекал его в отсутствии энергии для реальной борьбы с самодержавием. По нашему мнению, последующая
дореволюционная историография русского конституционализма
во многом опиралась на концепцию и источниковую базу Драгоманова, что придает его статье особое значение. Статья вызвала
заметный интерес в революционной эмиграции. Так, Г. В. Плеханов отмечал: «С достойным историка беспристрастием и с обычным своим талантом автор (Драгоманов. – Л. Г.) показывает в ней
(статье. – Л. Г.) до какой степени плохи наши либералы и до какой
степени они мало сделали до сих пор. Мы очень рекомендуем читателям обратить внимание на эту статью»10. Таким образом, статья,
посвященная историческому сюжету и демонстрировавшая, вопреки воле автора, политическое бессилие отечественного либерализма стала фактом идейной борьбы конца 1880-х гг.
Вместе с тем у данной работы имелись и заметные недостатки.
М. П. Драгоманов стремился на историческом материале обосновать свой основной политический тезис – необходимость союза
между либералами и социалистами. Подобная публицистическая
заданность превалировала у автора над анализом конкретных
фактов. К тому же Драгоманов совершенно не использовал важ82
нейший источник для характеристики программы русского конституционализма 1860-х гг. – печать либеральной эмиграции того
периода, а особенно сочинения П. В. Долгорукова, что существенно
обеднило статью Драгоманова. Этот факт весьма странен, учитывая тождество основных идей Долгорукова и Драгоманова – союз
между конституционалистами и социалистами в целях свержения
абсолютизма – и доступность долгоруковских изданий в женевской
эмигрантской библиотеке.
В 1897 г. в Лондоне под редакцией известного публициста и историка В. Л. Бурцева, по взглядам примыкавшего к М. П. Драгоманову,
но отстаивавшего необходимость политического террора, был издан
объемистый сборник «За сто лет»11. Он представлял собой историкореволюционную хрестоматию и подробную ежегодную хронику оппозиционного движения в России XIX в. Труднодоступность полных
комплектов некоторых эмигрантских и нелегальных изданий сделала сборник «За сто лет» одним из главных источников для знакомства молодого поколения революционеров с историей борьбы против
самодержавия и классового общества, выполняющим, по существу,
функцию учебника. Несмотря на то, что в сборнике отсутствовала
какая-либо попытка интерпретации содержания (предназначенная
для этой цели статья С. М. Степняка-Кравчинского не была написана
в связи с гибелью публициста), сам отбор материала свидетельствовал о позиции составителей. В эту книгу вошли отрывки не только из
социалистических, но и из некоторых леволиберальных эмигрантских органов печати. Значительным шагом вперед, по сравнению со
статьей Драгоманова, стала републикация в составе сборника двух
небольших отрывков из статей П. В. Долгорукова 1862 и 1864 гг.,
критиковавших земскую реформу с конституционалистской точки зрения12. Тем самым сочинения одного из идеологов либеральной эмиграции 1860-х гг. вводились, хотя бы частично, в контекст
общественной борьбы того периода и признавались заслуживающими внимания революционеров, которым и предназначалась книга.
Однако во многом «За сто лет» напоминал собрание не вполне обработанного и лишенного интерпретации материала, к тому же сочинения таких представителей конституционалистской эмиграции,
как Н. И. Тургенев, И. Г. Головин и Л. П. Блюммер, в нем не учитывались. При этом невозможно отрицать большую роль сборника,
ставшего справочником по истории революционного движения и
основным источником знания о малоизвестных страницах развития
русской оппозиционной мысли.
83
Применительно же к рассматриваемой нами теме данный тезис нашел весьма характерное подтверждение в опубликованной
в 1901 г. статье В. И. Ленина «Гонители земства и аннибалы либерализма». В ней он одобрительно, хотя и бегло, отозвался о скептических высказываниях Долгорукова о земской реформе и цитировал их, пользуясь не первоисточником, а именно сборником «За
сто лет»13.
Вместе с тем В. И. Ленин был единственным известным нам
политическим деятелем начала XX в., о котором можно с полной
определенностью утверждать, что он был знаком с сочинениями
П. В. Долгорукова из первых рук. Еще в 1895 г., находясь в Берлине, Ленин читал в местной библиотеке две книги князя-эмигранта:
«Verite sur La Russie» и «Des reformes en Russie», которые содержали подробное изложение программы русского конституционализма
начала 1860-х гг.14 Интерес Ленина к сочинениям Долгорукова зафиксирован и в мемуарных источниках15. Таким образом, очевидно, что издания либеральной эмиграции входили в круг его чтения,
формируя ленинскую концепцию общественно-политического развития России в середине XIX в. По нашему мнению, внимание Ленина к изданиям конституционалистской эмиграции объяснялось его
взглядами на тактику русского освободительного движения конца
XIX в. Лидер социал-демократии выдвигал идею создания в России двух революционных партий, действующих в тесном союзе, но
сохраняющих идейную и организационную самостоятельность –
социалистической рабочей и буржуазно-демократической16. Применительно к условиям 1860-х гг. подобный союз между социалистическим «Колоколом» и конституционалистскими журналами П. В. Долгорукова и Л. П. Блюммера на короткое время стал
реальностью. Поэтому интерес Ленина к изданиям либеральной
эмиграции середины XIX в. не являлся случайностью. Тем не менее отметим, что подобный факт являлся редким явлением. Даже
идеологические наследники либеральной эмиграции 1860-х гг.
русские-конституционалисты начала XX в. оказались незнакомы
с публицистикой своих политических предшественников, наиболее активным среди которых являлся Долгоруков.
Внимание В. И. Ленина к сочинениям эмигрантов прошлого
было характерно и для многих социал-демократов, оказавшихся
в изгнании. Они настоятельно нуждались в появлении книги, написанной с точки зрения экономического материализма и содержащей детальный анализ истории заграничной и нелегальной пу84
блицистики. Прежние обзоры М. П. Драгоманова и В. Л. Бурцева
безусловно не отвечали подобному требованию, и в начале 1905 г.
под редакцией члена социал-демократической группы «Жизнь»
Г. А. Куклина вышел 1-й том «Материалов к изучению революционного движения в России»17, охватывавший период с 1800 по
1855 г. Во многом эта работа носила новаторский характер. В ней
впервые подробно излагалось содержание эмигрантских сочинений
первых русских изгнанников-конституционалистов – И. Г. Головина и Н. И. Тургенева. Особенной новизной отличался обзор деятельности Головина, о котором ранее в историографии практически не
упоминалось. Достаточно убедительно и объективно звучал вывод
Куклина: «Заслуга Головина перед русским обществом в том, что
он ознакомил, насколько, это, конечно, было в его силах, Западную Европу с Россией и царским правительством»18. Страницы работы Куклина, посвященные деятельности Головина, несмотря на
всю их краткость, до сих пор не потеряли значения из-за слабого
внимания исследователей к этой проблеме. Менее удачно Куклин
анализировал публицистику Николая Тургенева. Он значительно
преувеличивал степень ее революционности19 и не упоминал о фактах, которые свидетельствовали о поддержке Тургеневым в начале
1860-х гг. идей «просвещенного абсолютизма», а также о близости
тургеневского конституционализма взглядам М. Н. Каткова в «эпоху великих реформ». Куклин, ставил перед собой масштабную и не
выполненную до сих пор цель – написать историю всех эмигрантских изданий в связи с развитием русского общественного движения. Однако его работа оборвалась на первом же томе из-за ранней
смерти автора. Возможно, этим и объясняется малая известность
книги, не соответствующая ее значительной историографической
ценности.
Практически одновременно с трудом Г. А. Куклина увидели свет
изданные публицистом и историком леволиберальных взглядов
В. Я. Богучарским «Материалы по истории революционного движения». Публикация охватывала тридцатилетний период от начала публицистической деятельности А. И. Герцена и Н. П. Огарева
до поражения народовольчества. Рассматриваемой нами темы касался первый выпуск «Материалов»20. Его ценность заключалась
прежде всего в том, что в сборник был включен указатель содержания к большинству изданий русской эмиграции конца 1850-х –
1860-х гг. Подробно расписывалось и оглавление малоизученной
в то время периодики либералов-конституционалистов – журналов
85
П. В. Долгорукова, Л. П. Блюммера и И. Г. Головина. Таким образом, читатель «Материалов» мог судить о тематике сочинений этих
публицистов. Отметим, что работа Богучарского так и осталась
уникальной, и попыток дополнить или откорректировать этот указатель не предпринималось. Однако «Материалы» не были лишены
существенных недостатков. Богучарский даже не пытался охарактеризовать изучавшиеся им издания, сам справочный аппарат не
отличался полнотой, поскольку в сборнике отсутствовали вполне
доступные сведения о периодичности журналов и газет русской
эмиграции. В указателе содержания имелись и ошибки. Так, например, заметка П. В. Долгорукова «Ответ безымянному глупцу»
Богучарский поместил под названием «Ответ безымянному купцу»21, что искажало содержание публикации, а другую долгоруковскую статью «Ослиада. Русское правительство и русский сенат»
составитель «Материалов» превратил в две отдельные статьи22.
К сожалению, эти и аналогичные погрешности остались неисправленными в указателе содержания журналов Долгорукова, помещенном в приложении к новейшей монографии И. Н. Ермолаева,
посвященной деятельности этого публициста23. Тем не менее для
своего времени сборник Богучарского являлся важным, а в некоторых случаях и единственным, источником справочных сведений
о содержании оппозиционных русскому самодержавию периодических изданий.
Революция 1905–1907 гг. значительно изменила внешние условия, в которых работали исследователи, так как свела к минимуму цензурное вмешательство в их деятельность. Очевидным свидетельством этого стало существование в 1906–1907 гг. журнала
«Былое», специально посвященного истории «освободительного
движения» в России. В этом издании в 1907 г. и были напечатаны
статьи М. К. Лемке об эмигрантской деятельности И. Г. Головина24
и П. В. Долгорукова25. Главное достоинство этих сочинений в их
документальной насыщенности. Помимо обширных цитат из произведений и переписки этих публицистов, в статьях Лемке использовались устные рассказы деятелей «великих реформ», например
сенатора И. И. Шамшина, об общественной реакции на пропаганду
конституционалистских идей. Впоследствии большая часть этих
статей вошла в составленный Лемке комментарий к редактируемому им первому полному собранию сочинений и писем А. И. Герцена. По существу, до середины 1930-х гг. эти публикации являлись единственными исследованиями, посвященными либерально86
конституционалистской эмиграции. Но у работ Лемке имелись и
серьезные изъяны. Автор не пытался проанализировать взгляды
Долгорукова и Головина, рассматривал их оторванно от общественного движения России. Лемке даже не задавался вопросом
о взаимодействии конституционалистских настроений в России и
в эмиграции. В целом, статьи, помещенные в «Былом», сыграли,
на наш взгляд, неоднозначную роль в изучении идейного наследия
либеральной эмиграции 1860-х гг. С одной стороны, они содержали
ценный фактический материал, но, с другой стороны, эти публикации вносили лепту в формирование представлений о Долгорукове и
Головине как о политических одиночках. Такая постановка вопроса препятствовала содержательному анализу взглядов эмигрантовконституционалистов, отрывая их деятельность от общественнополитической ситуации в России.
Среди многочисленных исследований, посвященных истории
русского конституционализма, опубликованных во время революции 1905–1907 гг., нам представляется важным выделить недостаточно оцененную в историографии, но до сих пор не потерявшую
научной актуальности, работу публициста Н. И. Иорданского «Конституционное движение шестидесятых годов». Ее автор выступил
против распространенного в либеральной историографии крестьянской реформы 1861 г. отождествления олигархических настроений
части аристократии с либерально-всесословными убеждениями
большинства конституционалистов 1860-х гг. Чрезвычайно убедительным был тезис Иорданского о том, что «дворянство, очевидно,
формировалось в два больших потока: партию аристократической
конституции, привлекавшей наиболее знатные и богатые элементы дворянства, и партию конституции более или менее либеральнодемократической, которая отвечала пожеланиям мелкого и среднего дворянства и немногочисленных еще тогда представителей русской промышленной буржуазии»26. Автор отказывался от идеализации «либеральных бюрократов», отстаивавших «просвещенный
абсолютизм», и обоснованно указывал на элементы бонапартизма и
идеализации полицейского государства во взглядах Н. А. Милютина и его окружения27. Справедливой представляется и общепринятая в настоящее время характеристика Тверского адреса 1862 г., как
«высшей точки развития либерально-демократического движения
в дворянской среде»28. При этом Иорданский, придерживавшийся марксистских взглядов, лишенных вульгаризаторства, впервые
поставил вопрос о социальных причинах неудачи конституцион87
ного движения 1860-х гг., придя к принципиально важному, на
наш взгляд, выводу, о том что «конституция олигархическая уже
не могла быть осуществлена; <…> для конституции либеральнодемократической еще не было почвы»29. Автор акцентировал внимание читателя на слабости политического самосознания русской
буржуазии, неспособной встать во главе антисамодержавных сил
середины XIX в. По всей вероятности, именно концепция Иорданского повлияла на мнение Г. В. Плеханова о «мертворожденности»
дворянского конституционализма 1860-х гг.30 Такое предположение представляется допустимым, поскольку оба социал-демократа
поддерживали тесные идейно-политические контакты, а редактируемый Иорданским журнал «Современный мир» являлся в межреволюционный период основной трибуной для легальных исторических и философских сочинений Плеханова.
Несмотря на то, что Н. И. Иорданский в своей книге высказал
ценные идеи, которые не нашли адекватного развития в историографии того времени, его работа не лишена определенных недостатков. К ним относится, в частности, узкая источниковая база.
Автор, посвятивший свой труд конституционному движению 1860х гг., не использовал и не упомянул ни одного издания либеральной эмиграции того периода, хотя в них содержалась цельная программа преобразования государственного строя империи. В итоге,
Иорданский написал исследование о конституционализме, не учитывая сочинений основных представителей этого идейного направления. Отметим, кроме того, и определенную политическую цель
работы. Ее автор являлся социал-демократом-плехановцем, выступавшем за антисамодержавный союз либералов и социалистов на
основе принципа «Врозь идти – вместе бить», и книга Иорданского
была призвана, на примере исторических аналогий, убедить читателя в верности данной тактической концепции. В то же время,
несомненно, анализируемый труд, несмотря на некоторую компилятивность, содержал немало уже упомянутых нами интересных
суждений, связанных с рассматриваемой темой, хотя и продолжал
традицию недооценки конституционалистской эмиграции середины XIX в.
В большинстве сочинений, посвященных истории русского общественного движения 1860-х гг., степень антиабсолютистских
настроений того периода систематически преуменьшалась, а эмигрантские издания 1840–1860-х гг. практически не использовались. Так, например, известный эсер С. Г. Сватиков, автор претен88
довавшего на энциклопедичность обзора двухвекового развития
конституционализма в России, не только не дал содержательного анализа сочинений либеральных эмигрантов «эпохи великих
реформ», но и приписал одному из них, П. В. Долгорукову, выпуск газеты «Европеец», в действительности редактировавшейся
Л. П. Блюммером31. Между тем Долгоруков на страницах своей
газеты «Листок…» вел активную и достаточно грубую полемику
с «Европейцем», и, несомненно, Сватиков судил об этих изданиях
не по первоисточнику.
В 1907 г., на волне повышенного интереса к истории революционного движения, опытный делец и издатель «Биржевых ведомостей» С. М. Проппер организовал выпуск небольших компилятивных брошюр о различных деятелях «освободительного движения».
Одно из таких сочинений, принадлежавшее перу В. Ф. Цеховского,
содержало беглый обзор деятельности трех деятелей конституционалистской эмиграции XIX в. – Н. И. Тургенева, П. В. Долгорукова
и И. Г. Головина32. Немногие страницы, посвященные этим деятелям, не вносили что-либо существенно новое в историографию. Цеховский не обращался к первоисточникам, злоупотреблял риторическими общими местами, не скрывал явной антипатии к Долгорукову и симпатий к Тургеневу и Головину. Брошюра представляла
собой скорее публицистическое, чем научное сочинение. Однако
общая бедность дореволюционной историографии либеральноконституционалистской эмиграции дореформенной и пореформенной России заставляет нас подробнее остановиться на основных тезисах Цеховского.
Наименее интересен раздел его сочинения, посвященный эмигрантской деятельности П. В. Долгорукова33. Публицист лишь
пересказывает, а чаще всего, цитирует статьи М. К. Лемке, опубликованные в «Былом». Комментарии Цеховского редки и касаются
лишь негативной оценки личности князя, без какой-либо характеристики его политической программы.
Несколько содержательнее часть сочинения, повествующая
о публицистике Н. И. Тургенева. Здесь весьма ценно следующее замечание автора: «Политические идеалы Н. И. Тургенева соединяют
в себе то, что давно стало достоянием России и что по сей час составляет платформу всех русских конституционных партий, начиная
с «Союза 17 октября»34. Тем самым Цеховский высказал важное и
до сих пор не всегда учитываемое соображение о преемственности
идеологии конституционалистской эмиграции и русских либераль89
ных партий «думской монархии». В то же время сам публицист не
только не развил данное наблюдение, но и по существу отказался
от него. Цеховский, в прямом противоречии с собственными выводами, объяснил недостаточную популярность в русском обществе
1840-х гг. книги Тургенева «Россия и русские» тем, что к 1848 г.
«русская политическая мысль ушла далеко вперед»35, по сравнению с эмигрантом. Непонятно, впрочем, почему, если труд Тургенева устарел уже в середине XIX в., его основные положения сохранили, по признанию Цеховского, актуальность для России XX в.,
войдя в программы ее ведущих политических партий, которым сочувствовал сам публицист, отнюдь не социалистического направления. Однако Цеховский даже не пытался примирить подобные
противоречия.
Довольно примечателен своей неприкрытой апологетичностью
раздел сочинения, повествовавший о деятельности И. Г. Головина.
В. Ф. Цеховский никак не характеризовал политические воззрения
изгнанника, сухо перечисляя заглавия его книг и подменяя анализ риторикой: «И. Г. Головин был отзывчивый человек, горячо
любивший прогресс и служивший ему всем36». Автор явно не был
знаком со статьей Лемке о Головине, которая, на основе архивных
данных, вносила иные краски в политический портрет эмигранта.
В любом случае, в тексте брошюры нет никаких следов знакомства
Цеховского с книгами и периодическими изданиями Н. И. Тургенева, П. В. Долгорукова и даже восхваляемого автором Головина.
Вместе с тем не получившее дальнейшего развития наблюдение об
идентичности социально-политической программы русских конституционалистов 1840-х и 1900-х гг. представляется весьма перспективной и важной. Впрочем, это – единственная заслуга Цеховского перед историографией российской либеральной эмиграции,
особенно если учесть его постоянные и бездоказательные попытки всячески преуменьшить влияние сочинений изгнанниковконституционалистов на русское общество.
Недооценка масштабов антисамодержавного движения в России
1860-х гг., связанная с неиспользованием целых комплексов источников, таких как издания конституционалистской эмиграции, приводила к тому, что авторы исторических трудов высказывали явно
малообоснованные обобщения. К примеру, создатель эсеровской
концепции развития России Л. Э. Шишко утверждал, что «либеральная партия в России представляла собой единственную в мире
либеральную партию, которая отрицала самую необходимость борь90
бы с принципом автократизма (самодержавия. – Л. Г.)»37. Между
тем подавляющее большинство источников свидетельствуют о том,
что в 1860–1862 гг. конституционалистские идеи пользовались
значительной популярностью в либеральной среде. Отметим, что
недостаточное внимание исследователей к изданиям либеральноконституционалистской эмиграции не может быть объяснено недоступностью этих публикаций для историков. Они беспрепятственно выдавались читателям во всех крупных западноевропейских
библиотеках, чем и пользовались некоторые ученые. Как мы уже
указывали, В. Я. Богучарский, имея доступ ко всем конституционалистским периодическим изданиям, дал их библиографическое
описание. Очевидно также хорошее знакомство М. К. Лемке с русскоязычными сочинениями эмигрантов-конституционалистов. Однако данные примеры были скорее исключением, чем правилом.
Основными недостатками дореволюционной историографии
исследуемой нами темы являлись узость источниковой базы и публицистичность. Следует отметить, что эти особенности были во
многом вынужденными. Цензурные препятствия наряду с отношением к изучению истории либерализма как к форме политической
борьбы с самодержавием не способствовали полноте и объективности работ по данной теме. Вместе с тем необходимо признать, что
исследователи, работавшие в начале XX в., поставили целый ряд
важных проблем истории конституционного движения в России.
К ним относятся вопросы, связанные с неустойчивостью и слабостью антиабсолютистского движения середины XIX в. и с существованием в тот период течения «либерально-демократического»
конституционализма. Кроме того, такие дореволюционные историки, как В. Л. Бурцев и В. Я. Богучарский, подготовили полезные
справочные пособия, оставшиеся непревзойденными по сей день,
несмотря на все свои недостатки.
Революционные события февраля и октября 1917 г. коренным
образом изменили историографическую ситуацию. Изучение истории освободительного движения в России стало центральной и
поощряемой Временным правительством, а впоследствии и СНК,
научной темой. Были устранены все оставшиеся цензурные запреты, защищавшие династию Романовых. Отметим, что данная проблема являлась весьма серьезной при публикации научных трудов
и исторических источников, поскольку даже в 1912 г., в условиях относительной свободы печати, большинство революционных
и антимонархических статей Н. А. Добролюбова 1850-х гг. оказа91
лось невозможным напечатать38. Свержение монархии временно
снимало подобные препятствия. Однако политический кризис,
а затем гражданская война в стране, финансовые трудности, коснувшиеся большинства ученых и издательств, не благоприятствовали спокойному и академичному исследованию, в том числе, и
рассматриваемой нами темы. Уже к концу 1917 г. стала очевидной
неудача либеральных политических сил в революционной России.
Конституционалистские, западнические идеи теряли свою привлекательность, вытесняясь как марксизмом, официально господствовавшим в стране, так и правоконсервативными взглядами, преобладавшими в антибольшевистской эмиграции.
С первых же лет советской власти изучение революционного, а
не либерального движения было обусловлено как объективными,
так и субъективными факторами. Само историческое развитие
России конца XIX – начала XX в. свидетельствовало о преобладающей роли «крайних» идеологий, по сравнению с умеренными.
Сравнительная слабость либерального движения, проявившаяся
в предреволюционные и революционные годы, и стала, по нашему
мнению, главной объективной причиной отвлекшей большинство
исследователей 1920-х, а отчасти и 1930-х гг. от изучения истории
русского либерализма. В то же время существовал и определенный
государственный заказ, направленный на приоритетный анализ
развития революционно-демократического, народнического и,
особенно, марксистского направления общественной мысли. Это и
привело к тому, что, по справедливому замечанию В. А. Китаева:
«В 30–40-е годы советская историография общественного движения не дала ни одной работы по истории либерализма середины
XIX в.»39. На скудность историографии русского либерализма
не оказал никакого влияния разгром в 1934 г. «школы М. Н. Покровского», в целом способствовавший возрождению вспомогательных исторических дисциплин, особенно источниковедения.
За отдельными исключениями, либеральное движение не пользовалось в 1920–1950-е гг. серьезным вниманием исследователей.
Доказательством этому служат цифры: из 1921 публикации по
изучению российской социально-политической мысли XIX столетия, напечатанных с конца 1917 по апрель 1959 г. только восемь
были посвящены либерализму40. Несмотря на подобную неравномерность, нигилистическое отношение к достижениям советской
исторической науки при изучении рассматриваемой нами темы,
является неправомерным.
92
В конце 1920-х – начале 1930-х гг. немногочисленная историография русской либерально-конституционалистской эмиграции
пополнилась работами А. Н. Шебунина41 и С. В. Бахрушина42.
Книга А. Н. Шебунина стала первой монографией, посвященной изучению общественной деятельности Н. И. Тургенева. Ее
автор предпринял попытку содержательного анализа сочинений
эмигранта. Нам представляется чрезвычайно важным его вывод
об объективном тождестве буржуазного и помещичьего либерализма в России 1-й половины и середины XIX в. Шебунин попытался
вписать взгляды Тургенева в контекст европейской политической
мысли, детально проанализировав влияние различных западных
публицистов на формирование конституционалистских убеждений
эмигранта. Достаточно плодотворной была и постановка вопроса
о близости в 1860-е гг. позиций Тургенева и тверских либералов
по актуальным вопросам. Тем самым, исследователь, хотя и недостаточно последовательно, высказал, по нашему мнению, ключевое соображение о существовании взаимовлияния между конституционалистской эмиграцией и антисамодержавным движением
в России «эпохи великих реформ». Вместе с тем книга Шебунина
имела некоторые существенные недостатки. Идеи Тургенева никак
не сопоставлялись с убеждениями других представителей конституционалистской эмиграции. К тому же Шебунин уделял большее
внимание декабристскому, а не заграничному периоду жизни публициста. Это объяснялось некоторой узостью источниковой базы
книги. В ней совершенно не использовались издания либеральных
эмигрантов, за исключением, разумеется, книг самого Тургенева.
Однако в целом эта монография надолго оставалась лучшим сочинением, посвященным Н. И. Тургеневу, выделяясь широтой и глубиной обобщений.
К несколько иному жанру принадлежала опубликованная
в 1932 г. обширная вступительная статья С. В. Бахрушина к изданию эмигрантских памфлетов П. В. Долгорукова. До конца XX в.
это сочинение стало наиболее подробной работой об этом публицисте. Бахрушин, в отличие от М. К. Лемке, детально излагал
взгляды Долгорукова по широкому кругу общественных проблем
«эпохи великих реформ». Изредка он пытался интерпретировать
суть долгоруковской социально-политической платформы. На наш
взгляд, убедительно выглядел вывод Бахрушина, что эмигрант
являлся «автором одной из самых последовательных либеральнобуржуазных программ»43. Таким образом, взгляды Долгорукова
93
впервые получили сравнительно четкую обобщающую характеристику. К несомненным достоинствам статьи следует отнести и
стремление ее автора дать психологический портрет князя, ответить на вопрос о причинах, побудивших публициста разорвать связи с официальной Россией.
Вместе с тем работа Бахрушина имела и целый ряд особенностей, не позволяющих ее автору уделить большое внимание предмету своего исследования. Прежде всего, историк писал не монографию, а вступительную статью и был ограничен объемом. При
этом он сам жаловался на «недостаток места»44. Это помешало
Бахрушину проанализировать взгляды Долгорукова по польскому
и финляндскому вопросам, принципиально важным для середины
XIX в. Следует отметить недостаточность источниковой базы работы Бахрушина. Он не использовал ни подцензурную публицистику, ни эмигрантскую либеральную периодику, за исключением
изданий самого Долгорукова, ни прокламации 1860-х гг., ни дворянские адресы, свидетельствующие о широком распространении
в это время конституционалистских настроений. В результате
Долгоруков необоснованно рассматривался в статье как одиночка,
чьи взгляды не пользовались поддержкой в России. Колоритные
рассказы о тяжелом характере публициста занимали в труде Бахрушина преобладающее место в ущерб содержательному анализу
конституционно-монархической идеологии. Само изложение историком взглядов Долгорукова не лишено существенных ошибок.
В нескольких случаях Бахрушин делал убеждения князя более
умеренными, чем они были в реальности. Так, историк следующим
образом цитировал эмигранта, характеризуя его позицию по вопросу о форме правления: «Республика, может быть, “ есть окончательная и высшая цель гражданского общества”»45. В действительности, же Долгоруков выражался более категорически: «Республика
<…> разумеется (курсив наш. – Л. Г.) есть окончательная и высшая цель гражданских обществ (sic!)»46. Неверно и утверждение
Бахрушина о том, что князь допускал выступления на нерусских
наречиях только в областных сеймах пограничных с Царством
Польским территорий47. Долгоруков был более либерален и предлагал «областным сеймам и областным советам предоставить на
волю право избрания языка или наречия, на коем они пожелают
производить свои прения»48. В статье есть и иные аналогичные искажения подлинных высказываний князя. Эти ошибки невольно
способствовали историографической тенденции – преувеличить
94
умеренность взглядов Долгорукова и степень его разногласий с революционными демократами. Однако, безусловно, сочинение Бахрушина стало вехой в изучении русской либеральной эмиграции.
Сами недостатки работы, очевидно, не являются преднамеренными и могут быть объяснены недостаточной изученностью темы, а
также сложным положением историка, отбывавшего в тот период
ссылку по «академическому делу».
Период с середины 1930-х до конца 1950-х гг. характеризуется
историографического застоем в изучении русского либерализма
вообще и конституционалистской эмиграции в частности. Как мы
уже отмечали, фактически отсутствовала даже постановка таких
проблем. Тем не менее и тогда высказывались перспективные суждения по исследуемым нами проблемам. Так, И. С. Смолин при
анализе содержания герценовского «Колокола» дореформенного
времени отметил рост антисамодержавных настроений тогдашнего
общества и впервые обоснованно охарактеризовал опубликованную
в 1858 г. статью «Реформа сверху или реформа снизу?» как программу формировавшегося в России широкого конституционного
движения49. Однако, как справедливо отмечалось М. В. Нечкиной
в историографическом предисловии к факсимильному изданию
«Колокола» в 1962 г., исследователи 1920–1950-х гг., изучавшие
русское общественное движение середины XIX в., практически не
анализировали либеральное идейное течение и даже не пытались
рассматривать общеевропейский политический контекст, в котором существовали герценовские издания50.
Общее обновление советской исторической науки, происходившее под влиянием XX съезда КПСС 1956 г., оказало значительное
воздействие и на историографию отечественного конституционализма. Либеральное общественное движение стало рассматриваться уже не как часть единого контрреволюционного политического
лагеря, а как самостоятельная сила, вступающая в тактические
союзы как с консервативными, так и с революционными силами.
Поэтому середина 1950-х – начало 1960-х гг. явились переходным
этапом для исследователей истории русского либерализма XIX в.
В большинстве работ, относящихся к данному периоду, заметна
определенная противоречивость выводов. С одной стороны, признавалось существование либерального движения 1860-х гг., а
с другой стороны, его значение преуменьшалось, а разногласия
между либералами и революционными демократами гипертрофированно преувеличивались. Подобные тенденции характерны и для
95
сочинений наиболее серьезных исследователей истории социальнополитической борьбы середины XIX в., чьи основные работы вышли в свет на рубеже 1950–1960-х гг. – Ш. М. Левина и Н. Г. Сладкевича.
Книга Ш. М. Левина «Общественное движение в России в 60–
70-е гг. XIX в.»51 стала первой в советской историографии обобщающей работой по теме. Основное место в ней уделялось революционносоциалистическому течению, однако автор высказал некоторые
соображения о развитии иных направлений оппозиционной мысли. Левин, по существу, солидаризовался с мнением А. Н. Шебунина о социальной особенности русского либерализма: буржуазная
социально-политическая программа, выдвигаемая просвещенными дворянами-помещиками52. Вместе с тем исследователь дал
подчеркнуто краткое изложение истории этого направления. Вопреки свидетельствам подавляющего большинства источников Левин заявил о том, что выступление тверского дворянства в 1862 г.
явилось лишь «изолированным фактом»53. Подобное утверждение
объяснялось тем, что автор не воспользовался ни изданиями конституционалистской эмиграции, ни материалами дворянских собраний, которые, напротив, свидетельствуют в целом о позитивном
отклике на тверской адрес императору, призывавший к отмене сословных привилегий и созыву земского собора. Этот раздел книги
был написан на достаточно узкой источниковой базе. Значительно
большую ценность, на наш взгляд, представляла работа Левина,
посвященная русской общественной мысли в годы Крымской войны54. В ней он внимательно проанализировал публицистику либералов Б. Н. Чичерина, К. Д. Кавелина и Н. А. Мельгунова, чьи статьи печатались А. И. Герценом в «Голосах из России». В своей незаконченной книге Левин, по существу, отказался от прежней недооценки либерализма, признав его важную роль в общественном
движении пореформенной России. Однако незавершенность данного сочинения и определенная фрагментарность выводов автора несколько снизили значение работы. К тому же в ней по-прежнему
не учитывался целый массив источников, относящихся к публицистике конституционалистской эмиграции.
Существенно большее значение для изучения истории русского
либерализма имела книга Н. Г. Сладкевича, специально посвященная либеральному движению конца 1850-х – начала 1860-х гг.55
Новизна этого сочинения заключалась в широте охвата темы. Сладкевич пытался анализировать взгляды, в том числе и по конститу96
ционному вопросу, славянофилов и западников. Он впервые попытался дать интерпретацию убеждений не только П. В. Долгорукова
и Н. И. Тургенева, но и такого малоизвестного деятеля либеральной эмиграции, как Л. П. Блюммер56. Собранный Сладкевичем
фактический материал свидетельствовал о широком распространении в России начала 1860-х гг. конституционалистских идей,
о преобладании в русском дворянстве противников сохранения сословных привилегий. Сладкевич первым обратил внимание на поддержку П. В. Долгоруковым политической программы тверских
дворян57, хотя и не использовал многих материалов по данному
вопросу, в частности «Записок» А. М. Унковского. Таким образом,
был поставлен совершенно новый вопрос о связях между конституционалистской эмиграцией и общественным движением в России
середины XIX в. До настоящего времени работа Сладкевича остается непревзойденным сводом фактического материала о русском
либерализме рассматриваемого периода.
Следует, однако, отметить, что выводы Н. Г. Сладкевича разительным образом противоречили содержанию книги. Бегло перечисляя общеизвестные факты сотрудничества либералов с революционными демократами 1860-х гг., автор бездоказательно настаивал на традиционном тезисе об отсутствии связей между этими направлениями, о существовании своего рода «стены» между ними58.
Данный тезис работы сказался и на трактовке Сладкевичем отдельных фактов. Так, при характеристике политических взглядов
П. В. Долгорукова не упоминалось ни о его открытых симпатиях
к прокламации «Великорусс», ни о фактическом союзе публициста с А. И. Герценом в начале 1860-х гг. Зато Сладкевич всячески
выискивал во взглядах князя любые намеки на политическую умеренность его убеждений59. Например, автор указывал на то, что
Долгоруков из помещичье-олигархических соображений именовал
проектированную им верхнюю палату Боярской думой60. В действительности этот орган совершенно не имел сословного характера61 и именовался так князем исключительно из исторических
соображений, подобно тому, как руководители декабристского Союза спасения назывались «боярами». С 1862 г. название «Боярская
дума» вообще исчезло из долгоруковской публицистики. К тому же
Долгоруков постоянно и педантично доказывал дворянам весь вред
сословных привилегий, и адресованные ему упреки в олигархических настроениях не соответствуют действительности62. Особенно
неудачно выглядят страницы, которые Сладкевич посвятил анали97
зу публицистики Л. П. Блюммера63. Автор не обратил внимания
ни на симпатии этого эмигранта к социализму, ни на его критику
слева взглядов Долгорукова по социальному вопросу, ни на поддержку Блюммером лозунгов независимости Польши и самоопределения Украины. Сладкевич сделал вывод о значительной умеренности взглядов Блюммера, основываясь исключительно на его
проекте конституции, который сам публицист рассматривал как
программу-минимум64. Все подобные искажения являлись следствием заведомо ошибочной концепции Сладкевича, согласно которой либерализм, понимаемый как идейный монолит, априорно
и всегда противостоит революционной демократии, также интерпретируемой как единое целое. Эта традиционная интерпретация,
однако, резко противоречила фактам, в том числе изложенным самим Сладкевичем. На это и обратил внимание П. А. Зайончковский
в рецензии на данную книгу. Он указал на то, что окончательное
размежевание либералов и революционеров произошло не в 1860е гг., а позднее65. Этот вывод являлся методологически важным,
поскольку открывал дорогу для исследований, в которых бы недогматически ставился вопрос о попытках союза между конституционалистами и социалистами начала 1860-х гг. Тем самым Зайончковский полностью отказался от прежних идейных схем, которые
отводили либералам место в лагере реакции и недооценивали их
оппозиционность самодержавию. Рецензия Зайончковского стала
предвестником решительных перемен в отечественной историографии русского либерализма, в том числе и конституционалистской
эмиграции.
Следует признать, что в 1960-е, а главным образом в 1970-е гг.,
историографическая ситуация в изучении русского общественного движения середины XIX в. заметно изменилась по сравнению
с предшествующими десятилетиями: появились работы66, авторы
которых аргументированно доказали недостаточную степень размежевания между революционными демократами и либералами
в конце 1850-х – начале 1860-х гг. Принципиально важным стал
сделанный Н. М. Пирумовой вывод об отсутствии у русского либерализма единой программы67, а следовательно, о необходимости
изучения отдельных идейных группировок, существовавших в его
рамках и часто вступавших в принципиальную полемику друг
с другом. Новые тенденции проявились и при изучении наследия
революционных демократов. Особенно подробному анализу подверглись в 1970-е гг. сочинения Н. Г. Чернышевского. Если ранее
98
его убеждения априорно, вопреки прямым указаниям источников,
признавались однозначно антилиберальными, то в исследованиях
А. И. Володина и Е. Г. Плимака было доказано существование многочисленных точек соприкосновения между позициями Чернышевского и представителями либерального конституционализма по
большинству актуальных проблем русской политической жизни68.
Чрезвычайно важный тезис о том, что Чернышевский верил в «выгодность союза ”модерантистов (либералов. – Л. Г.) и революционеров” для борьбы с феодализмом»69 стал серьезным шагом в отказе
от прежнего идеологически мотивированного противопоставления
либерализма революционной демократии. Вместе с тем следует
признать, что для подавляющего большинства перечисленных
исследований характерен существенный пробел в источниковой
базе – недооценка изданий либерально-конституционалистской
эмиграции середины XIX в., что привело как к неполноте изложения истории идеологической борьбы, так и к ошибочности некоторых выводов. Приведем лишь два, но, на наш взгляд, характерных
примера, связанных с известными памятниками русской политической мысли 1860-х гг. – прокламацией «Великорусс» и Адресом
тверского дворянства 1862 г. Ни один из исследователей, включая
и автора специальной монографии70, изучавших «Великорусс», не
обратил внимание на то, что третий, наиболее важный номер этого
документа был опубликован в журнале П. В. Долгорукова «Будущность»71 с полувосторженным предисловием редактора издания.
Отметим, что установление этого факта выходит за рамки истории
содержания прокламации и свидетельствует об ошибочности мнения о полной враждебности русских либералов программе «Великорусса». Столь же существенным являлся и пробел в исследованиях, посвященных программному документу русской либеральной
оппозиции – Адресу тверского дворянства 1862 г., призывавшему
к отмене сословных привилегий и созыву земского собора. Исследователи этого документа и движения тверского дворянства в целом72, скрупулезно изучив его списки и публикацию в «Колоколе»,
которая содержала разночтения с оригиналом, не обратили внимания на одновременное напечатание адреса в журналах П. В. Долгорукова и Л. П. Блюммера «Правдивый» и «Свободное слово»73.
Публикации этого документа Герценом, Долгоруковым и Блюммером содержат заметные стилистические разночтения, говорящие
о том, что они восходят к разным спискам. А это свидетельствует,
прежде всего, о широком распространении текста тверского адре99
са и, следовательно, о популярности его политической программы.
Однако эти обстоятельства не только не были интерпретированы,
но и не оказались упомянутыми. Таким образом, целое идейное течение, имевшее свои печатные бесцензурные органы – либеральноконституционалистскую эмиграцию – исключалось из истории
русской общественной мысли.
Рассматривая отечественные исследования российского либерализма «эпохи великих реформ», относящиеся к 1960–1970-м гг.,
необходимо указать на некоторые попытки изучения деятельности
отдельных эмигрантов-конституционалистов. Некоторые подобные публикации носили явно апологетический характер. В работах Т. М. Колоскова74 и Л. Вишневского75 проявилось стремление
искусственно революционизировать политические взгляды таких
публицистов, как И. Г. Головин и П. В. Долгоруков. Колосков и
Вишневский, в соответствии с традиционными представлениями
советской историографии, воспринимали либерализм как негативное понятие. По этой причине они всячески старались доказать,
что ни Головин, ни Долгоруков либералами не были, а являлись
революционными демократами. Авторы совершенно не учитывали
исторический контекст – существование в России начала 1860-х гг.
сильного конституционалистского движения. К тому же они не использовали каких-либо новых источников. Колосков и Вишневский
весьма вольно интерпретировали социально-политические воззрения либеральных эмигрантов. К примеру, Колосков не упоминал
о том, что Головин являлся противником освобождения крестьян
с землей, осуждал социализм и предлагал свои услуги III Отделению в качестве осведомителя. Эти данные не указывались, очевидно, потому, что они не соответствовали тезису «Головин – революционный демократ». Однако сам факт выхода диссертации, посвященной анализу убеждений Головина, следует оценить позитивно,
из-за чрезвычайной бедности историографии проблемы.
На несколько более высоком исследовательском уровне была
написана статья Л. Вишневского о П. В. Долгорукове. Несмотря
на то, что ее автор, так же как и Т. М. Колосков, придал своей работе апологетический характер, некоторые утверждения автора
носили новаторский характер. Так, небезосновательным представляется мнение Вишневского о близости, на определенном этапе,
убеждений Долгорукова к мнениям революционных демократов
по ключевым проблемам пореформенной России76. Однако в целом
сочинение Вишневского представляло собой адвокатскую речь в за100
щиту эмигранта от обвинений в написании пасквиля, адресованного А. С. Пушкину. Не выдерживали критики аргументы историка
о том, что противник самодержавия не мог совершить бесчестный
поступок. Бездоказательной выглядела и выдвинутая Вишневским
версия о заговоре иезуитского ордена в целях моральной компрометации Долгорукова. Наконец, Вишневский не дал сколько-нибудь
связного анализа убеждений публициста, зачастую используя восторженную риторику. Тем не менее «апологетическая тенденция»
изучения деятельности либеральных эмигрантов «эпохи великих
реформ» сыграла некоторую позитивную роль. Она стала естественной реакцией на недооценку исследователями изданий конституционалистской эмиграции как исторического источника. Заметим, что
сочинения Колоскова и Вишневского сыграли и негативную роль
в историографии. Они были выполнены на столь низком профессиональном уровне, что даже обоснованные соображения, выдвинутые
их авторами, не могли встретить заинтересованного отклика научного сообщества. К тому же приверженность этих историков устаревшим взглядам на либерализм как на союзника реакции выглядела явным анахронизмом и не способствовала изучению развития
конституционалистского движения в пореформенной России.
Среди монографий, опубликованных в 1970-е гг. и затрагивающих вопросы, связанные с историей либеральной эмиграции, следует выделить работу Н. Я. Эйдельмана «Герцен против самодержавия»77. В ней была помещена глава «Долгоруковские бумаги»78,
посвященная судьбе архива князя. Автор в живой и полубеллетристической форме изложил биографию эмигранта. Однако книга
Эйдельмана вышла за рамки популярного очерка. Историк впервые использовал ценный источник для характеристики политических взглядов П. В. Долгорукова – тогда еще неопубликованную
переписку с И. С. Гагариным 1860–1863 гг. Кроме того, Эйдельман
впервые отметил необходимость изучения «связей Вольной печати
Герцена с долгоруковским станком (типографским. – Л. Г.)», назвав их «большой темой для специального исследования»79. Автор
признал, что «почти совсем не исследована бесцензурная печать
Долгорукова и других эмигрантов 1860-х гг.»80. Именно в постановке этих важных вопросов и состояла заслуга Эйдельмана. Однако историк даже не ставил перед собой задачу их разрешения,
ограничившись отдельными замечаниями, не сформировавшимися в общую концепцию социально-политической программы либеральной эмиграции.
101
Параллельно с изучением русского конституционализма в советской историографии исследования по этой проблеме появлялись
и за рубежом. Среди них следует выделить работы В. В. Леонтовича81, В. Сливовской (W. Sliwjwska)82, Дж. Фишера (G. Fisher)83,
Дж. Макклелланда (Mc. Clelland)84 и Т. Эммонса (T. Emmons)85.
Книга В. В. Леонтовича стала первой, и до настоящего времени единственной, попыткой написания истории дореволюционного
русского либерализма. Однако эту попытку нельзя признать удачной. Автор пользовался очень узкой источниковой базой. Находясь
заграницей, он не имел доступа к архивохранилищам и коллекциям периодических изданий. По существу, монография не поднялась над уровнем компиляции.
Основным недостатком концепции Леонтовича явилась ее очевидная тенденциозность. Автор признавал подлинным либерализмом исключительно либерализм правительственный и проправительственный. Из его схемы полностью выпали декабристы и конституционалисты 1840–1860-х гг. Явная субъективность книги
Леонтовича и игнорирование в ней леволиберальных течений уже
получили, на наш взгляд, адекватную оценку в чрезвычайно компетентной рецензии В. А. Китаева и В. В. Ведерникова86.
Важным событием в изучении русской либерально-конституционалистской эмиграции середины XIX в. стало издание монографии польского историка В. Сливовской. На основании широкого круга публицистических и мемуарных источников Сливовская
подробно охарактеризовала деятельность таких эмигрантов, как
И. Г. Головин и Н. И. Тургенев. Особенное внимание было уделено анализу взглядов этих публицистов на польский вопрос. Книга
Сливовской, посвященная малоизученным в российской и зарубежной историографии сюжетам, до сих пор осталась уникальным
явлением. Новизна работы подчеркивалась самим ее заглавием:
«В кругу предшественников Герцена». Тем самым указывалось, что
первыми публицистами Вольной русской печати являлись именно
представители либерально-конституционалистской эмиграции,
что, разумеется, никоим образом не умаляет заслуг редактора «Колокола». Сливовская впервые в историографии попыталась проанализировать публицистику не одного отдельного либерального
эмигранта, а группы русских изгнанников-конституционалистов.
Вместе с тем сочинение Сливовской имело и определенные недостатки. Автор в ряде случаев преувеличивала степень революционности и оппозиционности своих героев. Например, исследователь102
ница не упомянула ни о поддержке Н. И. Тургеневым подавления
Польского восстания 1863 г., ни о совпадении его политической
платформы того периода с программой М. Н. Каткова. В целом,
следует отметить, что заключительные разделы книги, посвященные 1860-м гг., напоминали беглый обзор и вносили мало нового
в историографию. Практически не была показана связь русской
либерально-конституционалистской эмиграции с общественным
движением в самой России. В то же время, на наш взгляд, вклад
Сливовской в изучение проблемы является до настоящего времени
одним из самых существенных.
Попытку обобщающей интерпретации истории русского либерализма предпринял в 1958 г. американский исследователь Дж. Фишер. Хотя он уделил основное внимание развитию либерального
движения начала XX в., некоторые выводы автора представляются
ценными и по отношению к более раннему периоду. Данная Фишером характеристика политической платформы российских конституционалистов как «программы-максимум русского дворянского
либерализма»87 явилась важным шагом вперед в разработке проблемы: впервые давалась четкая и, на наш взгляд, обоснованная
оценка как социальной базы, так и идейного содержания русского
дворянского конституционализма середины и конца XIX в. К достоинствам монографии Фишера можно отнести и сделанную в ней
беглую попытку ввести идеологию этого общественного направления в общеевропейский контекст. Автор считал русских конституционалистов «близкими к Ж. Клемансо и его французским радикалам»88. На наш взгляд, исследователь справедливо отмечал особую
роль тверских либералов в формировании антисамодержавного
движения89, афористично утверждая, что «если какой-либо город
в России может считаться местом рождения конституционализма,
то это Тверь»90. Однако в своей работе Фишер, как и большинство
его предшественников, не использовал сочинения русских либеральных эмигрантов, как и большинство периодических изданий,
подцензурных и нелегальных. Отметим, что Фишер, в целом, весьма кратко остановился на истории русского конституционализма
2-й половины XIX в., считая его незначительным явлением91, и
сосредоточивая свое внимание на деятельности либеральных политических партий времен первой русской революции и третьеиюньской монархии.
Ценную характеристику настроений русских либералов середины XIX в. дал Дж. Макклелланд. В своей монографии, посвящен103
ной взаимоотношениям между самодержавной властью и высшими
учебными заведениями, он сделал удачное наблюдение о противоречивом, межеумочном положении деятелей российского либерализма: «Многие либеральные граждане были разочарованы реформами, в сущности осуществляемыми бюрократией, но они пугались
идей и поведения нигилистической молодежи»92. Макклелланд,
на наш взгляд, обратил внимание на главную причину слабости
русского конституционализма – боязнь и неспособность этого общественного движения к союзу как с реформирующей властью,
так и с социалистами. Подобная политическая инфантильность, по
его мнению, и привела конституционалистов 1860-х гг. к краху их
стремлений. Однако работа Макклелланда, как и монография Фишера, в большей степени посвящена России начала XX в.
Стройную концепцию развития русского конституционалистского движения «эпохи великих реформ» разработал в 1968 г. ученик П. А. Зайончковского американский исследователь Т. Эммонс,
который, в отличие от Фишера и Макклелланда, сосредоточил все
свое внимание на рассматриваемом нами периоде. Он использовал
разнообразные источники: публицистику, мемуары, адресы на высочайшее имя и на их основе подверг пересмотру некоторые устоявшиеся взгляды. Так, ему удалось доказать, что выступление тверских дворян в 1862 г. с адресом, требовавшим созыва бессословного
земского собора, являлось не изолированным явлением, а отражением широкого антисамодержавного движения93. Важным был и
вывод Эммонса, что такие прокламации, как «Великорусс», были
«конституционалистскими, так как выступали за участие представителей общества в рассмотрении тогдашних законодательных
инициатив»94. Автор, по существу, ставил вопрос о попытке создания в 1861–1862 гг. союза левых либералов и части социалистов на
общей антиабсолютистской политической платформе.
Вместе с тем некоторые соображения Эммонса нам представляются недостаточно аргументированными. Не вполне обоснованно
утверждение исследователя о том, что русские либералы только
«в 1861 году перешли от требования гражданских прав к требованиям политических прав»95. В действительности, уже с конца
1858 г. часть либерального дворянства высказывала конституционалистские требования. К тому же само категорическое противопоставление гражданских прав политическим представляется
неубедительным. Требования неприкосновенности личности и свободы печати могут быть одинаково истолкованы и как призывы
104
к предоставлению гражданских свобод и как заявления в поддержку введения политических прав. Эммонс также явно недооценил
значение обсуждения польского вопроса в спорах о необходимости
введения в России конституции. Однако основным недостатком
сочинения Эммонса можно считать недооценку им изданий русской либерально-конституционалистской эмиграции, хотя именно в них содержались подробные отклики на все рассматриваемые
историком сюжеты, такие как Тверской адрес 1862 г. и «Великорусс». Эммонс не обратился также и к сочинениям П. В. Долгорукова, Н. И. Тургенева и других эмигрантов-либералов. Между тем
в заграничных эмигрантских изданиях русские конституционалисты высказывали наиболее откровенно свои взгляды на события
в России. Не упомянул Эммонс и о таком важном факторе политической жизни Европы рубежа 1850–1860-х гг., оказавшем сильное
воздействие на российское общество, как исчезновение последних
абсолютных монархий в Италии и Австрии. Тем самым конституционалистское движение в России выпадало из общеевропейского
политического контекста. Однако все это не умаляет заслуг Эммонса, который впервые показал всю масштабность антиабсолютистских настроений в России начала 1860-х гг.
Итак, обобщая результаты изучения истории русского конституционализма середины XIX в. в 1950–1970-х гг. следует признать,
что за это время развитие советской и зарубежной историографии
затронутой проблемы происходило недостаточно быстрыми темпами. Однако были поставлены важные вопросы о необходимости исследования периодики либеральной эмиграции и ее связей с издательской деятельностью А. И. Герцена, а в ряде работ предпринималась попытка анализа деятельности отдельных конституционалистов. Это создавало основу для дальнейшего исследования темы,
свободного от априорных и необоснованных предубеждений против
либерального направления общественной мысли.
За последние два десятилетия в отечественной историографии
наметилось оживление в изучении истории русской общественной мысли «эпохи великих реформ», в том числе и проблем, непосредственно связанных с поставленной нами. Появляются коллективные фундаментальные труды и сборники документов, посвященные истории русского либерализма96, но, как правило, в них
даже не упоминается об изданиях русской конституционалистской
эмиграции 1840–1860-х гг. Как и прежде, при анализе отношения
русского общественного движения к ключевым проблемам време105
ни «кризиса верхов» середины XIX в., таких как крестьянская,
польская и конституционная, не учитываются взгляды либераловэмигрантов. Из подобных работ несколько выделяются исследования С. С. Секиринского. Их автор придерживается мнения, что
введение конституции в царствование Александра II могло бы гарантировать стабильное осуществление «великих реформ». Исследователь осуждал позицию «либеральных бюрократов», таких как
братья Милютины, веривших в созидательные способности «просвещенного абсолютизма»97. Однако концептуально подобная точка зрения является лишь возвращением к взглядам дореволюционной либеральной историографии, представители которой считали
«перемену образа правления» панацеей от революции.
Ценные наблюдения о развитии русского конституционализма
содержатся в монографии А. В. Гоголевского, посвященной краткому очерку истории отечественного либерализма 2-й половины
XIX в.98 В книге достаточно удачно характеризуются антисамодержавные выступления начала 1860-х гг. как «конституционное
движение дворян, расстававшихся с сословными одеждами»99.
Эта формулировка обоснованно указывает на сложный социальный характер движения, когда часть либерального дворянства
отказывалось от своих привилегий во имя буржуазной социальнополитической программы. В то же время автор, как и другие исследователи, практически не использовал издания либеральноконституционалистской эмиграции. Спорным представляется и
его суждение о приверженности М. Н. Каткова к неограниченному
самодержавию в период до 1861 г.100.
Из новейших сочинений, посвященных истории отечественного либерализма, следует выделить монографию В. А. Китаева101
и коллективную работу сотрудников фонда «Либеральная миссия»102.
Так, В. А. Китаев дал детальное изложение взглядов основных
идеологов русского либерализма – Б. Н. Чичерина и К. Д. Кавелина. Особенно же оригинальным и интересным стал раздел монографии о политической позиции журнала «Вестник Европы»103. Китаев подробно проанализировал отношение этого ведущего легального органа отечественного либерализма к различным аспектам
конституционного переустройства России. Книга представляется
удачным итогом почти сорокалетней работы автора над историей
русской либеральной мысли. Однако в работе даже не упоминается
о существовании неподцензурной конституционалистской печати
106
1840–1860-х гг., несомненно являвшейся органической частью либерального движения рассматриваемого Китаевым периода. Сказанное относится и к сборнику научных трудов Китаева «XIX век:
пути русской мысли»104. Для рассматриваемой нами тематики особенный интерес представляют вошедшие в сборник работы ученого о политической позиции славянофилов пореформенного периода105 и об особенностях либеральных воззрений П. В. Анненкова.
Особенно удачно показана эволюция анненковского отношения
к введению конституции в России – от ее неприятия и поддержки
«либеральных бюрократов» (начало 1860-х гг.) к недвусмысленной приверженности «перемене образа правления» (1870–80-е гг.),
когда «Анненков изживал свой скептицизм в отношении конституционной идеи»106. По нашему мнению, подобное изменение взглядов было характерно не только для одного человека, а отражало характерную тенденцию развития либеральной идеологии, чьи приверженцы в России постепенно отказывались от веры в мощный
реформаторский потенциал абсолютизма.
Коллективная монография «Российский либерализм: идеи и
люди» содержит биографические очерки представителей этого
общественного течения от М. М. Сперанского до А. Д. Сахарова.
Широкий хронологический охват работы и живой язык относятся
к ее несомненным достоинствам. Тем не менее в книге полностью
отсутствуют упоминания о либерально-конституционалистской
эмиграции и нет сколько-нибудь оригинальных выводов. К тому
же сборник лишен такого необходимого атрибута научного труда,
как научно-справочный аппарат.
Необходимо отметить также монографию В. Я. Гросула «Международные связи российской политической эмиграции во 2-й половине XIX века»107. К ее несомненным достоинствам следует отнести попытку охарактеризовать международный контекст, в котором действовали изгнанники. В работе упоминаются и некоторые
деятели конституционалистской эмиграции пореформенного периода. В то же время автор уделил основное внимание более позднему
народническому этапу революционного движения.
Раннему периоду истории российской антисамодержавной диаспоры посвящена недавно изданная капитальная монография того
же автора «Русское зарубежье в первой половине XIX века»108. Это
первое в историографии обобщающее исследование дореформенной
политической эмиграции. Заметное внимание уделяется в нем и таким либеральным эмигрантам, как Н. И. Тургенев и И. Г. Головин.
107
Автор использовал колоссальный объем фактического материала.
Данный труд надолго сохранит значение незаменимого справочника, но в задачу В. Я. Гросула не входило изучение идеологии русского конституционализма и ее эволюции.
Среди монографий, посвященных оппозиционному движению
в России конца 1850–1860-х гг. и изданных в последние годы, выделяется книга И. А. Христофорова «Аристократическая оппозиция великим реформам»109. Это первая монография о так называемом «олигархическом» течении политической мысли. Автор
подробно, опираясь на разнообразные источники, реконструировал идеологию этого направления. Он отказался от однозначно негативного взгляда на «олигархов», подобных Н. А. Безобразову и
В. П. Орлову-Давыдову, как на «крепостников», лишенных какойлибо конструктивной социально-политической программы. Вслед
за Н. И. Иорданским и Т. Эммонсом, Христофоров убедительно
доказывает, что антиабсолютистское движение в России начала
1860-х гг. представляло собой заметную силу и пользовалось поддержкой большинства дворянства. Вместе с тем исследователь, по
нашему мнению, преуменьшает степень разногласий между «олигархами» и либеральными конституционалистами. Во многом это
связано с неиспользованием в работе изданий либеральной эмиграции. Между тем в журналах, издававшихся П. В. Долгоруковым,
и являвшихся органами русского либерального конституционализма, «олигархические» идеи Безобразова подвергались резкой критике110. Несмотря на этот, ставший уже традиционным, пробел,
сочинение Христофорова важно, поскольку в нем впервые в историографии предпринята попытка непредвзято охарактеризовать идеи
консервативных противников «великих реформ». Таким образом,
во многих работах, посвященных истории русского общественного
движения 1860-х гг., существует искусственный пробел, связанный с деятельностью и идеологией либерально-конституционной
эмиграции.
Еще менее приемлема ситуация, при которой сочинения эмигрантов-конституционалистов подвергаются поверхностной интерпретации, не основанной на анализе первоисточника. Остановимся
подробнее на весьма показательном, с нашей точки зрения, примере. В изданном сборнике «Либерализм в России» (1996 г.)111 была
предпринята попытка в живой, дискуссионной форме проанализировать основные этапы развития этого идейно-политического течения. Как нам представляется, наиболее аргументированные со108
ображения по данному вопросу, в том числе и по судьбе русского
либерализма «эпохи великих реформ», высказывались В. Ф. Пустарнаковым, который доказывал ошибочность мнения о второстепенности конституционного движения в России 1860-х гг. Оригинальным, в частности, выглядит мнение этого автора о тождестве
понятий «либерализм» и «конституционализм». К сожалению,
исследователь не только вслед за предшественниками недооценил
такое явление общественной мысли, как конституционалистская
эмиграция, но и неверно интерпретировал взгляды одного из ее
видных деятелей – П. В. Долгорукова. Так, Пустарнаков писал:
«Идея лишения государя права на суверенитет просматривается
в таком, например, высказывании в газете Л. Полонского (Л. А. Полонский – известный либеральный публицист второй половины
XIX в. – Л. Г.) «Страна»: «Надо, чтоб основные черты внутренних
политических мер внушались представителями русской земли и
потому лежали на их ответственности. А личность русского царя
пусть служит впредь только вполне симпатичным символом нашего национального единства. Эта идея существенно отличала
настоящий конституционный либерализм от <...> проекта князяэмигранта П. В. Долгорукова, который хоть и провозглашал лозунг
конституционной монархии, но „предписывал”, что государь не
должен подлежать никакой ответственности»112. Итак, Пустарнаков не признает «истинно конституционалистскими» взгляды
Долгорукова, не приводя при этом ссылки на его сочинения на том
основании, что князь высказывал идею о безответственности монарха за свои действия. В реальности же точка зрения Долгорукова
заключалась в следующем: «Все повеления и распоряжения царские должны быть подписаны министрами; иначе никто не обязан
их исполнять; <...> Государь не дает ответа никому, но министры
должны отвечать за всякое незаконное действие свое и за всякую
противозаконную подпись свою»113. Иначе говоря, Долгоруков
требовал, чтобы за незаконное распоряжение царя нес ответственность подписавший его министр. Поскольку же император не имел
бы права издавать указы самостоятельно, то его власть становилась
лишь символической. Между тем Полонский, на которого как на
своего рода «эталон» конституционализма ссылается Пустарнаков, предлагал именно такое понимание ответственности: за политические меры отвечают «представители русской земли» (т. е.
министры и депутаты парламента. – Л. Г.), а не государь, который
должен быть «символом» страны. Таким образом, взгляды Долго109
рукова и Полонского по этому вопросу тождественны, и их невозможно противопоставлять друг другу. Более того, если следовать
той логике, что принцип безответственности монарха противоречит принципам представительного правления, то многие современные конституционные монархии окажутся «ненастоящими». Так,
например, в конституции Испании 1978 г. содержится положение:
«Личность короля неприкосновенна и он не подлежит ответственности114 <...>. Акты короля скрепляются подписью председателя
правительства и в случае необходимости соответствующими министрами. <...> За акты короля несут ответственность лица, скрепившие их своей подписью»115. Аналогичная позиция закреплена и в
конституции Японии 1947 г.: «Все действия императора, относящиеся к делам государства, могут быть предприняты не иначе как
с совета и одобрения Кабинета, и Кабинет несет за них ответственность»116. Подобная традиция ведет свое начало еще с политической практики Англии XVIII в. Так, известный историк-юрист З.
М. Черниловский, повествуя о развитии английского конституционного права отмечает: «В 1711 г. <…> устанавливается принцип
неответственности монарха, выраженный формулой “король не
может делать зла” <…> Король неответствен, но министр может
быть предан суду»117. Эта система к середине XIX в. стала настолько общепринятой в конституционных государствах, что в 1864 г.
один из идеологов парламентаризма, А. Тьер, заявил, выступая во
французском Законодательном корпусе: «В монархии ответственность упадает на советников государя, лицо государя неизменно,
но министры сменяются по мере того, как изменяется общественное мнение, и страна таким образом управляет сама собою <…> Безответственность государя – лучшая гарантия свободы страны»118.
Таким образом, идея безответственности монарха и ответственности за его действия министров является одним из краеугольных
принципов конституционной монархии, и приверженность к ним
Долгорукова свидетельствует не о его «ненастоящем конституционализме», а скорее наоборот. Данный пример, на наш взгляд, весьма
характерен, и мы неслучайно уделили ему так много места. К тому
же это доказывает, что сочинения русских либеральных эмигрантов середины XIX в. не находятся в научном обиходе и не являются объектом внимательного изучения. Несомненно, тот факт, что в
обобщающем и самом серьезном на сегодня труде по истории отечественного либерализма взгляды ведущего пропагандиста идей бессословной конституции Долгорукова подвергаются столь поверх110
ностному рассмотрению, оторванному как от первоисточника, так
и от историко-юридического контекста, свидетельствует о существовании значительной историографической лакуны.
Знаменательным исключением из этой историографической традиции стала биографическая монография И. Н. Ермолаева, посвященная анализу политических взглядов П. В. Долгорукова, наиболее известного изгнанника-конституционалиста119. Автор смог
подробно проанализировать тему своего исследования и высказал
чрезвычайно важные соображения, касающиеся причин сравнительной безуспешности конституционной пропаганды в России
1860-х гг. Это первая подробная работа, адекватно характеризующая основные идеи долгоруковской публицистики. Однако в сочинении Ермолаева конституционализм Долгорукова интерпретируется как явление, в целом чуждое русской общественной жизни и
изолированное от политического движения времени реформ. Автор, на наш взгляд, явно недостаточно использовал подцензурную
публицистику. Так , например, долгоруковский проект продажи
государственных имуществ, характеризуемый Ермолаевым как совершенно оригинальный, являлся, как уже было показано, лишь
одним из многих аналогичных проектов, выдвигавшихся либералами «эпохи великих реформ»120. В монографии Ермолаева не
учитываются исторический и политический контексты, в которых
действовал Долгоруков. По этой причине в книге заметно преувеличивается степень своеобразия взглядов эмигранта. Многочисленные мемуарные, эпистолярные и делопроизводственные источники
свидетельствуют о широком распространении в России второй половины XIX в. идей «перемены образа правления». Этому способствовала сама атмосфера ожидания изменений, когда, как предполагалось, в стране вслед за отменой крепостного права должно
было неминуемо осуществиться конституционное преобразование.
Значительное воздействие на настроения русского «образованного
класса» оказывала и ситуация в Западной Европе, где за короткий
промежуток времени, с 1855 по 1860 г., абсолютные монархии или
потеряли суверенитет (Тоскана, Неаполитанское Королевство,
Парма, Модена), или стали конституционными (Австрийская империя). Взгляды Долгорукова, тем самым, явились только эхом настроений части русского общества.
Наряду с книгой Ермолаева следует назвать статью О. Ю. Абакумова121, посвященную анализу исторических разделов книги Долгорукова «Правда о России». Данная публикация содержит адек111
ватное изложение этой сравнительно частной темы. Однако работа
носит несколько описательный характер. С нашей точки зрения,
спорной представляется безоговорочная характеристика политических взглядов Долгорукова как «демократических»122, поскольку
публицист был противником всеобщего, прямого избирательного
права, так как именно на всенародное голосование опирался ненавистный Долгорукову режим Наполеона III («демократический
цезаризм»). Не вполне точен, на наш взгляд, и употребляемый Абакумовым термин «ограничение (а не уничтожение. – Л. Г.) самодержавия»123, поскольку Долгоруков являлся приверженцем создания в России законодательного народного представительства, а не
совещательного органа, отвечавшего устремлениям славянофилов
и совместимого с самодержавием.
Наконец, необходимо указать на посвященные истории и идеологии русской либерально-конституционалистской эмиграции работы автора настоящей монографии124.
В целом, следует признать, что данная тема изучена явно недостаточно. Издания русской конституционалистской эмиграции
редко используются в качестве исторического источника. Они
рассматриваются в историографии не как часть «кризиса верхов»
середины XIX в., а в качестве изолированного явления. Не исследована и общеевропейская политическая ситуация, оказывавшая
значительное воздействие и на либеральных эмигрантов, и на их
российских единомышленников. По нашему мнению, исследование конституционалистской эмиграции как части русского общественного движения середины XIX в., по существу, еще находится
в начальной стадии.
112
V
Распространение запрещенных изданий
в Санкт-Петербургском университете (1860-е гг.).
Реформы 1860-х гг. и реакция на них различных слоев и политических тенденций русского общества представляют собой один из
переломных моментов истории России, когда поиск оптимальных
путей развития страны становился предметом острых, а порой неразрешимых противоречий между властью и ее оппонентами. Неотъемлемым атрибутом таких периодов является распространение
оппозиционной литературы, особенно изданной за рубежом и проникающей сквозь все таможенные преграды. Петербургский университет в «эпоху великих реформ», как всегда на протяжении своей истории, являлся одним из центров общественного движения,
в том числе и радикального, будучи важнейшим очагом интеллектуальной деятельности, для которой часто характерно критическое
отношение к действительности, а значит, и к политике правительственных органов.
Хронологические рамки данной главы охватывают, в основном,
начало 1860-х гг., когда распространение запрещенных изданий
в империи было повсеместным и встречало почти всеобщее сочувствие. В 1862 г., например, заграницей издавалось 10 антисамодержавных периодических изданий, а пропаганда нелегальных сочинений шла полным ходом. Однако подъем ура-патриотических
и верноподданнических чувств, вызванный Польским восстанием
1863–1864 гг., полностью изменил настроения большинства русского общества. Вчерашние поклонники А. И. Герцена становились
не менее рьяными почитателями М. Н. Каткова и его травли любой
оппозиции. Запрещенная печать потеряла большую часть своей читательской аудитории. В 1864 г. за рубежом из десяти сохранился
лишь один антиправительственный орган, ослабевший «Колокол»,
которому в России остались верны лишь немногие стойкие народники. Начиналась реакция, в ходе которой шла не явная, но очевидная подготовка к новому взлету радикальной мысли, готовившему
будущих «семидесятников», у которых были уже другие кумиры –
М. А. Бакунин или П. Л. Лавров, – чем у их предшественников,
преклонявшихся перед Герценом. Таким образом, мы, признавая
несомненную преемственность между различными поколениями
113
русского освободительного движения, рассматриваем первую половину 1860-х гг. как особый период в истории распространения
нелегальной литературы, в том числе и в стенах Петербургского
университета. Данная тема неоднократно уже рассматривалась
в исторической литературе. Труды таких исследователей, как
И. Е. Баренбаум, Г. А. Тишкин, Р. Г. Эймонтова1,заложили основу
для плодотворного обсуждения этой проблемы. Дальнейшая систематизация сведений о круге чтения студентов-«шестидесятников»,
кружках распространителей нелегальных изданий и эволюции
студенческих политических настроений в начале 1860-х гг. представляет собой цель дальнейшего научного поиска.
Общественный подъем, связанный с надеждами на быстрое реформирование России после продемонстрировавшей гнилость основ
николаевской империи Крымской войны, нашел своих самых горячих глашатаев в среде университетской молодежи. Упования на
коренные перемены характеризовали ее умонастроения «эпохи великих реформ». Если старшее поколение, помнящее недавние грубые ограничения любой интеллектуальной деятельности, особенно
в годы так называемого «мрачного семилетия» (1848–1855 гг.),
было готово с радостью приветствовать малейшие послабления
жесткой николаевской системы, уходившей в прошлое вместе со
своим создателем, то иначе мыслило радикальное студенчество,
уже давно хорошо знакомое с западными либеральными и социалистическими учениями, несмотря на все репрессивные усилия
властей.
Немалую роль в усилении интереса к запрещенным изданиям
сыграли европейские революции 1848 г. Близкий к кружку петрашевцев историк и публицист А. П. Милюков рассказывал о том
времени: «Из-за границы проникало контрабандным путем масса
либеральных сочинений, как ученых, так и чисто литературных;
во французских и немецких газетах, несмотря на их кастрированье, беспрестанно проходили возбудительные статьи; а между тем у
нас, больше чем когда-нибудь, стеснялась научная и литературная
деятельность, и цензура заразилась самой острой книгобоязнью»2.
Подобный контраст между подавляемой русской печатью и относительно свободными условиями литературной деятельности на Западе вызывал возмущение в среде молодежи и благоприятствовал
контрабанде недозволенных цензурой сочинений. Чрезвычайно
выразительно высказался на эту тему известный педагог, придерживавшийся либеральных убеждений, В. Я. Стоюнин: «К запре114
щенным книгам влекло нас естественное стремление ума расширить круг сведений и фактов. Тут не было никаких злых умыслов,
никаких преступных наклонностей. Приученные к тайнам, окружавшим нас, и к явной лжи, выдаваемой за правду, мы были уверены, что потому иные книги и запрещались, что в них раскрывалась
тайна»3.
Студентам Петербургского университета легко было получить
запрещенные книги. Об этом свидетельствуют мемуары современников. Видный историк общественной мысли и родственник одного из таких студентов, Н. Г. Чернышевского, А. Н. Пыпин писал:
«Я очень хорошо помню особого рода букинистов-ходебщиков
– тип, с тех пор исчезнувший (он становился ненужен). Эти букинисты, с огромным холщовым мешком за плечами, ходили по
квартирам известных им любителей подобной литературы (через
которых находили и других любителей) и, придя в дом, развязывали свой мешок и выкладывали свой товар: это бывали сплошь запрещенные книги, всего больше французские, а также немецкие.
<…>. Сделка совершалась на взаимном доверии, – и доверие было
большое»4. Эти сведения почти до мелочей подтверждал будущий
управляющий Государственным банком Е. И. Ламанский: «Обыкновенно у каждого из нас был свой букинист, который отлично знал
все запрещенные книги, особенно серьезные, и время от времени
наведывался к своим покупателям, снабжая их запрещенною литературою по интересовавшим вопросам. <…> Доставляемыми нам
таким образом книгами мы зачитывались по ночам»5.
Санкт-Петербург являлся политическим и культурным центром
империи. Именно туда прибывала из-за границы основная масса
иностранных сочинений, доставляемых в страну. Таможня и цензура не были способны справиться с потоком книжной контрабанды, ибо ее распространение объяснялось непреодолимым желанием русского общества, особенно молодежи, получать недоступную
иными путями информацию. Даже глава цензурного ведомства
М. Н. Похвиснев с горечью признавал в 1868 г.: «Достать даже
самую запрещенную книгу, с небольшой приплатой к розничной
цене, как известно, весьма нетрудно <…>. Прекратить эту противозаконную торговлю не представляется возможным»6.
Запрещенные издания стали одним из источников формирования социалистических и атеистических идей молодого поколения.
Известный эмигрант 1860-х гг. В. И. Кельсиев вспоминал: «Все что
только исходило из правительственной среды, вперед не пользова115
лось доверием; все, что заявляло себя против правительства и его
действий, вперед могло рассчитывать на сочувствие и поддержку.
Запрещенные книги неминуемо стали казаться иногда чуть ли не
откровением свыше, и достоинство их стало тоже неминуемо оценяться не по содержанию, а по степени запрещенности. Что же мы
находили в этих книгах? Крайние революционные и философские
теории»7.
В атмосфере общественного подъема начала 1860-х гг. студенты
Петербургского университета активно читали «Колокол» и другие
запрещенные сочинения. Тогдашний учащийся филологического
факультета, затем видный литературный критик А. М. Скабичевский описывал весьма характерный случай, ярко иллюстрировавший как легкодоступность подобных изданий, так и двусмысленность положения и настроений университетского начальства.
А. М. Скабичевский входил в студенческий кружок, в котором
участвовал и Д. И. Писарев. Будущий властитель дум молодежи болел тяжелым нервным расстройством и был помещен в лечебницу,
о которой в «Колоколе» печаталась компрометирующая информация. Товарищи Писарева, безоговорочно верившие лондонскому
изданию, решили встать на защиту друга и искать справедливости у попечителя Петербургского учебного округа И. Д. Делянова.
Студенты безбоязненно направились к нему во всеоружии: «Шли
мы по Невскому проспекту, неся в руках открыто, словно нарочно
напоказ, как знамя нашего протеста, номер «Колокола» с его своеобразным Лондонским шрифтом, причем нам и в голову не приходило, что мы подвергались опасности быть задержанными»8.
Поразительна сочувственно-отеческая реакция Делянова, будущего реакционного министра народного просвещения в 1880-е гг.:
«Господа, помилуйте, как вы опрометчивы! Хоть бы вы в бумажку
завернули вашу газетку, а то так и несли в праздничный день по
Невскому. Неужели вы не знаете сколько глаз на нас всех смотрит,
особенно же на студентов»9. В данном случае особенно примечательно, что представитель административной власти, призванный
по своей должности бороться с проникновением запрещенных изданий, откровенно заискивал перед студентами, демонстрируя сочувствие их «неблагонадежным» поступкам. Такое поведение являлось отражением сложных общественных процессов «эпохи великих реформ», когда сановники не скрывали своих либеральных
идей и даже щеголяли ими, а герценовские издания можно было,
по свидетельству самих чиновников, в частности автора одного из
116
самых либеральных проектов цензурной реформы М. А. Корфа,
найти в «каждом кармане»10.
Студенты Петербургского университета активно подражали своим лондонским кумирам, преклоняясь перед их борьбой с застоем
и реакцией. В конце 1857 г. учащиеся крупнейшего столичного
ученого заведения стали выпускать, очевидно не сохранившийся
до наших дней, рукописный журнал «Колокол», или «Колокольчик», который не только названием напоминал о грозном набате
А. И. Герцена и Н. П. Огарева 11. О смелости и некоторой бесшабашности вольнодумных студентов, регулярно получавших издания Вольной типографии, говорит эпизод, как ни странно не
вызвавший большого скандала. 4 октября 1860 г. в университете
был вывешен аншлаг о подписке на «Колокол» и «Полярную звезду»12. Хотя для некоторых учащихся знакомство с запрещенными
изданиями являлось проявлением моды, соответствовавшей либеральному «духу времени» 1860-х гг., несомненно, что большинство
студентов столичного университета вполне искренно и с восторгом
воспринимали разоблачения и советы лондонских эмигрантов.
А. И. Герцен возлагал на студенческую молодежь надежды как
на защитника свободного будущего России. Тем неподдельнее звучали его призывы и советы учащимся быть достойными своего высокого предназначения. В 1859 г. Герцен писал, обращаясь к ним:
«Мы решаемся умолять вас быть осторожными, вы можете погубить не только себя, но гораздо больше. <…> Силы ваши – силы
России, берегите их для нее, не тратьте их по-пустому, нам столько
дела впереди, столько борьбы!»13. Этот призыв не остался не услышанным. Известный либеральный публицист С. С. Громека, адресуясь к Герцену, восторженно констатировал: «Студенты, кажется,
серьезно оглянулись на самих себя, особенно после вашего воззвания, исполненного такой теплоты и силы. Некоторые из студентов
стали горячо взывать к товарищам, что <надо> приняться за дело
и за науку»14. Не нуждаются в комментариях экзальтированные
слова студента Петербургского университета Н. Галшевского, написанные им в 1858 г.: «Спасибо Герцену за его „Звезду”, за его
„Колокол”, может быть, он своим звоном пробудит других и многих от летаргического оцепенения. Это новый мессия для нас»15.
Осведомленный мемуарист Л. Ф. Пантелеев, однако, вносит некоторый диссонанс в утверждение о всеобщей распространенности
среди петербургских студентов сочинений эмигрантов, хотя и признает знакомство с ними: «Здесь уместно сказать о лондонских из117
даниях. Они, конечно, доходили до студентов, но достать их было
нелегко; лишь на третьем курсе, сблизившись с Яковлевым, я стал
довольно часто иметь „Колокол”; труднее было добывать „Полярную звезду” и другие издания, выходившие за границей; так, только после долгих поисков я заполучил „Записки Екатерины II”».
Надо заметить, что лондонские издания, кроме тех, что случайно
провозились туристами, могли проникать к студентам из двух источников: или, так сказать, от старших, то есть по большей части
людей с официальным положением („Колокол” особенно распространен был в кругу правительственных лиц), вообще людей осторожных, или через некоторых книгопродавцев-букинистов, видевших в продаже их хоть и рискованное, но выгодное дело. Из таких
книгопродавцев, кажется, шире всех вел дело И. А. Исаков, торговавший под Думой. Но цены брали не малые, значит, для большинства студентов не по карману»16. Вместе с тем следует учитывать,
что не дозволенная иностранной цензурой книга, купленная одним
студентом, читалась его товарищами, которые не могли по финансовым возможностям ее приобрести, а, следовательно, распространение запрещенных изданий в Петербургском университете, несомненно, было шире, чем об этом писал Пантелеев.
Следует отметить большую роль в пропаганде радикальных идей
книжного магазина Н. А. Серно-Соловьевича, в котором работала
приказчиком одна из активных деятелей женского и студенческого
движения М. В. Энгельгардт17. Его владелец был одним из самых
авторитетных публицистов «Современника» и корреспондентов
А. И. Герцена. Цели Серно-Соловьевича и хозяина дочернего магазина В. В. Яковлева, как признавали современники, заключались
в распространении «Колокола» и прокламаций18. По всей вероятности, в этих книжных лавках хранилась и другая нелегальная литература. Если же учесть, что студентам издания выдавались чуть
ли не даром, становится понятно то значение, которое имел этот
канал революционной пропаганды для Петербургского университета19.
К 1861 г. настроения студенчества радикализовывались в соответствии с аналогичным изменением общественных настроений
в целом. Атмосфера в университете была настолько накалена, что
для открытого проявления недовольства требовался лишь повод.
Пиком оппозиционной активности петербургских студентов стал
их протест против новых, ограничивавших права учащихся, распоряжений начальства, выразившийся в волнениях 1861 г. Несо118
мненное активное влияние на эти важные исторические процессы
оказывала публицистика русских эмигрантов. В университете внимательно читалась появившаяся тогда (изданная в Лондоне) прокламация Н. В. Шелгунова и М. Л. Михайлова « К молодому поколению». Она и предназначалась для студентов, на которых возлагались большие надежды как на ведущую силу революционного
преобразования России. О впечатлении, которое произвела листовка в стенах университета, выразительно свидетельствовал видный
деятель студенческого движения Н. Я. Николадзе: «Это была первая ласточка наступающей смуты <…>. Все в прокламации представляло для нас интерес откровения. Не то, чтоб оппозиционная
литература была нам неведома: многие из нас читали «Колокол»,
«Полярную Звезду» и другие издания Герцена <…>. Но там была
насмешка, язвил сарказм, а тут звучал прямой призыв к восстанию, не для исправления, а для свержения всего строя»20.
Реакция учащихся на пламенное обращение к ним оказалась
почти единодушно восторженной. Обратимся снова к достоверным
мемуарам Н. Я. Николадзе: « Все были в восторге, что обойдена
цензура, что призыв к восстанию гуляет по белу свету под самым
носом у ненавистной власти»21. Герценовский «Колокол», негодовавший на правительственное решение крестьянского вопроса и репрессии против польского освободительного движения, также перестал призывать студентов к осторожности: «Куда же вам деться,
юноши, от которых заперли науку? <…> В народ! К народу! – вот
ваше место, изгнанники науки <…>. Хвала вам! Вы начинаете новую эпоху, вы поняли, что время шептанья, дальних намеков, запрещенных книг проходит. Вы тайно еще печатаете дома, но явно
протестуете»22. Н. П. Огарев красноречиво обращался к сочувствующей молодежи: « Вперед, юное поколение! Из душных аудиторий
схоластики в ширь свободного понимания и общественной деятельности! Оставь мертвую букву и создай живую мысль. Иди воином во
имя общей истины и народной свободы! Пускай закроют университеты, и да возникает живая, повсюдная наука»23. Эти слова нашли восторженный отклик у студентов: «Когда в Петербург пришли
новые номера «Колокола» со статьей «Исполин просыпается» и со
списком студентов, захваченных 13 октября (1861 г. – Л. Г.), т. е.
с нашими фамилиями, мы были на седьмом небе: поймите, ведь это
в нашем лице впервые просыпается исполин – Россия. Наши волнения тут описывались как начало новой эры в истории государства Российского. Ну, как тут не возмечтать, не пожелать участия
119
в дальнейших подвигах»24. Очевидно, что «подвигами» в данном
случае называлась революционная деятельность, проявлявшаяся
в различных формах.
Следует отметить роль, которую играли в студенческом движении девушки, стремившиеся, несмотря на все бюрократические
препоны, к университетскому образованию. Особенно активны
были кружки А. П. Сусловой и А. П. Блюммер, в которых читались запрещенные антирелигиозные книги Л. Фейербаха и, конечно же, оппозиционные прокламации25. Особенно большой интерес
в этом отношении вызывает деятельность Блюммер. Ее родной брат
Л. П. Блюммер редактировал в 1862–1864 гг. несколько эмигрантских журналов. Абстрагируясь от не вполне ясных сведений о личности эмигранта, отметим, что его журналы принадлежали к малоизученному в историографии либерально-конституционалистскому
направлению общественной мысли русской эмиграции, которое
не встречало восторженного отклика со стороны увлеченной социализмом молодежи26. Однако допустимо предположение, что
сестра журналиста и их университетские друзья могли быть корреспондентами и распространителями антисамодержавных изданий
Блюммера и близкого к нему по взглядам П. В. Долгорукова. Один
из сотрудников Блюммера патетически восклицал: «За неимением
оригинального материала давайте нам переводы на русский язык
лучших иностранных сочинений, которые потому только и запрещены у нас, что лучшие. Не беспокойтесь, все пройдет в Россию.
Каждый из нас провезет туда драгоценную ношу под носом у таможен и жандармов»27. Эти слова не были пустым бахвальством.
Члены кружков Сусловой и Блюммер могли бы подписаться под
таким смелым, но искренним заявлением. Безусловно, движение
за права женщин органично вливалось в студенческую борьбу с самодержавным режимом28.
Недовольство русского студенчества политикой царских властей выражалось в начале 1860-х гг. не только в открытых политических демонстрациях, но и в распространении не дозволенных
цензурой иностранных сочинений. Причем, в отличие от предыдущего периода, речь шла уже о пропаганде идей, высказанных в таких изданиях, в нестуденческой среде. Ярким примером такого
рода стало использование студентами Петербургского университета нелегальной литературы во время преподавания в воскресных
школах. Их целью стало распространение среди стремящегося
к знаниям простонародья антирелигиозных и антисамодержавных
120
идей. На уроках читались прокламации, а вместо Библии рассказывалась «естественная история» по Ч. Дарвину29.
Особенно опасными для самодержавия были попытки радикалов привлечь на свою сторону войска. Студенты Петербургского
университета и тут оказались в первых рядах. В 1862 г. за агитацию среди солдат, чтение им «Колокола» и другой нелегальной
литературы в казармах арестовали одного из лидеров университетских волнений А. Яковлева30. Русская революционная демократия
возлагала большие надежды на солдат, им посвящались отдельные
прокламации. Именно в этом контексте следует рассматривать действия Яковлева, того самого студента, о котором упоминал в уже
цитированном нами отрывке Л. Ф. Пантелеев как об одном из самых активных распространителей герценовских сочинений.
Мы уже приводили свидетельства известных чиновников, публицистов, мемуаристов о бессилии власти в борьбе против распространения запрещенных изданий. Часто репрессии приводили
к результатам, прямо противоположным тем, на которые рассчитывала правящая администрация. К примеру, высылка студентов
в Поволжье за пропаганду недозволенных сочинений лишь способствовала проникновению революционных взглядов в самые «медвежьи уголки» империи31.
Несомненно участие в пропаганде нелегальных изданий профессоров Петербургского университета, что вызывало пристальное
внимание III отделения. В 1862 г. у адъюнкт-профессора Б. Ф. Калиновского было конфисковано на таможне 30 экземпляров «Колокола»32. Понятно, что такое количество герценовских изданий
предназначалось для их распространения, в том числе, и в студенческих аудиториях. Все неубедительные попытки Калиновского
оправдаться перед властями встречали крайне недоверчивое отношение. В самом деле, оказалось, что он и у Герцена успел побывать,
якобы из чистого «любопытства»33. Перед преподавателем, который являлся к тому же редактором малоизученного либерального
полуславянофильского журнала «Светоч», был поставлен крайне
жесткий вопрос: «Какого рода любопытство влекло его, профессора русского университета, сближаться с человеком, злонамеренно
действующим против нашего правительства?»34. Не добившись от
Калиновского раскаяния и выдачи сообщников, власти выслали
его в Астраханскую губернию под надзор полиции. А сколько таких преподавателей ускользнуло из поля зрения карательных органов самодержавия!
121
Отнюдь не являлось преувеличением меланхолическое замечание одного из сотрудников либерального эмигрантского журнала
«Будущность» (маловероятно, учитывая стилистические особенности, чтобы автором статьи являлся редактор издания известный
эмигрант-конституционалист П. В. Долгоруков): «Социалистов
в России весьма много, но учились они не из русских статей, а из
иностранных о том книг, о невпуске коих в пределы России может
мечтать только больно-неопытная голова»35. Именно к этим социалистам обращался со страниц «Колокола» А. И. Герцен в 1862 г.:
«Пути провоза книг через русскую границу устроить очень легко
<…>. Когда вы устроите постоянные прямые пути, тогда мы будем
печатать вместо каждой тысячи – десять тысяч (экземпляров герценовских изданий. – Л. Г.) <…>. Перепечатывайте внутри России
все наши издания, Россия велика, – как не спрятать в ней типографского ящика»36. Итак, Герцен прямо указывал своим единомышленникам на слабость таможенного надзора в борьбе с проникновением в страну запрещенной литературы и выдвигал программу
распространения собственных и близких к нему по духу сочинений
в России37.
К тому времени рекомендации «Колокола» уже активно выполнялись, наглядно демонстрируя полное бессилие иностранной цензуры и других органов контроля за ввозом зарубежных изданий.
Неудивительно, что наибольшую активность в деле пропаганды
изданий Герцена играли поляки – студенты Петербургского университета. Сплоченные в хорошо организованное землячество, они
ненавидели царизм, считая его главным виновником порабощения
и разделов Польши. К тому же польские революционеры еще в николаевское царствование создали целую сеть распространителей
нелегальных изданий, которые, рискуя жизнью, доставляли своим единомышленникам драгоценную книжную ношу. Эти навыки
пришлись как нельзя более кстати и в 1860-е гг., когда Петербургское польское студенческое общество учредило библиотеку. В сущности, библиотек было две; одна содержала только легальные книги, зато в другой, размещавшейся на Большой Никитской улице,
содержались всевозможные сочинения, запрещенные цензурой
иностранной.
Нелегальные издания выдавались всем желающим студентам, и
тем самым эта библиотека играла важную роль одного из центров
оппозиционных настроений, что имело большое значение и для
польского национально-освободительного движения в период под122
готовки восстания 1863–1864 гг.38 Не следует считать этот факт
чем-то исключительным и характеризующим настроения только
части студенчества.
Польское землячество было лишь более сплоченным, чем
остальные, но симпатии к русским эмигрантам были характерны
почти для всего петербургского студенчества, независимо от национальности. Использование университетских книгохранилищ
для пропаганды нелегальных изданий осуществлялись учащимися
с завидной изобретательностью. Номера «Колокола» можно было
легко там найти вклеенными в легальные студенческие научные
сборники Петербургского университета39. Власти ничего не могли
с этим поделать.
Еще в апреле 1859 г. московский университетский кружок «Библиотека казанских студентов» начал переиздание запрещенных
в России сочинений. Этот процесс продолжался до 1861 г. Разумеется, в основном, выпускались книги А. И. Герцена, но в то же
время общество занималось переводом и изданием работ западноевропейских философов, направленных против христианства и
мистицизма. Среди них были книги Л. Фейербаха «Лекции о сущности религии», радикального бельгийского историка Ф. Лорана
«Христианство» и знаменитое сочинение немецкого материалиста
Л. Бюхнера «Материя и сила»40. Этот факт свидетельствует о распространенности среди московских студентов, как и у их петербургских товарищей, строго запрещенных цензурой подлинников
иностранных произведений. Выбор издаваемых авторов не являлся случайным, а, напротив, был тщательно выверенным. Недаром
И. С. Тургенев, стремясь придать Базарову, герою романа «Отцы и
дети», типические черты русских «нигилистов», сделал одной из
его любимых книг «Материю и силу»41.
Принципиальное значение имеет то, что «Библиотека казанских студентов» занималась переводами на русский язык изданий,
проповедовавших материализм и атеизм, поскольку такие сочинения могли распространяться среди не знающих иностранные языки и, следовательно, не знакомых с зарубежными подлинниками
людей, не принадлежавших к привилегированным слоям. Такого
рода пропагандистской и переводческой работой занимались главным образом учащиеся медицинского факультета, что вполне объяснимо, так как реалистические трактовки философских проблем,
содержавшиеся в подобных сочинениях, соответствовали научным
представлениям этих студентов. Вместе с тем переводческая дея123
тельность нередко мешала академической успеваемости студентов.
Как вспоминал близкий в то время к социалистическим кружкам
Л. П. Блюммер, «те же самые личности, что никогда не являлись
на лекции профессора, целые ночи просиживали за переводом
Лорана»42. Впрочем, очевидно, что для квалифицированного издания заграничной философской литературы требовался высокий
уровень образования, поэтому не следует представлять студентовпереводчиков «недоучками», прогуливавшими занятия.
Несомненно, что такая деятельность учащихся способствовала
радикализации студенчества, проявившейся во время волнений
в университетах в 1861 г., и отражала пренебрежение определенной
и значительной части общества к запретам зарубежных произведений печати. Как установило замятое в итоге расследование дела об
издании недозволенных сочинений, они доставлялись в Москву из
Петербурга книгопродавцу Кундту его столичным комиссионером
Шмидекампфом. При этом было обнаружено, что запрещенные
издания получались торговцами прямо из Комитета цензуры иностранной за взятки низшим чиновникам этого органа43.
Мы не случайно столь подробно остановились на деятельности
московских студентов. Есть все основания считать, что она тесно
координировалась с учащимися Петербургского университета.
Уже упоминавшийся Н. Я. Николадзе вспоминал, как руководители нелегального издательства «приезжали из Москвы со своими
изданиями Бюхнера, Фейербаха «Сила и материя», «Сущность религии»44. Таким образом, очевидно, что чтение и распространение
недозволенных произведений печати становилось в те годы общим
явлением для всего российского студенчества. Причем следует отметить, что, как только в конце 1860-х гг. вновь активизировалось
студенческое движение, сразу же появились сведения о распространении на сходках «Колокола» и иной нелегальной литературы45. Широкое распространение в России запрещенных изданий
являлось достаточно закономерным. Причины этого явления афористично высказал Я. П. Полонский: «Чем строже цензура, тем
бесцензурнее разговоры»46. Иными словами, жесткий цензурный
контроль лишь загонял вглубь и делал более острым общественное
недовольство правительственной политикой. Бесспорно, это в особенности относится к традиционно самой радикальной части образованного общества – студенчеству.
Даже чиновники, призванные бороться с недозволенными сочинениями, порой признавали не только историческую обусловлен124
ность, но и оправданность знакомства молодежи с запрещенными
изданиями. Показательна, в этом смысле, позиция уже цитированного нами Я. П. Полонского. Его положение было особенно двусмысленным: либеральный поэт и одновременно цензор иностранной литературы, хотя и не очень старательный. И все же он нашел
исполненные симпатии слова, обращенные к русской «нигилистке», как и ко всей радикальной молодежи 1860-х гг. Петербургского и других университетов:
Пытливым огнем из-под темных ресниц
Мерцая, в ней мысль загоралась.
В те дни много-много запретных страниц
В бессонные ночи читалось…
Ее жажда правды томила до слез;
На Западе бури шумели,
И к нам проникал за вопросом вопрос,
Как ветер свистя в наши щели.
От этого вольного ветра спасти
Нельзя лицемерной морали,
Когда люди свято велят нам блюсти
Все то, что они попирали.47
125
Примечания
I
1 Аристотель. Политика // Сочинения: в 4 т. М., 1983. Т. 4. С. 559.
2 Максим Валерий. Достопамятные деяния и изречения. СПб., 2007.
С. 162.
3 Плутарх. Ликург // Сравнительные жизнеописания: в 3 т. М., 1961.
Т. 1. С. 58.
4 Печатнова А. Г. История Спарты (период архаики и классики). СПб.,
2002. С. 29–30.
5 Подробнее о нем см.: Трохачев С. Ю. Валерий Максим и его история
в поучительных анекдотах // Максим Валерий. Указ. соч. С. 3–15.
6 Платон. Законы // Сочинения: в 3 т. М., 1972. Т. 3. Ч. 2. С. 163.
7 Ксенофонт. Агесилай // Сократические сочинения. М., 2003.
С. 630.
8 Плутарх. Застольные беседы. Л., 1990. С. 139.
9 Печатнова А. Г. Указ. соч. С. 63.
10 Тацит. К. Анналы // Сочинения: в 2 т. Л., 1969. Т. 1. С. 129.
11 Цит. по: Васильевский В. Г. Политическая реформа и социальное
движение в Древней Греции в период ее упадка. СПб., 1969. С. 135.
12 Цицерон М. Т. О государстве // Диалоги. М., 1966. С. 22.
13 Там же. С. 45.
14 Зосим. Новая история. Кн. 1 // Античный мир. Белгород, 1999.
С. 157.
15 Платон. Письма VIII // Сочинения: в 3 т. М., 1972. Т. 3. Ч. 2.
С. 556.
16 Цицерон М. Т. Указ. соч. С. 49–50.
17 Олар А. Политическая история Французской революции. М., 1938.
С. 15.
18 Радищев А. Н. [Примечания] // Мабли Г. О. Размышления о греческой истории или о причинах благоденствия и несчастия греков. СПб.,
1773. С. 17.
19 Там же. С. 126.
20 Печатнова А. Г. Указ. соч. С. 66.
21 Валерия Максима изречений и дел достопамятных книг девять.
СПб., 1771. Ч. 2. С. 381.
22 Лотман Ю. М. Радищев и Мабли // Избр. статьи. Таллин, 1992. Т. 2.
С. 113–114.
23 Аристотель. Указ. соч. С. 417.
24 О сходстве спартанского эфората с римским народным трибунатом
см.: Печатнова А. Г. Указ. соч. С. 66.
25 Там же. С. 67.
26 Мабли Г. О. Размышления о греческой истории... С. 209–210.
126
27 Мабли Г. О. Об изучении истории // Об изучении истории. О том, как
писать историю. М., 1993. С. 122.
28 Карамзин Н. М. Предисловие // История государства Российского.
Калуга, 1994. Т. I–IV. С. 9.
29 Мабли Г. О. Об изучении истории... С. 128–129.
30 Там же. С. 134.
31 Там же. С. 148.
32 Подробнее о воздействии книги Г. О. Мабли на русскую общественную мысль см.: Мезин С. А. Взгляд из Европы: французские авторы
XVIII в. о Петре I. Саратов, 1999. С. 142–143.
33 Якушкин И. Д. Записки // Верные сыны отечества. Воспоминания
участников декабристского движения в Петербурге. Л., 1982. С. 59.
34 См., напр.: Лотман Ю. М. П. А. Вяземский и движение декабристов // О русской литературе: ст. и исслед. (1958–1993). СПб., 2005. С. 413–
524.
35 Вяземский П. А. Записка о князе Вяземском, им самим составленная // Записные книжки. М., 1992. С. 319.
36 Вяземский П. А. Записные книжки. 1813–1848. М., 1963. С. 32.
37 Кайданов И. К. Основания всеобщей политической истории. Ч. 1:
Древняя история. Спб., 1814. С. 128.
38 Там же.
39 Там же.
40 Там же. С. 130.
41 Корнилович А. О. Записки из Алексеевского равелина. М., 2004.
С. 180.
42 Там же.
43 Там же.
44 Там же. С. 181.
45 Маколей Т. Б. Истоки Французской революции // Маколей Т. Б. Англия и Европа. Избранные эссе. СПб., 2001. С. 189.
46 Смарагдов С. Н. Руководство к познанию древней истории для средних учебных заведений. Спб., 1840. С. 167.
47 Там же. С. 171.
48 Володин А. И., Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Чернышевский или Нечаев? О подлинной и мнимой революционности в освободительном движении России 50–60-х годов XIX века. М., 1976. С. 65–90.
49 Шлоссер Ф. К. Всемирная история. СПб., 1861. Т. 1. С. 288.
50 Бузескул В. П. Введение в историю Греции. Обзор источников и очерк
разработки греческой истории в XIX и в начале XX в. СПб., 2005. С. 337.
51 Хвостов М. М. История Греции: курс лекций. М., 2007. С. 31.
52 Писарев Д. И. Наша университетская наука // Писарев Д. И. Полн.
собр. соч. и писем: в 12 т. М., 2002. Т. 5. С. 22.
53 Грот Дж. Из истории Греции Грота // Русское слово. 1860. № 12.
Приложение. С. 3.
54 Там же // Русское слово. 1860. № 11. Приложение. С. 22.
127
55 Записка П. А. Валуева Александру II «Общий взгляд на положение
дел в Империи с точки зрения охранения внутренней безопасности государства» // Судьбы России. Проблемы экономического развития страны
в XIX – начале XX в. Документы и мемуары государственных деятелей.
СПб., 2007. С. 134.
56 Там же.
57 Долгоруков П. В. Правда о России, высказанная князем Петром Долгоруковым. Париж, 1861. Т. 2. С. 264.
58 «Великорусс» № 3 // Чернышевский Н. Г. Письма без адреса. М.,
1983. С. 314.
59 Долгоруков П. В. Письмо Императору Александру II // Правдивый.
1862. № 1. 27 марта. С. 4–5.
60 Дело Чернышевского: сб. док. Саратов, 1968. С. 593.
61 <Тихомиров Л. А.?> <С чего начинать преобразование?> // Народная воля. 1881. № 6. 23 окт. С. 6.
62 Васильевский П. Г. Указ. соч. С. 100.
63 Там же. С. 101.
64 Чичерин Б. Н. История политических учений. СПб., 2006. Т. 1.
С. 86.
65 Там же. С. 404.
66 Янжул И. И. О пережитом и виденном // Московский университет
в воспоминаниях современников. М., 1989. С. 464.
67 Чичерин Б. Н. Конституционный вопрос в России // Опыт русского
либерализма: антол. М., 1997. С. 75.
II
1 Гусман Л. Ю. Князь П. В. Долгоруков и Комитет «Великорусса» (к постановке проблемы) // Россия в девятнадцатом веке: политика, экономика, культура: сб. науч. ст. СПб., 1996. Ч. 3. С. 45–51. В дополнение к фактам и соображениям, изложенным в данной статье, следует отметить, что
именно П. В. Долгорукову принадлежит перевод на французский язык
всех трех номеров «Великорусса»; тем самым эмигрант знакомил европейское общественное мнение с высказанными в прокламации идеями и выражал солидарность с «Комитетом Великорусса» (см.: Dolgoroukow P. Des
reformes en Russie. Paris: Bruxelles, 1862. P. 286–310).
2 Ермолаев И. Н. Политический контекст обвинений князя П. В. Долгорукова на парижском процессе (1861–1862 гг.). // Вестн. Моск. ун-та.
Сер. 8. 1996. № 2. С. 18–29.
3 Краткую характеристику политическим взглядам Л. П. Блюммера
дал Н. Г. Сладкевич, однако он, по нашему мнению, преувеличил степень
их умеренности и не использовал целый ряд важных публикаций Блюммера (см. Сладкевич Н. Г. Очерки истории общественной мысли России в
конце 50-х – начале 60-х годов XIX века. Л., 1962. С. 118–121).
128
4 Стоюнин В. Я. Без истории и без преданий // Древняя и новая Россия.
1879. № 1. С. 13.
5 Кельсиев В. И. Исповедь // Литературное наследство. Т. 41–42. М.,
1941. С. 270.
6 Тишкин Г. А. Студенческое движение в Петербурге в конце 50-х – начале 60-х гг. XIX века: автореф. дис. … канд. ист. наук. Л., 1973.; Он же.
Рукописные издания студентов университета в 1857–1858 годах // Очерки
по истории Ленингр. ун-та. Л., 1976. С. 77.
7 Из архива В. Я. Богучарского. Л. Ф. Пантелеев – В. Я. Богучарскому. 22 мая 1911 г. // История и историки: историогр. ежег. 1976. М.,
1979. С. 382.
8 Долгоруков П. В. Леонид Блюммер – агент русской тайной полиции //
Листок, издаваемый князем Петром Долгоруковым. 1864. № 19. 28 апр.
С. 149.
9 Блюммер Л. П. Студенческие волнения в Москве в 1861 г. (Из воспоминаний участника) // Европеец. № 6–10.
10 Власенко Т. С. О революционной деятельности в «библиотеке казанских студентов» // «Эпоха Чернышевского». Революционная ситуация
в России 1859–1861 гг. М., 1978. С. 88–100.
11 Суворин А. С. Письма к М. Ф. Де-Пуле // Ежег. рукоп. отд. Пушкинского дома на 1979 г. Л., 1981. С. 138, 171.
12 Долгоруков П. В. Леонид Блюммер – агент русской тайной полиции // Листок... 1864. № 19. 28 апр. С. 147–149.; Интересен и отзыв о
личности Л. П. Блюммера, принадлежащий перу известного историка
литературы С. А. Венгерова, который знал публициста уже в 1870-е гг.:
«Поверхностное отношение и нежелание поработать сколько-нибудь серьезно, в связи с отсутствием нравственных устоев, привели к тому, что
из талантливости Блюммера ничего не вышло. < …> Ни на что продолжительно (sic!) дурное этот легкомысленный жуир не был способен» (см.:
Венгеров С. А. Критико-биогр. слов. русских писателей и ученых ( от начала русской образованности до наших дней). Спб., 1892. Т. 3. С. 443–
444).
13 Ронин В. Между реформами и революцией. Русские в Бельгии. 1862–
1905 // Страна синей птицы. Русские в Бельгии. М., 1995. С. 104.
14 Долгоруков П. В. Леонид Блюммер – агент русской тайной полиции //Листок... 1864. № 19. 28 апр. С. 149.
15 Блюммер Л. П. Два слова противникам г. Чичерина // Северная пчела. 1861. № 275. 9 дек.
16 < Минаев Д. Д. > Дневник темного человека // Русское слово. 1861.
№ 12. С. 10.
17 Там же. С. 32.
18 Герцен А. И. Исполин просыпается! // Собр. соч.: в 30 т. М.,
1958. Т. XV. С. 175.
19 Блюммер Л. П. Защита московских профессоров (Письмо к издателю) // Колокол. Л. 119–120., 1862. 15 янв. С. 996–997.
129
20 Нельзя,
однако, исключать возможность принадлежности
Л. П. Блюммеру неоконченной статьи «Польша и Украина» // Будущность. 1861. № 25. 31 дек. С. 198–200.
21 Блюммер Л. П. Проспект // Свободное слово. Вып. 1. С. 1–2.
22 Там же. С. 3.
23 Блюммер Л. П. От редакции // Cвободное слово. Вып. 1. С. 62–
64.
24 Долгоруков П. В. Новый русский журнал // Правдивый. 1862. № 1.
27 марта. С. 5.
25 См., напр.: Долгоруков П. В. Программа журнала // Будущность.
1860. № 1. 15 сент. С. 1–2; Он же. О перемене образа правления в России.
Лейпциг, 1862.
26 Блюммер Л. П. Слухи // Свободное слово. 1862. Вып. 3. С. 228.
27 Блюммер Л. П. Уставная грамота русского государства // Свободное
слово. 1862. Вып. 2. С. 88.
28 Там же. С. 84.
29 Там же. С. 90–91.
30 Там же. С. 92–95; Блюммер Л. П. Уставная грамота русского государства // Свободное слово. 1862. Вып. 3. С. 164.
31 Там же. С. 172.
32 Там же. С. 174.
33 РВ-ч <Блюммер Л. П.?> Современные нужды России // Свободное
слово. 1862. Вып. 2. С. 118.
34 Там же. С. 119.
35 Герцен А. И. Россия и Польша // Собр. соч. М., 1958. Т. XIV. С. 9.
36 Долгоруков П. В. О перемене образа правления в России //Будущность. 1861. № 19–20. 30 сент. С. 147.
37 Блюммер Л. П. Уставная грамота русского государства // Свободное
слово. 1862. Вып. 3. С. 175.
38 Там же. С. 178.
39 Блюммер Л. П. Современное положение русского правительства //
Свободное слово. 1862. Вып. 4. С. 240.
40 Долгоруков П. В. Программа журнала // Будущность. 1860. № 1.
15 сент. С. 2.
41 Блюммер Л. П. Современное положение русского правительства //
Свободное слово. 1862. Вып. 4. С. 247.
42 Там же. С. 250. Выраженная в этих словах солидарность Л. П. Блюммера с тверскими либералами не являлась случайностью. «Свободное слово» опубликовало знаменитый адрес тверского дворянства и другие его решения, призывавшие к отмене сословных привилегий и созыву Земского
собора. Они были напечатаны в «Свободном слове» под многозначительным заглавием: «Благородные действия тверского дворянства» (см.: Свободное слово. 1862. Вып. 2. С. 138–144).
43 Блюммер Л. П. Современное положение русского правительства //
Свободное слово. 1862. Вып. 4. С. 243.
130
44 Блюммер Л. П. Новая прокламация, напечатанная в Тайной русской
типографии // Свободное слово. 1862. Вып. 3. С. 212.
45 Блюммер Л. П. 26 августа не будет // Весть. 1862. № 1. С. 1.
46 Блюммер Л. П. Польская революция 1830–1831 г. // Cвободное слово. 1862. Вып. 5–6. С. 389.
47 Герцен А. И. Заводите типографии! Заводите типографии! // Собр.
соч. Т. XV. С. 132.
48 Блюммер Л. П. Стихотворения М. Л. Михайлова // Cвободное слово.
1863. № 1. С. 88–89.
49 Sliwowska W. Pierwsi emigranci polityczni i ich stqsunek do kwestii
polskiej // Zwiazki rewolu-cjonistow polskich i rosyjskich w XIX wieku.
Wroclaw i inn, 1979. S. 160–164.
50 Блюммер Л. П. Русско-польский вопрос // Свободное слово. 1862.
Вып. 1. С. 8.
51 Там же. С. 10.
52 Там же.
53 Там же. С. 14–16.
54 Там же. С. 16–17.
55 Блюммер Л. П. Польские дела 1862 года // Свободное слово. 1862.
Вып. 5–6. С. 385.
56 Крутоярченко Л. <Блюммер Л. П.?> Хохлацькi спiвки. СПб., 1858.
57 Блюммер Л. П. Русско-польский вопрос // Свободное слово. 1862.
Вып. 1. С. 19–20.
58 Варшава // Весть. 1862. № 1. С. 4.
59 Долгоруков П. В. О царстве Польском // Будущность. 1860. № 1.
15 сент. С. 5.
60 Подробнее о развитии воззрений П. В. Долгорукова см.: Гусман Л. Ю.
Эволюция взглядов П. В. Долгорукова в эмиграции 1860–1867 гг. // Русская эмиграция до 1917 года – лаборатория либеральной и революционной
мысли. СПб., 1997. С. 6–20.
61 Блюммер Л. П. Библиография // Свободное слово. 1863. № 1. С. 89.
62 Блюммер Л. П. Кто народ и кто не народ (Отношение политических партий к нашему крестьянству) // Свободное слово. 1862. Вып. 7–8.
С. 472.
63 Там же.
64 Там же.
65 Герцен А. И. Русская заграничная литература // Собр. соч. М.,
1959. Т. XVI. С. 280.
66 Там же.
67 Герцен А. И. – Тургеневу И. С. 22 февраля 1862 г. // Собр. соч. М.,
1963. Т. XXVII. С. 213.
68 Упоминания о Л. П. Блюммере в сочинениях А. И. Герцена в 1862 г.
кратки, но позитивны (Герцен А. И. От издателей; Нашего полка прибыло // Собр. соч. М., 1959. Т. XVI. С. 219; 298). В свою очередь Л. П. Блюммер, несмотря на определенные различия социально-экономических взгля-
131
дов, неоднократно защищал издателя «Колокола» от нападок просамодержавных публицистов (см., напр.: Блюммер Л. П. Пишущие жандармы //
Свободное слово. 1862. Вып. 5–6. С. 333–348).
69 Долгоруков П. В. Новый русский журнал // Правдивый. 1862. № 1.
27 марта. С. 5.
70 Долгоруков П. В. Замечания на статью «Неизвестные заговоры» //
Свободное слово. 1862. Вып. 2. С. 108–112.
71 Голос офицеров армии граждан России // Весть. 1862. № 1. С. 1–3;
Долгоруков П. В. Ответы корреспондентам // Листок... 1862. № 1 (нояб.).
С. 8.
72 Блюммер Л. П. Европейские доблести // Свободное слово. 1862.
Вып. 7–8. С. 574.
73 Лебедев К. Н. Из записок сенатора К. Н. Лебедева // Русский архив.
1911. № 3. С. 406.
74 Конституция и социализм // Свободное слово. 1862. Вып. 4. С. 277–
278, 280.
75 Блюммер Л. П. Ответ на предыдущее письмо // Там же. С. 285, 289.
76 Конституция и социализм // Там же. С. 281–282.
77 См. о ней: Козьмин Б. П. П. Г. Заичневский и «Молодая Россия». М.,
1932.
78 Молодая Россия // Революционный радикализм в России: Век девятнадцатый. М., 1997. С. 146.
79 Там же. С. 145.
80 Там же. С. 146.
81 Блюммер Л. П. Новые прокламации, напечатанные в тайных русских типографиях // Свободное слово. 1862. Вып. 4. С. 306.
82 Там же.
83 Там же. С. 307.
84 Там же. С. 309.
85 Блюммер Л. П. По поводу пожаров и «Молодой России». От редакции // Свободное слово. 1862. Вып. 5–6. С. 427–428.
86 Долгоруков П. В. Об издании Листка и о моей типографии // Листок… 1862. № 1 (нояб.). С. 1–2.
87 Блюммер Л. П. Письма к верноподданному болярину А. И. Кошелеву
по поводу невинных мечтаний его о самодержавии // Листок… 1862. № 2
(дек.). С. 9–11; № 3 (дек.). С. 19–21.
88 Блюммер Л. П. Страх и подлость // Листок… 1863. № 5 (янв.). С. 33–
34.
89 Переписка И. С. Гагарина с П. В. Долгоруковым. П. В. Долгоруков –
И. С. Гагарину. 31 октября 1862 г. // Cимвол. 1985. № 13. С. 237.
90 Герцен А.И. <Свободное слово> // Собр. соч. М., 1959. Т. XVII. С. 309.
91 К Бакунину от Литвина // Свободное слово. 1863. № 1. С. 30–56.
92 Ответ Русского Литвину // Там же. С. 57–72.
93 Незнакомец <Суворин А. С.> Недельные очерки и картинки //
Санкт-Петербург. ведомости. 1867. 30 июля (11 авг.).
132
94 О литературной деятельности Л. П. Блюммера после возвращения из
эмиграции см.: Воропаев В. А. Блюммер Леонид Петрович // Русские писатели. 1800–1917: биогр. слов. М., 1992. Т. 1. С. 285–286.
III
1 Головачев А. А. Мысли об улучшении быта помещичьих крестьян
Тверской губернии // Яновский А. Д. Записка А. М. Унковского и А. А. Головачева о недостатках правительственной программы крестьянской реформы // Российский архив. 1992. Вып. 2–3. C. 98–118; Унковский А. М.
Записка А. М. Унковского по крестьянскому делу, поданная Александру II
в декабре 1857 г. // Джаншиев Г. А. А. М. Унковский и освобождение крестьян. М., 1894. С. 58–71. Обе публикации взаимно дополняют друг друга.
2 ОР РНБ. Ф. 89. Д. 160. Л. 10–19.
3 Унковский А. М. Алексей Михайлович Унковский. М., 1978; Попов И. П. Либеральное движение провинциального дворянства в России
в годы подготовки и проведения реформы 1861 г. (по материалам центральных губерний): автореф. ... д-ра ист. наук. М., 1974; Он же. Из истории общественного движения в России в годы революционной ситуации
конца 50-х – начала 60-х годов XIX века. Рязань, 1976; Яновский А. Д.
Общественно-политическая деятельность А. М. Унковского в период подготовки крестьянской реформы 1861 г. М., 1983. Деп. № 12900.
4 Чернов С. Н. К истории борьбы Н. Г. Чернышевского за крестьянские
интересы накануне «воли» // Каторга и ссылка. 1928. Кн. 7 (44). С. 12–42;
Ермолаев И. Н. Жизнь и борьба князя Петра Долгорукова. Псков, 2001.
С. 116–142.
5 Кошелев А. И. Письмо депутата первого призыва (с отметками Императора Александра II) // Русская старина. 1911. Т. 145. № 2. С. 352.
6 Ростовцев Я. И. Доклад или так называемое: политическое завещание
Ростовцева // Голоса из России. 1860. Кн. VIII. С. 142.
7 Головачев А. А. Мысли об улучшении быта помещичьих крестьян
Тверской губернии // Яновский А. Д. Записка А. М. Унковского и А. А. Головачева о недостатках правительственной программы крестьянской реформы // Российский архив. 1992. Вып. 2–3. C. 103.
8 Унковский А. М. Записка А. М. Унковского по крестьянскому делу,
поданная Александру II в декабре 1857 г. // Джаншиев Г. А. А. М. Унковский и освобождение крестьян. С. 60.
9 ОРР НБ. Ф. 89. Д. 160. Л. 16.
10 Хомяков А. С. Об отмене крепостного права в России. Письмо к
Я. И. Ростовцеву // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1914. Т. 3. С. 297.
11 Чернышевский Н. Г. Устройство быта помещичьих крестьян № XI.
Матер. для решения крестьянского вопроса // Чернышевский Н. Г. Полн.
собр. соч. М., 1950. Т. V. С. 737.
12 ОР РНБ. Ф. 89. Д. 160. Л. 10.
133
13 Унковский А. М. Записка А. М. Унковского по крестьянскому делу,
поданная Александру II в декабре 1857 г. // Джаншиев Г. А. А. М. Унковский и освобождение крестьян. С. 61–63.
14 Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России.
1856–1861. М., 1984. С. 194–196.
15 Долгоруков П. В. Проект выкупа помещичьих крестьян //Чернов С. Н. К истории борьбы Н. Г.Чернышевского за крестьянские интересы
накануне «воли» // Каторга и ссылка. 1928. Кн. 7 (44). С. 16.
16 ОР РНБ. Ф. 89. Д. 160. Л. 12.
17 Цит. по: Джаншиев Г. А. А. М. Унковский и освобождение крестьян.
С. 136–137.
18 Чернышевский Н. Г. Устройство быта помещичьих крестьян. Труден
ли выкуп земли? // Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. М., 1950. Т. V.
С. 565.
19 Ермолаев И. Н. Жизнь и борьба князя Петра Долгорукова. Псков,
2001. С. 124.
20 Там же.
21 Чернов С. Н. К истории борьбы Н. Г.Чернышевского за крестьянские
интересы накануне «воли» // Каторга и ссылка. 1928. Кн. 7 (44). С. 41–
42.
22 Бахрушин С. В. «Республиканец-князь» Петр Владимирович Долгоруков // Долгоруков П. В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта
1860–67. М., 1932. С. 64.
23 Чернов С. Н. К истории борьбы Н. Г.Чернышевского за крестьянские
интересы накануне «воли» // Каторга и ссылка. 1928. Кн. 7 (44). С. 42.
24 Там же.
25 Ермолаев И. Н. Жизнь и борьба князя Петра Долгорукова. Псков,
2001. С. 145.
26 Долбилов М. Д. Проекты выкупной операции 1857–1861 гг.: К оценке творчества реформаторской команды // Отечественная история. 2000.
№ 2. С. 20.
27 См. особенно: Там же. С. 20–25.
28 Шелгунов Н. В. Воспоминания // Н. В. Шелгунов, Л. П. Шелгунова,
М. Л. Михайлов. Воспоминания: в 2 т. М., 1967. Т. 1. С. 133–134.
29 Долгоруков П. В. Проект выкупа помещичьих крестьян // Каторга и
ссылка. 1928. Кн. 7 (44). С. 13.
30 Серно-Соловьевич Н. А. О мерах к умножению народного богатства
и улучшению материальных условий народного труда в России // СерноСоловьевич Н. А. Публицистика, письма. М., 1963. С. 221.
31 Микшевич Ю. А. Продажа государственных имуществ как одно из
средств для удовлетворения современных финансовых потребностей России // Русский вестник. 1859. Т. 22. № 7. С. 355.
32 Шилль И. Н. По вопросу о продаже государственных имуществ //
Русский мир. 1861. № 70. С. 1173.
33 Шелгунов Н. В. Общественные вопросы // Век. 1862. № 7–8.
134
34 Фукс В. Я. Определение массы государственных имуществ и чистого
с них дохода // Отечественные записки. 1860. Т. 131. № 7. С. 2.
35 Тургенев Н. И. Россия и русские. М., 2001. С. 409.
36 Унковский А. М. Записка А. М. Унковского по крестьянскому делу,
поданная Александру II в декабре 1857 г. // Джаншиев Г. А. А. М. Унковский и освобождение крестьян. С. 69–70.
37 Там же. С. 68.
38 ОР РНБ. Ф. 89. Д. 160. Л. 12.
39 Там же. Л. 14.
40 Унковский А. М. Записки // Русская мысль. 1906. № 7. С. 114.
41 Захарова Л. Г. Самодержавие и отмена крепостного права в России.
1856–1861. М., 1984. С. 204; Нечкина М. В. «Голоса из России» – памятник общественного движения середины XIX в. // Голоса из России. Сборники А. И. Герцена и Н. П. Огарева. Кн. X: Комментарии и указатели. М.,
1975. С. 13, 19.
42 Серно-Соловьевич Н. А. Проект действительного освобождения крестьян // Серно-Соловьевич Н. А. Публицистика, письма. С. 50.
43 Серно-Соловьевич Н. А. О мерах к умножению народного богатства
и улучшению материальных условий народного труда в России // Там же.
С. 221.
44 Кошелев А. И. Записка по уничтожению крепостного состояния
в России // Кошелев А. И. Записки. М., 2002. С. 282.
45 Хомяков А. С. Об отмене крепостного права в России. Письмо к
Я. И. Ростовцеву // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1914. Т. 3. С. 308.
46 Там же. С. 308–309.
47 Там же. С. 310.
48 <Кавелин К. Д.> Государственное крепостное право в России // Голоса из России. 1857. Кн. 3. С. 127.
49 Там же. С. 136.
50 О гражданском судопроизводстве России // Колокол. Л. 15. 1858.
15 мая. С. 123.
51 Чернышевский Н. Г. О погашении государственных долгов. Сочинение Александра Запасника. СПб., 1857 // Чернышевский Н. Г. Полн. собр.
соч. М., 1948. Т. IV. С. 673–680.
52 Чернышевский Н. Г. Замечание на предыдущую статью // Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. М., 1950. Т. V. С. 492–499.
53 Чернов С. Н. К истории борьбы Н. Г.Чернышевского за крестьянские
интересы накануне «воли» // Каторга и ссылка. 1928. Кн. 7 (44). С. 17–27;
Ермолаев И. Н. Жизнь и борьба князя Петра Долгорукова. Псков, 2001.
С. 141–143.
54 Чернышевский Н. Г. Замечания на предыдущую статью // Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. М., 1950. Т. V. С. 492.
55 Чернышевский Н. Г. О погашении государственных долгов. Сочинение Александра Запасника. СПб., 1857 // Чернышевский Н. Г. Полн. собр.
соч. М., 1948. Т. IV. С. 680.
135
56 Н. Ш. < Шелгунов Н. В.> Рец. на: Пермский сборник. Повременное
издание. Кн. 1 // Русское слово. 1859. № 10. С. 45.
57 Шелгунов Н. В. Одна из административных каст (статья первая) //
Там же. 1860. № 1. С. 297.
58 Там же. С. 299.
59 Там же.
60 Цит. по: Долбилов М. Д. Проекты выкупной операции 1857–1861 гг.:
к оценке творчества реформаторской команды // Отечественная история.
2000. № 2. С. 21.
61 Там же. С. 23.
62 Кокорев В. А. Миллиард в тумане // Санкт-Петербург. ведомости.
1859. № 8. 9 янв.
63 Микшевич Ю. А. Продажа государственных имуществ как одно
из средств для удовлетворения современных финансовых потребностей
России // Русский вестник. 1859. Т. 22. №. 7. С. 329–356; № 8. С. 481–
507.
64 Микшевич Ю. А. Там же // Русский вестник. 1859. № 7. Т. 22.
С. 353.
65 Микшевич Ю. А. Там же // Русский вестник. 1859. Т. 22. № 8. С. 500.
66 Там же. С. 507.
67 Головачев А. А. Несколько слов о поземельном кредите в России //
Там же. 1859. Т. 24. № 12. С. 495–496.
68 <Катков М. Н.> <Примеч. ред.> Там же. С. 497.
69 Новороссийский помещик. По поводу проекта о продаже государственных имуществ // Сын отечества. 1860. № 4. 24 янв. С. 106.
70 Там же.
71 Балинский Д. О продаже государственных имуществ // Одесский
вестник. 1859. № 122. 5 нояб.
72 Там же. С. 107.
73 <Хитрово А.> Обзор замечательных явлений русской журналистики
за прошлый год // Сын отечества. 1860. № 5. 31 янв. С. 135.
74 Подробнее о разнообразной литературно-публицистической деятельности В. Р. Зотова см.: Викторович В. А. Зотов Владимир Рафаилович //
Русские писатели. 1800–1917: биогр. слов. М., 1992. Т. 2. С. 354–356.
75 <Зотов В. Р.> Политика // Иллюстрация. 1859. № 97. 3 дек. С. 338.
76 Там же.
77 Шилль И. Н. По вопросу о продаже государственных имуществ //
Русский мир. 1861. № 68. С. 1148.
78 <Блюммер Л. П.> <Примеч. ред.> // Свободное слово. 1862. Вып. 2.
С. 122.
79 РВ-ч. <Блюммер Л. П.?> Современные нужды России // Там же.
С. 123.
80 Долгоруков П. В. Правда о России, высказанная князем Петром Долгоруковым. Париж, 1861. Т. 1. С. 139.
81 Там же. С. 140.
136
82 Там же. Т. 2. С. 53.
83 <Кавелин К. Д.> Государственное
крепостное право в России // Голоса из России. 1857. Кн. 3. С. 129–130.
84 Внутренние известия // Московский вестник. 1860. № 251. 19 июня.
С. 390.
85 Бабкин В. А. Имущественный кредит (к издателю «Северной пчелы») // Северная пчела. 1861. № 165. 26 июля.
86 Цит. по: Зимина В. Г. Архив Кавелиных // Записки отдела рукописей ГБЛ. М., 1978. Вып. 39. С. 29.
87 Текущая литература // Русский мир. 1859. № 63. 7 нояб. С. 1061–
1064; Там же. № 67. 21 нояб. С. 1208–1210.
88 Там же. № 63. 7 нояб. С. 1063.
89 Там же. № 67. 21 нояб. С. 1209.
90 Шилль И. Н. По вопросу о продаже государственных имуществ //
Русский мир. 1861. № 68. С. 1144.
91 Там же. С. 1146.
92 Шилль И. Н. Там же // Русский мир. 1861. № 72. С. 1859.
93 Экономическое обозрение // Московские ведомости. 1860. № 167.
31 июля.
94 <Скарятин В. Д.> С.-Петербург 1863 г. 27 января // Русский листок.
1863. 27 янв. № 4.
95 <Лесков Н. С.> Обозрение внутренних событий // Северная пчела.
1862. № 2. 2 янв.
96 Долбилов М. Д. Проекты выкупной операции 1857–1861 гг.: к оценке творчества реформаторской команды // Отечественная история. 2000.
№ 2. С. 30.
97 Шелгунов Н. В. Одна из административных каст (статья вторая) //
Русское слово. 1860. № 2. С. 288.
IV
1 Либерализм в России. М., 1996. С. 12.
2 Щербачев Г. Д. Настоящее положение России. Берлин, 1882. С. 11.
3 Кистяковский Б. А. Государственное право (общее и русское) // Ки-
стяковский Б. А. Философия и социология права. СПб., 1998. С. 515.
4 Струве П. Б. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Из глубины: сб. ст. о русской революции. М., 1990. С. 241.
5 Тыркова-Вильямс А. В. На путях к свободе // Тыркова-Вильямс А. В.
Воспоминания. То, чего больше не будет. М., 1998. С. 492.
6 Струве П. Б. Юрий Самарин. Опыт характеристики и оценки // Струве П. Б. Patriotica. Россия. Родина. Чужбина. СПб., 2000. С. 242.
7 Кульчицкий Л. С. История русского революционного движения. Спб.,
1908. Т. 1. С. 274; Корнилов А. А. Общественное движение при Александре
II: истор. очерки. М., 1909. С. 120; Кистяковский Б. А. В защиту права
137
(задачи нашей интеллигенции) // Кистяковский Б. А. Философия и социология права. СПб., 1998. С. 365.
8 Драгоманов М. П. Земский либерализм в России (1858–1883) // Свободная Россия. 1889. № 1 (февр.). С. 5–20.
9 Там же. С. 6–8.
10 Плеханов Г. В. Политическое социально-революционное обозрение // Плеханов Г. В. Сочинения. М.; Пг., 1923. Т. 3. С. 107.
11 Бурцев В.Л. За сто лет (1800–1896). Сборник по истории политических и общественных движений в России. Лондон, 1897. Ч. 1–2.
12 Там же. Ч. 1. С. 63–67.
13 Ленин В.И. Гонители земства и аннибалы либерализма // Полн. собр.
соч. М., 1967. Т. 5. С. 68.
14 Николаевский Б. И. В. И. Ульянов-Ленин в Берлине в 1895 г. (справка) // Летописи марксизма. 1926. № 1. С. 86.
15 Бонч-Бруевич В. Д. Ленин о книгах и писателях // Воспоминания
писателей о В. И. Ленине. М., 1990. С. 35.
16 Ленин В. И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против
социал-демократов // Полн. собр. соч. М., 1958. Т. 1. С. 344–345; Задачи
русских социал-демократов // Там же. Т. 2. С. 440–441, 464–465.
17 Куклин Г. А. Материалы к изучению революционного движения
в России (1800–1854 гг.). Женева, 1905. Т. 1.
18 Там же. С. 368.
19 Там же. С. 361.
20 Базилевский Б. <Богучарский В. Я.> Материалы для истории революционного движения в России в 60-х гг. Париж, 1905.
21 Там же. С. 252.
22 Там же. С. 251.
23 Ермолаев И. Н. Жизнь и борьба князя Петра Долгорукова. Псков,
2001. С. 332.
24 Лемке М. К. Эмигрант Иван Головин (по неизданным материалам) //
Былое. 1907. № 5. С. 24–52; Там же. № 6. С. 261–285.
25 Лемке М. К. Князь П. В. Долгоруков-эмигрант (1859–1868 гг.) // Былое. 1907. № 3. С. 153–191.
26 Иорданский Н. И. Конституционное движение 60-х годов. Спб.,
1906. С. 59.
27 Там же. С. 60–65.
28 Там же. С. 135.
29 Там же. С. 154.
30 Плеханов Г.В.Общий план «История русской общественной мысли» // Плеханов Г. В. Сочинения. М.; Л., 1925. Т. 20. С. XIV .
31 Сватиков С. Г. Общественное движение в России (1700–1893). Ростов н/Д. 1905. Ч. 2. С. 9–10.
32 Цеховский В. Ф. Эмиграция. Лавров. Ткачев. СПб., 1907.
33 Там же. С. 712–721.
34 Там же. С. 710.
138
35 Там же. С. 711.
36 Там же. С. 724.
37 Шишко Л. Э. Общественное
движение в шестидесятых и первой половине семидесятых годов. М., 1920. С. 11.
38 Добролюбов Н.А. Первое полное собрание сочинений. СПб., 1911.
С. 51, 62, 75.
39 Китаев В. А. От фронды к охранительству. Из истории русской либеральной мысли 50–60-х годов XIX века. М., 1972. С. 16.
40 Попов И. П. Из истории общественного движения в России в годы революционной ситуации конца 50-х – начала 60-х годов XIX века. Рязань,
1976. С. 7.
41 Шебунин А. Н. Николай Иванович Тургенев. М., 1925.
42 Бахрушин С. В. «Республиканец-князь» Петр Владимирович Долгоруков // Долгоруков П. В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта.
1860–1867. М., 1932.
43 Там же. С. 40.
44 Там же. С. 74.
45 Там же. С. 53.
46 Долгоруков П. В. О перемене образа правления в России // Будущность. 1861. № 16–17. 28 авг. С. 123.
47 Бахрушин С. В. «Республиканец-князь» Петр Владимирович Долгоруков // Долгоруков П. В. Петербургские очерки... С. 73.
48 Долгоруков П. В. К читателям // Правдивый. 1862. № 1. 27 марта.
С. 1.
49 Смолин И. С. «Колокол» (1857–1861 гг.) // Учен. зап. ЛГПИ им.
А. И. Герцена. Кафедра истории СССР. 1941. Т. XXXIX. С. 5–70.
50 Нечкина М. В. Предисловие // Колокол. Газета А. И. Герцена и
Н. П. Огарева. Вып. 1. М., 1962. С. XYI.
51 Левин Ш. М. Общественное движение в России в 60–70-е годы
XIX века. М., 1958.
52 Там же. С. 58–59.
53 Там же. С. 168.
54 Левин Ш. М. Крымская война и русское общество (главы из монографии) // Левин Ш. М. Очерки по истории русской общественной мысли.
Вторая половина XIX – начало XX в. Л., 1974. С. 293-–404.
55 Сладкевич Н. Г. Очерки истории общественной мысли России в конце 50-х – начале 60-х годов XIX века (Борьба общественных течений в годы
первой революционной ситуации). Л., 1962.
56 Там же. С. 118–119.
57 Там же. С. 116.
58 Там же. С. 135–136.
59 Там же. С. 117–118.
60 Там же. С. 117.
61 Долгоруков П. В. О перемене образа правления в России // Будущность. 1861. № 19–20. 30 сент. С. 145–146.
139
62 Долгоруков П. В. О крепостном состоянии, в какое погружено русское дворянство (по поводу новой книжки Николая Александровича Безобразова) // Будущность. 1861. № 7. 4 февр. С. 50–56; Письмо из Петербурга // Долгоруков П. В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта.
1860–1867. М., 1934. С. 278–279.
63 Сладкевич Н. Г. Очерки истории общественной мысли России...
С. 119–121.
64 Блюммер Л. П. Уставная грамота русского государства // Свободное
слово. 1862. Вып. 3. С. 174.
65 Зайончковский П. А. Рец. на: Сладкевич Н. Г. Очерки истории общественной мысли России... // Вопр. истории. 1963. № 12. С. 121–122.
66 Китаев В. А. От фронды к охранительству: Из истории русской либеральной мысли 50–60-х годов XIX века. М., 1972; Попов И. П. Из истории общественного движения в России в годы революционной ситуации
конца 50-х – начала 60-х годов XIX века. Рязань, 1976; Шмигельская М.
А. Отражение политической борьбы в русской либеральной журналистике конца 50-х – начала 60-х гг. XIX в. (по материалам «Русского вестника»): автореф. дис. … канд. ист. наук. Саратов, 1974; Ярославцев Я. А.
Русский либерализм в годы первой революционной ситуации (некоторые
вопросы эволюции): автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1975; Пирумова
Н. М. Земское либеральное движение. Социальные корни и эволюция до
начала XIX в. М., 1977; Карпачев М. Д. Очерки истории революционнодемократического движения в России (60-е – начало 80-х годов XIX века)
Воронеж, 1985.
67 Пирумова Н. М. Указ. соч. С. 61–62.
68 Володин А. И., Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Чернышевский или Нечаев? О подлинной и мнимой революционности в освободительном движении России 50–60-х годов XIX века. М., 1976.
69 Там же. С. 104
70 Новикова Н. Н. Революционеры 1861 года. «Великорусс» и его
Комитет в революционной борьбе 1861 г. М., 1961; Новикова Н. Н.,
Клосс Б. М. Н. Г.Чернышевский во главе революционеров 1861 года. М.,
1981; Миллер И. С. Вокруг «Великорусса» (Некоторые вопросы стратегии,
организации и тактики русской революционной партии начала 60-х годов
XIX века) // Миллер И. С. Исследования по истории народов Центральной
и Восточной Европы XIX в. М., 1978. С. 268–330.
71 Долгоруков П. В. Третий лист «Великорусса» // Будущность. 1861.
№ 23. 4 дек. С. 181–183.
72 Попов И. П. Тверское выступление 1862 г. и его место в событиях
революционной ситуации // Революционная ситуация в России в 1859–
1861 гг. М., 1974. С. 257–277; Он же. Либеральное движение провинциального дворянства в России в годы подготовки и проведения реформы 1861 г.
(по материалам центральных губерний): автореф. дис. … д-ра ист. наук.
М., 1974; Он же. Из истории общественного движения в России в годы революционной ситуации конца 50-х – начала 60-х годов XIX века. Рязань,
140
1976; Яновский А. Д. Общественно-политическая деятельность А. М. Унковского. 1828–1893: автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1986.
73 Адрес тверских дворян государю, поданный в феврале 1862 года //
Правдивый. 1862. № 1. 27 марта. С. 3; Благородные действия тверского
дворянства // Свободное слово. 1862. Вып. 2. С. 138–144.
74 Колосков Т. М. Общественно-политические и социологические взгляды И. Г. Головина: автореф. дис. … канд. филос. наук. М., 1964.
75 Вишневский Л. Петр Долгоруков и пасквиль на Пушкина // Сибирские огни. 1962. № 11. С. 157–169.
76 Там же. С. 161.
77 Эйдельман Н. Я. Герцен против самодержавия. Секретная политическая история России XVIII–XIX веков и Вольная печать. М., 1973.
78 Там же. С. 295–348.
79 Там же. С. 313.
80 Там же. С. 356.
81 Леонтович В. В. История либерализма в России. 1762–1914. М.,
1995.
82 Sliwjwska W. W kregu poprzednikow Gercena. Wroclaw, 1971.
83 Fisher G. Russian liberalism, from gentry to intelligentsia. Cambridge,
1958.
84 Mc. Clelland J. C. Autocrats and academics. Education, culture and
society in tsarist Russia. Chicago, 1979.
85 Emmons T. The Russian landed gentry and the peasant emancipation of
1861. Cambridge, 1968.
86 Китаев В. А., Ведерников В. В. Написана ли история русского либерализма? (О книге В. В. Леонтовича) // Китаев В. А. Либеральная мысль
в России (1860–1880 гг.). Саратов, 2004. С. 360–374.
87 Fisher G. Op. сit. P. 27.
88 Op. сit. P. 28.
89 Op. сit. P. 28–31.
90 Op. сit. P. 28.
91 Op. сit. P. 27.
92 Mc. Clelland J. C. Op. сit. P. 58.
93 Emmons T. The Russian landed gentry and the peasant emancipation of
1861. Cambridge, 1968. P. 390–393.
94 Op. сit. P. 386.
95 Op. сit. P. 420.
96 Конституционализм: исторический путь России к либеральной демократии. М., 2000; Конституционные проекты в России. XVIII – начало
XX в. М., 2000; Российские либералы. М., 2001; Секиринский С. С., Шелохаев В. В. Либерализм в России. Очерки истории (середина XIX – начало XX в.). М., 1995; Секиринский С. С., Филиппова Т. А. Родословная
русской свободы. М., 1993.
97 Секиринский С. С., Шелохаев В. В. Либерализм в России... С. 6; Секиринский С. С., Филиппова Т. А. Родословная русской свободы. С. 7.
141
98 Гоголевский А. В. Очерки истории русского либерализма XIX – начала XX века. СПб., 1996.
99 Там же. С. 47.
100 Там же. С. 46.
101 Китаев В. А. Либеральная мысль в России (1860–1880 гг.). Саратов,
2004.
102 Российский либерализм: идеи и люди. М., 2004.
103 Китаев В. А. Либеральная мысль в России (1860–1880 гг.). С. 200–
244.
104 Китаев В. А. XIX век: пути русской мысли: науч. тр. Н. Новгород,
2008.
105 Китаев В. А. Славянофилы на рубеже 1850–1860-х годов // Там же.
С. 83–207.
106 Китаев В. А. П. В. Анненков и русский либерализм (вторая пол.
1850-х – нач. 1880-х гг.) // Там же. С. 243.
107 Гросул В. Я. Международные связи российской политической эмиграции во 2-й половине XIX века. М., 2001.
108 Гросул В. Я. Русское зарубежье в первой половине XIX века. М.,
2008.
109 Христофоров И. А. «Аристократическая» оппозиция великим реформам. Кон. 1850-х – сер. 1870-х гг. М., 2002.
110 Долгоруков П. В. О крепостном состоянии, в какое погружено русское дворянство (по поводу новой книжки Николая Александровича Безобразова) // Будущность. 1861. № 7. 4 февр. С. 50–56.
111 Либерализм в России. М., 1996.
112 Пустарнаков В. Ф. <Текст выступления > // Либерализм в России.
С. 266–267.
113 Долгоруков П. В. Программа журнала // Будущность. 1860. 15 сент.
С. 2.
114 Конституция Испании // Конституции зарубежных государств. М.,
1997. С. 311.
115 Там же. С. 314.
116 Конституция Японии // Там же. С. 442.
117 Черниловский З. М. Всеобщая история государства и права. М.,
2002. С. 259.
118 Иностранные известия // Санкт-Петербург. ведомости. 1864. 5 янв.
119 Ермолаев И. Н. Жизнь и борьба князя Петра Долгорукова. Псков,
2001.
120 Подробнее см.: Гусман Л. Ю. В тени «Колокола». Русская
либерально-конституционалистская эмиграция и общественное движение в России (1840–1860 гг.). СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2004.
С. 140–162.
121 Абакумов О. Ю. Исторические экскурсы в «Правде о России»
П. В. Долгорукова // Исторические воззрения как фактор общественного
сознания. Саратов, 1995. Ч. 2. С. 15–24.
142
122 Там же. С. 24.
123 Там же.
124 Он же. Русская
либерально-конституционная эмиграция во 2-й половине ХIХ века // Русская эмиграция во Франции (1850–1950-е гг.): сб.
науч. ст. СПб., 1995. С. 5–9; Он же. Князь П. В. Долгоруков и Комитет
«Великорусса» (к постановке проблемы) // Россия в девятнадцатом веке:
политика, экономика, культура: сб. науч. ст. СПб., 1996. Ч. 3. С. 45–51;
Он же. Эволюция взглядов П. В. Долгорукова в эмиграции 1860–1867 гг.//
Русская эмиграция до 1917 года – лаборатория либеральной и революционной мысли. СПб., 1997. С. 6–20; Он же. Л. П. Блюммер – редактор
эмигрантского журнала «Свободное слово»// Страницы российской истории. М., 2001. С. 308–333; Гусман Л. Ю. История несостоявшейся реформы. М.: Вуз. книга, 2001. С. 1–207; Гусман Л Ю. Польский вопрос и
политические взгляды русской либерально-конституционалистской эмиграции (1860-е гг.) // Герценовские чтения. 2001. Актуальные проблемы социальных наук. СПб., 2001. С. 46–48; Он же. Л. П. Блюммер – редактор эмигрантской газеты «Европеец» // История глазами историков:
межвуз. сб. науч. тр., посвященный 70-летию Е. Р. Ольховского. СПб.;
Пушкин, 2002. С. 91–100; Он же. Конституционный вопрос в русской публицистике середины 1850-х гг. // Российская государственность: история и современность / СПбГУ, ист. фак-т СПб., 2003. С. 236–242; Он же.
Либерально-конституционалистское движение в России начала 1860-х гг.
и эмигрантская публицистика П. В. Долгорукова // Герценовские чтения.
2003. Актуальные проблемы социальных наук. СПб., 2003. С. 49–50; Он
же. Политические преобразования в Австрии и русский конституционализм 1860-х гг. // Историческая психология, психоистория, социальная
психология: общее и различия: матер. XV междунар. науч. конф., СанктПетербург, 11–12 мая 2004 г. С. 209–212; Он же. Русское общественное
мнение и конституционализм середины XIX века // Петербургская историческая школа: альманах. Приложение к журналу для ученых «Клио».
СПб.: Нестор, 2004. С. 83–91; Он же. Русская подцензурная публицистика и конституционное движение (начало 1860-х гг.) // Герценовские чтения. 2004. Актуальные проблемы социальных наук. СПб., 2004. С. 45–46;
Гусман Л. Ю. Формирование либерально-дворянской оппозиции в России
(середина 1850-х гг.) // Институту правоведения и предпринимательства –
10 лет: юб. сб. тр. СПб., 2004. С. 64–73; Он же. В тени «Колокола». Русская
либерально-конституционалистская эмиграция и общественное движение в России (1840–1860 гг.) СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2004.
Он же. Н. А. Серно-Соловьевич и русский конституционализм начала
1860-х гг. // Изв. РГПУ. № 5 (11). Общественные и гуманитарные науки. СПб., 2005. С. 182–195; Гусман Л.Ю. Русская либеральная эмиграция и анархизм (конец 50-х – середина 60-х гг. XIX в.) // Петр Алексеевич Кропоткин и проблемы моделирования историко-культурного
развития цивилизации: матер. междунар. науч. конф. СПб., 2005.
С. 219–224.
143
V
1 Баренбаум И. Е. Н. А. Серно-Соловьевич. 1834–1866. Очерк книготор-
говой и книгоиздательской деятельности. М., 1961.; Тишкин Г. А. Студенческое движение в Петербурге в конце 50-х – начале 60-х годов XIX века.
Л., 1973; Эймонтова Р. Г. Русские университеты на грани двух эпох. М.,
1985.
2 Милюков А. П. Федор Михайлович Достоевский // Первые русские
социалисты. Воспоминания участников кружков петрашевцев в Петербурге. Л., 1984. С. 131.
3 Стоюнин В. Я. Без истории и без преданий // Древняя и новая Россия.
1879. № 1. С. 13.
4 Пыпин А. Н. Мои заметки // Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях
современников. М., 1982. С. 119–120.
5 Ламанский Е. И. Из воспоминаний // Первые русские социалисты.
Л., 1984. С. 327.
6 РГИА. Ф. 776. Оп. 4. Д. 158. Л. 20.
7 Кельсиев В. И. Исповедь // Литературное наследство. Т. 41–42. М.,
1941. С. 270.
8 Скабичевский А. М. Литературные воспоминания. М.; Л., 1928.
С. 136–137.
9 Там же. С. 137.
10 Материалы, собранные особой комиссией, высочайше утвержденной
2 ноября 1869 г. для пересмотра действующих постановлений о цензуре и
печати. Спб., 1870. Т. 1. С. 100.
11 Никитенко А. В. Дневник. М., 1955. Т. 1. С. 464–465.
12 Гинзбург Б. С. Распространение изданий Вольной русской типографии в конце 1850-х – начале 1860-х годов // Революционная ситуация
в России 1859–1861 гг. М., 1962. С. 352.
13 Герцен А. И. Синхедрион московских университетских фарисеев //
Собр. соч. М., 1958. Т. XIV. С. 197.
14 Громеко С. С. – Герцену А. И. // Литературное наследство. М., 1955.
Т. 62. С. 109.
15 Снытко Т. Г. Студенческое движение в русских университетах в начале 60-х годов и восстание 1863 г. // Восстание 1863 г. и русско-польские
революционные связи. М., 1960. С. 195.
16 Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. М., 1958. С. 163.
17 Тишкин Г. А. Н. Н. Серно-Соловьевич и студенты Петербургского
университета в 1861–1862 гг. // Вестн. ЛГУ. Сер. История. Язык. Литература. Вып. 1. 1969. № 2. С. 171.
18 Там же. С. 170.
19 Там же.
20 Николадзе Н. Я. Воспоминания о шестидесятых годах // Ленинградский университет в воспоминаниях современников. Л., 1963. Т. 1. С. 76.
21 Там же. С. 77.
144
22 Герцен А. И. Исполин просыпается! // Собр. соч. М., 1958. Т. XV.
С. 175.
23 Огарев Н. П. Университеты закрывают! // Избр. социальнополитические и философские произведения. М., 1956. Т. 2. С. 67.
24 Николадзе Н. Я. Воспоминания о шестидесятых годах... Т. 1. С. 89.
25 Тишкин Г. А. Женский вопрос в России в 50–60-е гг. XIX в. Л., 1984.
С. 159.
26 Гусман Л. Ю. Русская либерально-конституционная эмиграция во
2-й половине ХIХ века. С. 6–8.
27 Конституция и социализм // Свободное слово. 1862. Кн. 4. С. 278–
279.
28 Тишкин Г. А. Петербургские студентки-шестидесятницы // Революционная ситуация в России в середине XIX века: деятели и историки. М.,
1986. С. 62.
29 Тишкин Г. А. О революционной пропаганде студентов Петербургского университета в воскресных школах // Вестн. ЛГУ. Сер. История. Язык.
Литература. Вып. 1. 1973. № 2. С. 151.
30 Снытко Т. Г. Студенческое движение в русских университетах в начале 60-х годов и восстание 1863 г. С. 270.
31 Силантьева И. А. Из истории революционного движения петербургского студенчества в 60-х гг. XIX в. (высылка в Поволжье и на
Урал) // Проблемы истории и культуры Северо-Запада РСФСР. Л., 1977.
С. 37–40.
32 РГИА. Ф. 733. Оп. 27. Д. 306. Л. 9.
33 Там же. Л. 10.
34 Там же.
35 Цензура в России // Будущность. 1861. № 8. 28 февр. С. 59–60.
36 Герцен А. И. Пути! Пути! // Собр. соч. М., 1959. Т. XVI. С. 271.
37 Подробнее о широком проникновении публикаций А. И. Герцена
в Россию см.: Гинзбург Б. С. Распространение изданий Вольной русской
типографии в конце 1850-х – начале 1860-х годов //Революционная ситуация в России 1859–1861 гг. М., 1962. С. 335–360.
38 Снытко Т. Г. Студенческое движение в русских университетах в начале 60-х годов и восстание 1863 г. С. 221.
39 Тишкин Г. А. Рукописные издания студентов университета в 1857–
1858 годах // Очерки по истории Ленингр. ун-та. Л., 1976. С. 77.
40 Власенко Т. С. О революционной деятельности в «библиотеке казанских студентов» // «Эпоха Чернышевского». Революционная ситуация
в России 1859–1861 гг. М., 1978. С. 88–100.
41 Тургенев И. С. Отцы и дети // Собр. соч.: в 10 т. М., 1961. Т. 3.
С. 156.
42 Блюммер Л. П. Студенческие волнения в Москве в 1861 г. (Из воспоминаний участника) // Европеец. 1864. № 7. 28 марта.
43 Дело И. Андрущенко // Колокол. Л. 215. 1866. 1 марта. С. 1762.
44 Николадзе Н. Я. Воспоминания о шестидесятых годах... Т. 1. С. 92.
145
45 Ткаченко П. С. Студенческие волнения в России 1868–1869 годов //
Вопр. истории. 1972. № 12. С. 193.
46 РОПД. Ф. 241. Д. 127. Л. 5.
47 Полонский Я. П. Что с ней? // Полонский Я. П. Стихотворения. М.,
1954. С. 547.
146
Именной указатель
Абакумов О. Ю. 111, 112, 142
Агесилай 126
Александр I 12, 13
Александр II 18, 34, 37, 51, 81, 106,
128, 133–135, 137
Андрушенко И. 146
Анненков П. В. 107, 142
Аргиропуло П. Э. 27
Аристотель 4–6, 8–11, 13, 20, 21,
126
Архит 6
Бабкин В. А. 75, 137
Бакунин М. А. 82, 113, 132
Базилевский Б. 138
Балинский Д. 71, 136
Баренбаум И. Е. 114, 144
Бахрушин С. В. 58, 93–95, 134, 139
Безобразов Н. А. 108, 140, 142
Бенкендорф А. Х. 14
Берг Ф. Н. 27
Блюммер А. П. 121
Блюммер Л. П. 23–50, 73, 80, 83–
85, 89, 96, 99, 120, 124, 128–133,
137, 140, 143, 146
Богданов С. Н. 57
Богучарский В. Я. 85, 86, 91, 129,
138
Бонч-Бруевич В. Д. 138
Бузескул В. П. 127
Бурцев В. Л. 83, 84, 91, 138
Бюхнер Л. 123,124
Валуев П. А. 18, 33, 128
Васильевский В. Г. 19–22, 126, 128
Ведерников В. В. 102, 141
Венгеров С. А. 129
Викторович В. А. 136
Вителлий 8
Вишневский Л. 100, 101, 141
Власенко Т. С. 129, 146
Володин А. И. 98, 127, 140
Воронцов М. С. 24
Воропаев В. А. 133
Вяземский П. А. 12, 13, 21, 127
Гагарин И. С. 48, 101, 132
Галшевский Н. 117
Герцен А. И. 23, 25, 28, 30, 31, 33,
35, 37, 39–43, 46–48, 65, 72, 80, 82,
85, 86, 96–99, 101, 102, 105, 113,
117–119, 121–123, 129–133, 135,
139, 141, 143, 145, 146
Гинзбург Б. С. 145, 146
Гипподам 7
Гоголевский А. В. 106, 142
Голиков И. Г. 12
Головачев А. А. 52, 53, 70, 133, 136
Головин И. Г. 23, 80, 83, 85–87, 89,
90, 100, 102, 107, 138, 141
Громека С. С. 117, 145
Гросул В. Я. 107, 142
Грот Дж. 17, 18, 127
Гусман Л. Ю. 128, 131, 143, 145
Дарвин Ч. 121
Делянов И. Д. 116
Демулен К. 8
Де-Пуле М. Ф. 129
Джаншиев Г. А. 133–135
Добролюбов Н. А. 23, 91, 139
Долбилов М. Д. 58, 59, 79, 136, 137
Долгоруков П. В. 18, 24, 28, 30, 31,
33–36, 38, 41–44, 46–48, 50–64, 66,
68–70, 72– 79, 80, 81–87, 89, 90,
93, 94, 96, 97, 99–101, 105, 108–
112, 120, 122, 128–134, 136–143
Достоевский Ф. М. 144
Драгоманов М. П. 82–84, 138
Екатерина II 118
Ермолаев И. Н. 24, 58, 86, 111, 128,
133, 134, 136, 138, 143
Заичневский П. Г. 27, 46, 47, 132
Зайончковский П. А. 98, 104, 140
Захарова Л. Г. 55, 134,135
Зимина В. Г. 137
Зосим 7, 126
Зотов В. Р. 72, 136
Иорданский Н. И. 87, 88, 108, 138
Исаков И. А. 118
147
Кавелин К. Д. 29, 65, 74, 76, 78, 79,
81, 82, 96, 106, 135, 137
Кайданов И. Г. 14, 15, 127
Калиновский В. Ф. 121
Камбек Л. Ф. 49
Карамзин Н. М. 11, 127
Карпачев М. Д. 140
Карякин Ю. Ф. 127, 140
Катков М. Н. 48, 85, 102, 106, 113,
136
Кельсиев В. И. 25, 115, 129, 144
Кир 7
Кистяковский Б. А. 81, 137, 138,
144
Китаев В. А. 92, 102, 106, 139–142
Клавдий 8
Клейнмихель П. А. 59
Клемансо Ж. 103
Клеомен III 10
Клосс Б. М. 140
Козлов А. А. 75
Козьмин Б. П. 132
Кокорев В. А. 69, 136
Колосков Т. М. 99, 141
Кондильяк Э. 8, 10
Констан Б. 13
Константин Николаевич, великий
князь 40
Константин Павлович, великий
князь 12
Корнилов А. А. 138
Корнилович А. О. 14, 15, 17, 127
Корф М. А. 117
Кошелев А. И. 63, 64, 133, 135
Кропоткин П. А. 144
Крутоярченко Л. 131
Ксенофонт 6, 7, 126
Куклин Г. А. 85, 138
Кульчицкий Л. С. 137
Кундт 124
Лавров П. Л. 113, 144
Лагарп Ф. Ц. 12
Ламанский Е. И. 115, 144
Лебедев К. Н. 44, 132
Левин Ш. М. 96, 139
148
Лемке М. К. 86, 87, 89–91, 93, 138
Ленин В. И. 84, 138
Леонтович В. В. 102, 141
Лесков Н. С. 78, 137
Ликург 4,5, 9, 14, 16, 126
Литвин 48, 133
Лоран Ф. 123, 124
Лотман Ю. М. 9, 126, 127
Мабли Г. 8–13, 21, 126, 127
Макклеланд Дж. 102–104, 141
Маколей Т. Б. 15, 127
Максим Валерий 4, 5, 9, 10, 13, 21,
126
Мезин С. А. 127
Мельгунов Н. А. 96
Микшевич Ю. А. 59, 60, 69–76, 78,
135, 136
Миллер И. С. 140
Милюков А. П. 30, 87, 144
Милютин Н. А. 106, 114
Минаев Д. Д. 29, 129
Митфорд У. 15, 17
Михайлов М. Л. 119, 131, 134
Муравьев М. Н. 68
Наполеон III 35, 112
Нечаев С. Г. 127, 140
Нечкина М. В. 95, 135, 139
Никитенко А. В. 144
Никитин И. С. 27
Николадзе Н. Я. 119, 124, 144, 145
Николаевский Б. И. 138
Николай I 13, 16
Новикова Н. Н. 140
Новосильцев Н. Н. 13
Огарев Н. П. 23, 30, 31, 85, 117,
119, 135, 139, 145
Октавиан Август 7
Олар А. 126
Ольховский Е. Р. 143
Орлов–Давыдов В. П. 108
Панин Н. И. 22
Пантелеев Л. Ф. 25, 27, 117, 118,
121, 130, 146
Петр I 11, 12, 127
Печатнова А. Г. 10, 126
Пирумова Н. М. 98, 140
Писарев Д. И. 17, 116, 127
Платон 6–8, 126
Плеханов Г. В. 83, 88, 138, 139
Плещеев А. Н. 75
Плимак Е. Г. 98, 127, 140
Плутарх 4–6, 8–13, 15, 16, 21, 126
Покровский М. Н. 92
Полибий 7, 10
Полидор 9
Полонский Л. А. 109
Полонский Я. П. 124, 125, 146
Попов И. П. 139–141
Похвиснев М. Н. 115
Пропер С. М. 89
Пустарнаков В. Ф. 108, 109, 142
Пушкин А. С. 24, 100, 141
Пыпин А. Н. 115, 144
Радищев А. Н. 8–10, 21, 22, 126
Ростовцев Я. И. 53, 133, 134
Самарин Ю. Ф. 81, 138
Сахаров А. Д. 107
Сватиков С. Г. 88, 139
Секиринский С. С. 106, 141
Серно-Соловьевич Н. А. 59, 60, 62,
63, 77, 118, 135, 144
Силантьева И. А. 146
Скабичевский А. М. 116, 144
Скарятин В. Д. 78, 137
Сладкевич Н. Г. 95–98, 128, 139, 140
Сливовская В. 102, 131, 141
Смарагдов С. Н. 15, 16, 127
Смит А. 59
Смолин И. С. 95, 139
Снытко Т. Г. 145, 146
Солон 4
Сперанский М. М. 107
Степняк-Кравчинский С. М. 83
Стоюнин В. Я. 25, 114, 129, 144
Струве П. Б. 81, 138, 144
Суворин А. С. 27, 28, 49, 129, 133
Суслова А. П. 120
Тацит 7, 12, 126
Тит Ливий 12
Тихомиров Л. А. 128
Тишкин Г. А. 114, 129, 144–146
Ткачев П. Н. 146
Ткаченко П. С. 146
Трохачев С. Ю. 126
Тургенев И. С. 43, 82, 123, 131, 146
Тургенев Н. И. 60, 80, 83, 85, 89,
90, 93, 96, 102, 105, 107, 135, 139
Тыркова-Вильямс А. В. 138
Тьер А. 110
Унковский А. М. 51–58, 60–63, 68,
69, 72, 74, 97, 133–135, 141
Утин Б. И. 18
Фейербах Л. 25, 120, 123, 124
Феопомп (Теопомп; Теопомпий) 4–6,
8–22
Фердинанд 10
Филиппова Т. А. 142
Фишер Дж. 102–104, 141
Фонвизин Д. И. 22
Фукидид (Фукидит) 6, 15
Фукс В. Я. 60, 135
Хвостов М. М. 127
Хитрово А. 72, 136
Хомяков А. С. 54, 63, 64, 74, 133,
135
Христофоров И. А. 108
Цеховский В. Ф. 90, 91
Цицерон 4, 7, 8, 12, 126
Черниловский З. М. 110, 142
Чернов С. Н. 58, 133, 134, 135
Чернышевский Н. Г. 16, 17, 23, 54,
57, 66, 67, 75, 98, 99, 115, 127–129,
133–135, 140, 144, 145
Чичерин Б. Н. 20–22, 28, 29, 96,
106, 128, 129
Шамшин И. И. 86
Шварценберг Ф. 68
Шебунин А. Н. 93, 96, 139
Шелгунов Н. В. 59, 60, 67, 68, 72,
75, 78, 79, 119, 134–136, 137
Шелгунова Л. П. 134
Шелохаев В. В. 142
Шилль И. Н. 59, 60, 73, 76, 77, 134,
137
Шишко Л. Э. 90, 139
149
Шлоссер Ф. К. 16, 127
Шмигельская М. А. 140
Шмидекамф 124
Шнейдер Ф. 30
Щербачев Г. Д. 80, 137
Эйдельман Н. Я. 101, 141
Эймонтова Р. Г. 114, 144
Эммонс Т. 102, 104, 105, 108, 141
Энгельгардт М. В. 118
Яковлев А. 121
Яковлев В. В. 118
Якушкин И. Д. 12, 127
Янжул И. И. 20, 128
Яновский А. Д. 133, 141
Ярославцев Я. А. 140
150
Содержание
От автора................................................................................... I. Античная политическая легенда о спартанском царе Феопомпе
(VIII в. до н. э.) и русский конституционализм XVIII–XIX вв. н. э...... II. Л. П. Блюммер – редактор эмигрантского журнала «Свободное
слово» (Эпизод из истории русской общественной мысли 1860-х гг.).. III. Позиция либерального меньшинства дворянства по вопросу
о крестьянском выкупе: П. В. Долгоруков и А. М. Унковский как
ее идеологи (1857–1860 гг.).......................................................... IV. Историография русской либерально-конституционалистской
эмиграции 1840–1860-х гг........................................................... V. Распространение запрещенных изданий в Санкт-Петербургском
университете (1860-е гг.).............................................................. Примечания............................................................................... Именной указатель..................................................................... 3
4
23
51
80
113
126
147
151
Научно издание
Гусман Леонид Юрьевич
Страницы истории
русского либерализма
Монография
Редактор Г. Д. Бакастова
Верстальщик С. Б. Мацапура
Сдано в набор 22.07.10. Подписано к печати 15.12.10.
Формат 60×84 1/16. Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл. печ. л. 8,83.
Уч.-изд. л. 9,25. Тираж 1000 (1-й завод – 500 экз.) Заказ № 586 .
Редакционно-издательский центр ГУАП
190000, Санкт-Петербург, Б. Морская ул., 67
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
1
Размер файла
935 Кб
Теги
gusman
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа