close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Gusman Tropov

код для вставкиСкачать
Министерство образования и науки Российской Федерации
Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение
высшего профессионального образования
Санкт-Петербургский государственный университет
аэрокосмического приборостроения
Власть и общество
в России XVIII – начала ХХI вв.:
История и современность
Монография
Санкт-Петербург
2011
УДК 63.3(2)
ББК 947
В-58
Авторы: Т. К. Владимирова, Л. Ю. Гусман, В. А. Журавлев, С. Н. Коробкова, В. И. Кравченко, Н. В. Крылова, С. В. Орлов, Н. М. Сирота,
Т. М. Смирнова, А. А. Стерликова, И. А. Тропов
Рецензенты:
доктор исторических наук, профессор В. А. Веременко;
доктор исторических наук, профессор П. Ю. Юдин
Работа выполнена в рамках НИР ГУАП
тема № 340.2, рег. № 1: 27
Утверждено
редакционно-издательским советом университета
в качестве монографии
Владимирова Т. К., Гусман Л. Ю., Журавлев В. А. и др.
В-58 Власть и общество в России XVIII – начала ХХI вв.: История и
современность: монография / Т. К. Владимирова, Л. Ю. Гусман,
В. А. Журавлев и др.; под общ. ред. Л. Ю. Гусмана, И. А. Тропова. – СПб.: ГУАП, 2011. – 168 с.: ил.
ISBN 978-5-8088-0677-1
Коллективная монография, подготовленная профессорскопреподавательским составом кафедры истории и политологии, кафедры философии и культурологии ГУАП, посвящена изучению
различных сторон взаимоотношений власти и общества в России на
протяжении длительного исторического периода (XVIII – начало
ХХI вв.). Большое внимание уделяется как научно-теоретическим
основам изучения данной проблемы, так и анализу богатого исторического опыта взаимодействия власти и общества в России.
Книга адресуется ученым-исследователям, студентам различных специальностей и направлений подготовки, а также всем, кто
интересуется историей Российского государства и общества, вопросами политологии и культурологии.
УДК 63.3(2)
ББК 947
ISBN 978-5-8088-0677-1
© Санкт-Петербургский государственный
университет аэрокосмического
приборостроения (ГУАП), 2011
© Кол. авторов, 2011
ВВЕДЕНИЕ
Власть и общество… Эта проблема привлекает внимание ученых
различных направлений и научных школ, без преувеличения, на
протяжении практически всей человеческой истории. Исследуемой нами проблеме, наверное, столько же лет, сколько лет самому
объекту, о котором мы говорим – системе социальных и властных
отношений в человеческом обществе. Разумеется, в одной книге
невозможно осветить многообразные проблемы взаимоотношений
власти и общества на различных этапах мировой истории и в различных уголках планеты.
В настоящей монографии предпринята попытка осмыслить проблемы взаимодействия и взаимоотношений власти и общества в России в XVIII – начале ХХI вв. Важность и актуальность этой темы,
как представляется, очевидна. Повышенное внимание к ней обусловлено настоятельной потребностью (как для государства, так и
для самих граждан) найти такой способ взаимоотношений власти и
общества, который позволил бы обеспечить стабильность общественного устройства, эффективность управления страной и, одновременно, свободу личности. Думается, что без учета исторического опыта
трудно продвинуться вперед в решении этой многотрудной задачи.
Несколько слов о тех хронологических рамках, которыми авторский коллектив ограничил свое исследование. Выбор указанного выше периода не случаен. Попробуем выделить главное с точки
зрения исследуемой нами темы.
Век восемнадцатый – это время, когда накапливавшиеся в традиционном обществе «трансформационные напряжения» (термин
И. Е. Дискина) [1] вылились в активно развернувшиеся при Петре
I процессы модернизации. Это, как замечают многие исследователи, действительно была «революция сверху», т. е. трансформация
традиционного общества происходила в значительной степени под
влиянием государства, которое использовало весь доступный ему
арсенал средств для рационализации и европеизации российского
общества. Не случайно именно в XVIII в., как справедливо отметил один из известных ученых А. Б. Каменский, «были впервые
сознательно выработаны и апробированы различные модели, формы и методы административного управления, опыт использования
которых оставался актуальным на протяжении всей последующей
истории страны» [2].
Век девятнадцатый – это во многом «пограничное» время. Первая половина столетия, завершившаяся катастрофическим пора3
жением мощной, как казалось, Российской империи в Крымской
войне (1853–1856 гг.) подвела своеобразную черту под вариантом
консервативной модели петровской модернизации, облаченной
Екатериной Великой в рамки «законной монархии», но от этого не
утратившей своего ограниченного или, как мы выразились, консервативного характера. Практически все исследователи сходятся
в том, что поражение России в Крымской войне раскрыло глубинные причины слабости государства и общества и буквально вынудило нового императора Александра II решительно приступить к
проведению нового модернизационного рывка [3]. Не касаясь всех
аспектов данного вопроса, отметим лишь, что александровские
преобразования 1860-х – 1870-х гг. в короткое время буквально
взорвали привычный уклад жизни большинства людей [4], поэтому прямым следствием «Великих реформ» стали углубление духовной, социально-экономической и политической дифференциации
в обществе, а также быстрое и резкое нарастание противостояния
между этим обществом и властью. Всё это находило свои яркие проявления в росте критических умонастроений (нигилистических,
народнических и пр.) и критических высказываний как в отношении «косной» социальной среды, так и в отношении самодержавной
власти. Заметим, что различные проекты политической модернизации страны разрабатывались интеллигенцией не только внутри
страны, но и за рубежом, в среде русской либеральной эмиграции
[5]. Ярким проявлением кризиса во взаимоотношениях власти и
общества стал рост революционного движения в стране и печальная судьба погибшего 1 марта 1881 г. «царя-освободителя».
Наконец, век двадцатый также дал нам огромное количество примеров крайне сложных как конфликтных, так и компромиссных,
взаимоотношений между властью и обществом. Не имея возможности подробно останавливаться на этих проблемах, отметим, что
и в отечественной, и в западной научной литературе долгое время
господствовали весьма идеологизированные оценки периода 1917–
1980-х гг. Для советских историков практически обязательным
являлось освещение «народного характера» сложившейся в СССР
системы управления, неизменной заботы Советского государства о
росте благосостояния граждан, о полной поддержке «трудящимися» политики советского правительства и правящей партии. Это
вовсе не означает отсутствия «прорывных», талантливых научных
работ, а лишь подчеркивает, что идеологические рамки серьезно
сковывали научное творчество. Как это ни парадоксально, не были
свободны от определенных идеологических рамок и многие запад4
ные ученые, зачастую концентрировавшие свои силы не столько
на скрупулезном исследовании проблем власти и общества в СССР,
сколько отдававшие дань «холодной войне», преследуя цели развенчания «тоталитарного» характера партийно-государственной
власти.
В конце ХХ – начале XXI вв. историографическая ситуация
стала решительно и качественно изменяться. Снятие идеологических барьеров, рассекречивание многих архивных фондов, развитие сети Интернет, значительно более свободное и далекое от былой
конфронтации общение отечественных и зарубежных ученых на
различных международных конференциях и другие факторы создают достаточно благоприятные условия для объективного и всестороннего изучения крайне сложных проблем взаимоотношений
власти и общества в России XVIII–ХХ вв.
Настоящее издание не претендует на то, чтобы раскрыть все
аспекты данной проблемы. Цель авторского коллектива кафедры
истории и политологии, а также кафедры философии и культурологии ГУАП, значительно скромнее. Существующие в современной литературе многообразные подходы и оценки истории взаимоотношений власти и общества в России побудили нас к тому, чтобы
проанализировать отдельные стороны проблемы эволюции данной
системы взаимоотношений, исследовать некоторые элементы ее
структуры и механизмы ее функционирования. Будет вполне справедливым утверждение о том, что мы не пытались дать готовые ответы на различные вопросы из истории российского государства
и общества. Мы попытались, опираясь на накопленный в науке
опыт, обобщить его и представить авторское видение актуальных
проблем теории и практики взаимоотношений власти и общества в
России XVIII – начала ХХI вв., приглашая наших читателей, в том
числе специалистов в области гуманитарных наук, к дальнейшему
изучению этой поистине неисчерпаемой темы.
Авторский коллектив принципиально стоит на позициях научного плюрализма, требующего при отстаивании собственных взглядов с уважением относиться к иным, в том числе, противоположным оценкам и суждениям. В вопросах методологии исследования
нас объединяет также следование принципам историзма и научной
объективности. Принцип историзма предполагает рассмотрение
того или иного объекта в изменении, как результата диалектического взаимодействия объективных и субъективных факторов. Мы
не считаем возможным абсолютизировать значение ни одного из
факторов развития, а предлагаем рассматривать их комплексно, в
5
конкретно-исторических условиях места и времени. Принцип объективности предполагает стремление членов авторского коллектива максимально полно учитывать весь спектр суждений и оценок по
рассматриваемому вопросу, придерживаться научно-критического
подхода к любым источникам информации, обеспечивать доказательность собственных суждений.
Авторский коллектив выражает искреннюю признательность
ректору ГУАП, д-ру техн. наук, профессору, Заслуженному деятелю
науки РФ А. А. Оводенко за поддержку научно-исследовательской
работы кафедр Гуманитарного факультета ГУАП. Отдельные слова благодарности выражаем декану Гуманитарного факультета,
канд. экон. наук, доценту К. В. Лосеву за создание на факультете необходимых условий для реализации научного потенциала
профессорско-преподавательского состава кафедр.
Книга написана авторским коллективом в следующем составе:
канд. ист. наук И. А. Тропов (введение, гл. 3, п.3.4, 3.5, заключение), д-р филос. наук С. В. Орлов (гл. 1, п. 1.1), канд. филос. наук
С. Н. Коробкова (гл. 1, п. 1.2), канд. филос. наук Т. К. Владимирова, д-р филос. наук Н. В. Крылова (гл. 2, п. 2.1), д-р филос. наук
В. И. Кравченко (гл. 2, п. 2.2), канд. ист. наук А. А. Стерликова
(гл. 3, п. 3.1), д-р ист. наук Л. Ю. Гусман (гл. 3, п.3.2, заключение),
д-р ист. наук Т. М. Смирнова (гл. 3, п. 3.3, 3.6, 3.7), д-р ист. наук
В. А. Журавлев (гл. 3, п.3.4), д-р полит. наук Н. М. Сирота (гл. 3,
п. 3.8).
Примечания
1. Дискин И. Российская модель социальной трансформации // Pro et Contra.
Лето 1999. Том 4. № 3. С. 9.
2. Каменский А. Б. Административное управление в России XVIII в. // Административные реформы в России: история и современность / под общ. ред. Р. Н. Байгузина. М., 2006. С. 60.
3. См., напр.: Ахиезер А. Хозяйственно-экономические реформы в России: как
приблизиться к пониманию их природы? // Pro et Contra. Лето 1999. Том 4. № 3.
С. 47.
4. Подробнее см.: Веременко В. А., Тропов И. А. Реформы и микросоциальные процессы в России (вторая половина XIX – начало ХХ вв.) // Социальноэкономическая и политическая модернизация в России. XIX–ХХ вв.: сб. науч. ст. /
отв. ред. И. В. Кочетков. СПб., 2001. С. 55–63.
5. См.: Гусман Л. Ю. В тени «Колокола». Русская либерально-конституционалистская эмиграция и общественное движение в России (1840–1860 гг.). СПб., 2004.
6
Глава 1. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ
СОВРЕМЕННОГО ИЗУЧЕНИЯ ПРОБЛЕМ
ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ВЛАСТИ И ОБЩЕСТВА
1.1. Анализ трансформации механизмов власти
в условиях формирования постиндустриального общества
Начало формирования в конце ХХ – начале ХХI вв. постиндустриального (информационного) общества приводит к глубинным
изменениям механизмов власти на всех уровнях ее организации.
На эти изменения обратили внимание уже западные социологи,
сформировавшие новую концепцию постиндустриального общества.
В 1973 г. Д. Белл отмечал, что «в основном решения, влияющие
на повседневную жизнь граждан, … принимаются бизнесменами, а
в последнее время и правительством, уделяющим основное внимание благополучию предпринимателей». Однако в будущем центры
принятия решений должны измениться. «В постиндустриальном
обществе, – продолжает Д. Белл, – решения в области производства и предпринимательства будут инициироваться и определяться
другими силами» [1], прежде всего правительством. «Решающим
социальным изменением, происходящим в наше время, … стало
подчинение экономической функции политическому фактору» [2].
Произойдет резкое возрастание роли централизованной государственной власти и осуществляемого ею планирования социального,
культурного и экономического развития в новых, более сложных
формах. «В старых западных обществах мы наблюдаем развитие
планирования в более дифференцированных формах, будь то целевые планы, индикативное планирование, первоначальные инвестиции или просто экономический рост и полная занятость» [3].
Идея развития в экономике приняла форму утверждения безальтернативности усиления власти государства и централизованного
планирования как ее неотъемлемого механизма: «Зародилось осознание того, что такие условные обозначения социальных систем,
как капитализм и социализм, могут быть составной частью более
всеобъемлющих социальных процессов, определяемых как индустриализация и бюрократизация, и даже того, что эти общества, как
варианты индустриальных систем, могут в своих экономических
аспектах объединиться, образуя некий новый тип централизованнодецентрализованной рыночно-плановой системы» [4].
7
Считая классовую теорию К. Маркса частично устаревшей,
Д. Белл выделяет «три модели власти и социальной мобильности».
Это прежняя модель собственности как основы благосостояния и
власти, технические знания как основа власти и положения и политическая должность как основа власти [5]. Политическое основание
власти больше двух других проявляется в насилии. Поэтому можно считать, что Э.Тоффлер, выделяющий среди «инструментов» и
«уровней» власти в первую очередь «насилие, богатства и знания»
[6], по существу разделяет точку зрения Д. Белла. Тоффлер так же,
как и Белл, подчеркивает возрастающую роль знаний в постиндустриальном обществе, указывая на то, что они являются наиболее
«разносторонним» и «основательным» источником власти: «Знания дают власть высочайшего качества» [7]. «Использование насилия как властного средства исчезнет еще не скоро … Правительства будут применять силу, когда им покажется, что это отвечает
их целям. Государство не откажется от пушек» [8]. Однако «теперь
уже несомненно, что знание, этот источник самой высокой власти,
с каждой наносекундой приобретает все большее значение» [9].
Д. Белл подчеркивает, что решения власти по любым вопросам
повседневной жизни общества не могут быть исчерпывающе обоснованы с помощью технических критериев – «они неизбежно замкнуты на ценностные и политические проблемы», поэтому «в ближайшие десятилетия соотношение технических и политических
решений станет одной из основных проблем общественной политики» [10]. Столь же сильно начинает влиять на изменение конфигурации власти «революция участия» (или «демократия соучастия»
широких масс в принятии властных решений), хотя Д. Белл считает ее возможности переоцененными [11].
В работе «Грядущее постиндустриальное общество» Д. Белл делает не совсем определенное, но подтвердившееся в будущем предсказание об изменении механизмов власти и управления: «Старые
бюрократические модели иерархически построенных централизованных организаций, функционирующих при помощи интенсивного разделения труда, несомненно, будут заменены новыми
формами» [12]. Спустя 23 года эта мысль была подробно развита
социологом-постиндустриалистом новой волны М. Кастельсом.
Если классический труд Д. Белла создан в первую фазу формирования постиндустриального общества, то столь же известная фундаментальная работа Кастельса «Информационная эпоха» отражает
реальность эпохи персональных компьютеров, Интернета и формирующейся сетевой экономики.
8
Кастельс согласен с Беллом в оценке роли государственной власти и государственного планирования в обеспечении прогресса постиндустриального общества. На основании конкретных исторических примеров он утверждает: «Таким образом, государство, а не
предприниматель-новатор в своем гараже, как в Америке, так и во
всем мире, было инициатором информационно-технологической
революции» [13]. «Деятельность правительств не ограничивается
лишь управлением и торговлей: правительства могут оказывать
необходимую поддержку в области технологического развития и
подготовки человеческих ресурсов, что формирует базу для работы информациональной экономики» [14]. «Смешанная политика
вмешательства ЕС в различных отраслях, таких, как электроника,
автомобилестроение, сельское хозяйство, показала, что нет предела возможностям правительства по обращению вспять технологического и экономического спада … Идеология же позитивного невмешательства, которой пользовались Рейган и Тетчер во времена
всеобщей мировой сумятицы, подорвала основы производства и
торговли в США и Великобритании в 1980-х годах» [15]. Власть государства проявляется, таким образом, не столько в примитивном
насилии, сколько в сознательном планировании и управлении развитием экономики и других сфер социальной системы.
Кастельс делает важный шаг вперед по сравнению с Беллом,
когда он конкретизирует представление о новых формах власти и
управления, получивших широкое распространение уже к концу
XX�������������������������������������������������������������
в. С его точки зрения, важнейшей новой структурой, все глубже пронизывающей информационную цивилизацию, является
сеть, формирующая новую сетевую логику, сетевую экономику и
сетевое общество.
Сетевое предприятие приходит на смену менее гибким организациям эпохи индустриального общества (так называемым «бюрократиям»), которые без развития компьютерных сетей становятся
попросту неуправляемыми [16]. В современном обществе реальным
коллективным капиталистом становятся финансовые рынки и их
управленческие сети [17], т. е. власть оказывается распределенной
в толще этих новых структур. Сетевая организация коренным образом изменяет и предприятие, и отдельного работника, передавая
последнему часть властных полномочий: « … Чем шире и глубже
становится распространение передовой информационной технологии на фабриках и в офисах, тем больше потребность в автономном
образованном работнике, способном и желающем программировать
и принимать решения по всей последовательности работ» [18]. «…
9
Информационная технология наделила новой властью непосредственного работника на уровне цеха» [19], ему приходится действовать более творчески и принимать самостоятельные решения.
Тоффлер приводит характеристику этой ситуации, данную известным топ-менеджером: «Эрудированные рабочие все менее заменяемы. Каждый эрудированный рабочий по-разному использует инструменты. Один инженер использует компьютер иначе, чем другой. Один аналитик рынка анализирует данные одним способом,
другой – иначе» [20]. С распространением передовых технологий
«власть на рабочих местах смещается не из-за неясного желания
исправлений, а потому, что этого требует новая система создания
материальных ценностей» [21], – заключает Тоффлер. Новое распределение власти в сфере производственной деятельности неизбежно влечет за собой ее перераспределение и в социальной, политической сферах (например, рост влияния профсоюзов и других
общественных организаций).
Как отмечает Кастельс, технологическая парадигма информационного общества характеризуется новой логикой взаимодействия –
сетевой логикой. Понятие сетевой логики важно для объяснения
новых механизмов власти и управления, поэтому оно требует более
детального рассмотрения и сравнения с другими существующими в
обществе моделями власти, планирования и управления.
Динамическую сеть К. Келли в 1995 г. воспринимал как символ
науки XXI��������������������������������������������������������
�����������������������������������������������������������
в. Сеть – это единственная организация, способная к неограниченному росту и самостоятельному обучению. «Все прочие
топологии ограничивают то, что может случиться. Сетевой рой весь
состоит из краев, и поэтому открыт для любого пути, которым вы к
нему подходите. В самом деле, сеть есть наименее структурированная организация, о которой можно сказать, что она имеет структуру вообще… Никакая другая расстановка – цепь, пирамида, дерево, круг, колесо со ступицей – не может содержать истинное разнообразие, работающее как целое» [22]. В самом деле, сеть создает
новые и неожиданные возможности организации системы власти и
управления.
Сравним сетевую структуру с другими часто встречающимися в
обществе типами организации.
Еще в советской философской литературе была предложена концепция планирования и управления, различавшая два принципа
организации общества: построение его как слабо иерархизированной системы и как многоуровневой, хорошо иерархизированной
системы [23]. Общество, рассматриваемое в экономическом, поли10
тическом и любом другом измерении, представляет собой иерархическую систему, включающую ряд уровней организаций – от индивида до общества в целом. Простейший способ осуществления власти и управления в этой системе – сбор информации на ее нижних
этажах и движение этой информации вверх, а затем – принятие
решений на высшем уровне иерархии (парламент, правительство)
и прохождение управленческих команд сверху вниз, сопровождающееся жестким контролем исполнения. Все сколь-нибудь важные
решения принимаются в едином центре, а затем единообразно исполняются на нижних этажах социальной системы. Такой подход
типичен для тоталитарных политических режимов, стремящихся
максимально сосредоточить власть и контроль в одном центре или
даже в одних руках. К такой слабо иерархизированной системе
организации власти и управления закономерно тяготеет ряд организаций – например, армия. В применении же к современной экономике жесткая централизация дает сбои. На это обращали внимание политики и ученые времен СССР. Так, Б. Н. Ельцин считал
неправильной практику, при которой решение сугубо местных вопросов – например, о строительстве детского сада – было возможно
только на уровне центрального правительства. В 1982 г. читатель
журнала «Коммунист» писал о вредности и абсурдности сверхцентрализованного планирования и управления в сельском хозяйстве:
«Упорно и настоятельно пока планируют «сверху», сколько сеять,
когда сеять, как пахать (мелко или глубоко), сколько иметь коров,
свиней, спускают графики спаривания животных и т. п.» [24].
Здесь мы фактически имеем дело с экономической проекцией
(или экономическим аналогом) извращенного управления, которую на политическом уровне анализировал Э. Тоффлер. С его точки
зрения, в обществе возможны две разновидности порядка – «общественно необходимый порядок», т. е. необходимый для нормального функционирования социальной системы, и «прибавочный порядок». «Прибавочный порядок является тем избыточным порядком,
который навязывается обществу не для его пользы, а исключительно для блага людей, управляющих государством» [25].
Попытки управлять всей деятельностью общества из единого
центра направлены на сохранение полной управляемости социальной системы и стабильности власти. В некоторых условиях они
имеют позитивный смысл и даже бывают необходимы. Однако по
мере увеличения масштабов экономики такие попытки становятся
все менее и менее продуктивными. Возрастание потоков информации, проявление непланируемости и случайности на всех уровнях
11
общества как целого требует перехода ко второй модели организации власти и управления (так и не реализованной сколь-нибудь последовательно в советское время) – модели многоуровневой, хорошо
иерархизированной системы. В этой модели прогнозирование, планирование и управление «должно опираться на хорошо иерархизированную модель общественного организма, где каждый уровень
системы, обладая относительной самостоятельностью и самодвижением, в то же время интегрирован единым социальным целым,
находится в подчинении вышележащим уровням и обществу как
целому» [26]. Управление в такой системе менее жестко, так как
каждый ее уровень обладает самостоятельностью в решении закрепленного за ним круга проблем, т. е. власть распределена по всей
иерархии от отдельного рабочего места до высших органов государственной власти. Эта модель на практике действует более эффективно, чем первая, так как центральная государственная власть,
отдав на места часть своих полномочий, не захлебывается в огромном объеме информации, необходимой для принятия решений –
информации, которую она все равно не способна собрать, переработать и осмыслить в сколь-нибудь приемлемые сроки. Такая модель
власти и управления реализуется в ряде демократических стран и в
отдельных социальных структурах – фирмах, учреждениях, общественных организациях.
Особенность третьей, сетевой структуры управления и власти – ее высокая живучесть и большой творческий потенциал.
Как известно, инициативы по разработке информационных сетей
типа Интернета проявляли как ученые, так и военные, задавшиеся целью построить максимально надежную систему управления.
В самом деле, при построении власти и управления на основе модели слабо иерархизированной системы в ее чистом виде (тип 1)
последняя полностью дезорганизуется, если выведен из строя руководящий центр. В многоуровневой, хорошо иерархизированной
системе (тип 2) каждый уровень нацелен на управление и принятие
решений в рамках своей компетенции, он располагает необходимыми для этого ресурсами, в том числе информационными. Здесь
выход из строя главного управляющего центра позволяет другим
уровням иерархии до некоторой степени сохранять автономность и
работоспособность. Так, в XX в. возникли корпорации, в которых
каждое подразделение могло в постоянном режиме автономно выполнять свои задачи и нуждалось в корректировке сверху только в
случае крупных инноваций. (Об одной такой корпорации писали,
что если бы все члены совета директоров однажды разбились в ско12
ростных лифтах ее штаб-квартиры, фирма какое-то время вообще
не заметила бы их отсутствия и продолжала бы нормально функционировать). Сетевая структура (тип 3) обладает гораздо большим,
колоссальным потенциалом живучести. Единого ярко выраженного управляющего центра в ней нет, что затрудняет или делает невозможным решение некоторых типов организационных проблем.
В то же время разрушение любой части сети не нарушает работоспособности всей системы. Отдельные секторы сетевой системы могут
появляться и исчезать – вся структура при этом сохраняется. Ее невозможно парализовать, выведя из строя какую-либо ее часть. Это
свойство, ценное для военных, не менее ценно для творческого развития, инноваций и свободной передачи знаний: в мировой информационной сети достаточно свободно циркулирует информация,
стихийно возникают и успешно реализуются творческие проекты,
предлагаются и разрабатываются новые технологии. Здесь нет контроля со стороны бюрократического аппарата, часто подавляющего
инновации в структурах второго и особенно первого типа.
Сетевые структуры возникли задолго до эпохи компьютеров и
Интернета. В живой природе любой биологический вид развивается именно как подобная структура. Представляется, что первой
крупной социальной сетевой структурой стал свободный рынок
эпохи раннего капитализма. Можно не согласиться с утверждением М. Кастельса о том, что до возникновения новых информационных технологий «сетевая логика была бы слишком громоздкой
для материального воплощения» [27]. Конечно, свободный рынок с
его мощным влиянием на экономику – еще довольно примитивная
сеть, однако уже в нем просматриваются фундаментальные механизмы сетевой логики, которая, по словам Кастельса, «нужна для
структурирования неструктурированного при сохранении в то же
время гибкости, ибо неструктурированное есть движущая сила новаторства в человеческой деятельности» [28].
Существует прямая аналогия между тремя типами властных и
управленческих структур и тремя известными в социологии и психологии стилями руководства – авторитарным, демократическим и
попустительским. Авторитарному типу руководства соответствует
первый, предельно жесткий тип власти и управления (построение
общества по принципу слабо иерархизированной системы). Демократическому стилю соответствует второй тип – многоуровневая,
хорошо иерархизированная система, являющаяся более гибкой и
эффективной благодаря вовлечению всех ее уровней в управление
и самоуправление, использованию широкого интеллектуального
13
потенциала общества для решения возникающих задач. Наконец,
попустительский стиль тяготеет к сетевой структуре. В ней наиболее высоки уровень свободы и творческий потенциал, но ослаблена
централизация и действует новый, более сложный механизм власти и управления. Он проявляется не в способности к отдаче команд и принуждению, а во владении информацией, технологиями,
авторитете и т. п.
Авторитарный, демократический и попустительский стили руководства сосуществуют в современном обществе одновременно,
так как каждый из них соответствует требованиям управления в
различных специфических ситуациях и выражает интересы тех
или иных социальных и профессиональных групп. Аналогичным
образом построение системы власти и управления на основе моделей слабо иерархизированной системы, хорошо иерархизированной системы и сетевой системы связаны с потребностями различных типов человеческой деятельности в экономике, политике,
социальной сфере, в сфере техники и технологии. Так, научные
сообщества, некоторые общественные движения эффективно работают на основе сетевой организации и обычно плохо реагируют
на ее перестройку в направлении иерархизированных систем, воспринимая это как установление личного диктата (что обычно неуместно, например, в научной и в художественной деятельности).
Европейское сообщество также демонстрирует конфигурацию власти и управления, включающую в себя основные элементы сетевой
системы. Национальные государства невозможны без строгой иерархической организации (в демократических обществах – второго
типа), централизованного планирования, управления и насилия,
поэтому элементы сетевого управления выполняют в них только
вспомогательную роль. П. Друкер считает, что на современном
предприятии умственный труд требует самостоятельности работника, большей ответственности и определенных властных полномочий: «Ответственность за производительность целиком возлагается на самого работника. Работники умственного труда должны
сами собой управлять (они, так сказать, сами себе менеджеры).
Им необходима независимость» [29]. Такая модель деятельности
включает в себя весомый сетевой компонент, хотя параллельно с
ним в любой фирме существует иерархическая система власти и
управления первого или второго типа.
В целом можно сделать вывод, что современная практика организации механизмов власти и управления в социальных структурах от мелкого предприятия до государств и международных ор14
ганизаций состоит в сочетании трех описанных моделей. В эпоху
информационного общества важным направлением эволюции этих
механизмов становится формирование сетевых структур (третья
модель). Одновременно проявляются и противоположные тенденции по расширению применения первой и второй моделей – например, усиление государственного контроля в экономике, в борьбе с
терроризмом, централизации в политической и общественной деятельности. Все эти тенденции выражают противоречивость и многообразие задач, которые власть решает в различных структурах
информационного общества.
Изучая процессы глобализации в современном мире, исследователи обнаруживают ряд новых тенденций эволюции феноменов
власти и управления. Одна из набирающих силу тенденций мирового развития последнего столетия – начавшееся формирование
наднациональной власти и глобального управления.
Устойчивая тенденция к усилению межгосударственных и межрегиональных связей в масштабах всей планеты возникает вместе с капитализмом. Однако в последние десятилетия она резко
усилилась в результате появления и осознания мировым сообществом ряда фундаментальных проблем, затрагивающих интересы
практически всех народов – так называемых глобальных проблем
современности. «Впервые в своей истории, – развивает эту мысль
А. Б. Вебер, – человечество сталкивается с глобальными угрозами,
угрозами для самого его существования – вследствие опасности неконтролируемого распространения ядерного оружия, перспективы
ползучей экологической катастрофы, … международного терроризма, истощения жизненно важных природных ресурсов, … пандемий с большой вероятностью летальных исходов и т. п.» [30].
Человечество начинает вырабатывать ответы на эти угрозы, постепенно строя систему наднационального управления, в которой доминирует сетевой принцип – это, прежде всего, такие организации,
как ООН, Европейский союз, Совет Европы, Международный суд
в Гааге, Всемирная организация здравоохранения, МАГАТЭ, ВТО,
Интерпол. «В сложившейся мировой политической системе присутствуют некоторые элементы сетевого глобального управления
в таких областях, как поддержание мира и безопасности, мировые
финансы, международная торговля, международное воздушное сообщение, морское судоходство, распределение радиочастот и т. п.»
[31]. Основой этих элементов управления стало формирование общечеловеческих интересов и ценностей. В ХХ в. мир неизменно отвергал все разнообразные попытки построить надгосударственную
15
власть и управление по традиционным схемам господства и подчинения (1-й и 2-й типы властно-управленческих структур) – проекты Всемирной Республики Советов, фашистский проект «нового
мирового порядка», неолиберальный проект глобальной американской империи, проект всемирного исламского халифата [32].
В настоящее время, по словам Г. Шмидта, «наша планета плохо
управляется». «Существующая международная институциональная система не может обеспечить должного уровня управляемости
глобальными процессами. В отсутствие институтов, обладающих
необходимыми властными полномочиями, и упирается, по существу, проблема обретения человечеством качеств субъекта, способного направлять свое развитие» [33].
Глобальное управление, основанное на сетевой структуре, – это
управление процессами, а не территориями (которые контролирует
государственная власть). Это «управление не «вместо» национальных государств, а вместе с ними. Укрепление института государства – важнейшее условие создания более стабильного и управляемого мирового порядка» [34]. «Национальная власть, – утверждает А. Б. Вебер, – должна, в принципе, обладать несколькими
обязательными признаками, а именно: руководствоваться только
международным правом, действовать на основе соблюдения прав
человека и принципов демократии, располагать необходимыми
полномочиями и ресурсами» [35]. С этой точки зрения, важнейшая
задача современной цивилизации – «преодолеть отставание «политической глобализации» от экономической, институционально
обеспечить необходимый уровень управляемости тем глобальным
миром, в котором все мы сегодня живем» [36].
Институциализация глобальной, надгосударственной власти и
управления – важная задача цивилизации, обусловленная, с одной
стороны, необходимостью регуляции человеческой деятельности на
планетарном уровне, с другой – необходимостью достижения «прозрачности» и контролируемости этой власти. Ряд специалистов высказывают точку зрения, согласно которой эффективная наднациональная власть уже существует, однако она действует не прямо,
институционально, а косвенным путем, как некая своеобразная
«мировая закулиса». Для характеристики этой власти было предложено особое понятие – концептуальная власть.
«В социально-философском плане, – определяет это понятие
И. В. Солонько, – феномен концептуальной власти определяется
как процесс формирования отношений руководства и подчинения
на надгосударственном уровне, базирующийся на аккумуляции
16
мировоззренческой информации определенными социальными
группами. В социальном пространстве современной цивилизации
концептуальная власть обладает самостоятельным статусом наряду с властью законодательной, исполнительной и судебной» [37].
Интересно отметить, что концептуальная власть имеет по существу
сетевую природу, хотя направлена на установление господства,
подчинения одних социальных групп другим посредством распространения информации. «Доминантным способом управления
концептуальной власти с точки зрения социально-политических
технологий выступает бесструктурный способ управления (виртуальные самоорганизующиеся системы). Бесструктурный способ
управления основан на безадресном циркулярном распространении субъектом управления управляющей информации, которая,
опираясь на статистические закономерности и вероятностные
предопределенности, вызывает в объекте управления желаемый
результат». «Бесструктурный способ управления обществом предполагает свободный поток информации, он протекает практически незаметно для объекта управления» [38]. По нашему мнению,
понятие концептуальной власти очень близко к понятию власти
идейной или идеологической. По определению автора, это власть
людей и концепций, способных порождать социальные процессы,
охватывающие жизнь общества на протяжении многих поколений
[39]. Этот тип власти можно также назвать властью идей, властью
информации и «знаний» (в смысле, который придает этому выражению Э. Тоффлер), причем часто взятыми, так сказать, «с отрицательным знаком», т. е. власть, использующая информацию,
знания, идеологические концепции для воздействия на общество
в корпоративных и корыстных интересах. По мнению Солонько
«координация деятельности национальных правительств, всевозможных масонских орденов и ТНК в целях конкретных сценариев
глобализации – это и есть функция концептуальной власти» [40].
Развитие системы власти и управления в России в эпоху формирования информационного общества происходит со значительной
национальной спецификой. С точки зрения ряда социологов, она
слабо реагирует на глубинные сдвиги, происходящие в постиндустриальном обществе, и в основном дублирует недостатки и обостряет проблемы первого типа власти и управления, господствовавшего в эпоху СССР. «Вся конструкция власти, каждый элемент
которой крепится напрямую к президенту, – отмечает сотрудник
Московского центра Карнеги Н. В. Петров, – является чрезвычайно жесткой и механистичной. Не имея внутри себя относительно
17
самостоятельных подцентров, обладающих некоторой свободой маневра, равно как и системы сдержек и противовесов, позволяющей
оперативно подстраиваться под меняющиеся условия среды, и не
обладая необходимой гибкостью в сочленениях, она требует постоянного «ручного» управления и подстройки, тоже осуществляемой
в ручном режиме». Хотя эта система «является весьма сложной,…
но это сложность не организма, а механической конструкции,
практически неспособной ни к саморазвитию, ни к саморегулированию» [41]. Ее «управленческие механизмы чересчур примитивны и однозначны по сравнению с объектом, на управление которым
они претендуют» [42].
«Эффективное управление такой гигантской страной, как Россия, из единого центра с жестким подчинением ему на местах невозможно и в силу сложного территориально-государственного устройства страны, и в силу этноисторических, политико-культурных и
иных особенностей пространственной структуры российского общества» [43]. Плохая иерархизированность системы власти и управления закономерно влечет за собой негативные политические, экономические и социальные последствия: «Общество, отстраненное
от участия в принятии и реализации решений, пассивно и инертно;
оно не мешает власти заниматься ее собственными проблемами в
состоянии покоя, но не может служить опорой при движении вперед, осуществлении преобразований» [44]. Бросается в глаза, что
подход современного социолога в точности воспроизводит и аргументирует на новом материале концепцию философов, которые в
1980-х гг. обосновывали необходимость организации власти, планирования и управления в СССР на основе модели многоуровневой,
хорошо иерархизированной системы [45].
Таким образом, жесткость и неконтролируемость системы власти в современной России во многом воспроизводит ситуацию, сложившуюся несколько десятилетий назад в СССР. Существенное отличие состоит в появлении частного капитала, отношения которого с властью составляют новую самостоятельную проблему и не во
всем отвечают вызовам информационного общества. В целом можно сделать вывод, что в современной российской системе власти и
управления резко доминирует первая из рассмотренных моделей –
модель слабо иерархизированной и жестко управляемой системы.
В ближайшие десятилетия российское общество неизбежно будет
вынуждено решать проблему балансирования элементов и методов управления по этой модели с методами организации власти и
управления по второй и третьей моделям – многоуровневой, хоро18
шо иерархизированной системы и сетевой системы. Без выработки
специфического для каждой страны эффективного типа взаимодействия этих трех моделей власти во всех сферах общественной
жизни успешное развитие информационного общества становится,
по-видимому, невозможным.
1.2. Нравственные паттерны власти
Мораль и власть
Словосочетание «мораль и власть» продуцирует в сознании ассоциацию с государственной властью. Сам собой напрашивается анализ проблемы места морали, нравственных ценностей в политике,
соотношение этики и государственной власти, моральный облик
правящей силы и т. п.
Известно, что понятие «власть» – многоаспектно. Мы можем говорить о власти денег, власти чувств, власти мысли, власти человека, власти авторитета, власти религии и т. п. Есть смысл сначала
определить феномен власти в целом и найти точки соприкосновения с моралью. Наша задача понять, возможна ли власть морали
и при каких условиях она устанавливается. Кто или что являются
субъектами власти морали?
Мораль возникает в обществе как способ упорядочивания социальных отношений. Основная функция морали – регулятивная.
В определенном смысле, можно сказать, мораль служит прагматическим интересам общества: следование моральным установкам
позволяет каждому индивиду достичь собственных целей и реализовывать собственный интерес беспрепятственно. Мораль как бы
показывает, что быть в лоне общества и следовать его неписанным
законам – выгодно человеку: мораль защищает человека и от посягательств на его «свободы» со стороны несознательных сородичей,
и от непредвиденных «дикостей» природы. Понимание этого факта
говорит о наличии у индивида морального сознания. Те правила,
нормы и принципы, которые индивид считает значимыми в обществе и которыми руководствуется в своей практической деятельности, составляют нравственные убеждения индивида и говорят о
его моральном облике. Отношения, которые установились у данного субъекта с другими членами общества, показывают, насколько
данный моральный тип «приемлем» в данном обществе, насколько его поведение соответствует общим представлениям (представ19
лениям большинства) о том, что должно быть. Реакция, которую
демонстрирует общество (отдельные индивиды, социальные структуры) на поведение субъекта, есть оценка субъекта: поощрение или
порицание и наставление на «путь истинный». Поощрение и порицание – два основных ресурса морали. Итак, мораль мы будем
понимать как совокупность идеалов и ценностей, представлений о
должном, которые направляют поведение индивида и контролируются обществом.
Теперь обратимся к понятию «власть». При ее исследовании
специалисты разграничивают вопросы терминологического характера и концептуального. Терминологически власть определяют как
принуждение, влияние, контроль. В сущности, мораль и власть
близки по содержанию: контроль и подчинение – их общее основание. Особенное в морали – самосознание, совесть; у власти – сила.
Специфика власти проявляется в разнообразии ресурсов: закон,
лидерство, харизма, принуждение, внушение, убеждение, страх,
деньги и некоторые другие.
Если говорить о государственной власти, то интересно отметить,
что в традиционном обществе нравственность (привычки, традиции, обычаи) является властным ресурсом: то, что традиционно
(испокон веков) приемлемо для общества, то является единственно допустимым со стороны власти. В связи с этим, возникает вопрос о целях, которые преследует власть. В традиционном обществе власть, несомненно, преследует общественные интересы, так
как человек есть общество, а государственная власть есть духовнонравственная власть. Тут применима концепция власти Т. Парсонса [46]: власть как интегрирующий фактор, власть как способность
общества мобилизовать свои ресурсы для достижения коллективных целей, общих интересов.
Если говорить об обществе с развитой индивидуалистической
направленностью, то здесь каждый член общества, в том числе и
наделенный властью, преследует свой интерес. Однако у него есть
моральная обязанность «согласовывать» свой личный интерес с интересами других членов общества. И тут возникает интересная закономерность. Чем выше общественный статус человека, тем меньше имеется ресурсов для этического контроля со стороны общества
и тем больше ресурсов у самого индивида для игнорирования своей
моральной обязанности. С другой стороны, чем выше общественный статус индивида, тем более высокие требования предъявляются к нему со стороны общества, именно потому, что он обладает
большими, по сравнению с остальными членами общества, ресур20
сами. И третий момент: в силу того, что некий индивид занимает
особое место в обществе и имеет по этой причине привилегии, следовательно, априори делается вывод о том, что общество одобряет
данный тип поведения и данный тип личности. Следовательно, человек, наделенный властью, являет собой некий образец (паттерн)
поведения в обществе в широком смысле этого слова. По мнению
Р. Дарендорфа [47], власть – это право создавать нормы, которые
являются обязательными к исполнению для нижестоящих и которые поддерживаются соответствующими санкциями. Тогда актуальной становится проблема морального облика власти (людей,
наделенных различными формами власти: политической, экономической, религиозной, информационной и т. п.).
Итак, с одной стороны, мораль и власть – явления рядоположенные. И то, и другое есть некая сила, оказывающая воздействие на
индивида, с помощью определенных ресурсов, с целью построить
общество определенного типа. В этом смысле это взаимодополняющие элементы. Тогда встает вопрос об институтах морали и институтах власти, их легитимности и направленности воздействия.
В идеальном варианте векторы их воздействия должны быть однонаправленными и в сумме давать результат, значительно превосходящий силу воздействия каждого в отдельности. С другой стороны, мораль и власть – это некоторые предикаты, характеризующие
состояния различных субъектов общественных отношений. Здесь
мораль и власть выступают явлениями конкурентными. У одного
субъекта может быть власть, но отсутствовать мораль; может быть
и наоборот: есть мораль, но нет власти.
В первом случае мы получаем силовое воздействие (принуждение, внушение, обязательство), противоречащее прямым интересам общества и отдельного индивида, не причастного власти.
Субъект власти и общество становятся антогонистами. Во втором
случае мы имеем субъекта, являющегося носителем общественных
идеалов и ценностей, но не имеющего достаточно силы и ресурсов,
чтобы возвести эти идеалы и ценности в закон социальной жизни
(т. е. сделать обязательными для всех и всегда). В данном случае,
общество начинает «проигрывать» субъекту власти: оно не может
утвердить свои правила жизни и вынуждено подчиняться тому, что
«предлагает» субъект власти.
В каком случае возможна «сильная» позиция морали? Когда
субъектом власти является общество, т. е. в условиях демократии
и гражданского общества. Вывод, как оказывается, не оригинален.
В настоящее время мы говорим о делегировании части обществен21
ной власти группе лиц. Возникает вопрос, каков моральный облик
этой группы и как общество может контролировать и влиять на изменение стиля и формы властного поведения. Актуальной является задача осмысления моральных паттернов власти. Итак, объект
нашего внимания – власть, властные отношения в двух аспектах:
социальном и политическом. Цель – определить место морали в
этих отношениях.
Социально-этический аспект
властных отношений
Философский энциклопедический словарь определяет власть
как способность и возможность осуществлять свою волю, оказывать определяющие воздействие на деятельность, поведение людей с помощью какого-либо средства (авторитета, права, насилия).
Власть может быть экономическая, политическая, государственная, судебная, семейная и др.
С социальной точки зрения, власть – это результат статусной
дифференциации общества. Те, кто имеют более высокий статус по
одному из социальных параметров (по возрасту, служебному положению, заслугам, образованию, материальному достатку) имеют
моральное право повелевать, руководить, наставлять тех, кто имеет статус ниже. Властные отношения пронизывают человеческие
отношения снизу доверху («государство – народ», «родитель – ребенок» и т. д.). Все эти отношения носят тождественный характер.
Их можно рассматривать вертикально и горизонтально. Нормы
морали вырабатываются снизу вверх, а паттерны (образцы поведения) даются сверху вниз; т. е. нормы морали изначально формируются в семье и т. д. вверх по социальной иерархии. В то же время,
отношения «родитель – ребенок» копируют (сознательно или бессознательно) отношения «государство – народ». По горизонтали реализуется одна и та же модель отношений, но каждый раз на новом
уровне. В таком диалектическом единстве формируется то, что мы
называем моральным сознанием.
В разных социальных группах, общностях один и тот же индивид может быть как объектом власти (подчиняться), так и субъектом (подчинять). Сформированное нравственное сознание позволяет в этой ситуации адекватно и успешно выполнять свои социальные роли. Принципиальное положение заключается в том, что мораль не может насаждаться «сверху». Она может быть выработана
самим обществом в интересах самого общества.
22
В упрощенном варианте механизм формирования этической
нормы выглядит следующим образом: возникновение затруднения
в социальном общении – появление «инициативного начала», предлагающего новую форму отношений – апробация нового правила
– проекция его на более широкую аудиторию, в случае успешной
апробации правила – закрепление нового правила в формах поведения и мировоззренческих концепциях – воспроизводство и передача нового нравственного образца поведения.
Ключевым моментом здесь является «инициативное начало».
Этот элемент не обязательно олицетворен, не обязательно материален. Это может быть то, что в бытовой речи называется «дух
времени»; это может быть то, что на языке философов называется «коллективный разум» или нечто ментальное. Этот элемент
«схватывает» несоответствия в цивилизационном, историческом,
политическом, экономическом развитии общества и предлагает
неформальные правила (этические нормы) устранения несоответствия в целях скорейшего установления общественного равновесия. Далее появляется «идейное начало», которое добровольно или
по общественному поручению берет на себя труд контролировать,
насколько большинство или отдельно взятые личности, занимающие значимые социальные позиции, следуют установленным этическим нормам, насколько корректно воспроизводят заданный тип
поведения. «Идейное начало» чаще всего персонифицировано. Это
может быть группа людей (общественное объединение, политическая партия и т. п.) и (или) формальный или неформальный лидер.
«Идейное начало» диктует самим способом своего существования
актуальные ценностные установки: это то, с чего надо брать пример
и что само является примером.
При смене общественно-экономической формации, политического строя, социального уклада, исторической эпохи закономерно
происходит «упадок нравов», что по сути своей является не отсутствием морали, а сменой нравственных парадигм. И в этот момент
возможно и даже желательно появление лидера, харизматической
личности, вождя, который возьмет власть, обуздает «толпу», разделит ее на группы и задаст программы развития этим группам.
Причем нравственные мотивы данной силы, читай власти, отходят
на второй план и становятся актуальными лишь тогда, когда общество достигает относительного равновесия, порядка и определенности [48].
Итак, можно сделать предварительный вывод о том, что властные
отношения есть объективные отношения в социуме, благодаря кото23
рым, во-первых, поддерживается необходимый порядок и равновесие; во-вторых, транслируются образцы одобряемого поведения.
Для того чтобы субъект власти мог «отправлять» свои властные функции (подчинить, воздействовать, управлять, влиять), он
должен иметь авторитет. Авторитет может быть неформальным,
легитимным (достигнутым, заслуженным), а может быть формальным (назначенным). В первом случае объект властных отношений
подчиняется добровольно, во втором случае субъекту власти необходимо применять ресурсы. Ресурсы, используемые в реализации
власти, современные исследователи разделяют по нескольким признакам. По характеру и типу носителя власти выделяют следующие ресурсы: сила, закон, лидерство, право рождения. По способу
деятельности – поощрение, наказание, принуждение, внушение.
По результатам деятельности – интерес, убеждение, страх. Дополнительные ресурсы – национальное чувство, религиозное чувство,
материальный интерес. Каждый вид ресурсов имеет свой предел
эффективности, поэтому для осуществления властных функций
обычно применяют сочетание ресурсов. Чем более рационализированное и дифференцированное общество, тем более сложные ресурсы необходимы. Выбор ресурсов также зависит от того, какую цель
ставит перед собой «властвующий» субъект.
Этико-социальный аспект
государственно-политической власти
В результате своей эволюции общество создало структуры (социальные институты), призванные «проводить» нормы морали в
жизнь. К ним относятся: семья, образование, религия, культура,
политика. Эффективное функционирование социальной системы
предполагает наличие нравственного консенсуса в обществе, высокий моральный авторитет государственно-политической власти.
Современное понимание власти основано на теории М. Вебера,
согласно которой власть – это возможность осуществления воли
внутри определенного социального отношения, несмотря на сопротивление других участников. В дополнение к «силовой» концепции
власти (власть как атрибут субъекта), добавилась «каузальная»
концепция (власть как собственность отношения). Как таковая
власть оказывается не абсолютной, а относительной, так как зависит от отношения, в том числе от отношения к властвующему субъекту извне: со стороны государственных институтов, политических
институтов, групп особых интересов, общества в целом.
24
Таким образом, мы исходим из того положения, что власть по
сути своей может экстраполировать нравственные образцы. На
каждом историческом этапе, в зависимости от политической системы, государственного строя и т. п. власть формирует различные
паттерны поведения. Нравственные установки власти отражают
основные ценностно-мировоззренческие тенденции в обществе.
В Приложении 1 показано, как взаимосвязаны политическая система, базирующаяся на определенной моральной системе, и уровень
нравственного сознания. «Лакмусовой бумагой» здесь является
теоретическая и практическая свобода граждан. С помощью своих
средств власть пытается из индивидуальных субъектов, получить
эффективно действующего коллективного субъекта, т. е., с одной
стороны, власть использует, «берет» индивида как объект своей
деятельности; с другой стороны, по ходу истории, все больше «подключает» индивида, требует от него сознательного осмысления,
признания формальных целей власти. Во втором случае индивид
становится субъектом сферы власти. Власть, в силу этого обстоятельства, вынуждена становиться все более открытым институтом,
а следовательно, соглашается на увеличение степени свободы индивидов.
Но свобода внутри власти, которая опирается на формальноюридические нормы, осмысливается субъектами общества через
категории морали. Эти моральные категории, преломляясь через
внутренний мир индивидов, становятся элементами их нравственного самосознания, их представлениями о чести, честности, справедливости, должном, ценном.
Чем больше свободы появляется у субъектов общества, тем выше
требования предъявляются власти, тем более высокий уровень морального самосознания должна демонстрировать власть. Сохраняя
же свое самосознание на уровне массового, власть толкает общество
к деградации и заведомо создает условия для провала всех своих реформ, ибо новая идеология может закрепиться только при условии
существования личного авторитетного примера.
Приложение 2 содержит результаты анализа связи между историческими изменениями, сменой источника власти и силой воздействия моральных требований на том или ином этапе.
С изменением социально-экономической формации происходит
диверсификация моральных норм. Смена моральных систем происходит через «кризис» нравственности. В этом смысле нравственный кризис идет за сменой исторической формации и политической
власти. С течением времени моральные нормы либерализируются.
25
Общество уходит от тотальной регламентации практической жизни, закрепляет законодательно существенные правила государственного устройства, доверяет власти действовать самостоятельно, но оставляет за собой формальный контроль.
На современном этапе мораль как институт выполняет функцию фильтра. Возникает иллюзия отсутствия моральных норм как
таковых, подмены их идеями целесообразности, эффективности,
целеустремленности и т. п.
Во времена активных общественно-политических трансформаций вместе с вопросом о власти вообще, возникает вопрос о должном поведении личности, владеющей властью, об отношении к
«подвластным».
Роль государственно-политической власти
в формировании нравственных идеалов
В процессе исторического развития и модернизации общества власть «отчуждается». Тогда вопрос морального облика
государственно-политической власти переходит в разряд профессиональной этики. Под этим термином понимается совокупность
моральных норм, определяющих отношение человека к своему
профессиональному долгу, а посредством его к людям, с которыми
он связан в силу характера своей профессии и, в конечном счете, к
обществу в целом.
Применительно к государственной службе, объектом изучения профессиональной этики выступают: отношения должностных лиц к обществу (его интересам; отношение отдельного лица,
имеющего властные полномочия, к обществу; нравственные качества субъектов власти, обеспечивающие наилучшее выполнение
профессионального долга (экономико-политическое, социальное
управление); взаимоотношения государственных служащих, иных
должностных лиц и людей, являющихся объектом осуществления
властных функций; особенности профессионального воспитания
управленцев для государственной службы, его цели и методы.
Отрадно, что вопрос об идеальных паттернах поведения власть
имущих обсуждается в недрах современной политической среды.
Один из действующих политических деятелей, сотрудник аппарата Государственной думы, доктор юридических наук, профессор
А. П. Любимов справедливо связывает нравственные ориентиры
государственных служащих и их уровень морального сознания
с эффективностью управленческих команд [49]. Кадры государ26
ственного аппарата находятся в точке концентрации власти и ответственности за принятие общественно значимых решений. От
их деятельности напрямую зависит безопасность страны, ее культурное, экономическое и цивилизационное развитие. В силу таких
обстоятельств к органам государственной власти предъявляются
максимальные моральные требования. От кадровой компетентности государственной и политической силы в значительной степени зависит как духовно-нравственное состояние государственной
службы в целом, так и восприятие населением морального облика
власти, в частности.
Принципы политико-правовой этики должны отражать основные мировоззренческие взгляды личности, отношение к смыслу и
ценностям государства, нравственные устои и социальные ценности, бытующие в обществе. Нравственный профиль «управленцев»
может включать следующие параметры.
Совестливость. Способность политического субъекта осуществлять моральный контроль, самостоятельно формулировать для
себя моральные обязанности, требовать от себя их выполнения и
производить самооценку совершенных поступков.
Ответственность. Готовность должностных лиц и государственных служащих нести фактическую моральную и правовую
ответственность за свои решения и действия перед обществом, а
также готовность следовать общепринятым правилам морали как
в общественной, так и в частной жизни.
Патриотизм. Убежденность государственных деятелей в важности и значимости своей службы в масштабах страны, искренняя
забота ее интересах, чувство гордости за достижения страны, знание и уважительное отношение к историческому прошлому своей
страны, ревностное отношение к национальным и культурным традициям.
Справедливость. Обязательство осуществлять действия на законных и честных основаниях. Должностное лицо не должно оказывать предпочтения какому бы то ни было человеку, группе лиц
или организациям и обязано учитывать права, обязанности и законные интересы всех участвующих сторон.
Порядочность. Соответствие поведения государственных служащих принятым профессиональным и общечеловеческим правилам;
неприятие аморальных, антиобщественных способов действия.
Открытость. Публичность принимаемых должностными лицами и государственными служащими решений и предпринимаемых ими действий. В случаях, когда этого требуют общественные
27
интересы, должностные лица и государственные служащие должны давать объяснения и полную информацию о своих решениях.
Сознательность. Убежденность в необходимости строжайшего
соблюдения и исполнения правовых и моральных норм. Ценностное отношение к праву и практике его применения формирует привычки и стереотипы законопослушного поведения, а правомерный
образ действий и соблюдение правовых норм превращается в нравственную потребность.
Независимость. Способность должностных лиц занимать устойчивую позицию относительно своих должностных обязанностей, и
придерживаться ее независимо от каких бы то ни было финансовых
интересов любых физических и юридических лиц.
Самоотверженность и беспристрастность. Присутствие воли
при принятии решений должностными лицами, дабы эти решения
принимались исключительно в интересах общества, а не с позиции
собственной материальной выгоды или выгоды своей семьи, друзей
и иных заинтересованных лиц и организаций.
Профессионализм. Знание стандартов государственной службы
и политико-правовой деятельности и стремление к выполнению
максимальных требований, предъявляемых обществом к форме и
стилю работы властных структур.
Здравый смысл. Теоретическое признание и практическая реализация принципа о необходимости принимать такие решения, которые приносят максимальную пользу максимальному количеству
людей и минимальный вред – минимальному.
Репутация. Позиционирование себя властвующими субъектами
как надежных, заслуживающих доверие партнеров.
Достоинство. Стремление должностными лицами соответствовать высшим моральным критериям, обладать для этого необходимыми внутренними качествами, а также способствовать генезису
этих качеств у своих коллег и партнеров.
Гуманизм. Готовность признать самоценность человеческой
личности, ее свободы воли. Отказ от любых форм насилия (физического, эмоционального, речевого) в человеческих отношениях.
Толерантность. Предполагает терпимость по отношению к инакомыслию, отзывчивость к интересам партнеров, различных меньшинств, отказ от конфронтации, радикализма, экстремизма, отдавая предпочтение поиску компромиссов, переговорам, диалогу,
сотрудничеству, достижению баланса интересов.
Чувство долга. Означает развитое самосознание и понимание
степени деловой ответственности.
28
Общие принципы служебного поведения государственных служащих в России определены Указом Президента РФ от 12.08.2002
г. Смысл указа – законодательно закрепить требование к должностным лицам следовать этическим нормам и правилам делового поведения; при выполнении своих обязанностей преследовать, прежде
всего, государственный и общественный интерес, соблюдать политический нейтралитет.
В настоящее время предлагается обсудить Кодекс поведения государственных служащих и иных должностных лиц в России. Разработчики намерены зафиксировать в кодексе персональную ответственность носителей власти и требования соблюдения стандартов
этического поведения. Главное требование – осознание того, что
государственная должность является выражением общественного
доверия и по результатам работы отдельно взятого должностного
лица формируется отношение граждан к государству в целом.
Разрабатывая кодексы, регламентируя поведение, государство,
безусловно, выполняет свою управленческую функцию – генерирует моральную среду в обществе. Однако еще не сделан следующий
шаг: необходимо теорию воплотить в практике, от декларирования
нравственных идеалов перейти к их реализации.
Моральный авторитет власти
как условие общественной стабильности
Для общественного развития особо значимой является проблема возникновения морального отчуждения между властью и народом.
Государственные структуры нередко отождествляют себя с
обществом в целом, а их государственные служащие – с государством, идеологические институты – с общенациональной системой
духовно-нравственных ценностей. Подобная позиция приводит к
нравственному противостоянию власти и народа. Причины нравственного противостояния государства и граждан кроются также в
том, что государственная служба нередко работает в основном «на
себя», на свое руководство, на правящую элиту, а потребности общества и граждан отходят на второй план, принимаются решения,
не соответствующие интересам низших слоев.
Надо отметить, что в России противостояние власти и народа
носит устойчивый характер и связано с различными историческими событиями, о некоторых из них пойдет речь в соответствующей
главе монографии. Наблюдающиеся в настоящее время проявле29
ния недоверие населения к государственной власти, падение ее
морального авторитета во многом вызвано неспособностью, по мнению части населения, государственных структур решать реальные
проблемы общества и граждан, ее непоследовательностью и часто
бессилием, широким распространением в сфере государственной
службы таких негативных явлений, как коррупция, бюрократизм,
закрытость в работе, неуважение к людям, пренебрежение к законам и т. д.
Каковы негативные последствия этого отчуждения и, как следствие, снижение авторитета? Во-первых, власть не может эффективно осуществлять свои функции управления: она сталкивается
с саботажем, игнорированием, замещением своих распоряжений.
Возникает высокая вероятность кризиса власти. Во-вторых, в силу
кризисного положения власти, общество находится в нестабильном
состоянии. Возникает высокая вероятность появления таких феноменов, как «моральная паника» [50], рост социальной напряженности, способной вылиться при определенных обстоятельствах, в
социальные конфликты.
Таким образом, укрепление морального авторитета государственной власти является важным условием устойчивого развития
социума, преодоления нравственных противоречий между обществом и властными структурами. Власть имеет моральный авторитет, если она легитимна, имеет целостную позицию, применяет
этический ценз при формировании «команды», преследует исключительно общественные интересы, стоит на страже объективной
справедливости, проводит действенные реформы.
При каких условиях это осуществимо? Исследователи, философы второй половины XX в. полагают, что история должна совершить новый поворот в сторону «позитивного» осмысления власти:
власть как поле для сотворчества общества и государства, как непрерывный обмен информацией в поисках наилучшего. Эту идею
активно развивала Х. Арендт в своей коммуникативной концепции
власти [51]. Она отмечала, что в самой сути власти заложена потенциальная готовность к совместным действиям (имеется ввиду, что
власть – это субъектно-объектные отношения). С властью надо не
бороться, а разумно использовать как механизм достижения необходимых целей.
Достичь взаимопонимания с властью, считает Арендт, – это не
значит систематически ее бичевать, а напротив, видеть в ней одну
из позитивных сил конструирования политического и государственного порядка, который представляет собой не только сово30
купность политических институтов, «овеществляющих» власть,
но и «коммуникативное пространство общения субъектов политического творчества», где каждый может свободно высказываться,
самоопределяться и самовыражаться, но не умаляя аналогичных
прав других.
В данном контексте, высшая мораль государственно-правовой
власти заключается в том, чтобы стимулировать общество двигаться навстречу друг другу. Общество должно, преодолевая свой политический и правовой нигилизм, формулировать рациональный
запрос; а государство, полагаясь на высокий интеллектуальный и
культурный уровень социума, предлагать разумный ответ.
Деловая активность и выраженная гражданственность социума, представительность и социальная ориентированность власти,
внешне регламентированный диалог через совместно налаженные
системы связи в одном коммуникативном пространстве – таким
представляется нам перспективный образ нравственной власти.
Примечания
1. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. М., 1999. С. 463.
2.Там же. С. 498.
3. Там же. С. 465.
4. Там же. С. 465–467.
5. Там же. С. 485.
6. Тоффлер Э. Метаморфозы власти. М., 2001. С. 575.
7. Там же.
8. Там же. С. 573.
9. Там же. С. 574.
10. Белл Д. Указ. соч. С. 490.
11. Там же. С. 491-492.
12. Там же. С. 491.
13. Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. М.,
2000. С. 75.
14. Там же. С. 116.
15. Там же. С. 117.
16. Там же. С. 172-174.
17. Там же. С. 498.
18. Там же. С. 234.
19. Там же. С. 235.
20. Тоффлер Э. Указ. соч. С. 259.
21. Там же. С. 258.
22. Цит. по: Кастельс М. Указ. соч. С. 77.
23. Орлов В. В. Развитие, предвидение, планирование // Развитие, предвидение,
планирование: сб. науч. ст. Пермь, 1984. С. 3–24.
24. Дунарт А. Цена недоверия // Коммунист. 1982. № 4.
31
25. Тоффлер Э. Указ. соч. С. 572.
26. Орлов В. В. Указ. соч. С. 23.
27. Кастельс М. Указ. соч. С. 77.
28. Там же.
29. Друкер П. Задачи менеджмента в XXI веке. М., 2001. С. 190–191.
30. Вебер А. Б. Современный мир и проблема глобального управления // Век глобализации. 2009. № 1. С. 3.
31. Там же. С. 4.
32. Там же. С. 8.
33. Там же. С. 10.
34. Там же. С. 11.
35. Там же. С. 13.
36. Там же. С. 15.
37. Солонько И. В. Концептуальная власть как управление цивилизационным
развитием общества в эпоху глобализации: автореф. дис.... канд. филос. наук. СПб.,
2009. С. 7.
38. Там же. С. 11.
39. Там же. С. 14.
40. Солонько И. В. Концептуальная власть как управление цивилизационным
развитием общества в эпоху глобализации. Дисс. дис.... канд. филос. наук. СПб.,
2009. С. 87.
41. Петров Н. В. Политическая механика российской власти: субституты против институтов // Вестник общественного мнения. 2009. № 4. С. 7.
42. Там же. С. 8.
43. Там же.
44. Там же. С. 10.
45. Орлов В. В. Развитие, предвидение, планирование… С. 3–24.
46. Parsons T. The Structure of Social Action. N.Y., 1937; Он же. Системы современных обществ. М., 1997. Кроме системного подхода к анализу феномена власти
существует и иные подходы: телеологический (власть как способ достижения цели)
и бихевиористский (власть как естественное свойство человека).
47. Дарендорф Р. Элементы теории социального конфликта // Социс. 1994. № 5.
С. 142–145.
48. Подробно тема взаимоотношения власти и толпы как специфической
социально-психологической группы рассматривается в работе современного европейского мыслителя Э. Канетти. См.: Canetti E. Masse und Macht. Frankfurt/Main,
1984.
49. Любимов А. П. Принципы правовой этики государственных служащих и
других должностных лиц // Представительная власть – XXI век: законодательство,
комментарии, проблемы. 2007 № 6 (79).
50. Масионис Дж. Социология. СПб., 2004. С. 697.
51. Арендт Х. Массы и тоталитаризм // Вопросы социологии. 1992. № 1. С. 24–
31; Она же. Истоки тоталитаризма / пер. с англ. И. В. Борисовой и др. М., 1996.
32
Глава 2. ЛИЧНОСТЬ, ОБЩЕСТВО,
ВЛАСТЬ – ПРОБЛЕМЫ ВЗАИМОВЛИЯНИЯ
2.1. Русские мыслители XIX–ХХ вв. о человеке,
обществе и власти
Несомненно, мы не сможем понять всю многогранность и глубину проблемы взаимоотношений власти и общества, не затрагивая
положение личности в системе этих двух пространств. Значение
личности и, вообще говоря, значение «человеческого» в контексте
взаимоотношений власти и общества столь велико, что оно не могло не привлекать к себе пристального внимания различных исследователей далекого и недавнего прошлого.
Одним из таких видных российских мыслителей был П. Я. Чаадаев (1794–1856). Он впервые создал философию истории России, в
которой ее судьба соотносится со всей мировой историей. Современные исследователи характеризуют Чаадаева как непримиримого
оппозиционера «палочному» режиму Николая I [1], что, конечно,
в целом справедливо. Но наряду с этим особенно актуальным является то внимание, которое уделял философ человеку как активному
участнику христианского движения. «Христианство существует не
только как религия, но и как наука, как религиозная философия»
[2], которая помогает человеку поверить в собственные силы и, с
помощью универсального нравственного закона бытия, устремиться к совершенствованию себя как частице, единой со всем человечеством, не теряя при этом собственной индивидуальности.
Идеал Чаадаева – это жизнь по воле разума, в полном согласии
с природой и требованиями социальности, которые предопределены условиями общественного развития. Человек способен жить без
посреднической роли закона и без принуждения со стороны государственной власти, если он совершенен умственно и нравственно.
Вера в этот идеал, убеждение в достижении «царства божьего на
земле» основывается, прежде всего, на вере в добрую натуру человека, в которой Чаадаев видел способность сливаться с тем, что
происходит вокруг него и, соответственно, относиться с симпатией,
любовью, состраданием к другим людям.
При такой точке зрения на роль человека в общественном развитии естественно исключалась из идеала абсолютная монархия,
необходимость которой обосновывал, например, Т. Гоббс, который
видел в человеческой природе звериные инстинкты. Чаадаев был
33
убежден, что в человеке имеется внутреннее ощущение реальности
высшей по сравнению с окружающей нас видимой реальностью,
«ведь протекшее определяет будущее: таков закон жизни. Отказаться от своего прошлого, значит лишить себя будущего» [3], что «ум
человеческий всегда ощущал потребность сызнова себя перестроить
по идеальному образцу» [4]. Чаадаев отмечал: «чтобы размышлять,
чтобы судить о вещах, необходимо иметь понятие о добре и зле» [5],
и эти понятия (о справедливом и несправедливом), конечно же, есть
в любом обществе. Он верил в торжество великих и прекрасных
мыслей, победу возвышенных истин. Чаадаев в определении идеала пытался встать на почву действительности: он критиковал тех,
кто не интересуется в должной мере изучением чисто человеческой
деятельности, не замечает действующих в мире природных сил и
почти совсем упускает из виду «нашу удивительную способность
сливаться с тем, что происходит вокруг нас, – симпатией, любовью,
состраданием – она, во всяком случае, присуща нашей природе»
[6]. Это та «высшая жизнь, к которой должен стремиться человек…,
жизнь беспредельного знания», а именно «полное обновление нашей
природы в данных условиях, последняя грань усилий разумного существа, конечное предназначение духа в мире» [7]. Чаадаев полагал, что в эпоху, когда «и разум, и наука, и даже искусство страстно
рвутся навстречу новому нравственному перевороту, как это было в
великую эпоху спасителя мира» [8], чрезвычайно важно человеку
не впасть в мечтательность или «схематизм», владеть современной
информацией, знаниями, а не « говорить с веком… устарелым языком догмата, ставшим непонятным» [9].
В свете этих положений легко понять отношение Чаадаева к
революционным средствам достижения цели. Он был убежден,
что идеи, прежде всего, необходимо пропагандировать. Глубокие
размышления по поводу неудачного выступления декабристов и
о путях социального обновления России, привели Чаадаева к осознанию важности «человеческого измерения» истории, пониманию зависимости исторического процесса от степени активности
как физической, так и интеллектуальной, тех людей, деятельность которых, направляемая Богом, собственно и определяет, по
Чаадаеву, движение истории. Здесь находятся истоки социальной
философско-антропологической направленности поисков ученого,
его острый интерес к человеку, его социальному положению, духовному миру, к его исторической роли.
В одном из своих писем от 2 мая 1836 г., резко критикуя своих
друзей-декабристов за волюнтаризм, который обрек их вооружен34
ное выступление на неудачу и стал национальной трагедией, Чаадаев высказал философско-историческое соображение о недостаточной просвещенности и интеллектуальной активности нашего
народа в сравнении с другими европейскими народами: «Я много
размышлял о России с тех пор, как роковое потрясение так разбросало нас в пространстве, и я теперь ни в чем не убежден так твердо,
как в том, что народу нашему не хватает прежде всего глубины. Мы
прожили века так, или почти так, как и другие, но мы никогда не
размышляли, никогда не были движимы какой-либо идеей; и вот
почему вся будущность страны в один прекрасный день была разыграна в кости несколькими молодыми людьми между трубкой и
стаканом вина. Нашему народу не хватает элементарной грамотности, поэтому следует поощрять любые позитивные педагогические
усилия для его образования и просвещения» [10].
Оригинальные взгляды на человека и человеческое общество
были присущи ссыльному декабристу И. Д. Якушкину (1793–1857),
который вел в г. Ялуторовске активную научную и педагогическую
деятельность. Он написал интересное и глубокое по содержанию сочинение, ставшее впоследствии известным под двумя названиями:
«Что такое человек?» и «Эмбриология и вопросы о жизни» [11].
Рукописный вариант этого труда был отправлен им в Москву,
где с ним и познакомился Чаадаев. При анализе этого философского текста сразу же обращает на себя внимание стремление автора искать ответы на важнейшие проблемы антропологии не в
религиозных догматах, а в выводах новейшего естествознания.
Он, например, решительно отверг понятие бессмертной души в
качестве признака, отличающего человека от животного, критиковал взгляды Р. Декарта, который при объяснении человека
исходил из определяющей роли духовного начала над материальным, телесным, в то время как вся остальная природа выводилась
им из вещественной субстанции. В отличие от Декарта Якушкин
отрицал существование непроходимой границы между бытием и
мышлением, между миром духа и миром материальной субстанции. Он считал, что мышление представляет собой функцию «головохребетного мозга», продукт высокоорганизованной материи,
высшую ступень развития жизни. Песчинки, растения и животные – это разные формы единого закономерного процесса проявления жизни, который увенчивает человек, вышедший из животного мира. «В этом отношении и человек, и петух, и устрица, и
гриб подчиняются одному и тому же закону и ничем не разнятся
между собой» [12].
35
Чаадаев высоко оценил работу Якушкина: «Мне чрезвычайно
приятно было видеть, с какой легкостью ты обнял этот трудный
предмет … Отрывок твой, по моему мнению, отличается живостью
взгляда, верностью в главных чертах и занимательным изложением» [13]. Однако Чаадаев был согласен со своим другом далеко не во
всем и высказал ему достаточные серьезные возражения. Прежде
всего, он выразил свое категорическое несогласие с пронизывающей
весь отрывок тенденцией к разграничению истин науки и истин откровения. «Вообще, – подчеркивал он, – это ветхое разделение, которое противопоставляет науку религии, вовсе не философское…»
[14]. В этой связи Чаадаев ссылается на новейшие труды авторитетных французских естествоиспытателей Кювье и Беккереля, подтверждающих, как он думает, библейские представления [15].
Не мог согласиться Чаадаев и с еще одной характерной чертой
сочинения Якушкина – стремлением вывести происхождение человеческого общества из физических особенностей человека как
животного вида. Для философа, полагавшего, что именно духовнонравственные качества человека определяют характер общества,
а не физические, указанные соображения Якушкина являлись
очевидным повторением устаревших материалистических идей
XVIII в. Чаадаев убежден в том, что человеческий ум стал мощным
и властным, оснащенным могучими средствами познания именно
в эпоху Средневековья, «когда вся наука созидалась на теологии,
когда Аристотель был почти отец Церкви, а св. Ансельм Кентерберийский – знаменитейший философ своего времени» [16]. Именно
в эту эпоху, по его мнению, в западно-европейском обществе торжествовало духовное начало, которое способствовало особенно мощному расцвету науки и искусства.
Исключительное внимание в своей социальной антропологии
Чаадаев уделял такому христианскому догмату, как догмат грехопадения человека. В письмах к Якушкину этот мотив звучит особенно настойчиво. Явно намекая на судьбу декабристов и самого
Якушкина, философ констатирует, что без «падения человека нет
ни психологии, ни даже логики; все тьма и бессмыслица» [17]. Однако, как считал Чаадаев, Якушкин достойно прошел через тяжкие
испытания, выпавшие на его долю по приговору «людского суда»
и сделал правильные выводы из своих ошибочных действий. На
каторге и в ссылке он продемонстрировал «стойкую и вместе с тем
спокойную покорность судьбе в несении своего жребия». Поэтому
христианский философ надеялся, что его друг «теперь осознал свою
страшную ошибку» и «пришел к заключению, что заблуждение мо36
жет быть искуплено перед высшей правдой не иначе, как путем его
исповедания» [18].
В этом полемическом диалоге двух крупных мыслителей своего времени столкнулись материалистические и идеалистические
взгляды на природу человека и его роль в жизни общества. Споры
об этом не утихали и в дальнейшем. Нам хотелось бы обратить внимание не столько на различия во взглядах Чаадаева и Якушкина,
сколько на то, что их объединяет. Сохраняет свою актуальность и
сегодня мысль Чаадаева о том, что развитие общества происходит
посредством духовного совершенствования человека, а это возможно на началах развития мыслительной, разумной деятельности человека как высокоорганизованного существа.
Проблемы формирования личности и взаимодействия личности
и общества активно обсуждались также представителями педагогической мысли России XIX – начала ХХ вв.
Впечатляющие успехи в Отечественной войне 1812 г. вызвали
как большое патриотическое движение внутри страны, так и культурный «диалог» с Европой. Все это нашло отражение, в частности,
в развитии и образовательной политики России. C 30-х гг. XIX в.
появляется обширная переводная, прежде всего, немецкая педагогическая, философская и естественнонаучная литература. В острой
борьбе с официальными (государственными) авторитарными взглядами на формирование человека в сфере образования формируется
новое направление в понимании сущности, целей, задач, форм и
методов воспитания и образования в связи с использованием позиций народной педагогики и поиском модели «русской школы». Этот
процесс бурно развивался на протяжении XIX в. и завершением его
было появление отечественной гуманистической педагогики нового
типа. Она выросла на синтезе философско-педагогических достижений в понимании природы человека и его предназначения.
Различаясь, обозначенные концепции объединяются общим аксиологическим основанием: обе они ориентированы на бытие индивида в мире абсолютных ценностей; сам педагогический процесс
трактуется в них прежде всего как вхождение человека с позиций
самоценной и творческой духовности в культуру, которую можно рассматривать как некий абсолют с ценностной точки зрения.
Отечественные философы XVIII–XX вв., обращаясь к философскоантропологической проблематике, «видели» в национальной школе как социальном институте воспитания перспективу становления
личности, «вырастающей» прежде всего в национальном культурном пространстве на приоритетах духовного воспитания [19].
37
Одним из первых отечественных мыслителей, обозначивших
эту установку, был А. И. Галич (1783–1848). Он полагал, что антропология должна составить основу всех других философских
дисциплин. Это возможно только в том случае, если понимание
сущности человека будет носить принципиально целостный характер, исключающий любую односторонность. Такая «целостность»,
считал Галич, достигается лишь при религиозно-метафизическом
подходе, который обнаруживает в человеческой природе две ее
фундаментальные составляющие: «первоначально-тварное» («божественное») и собственно человеческое, «производное». Человек
обретает себя, свою человеческую особость в процессе развития и
этот процесс далек от своего завершения. Природа и история знают
пока лишь «потенциального» человека, и идея человека еще ждет
своей реализации. В своей книге «Картина человека…» [20] он предложил самостоятельную антропологическую концепцию, в центре
которой стояла идея единства духовного и телесного. К обычным
философским предметам – логике, психологии, метафизике и этике Галич присоединил еще историю философии.
Основоположником антропологического направления в педагогике был выдающийся мыслитель К. Д. Ушинский (1824–1871).
Он обосновал понятие воспитания как организации самодеятельности детей, обусловленное наследственными биологическими задатками; исследовал процесс изменчивости свойств и качеств личности ребенка под воздействием среды, определенных внутренних
стимулов, но самое существенное в его новаторской позиции – признание деятельностной основы формирования личности (позиция
активного отношения к миру, связанная со стремлением к свободе)
и определение творческого воздействия труда на ее развитие [21].
Именно последнее составляет, по его мнению, основание развития ребенка, укрепление семьи, общества, государства. Участие в
его процессе и признание его результатов формирует соборность и
нравственность, что составляет «необходимый общественный цемент общества». Результатом развития его творческих подходов к
организации образовательного процесса стала концепция национального образования, общенародного по своей доступности, в которой утверждалась обязательность разностороннего культурного
обучения для всех детей, независимо от социального положения
родителей. Она получила название русской национальной школы
или народной школы. Особенностью его новаторской позиции является также признание воспитания, проистекающего также из достижений народной педагогики. По этому поводу он говорил, что
38
воспитание, созданное самим народом и основанное на народных
началах, имеет созидательную силу, которой нет в самых лучших
системах, выстроенных на абстрактных идеях или заимствованных у другого народа. Ребенок, усваивая родной язык как истинный опыт народной мудрости, входит в атмосферу жизни народа,
общества и развивается духовно и интеллектуально.
Систематизатором и создателем системной модели образования
был П. Ф. Каптерев (1849–1922). Описанная им история педагогических идей, развивавшихся под влиянием традиций христианского, государственного и общественного направлений в Европе и
России, позволила ему раскрыть аксиологические истоки духовных оснований образования [22]. Каптерев пришел к выводу о том,
что общечеловеческие ценности объективно существуют, поскольку в своих первоначальных посылках исходят из христианских.
«Диалог» народных и национальных педагогик в практике образования способствует взаимному обогащению; сами общечеловеческие ценности также слагаются из «вклада» национально-ценного;
общечеловеческое содержание педагогического идеала должно доминировать над национальными ценностями. В его трактовке национального и общечеловеческого можно отметить определенную
эволюцию и поэтому категорично утверждать о приоритетности
того или другого как доминирующего основания образования представляется проблематичным.
Несомненной заслугой Каптерева следует признать обоснование
и развитие им положений культурно-педагогической антропологии
и социальной педагогики, дополнивших образовательную теорию
концепцией общественного воспитания; развитие педагогической
установки, основывающейся на «подчинении деятельности школы
стратегии «воспитательного идеала», цель которой состоит в формировании у учащихся духовно-нравственных и общественных
ценностей в процессе социокультурной детерминации. Он «выстраивает» алгоритм педагогического процесса на основании этапов социализации личности в связи с качественными этапами обучения,
а именно: общеобразовательная школа, доступная всем сословиям
без ограничения и дающая общее общекультурное образование; затем профессиональная школа (в том числе высшая), готовящая для
социально-трудовой деятельности.
Каптерев, как и Ушинский, использовал деятельностный подход в организации процесса обучения, сформулированный у него
как принцип воспитания образования в «товариществе» через общение. По его мнению, различные формы совместной деятельности
39
(игра, труд, учеба) выполняют не только развивающую функцию,
но и несут социальный и нравственный смысл: прививают навыки
коллективистских правил в жизни, уважение к другим, соревновательность. Он полагал, что полнота и эффективность воспитания
и обучения зависят также от совпадения ценностных приоритетов
семьи и общества, родителей, государства и от того, насколько созданы материальные, правовые, педагогические основания для образовательной деятельности.
Весомый вклад в создание отечественной гуманистической
педагогики на рубеже веков внесли С. И. Гессен (1887–1950) и
В. В. Зеньковский (1881–1962).
С позиции Гессена [23] образование – это непрерывное восхождение к ценностям культуры. Среди факторов, обеспечивающих формирование личности, большое значение он придает социуму, оказывающему особое воздействие на разных стадиях ее социализации:
аномии, гетерономии и автономии. Аномия – ранний этап развития
личности ребенка, учитывающий природно-антропологические
данные. Гетерономия – это период развития личности, когда идет
активный процесс познания социальной жизни, ее законов и требований. На стадии автономии личность вырабатывает свою систему
ценностей, нравственные императивы. Цель образования – не только приобщение к культуре человечества, но и формирование нравственной, свободной и ответственной личности. На наш взгляд,
Гессен одним из первых в мировой педагогике, еще в начале XX в.
сформулировал актуальную и для нашего времени задачу и пути ее
разрешения – создание направления личностно–ориентированного
и развивающего (субъект-субъектного) обучения.
Особенность философско-педагогических взглядов Зеньковского [24] заключается в утверждении позиций антропоцентризма
русской философии с позиций нравственной и религиозной педагогики. В ее основе лежат идеи православия. Согласно его взглядам, путь нравственного воспитания и образования личности проистекает из «симфонического принципа». Зеньковский полагал,
что духовное начало в человеке доминирует, однако проявляется
оно по-разному: бывает «темная духовность» и «светлая духовность». В человеке, по мнению Зеньковского, живет «природа» и
«ипостась» (личность), отсюда в человеке существуют два различных начала: «божественное» (добро, правда, творческие искания)
и «греховное» (зло). Личность не развивается сама по себе, для ее
роста необходима опора на те ценности, которые возвышаются над
ней и значимы для нее, и поэтому Зеньковский утверждал, что лич40
ность приобретает свое содержание в общении с миром ценностей,
воплощенном в культуре, в социальном опыте, в религии. Разделяя
позицию антропоцентризма в христианском философствовании, он
полагал, что личность задана каждому и задача индивида творчески раскрыть ее путем данных ему талантов, которые необходимо
обнаружить в себе и развить. «Принцип симфонии» диктует необходимость построения соответствующей модели воспитания и образования. Суть ее состоит в постоянной «смене функций» различных направлений, выводящих на первое место в развитии то физическую (телесную), то эстетическую, то интеллектуальную сферы
при их постоянном взаимодействии, как в «оркестре».
С других позиций к вопросам формирования личности подходили
сторонники концепции естественнонаучного материализма. Одним
из ярких представителей этой концепции был В. М. Бехтерев (1857–
1928) [25]. Выдающийся психоневролог, физиолог, общественный
деятель, педагог рассматривал личность как продукт общественной
жизни. Важнейшую роль в процессе превращения человека в самостоятельную личность Бехтерев отводил школьному воспитанию
и образованию, где, как он полагал, развивается природная основа ребенка и формируются в его представлениях гуманистические
идеалы общественной жизни, истины, добра и красоты.
Впервые в психологической науке Бехтерев отметил, что развитие человека происходит не только в силу целенаправленных
и волевых усилий, но возможно и под стихийным воздействием
окружающей среды, которое далеко не всегда позитивно. Отсюда –
образовательный процесс, осуществляемый педагогами, должен
учитывать это обстоятельство и следовать в направлении овладения влиянием окружающей среды и бороться с теми условиями,
которые нравственно калечат людей.
Одна из главных задач государства состоит в том, чтобы разработать систему противодействия маргинализации и девиации общества. В нее следует включить энергичную антиалкогольную работу
с населением, активную пропаганду здорового образа жизни, научного знания, культурные достижения среди трудящихся, организацию систематического педагогического надзора за детьми. К числу
важнейших задач, стоявших перед общественным воспитанием,
Бехтерев относил нравственное просвещение молодежи, привитие ей
гражданской морали, уважения к законности, а также привычки к
социальной деятельности, в том числе к общественно–полезному труду. Он был убежден, что только в рамках социально-трудового воспитания могут быть гармонизированы интересы общества и личности.
41
Бехтерев был основоположником науки о поведении – рефлексологии как вида антропологической теории об этапах развития
человека [26]. Личность в рефлексологии определяется им как биосоциальное существо. Бехтерев связывает «социальное» с «коллективизмом». Важнейшей характеристикой личности является активность. Именно она определяет ее свободу. Он описывает общую
периодизацию эволюции активности личности в онтогенезе, выделяя здесь следующие периоды: «период биологического эгоизма»
(раннее детство); «детский пассивный героический период» (переход от подражания школьника любимому герою в процессе игры);
«период действенного эгоизма» (когда личность реальными делами утверждает себя в действительном мире). Важными направлениями в исследовании взаимоотношений личности и коллектива
были: определение закономерностей формирования социальнопсихологических характеристик индивидов, задающих мотивацию поведения того или иного общественного образования и приводящих к «форме общественного движения».
Несомненно, Бехтерев внес в историю русской и мировой образовательной науки новые оригинальные страницы. Им обоснована
связь педагогики и медицины, разработаны принципы и содержание воспитания с естественнонаучных позиций. Его новые открытия о естественнонаучном понимании природы человека и создание
учения о формировании личности на основании комплексного подхода, заложили основы современного человековедения, которое активно развивал Б. Г. Ананьев и другие представители современной
науки [27].
Бехтерев пришел к важному выводу о том, что человек являет
собой не совершенный «венец» природы и не высшее творение Бога,
как это утверждалось классическими философскими теориями идеализма и религиозной философией, а определенный «тупик» эволюции животного мира, поскольку его приспособление к среде осуществлялось исключительно по пути совершенствования сознания
и потребностей социальной жизни и часто в ущерб его физической
организации. Данный вывод позволяет глубже понять роль коллективного (общественного) в жизни человека, определить неразрывность и взаимообусловленность частного (субъективного) и общего
(объективного) во взаимодействии личности, общества и власти.
Проблемы взаимовлияния человека и окружающей среды находились также в поле зрения выдающегося ученого А. А. Ухтомского (1875–1942). Одним из главных его открытий считается учение
о доминанте.
42
Мысли Ухтомского об организме как непрерывно изменяющейся сложной системе тесно связаны с его идеями о том, что причинные отношения невозможно трактовать в духе абсолютно однозначного детерминизма. Отношение организма к среде формулируется
у Ухтомского не в понятии приспособления (термин эволюционной
теории), а в понятии тех динамических переменных, в которых это
отношение представлено в организме. В качестве особенной характеристики этого отношения Ухтомский вводит понятие хронотопа, в рамках которого и определяется моделирование отношения
среда – организм. Доминанта есть такая характеристика организма как динамической системы, которая определена в хронотопе по
степеням свободы. Под доминантой Ухтомский понимал временно
господствующий набор рефлексов, который направляет в данный
момент времени все поведение организма на решение наиболее
важной для него задачи. Раз возникнув, доминанта уже никогда не
исчезает, хотя появляются и новые. В объяснении природы доминанты Ухтомский, как мы полагаем, использовал новую методологию в объяснении процессов, происходящих в сложных системах,
– синергетику, и можно утверждать, что он был одним из первых,
кто понял и описал ее использование в применении к системным
объектам в живой природе и для объяснения поведения человека. Его научная трактовка доминанты имела принципиальнометодологический характер для объяснения поведения человека
со сложнейшей его системной организацией. Доминанта создает
«интегральный образ» действительности, удерживая в своем поле
всю душевную жизнь людей, и она – «рабочий принцип духовности», объясняющий природу человеческого поведения, идет ли
речь об отдельной личности или толпе. Та или иная доминанта раз
возникнув, даже угасая, навсегда погружается в глубину сознания.
И поэтому: «Наши понятия и представления – все индивидуальное психическое содержание, каким мы располагаем, – есть следы
пережитых нами доминант». В подсознании они подспудно перестраиваются и складываются в новые комбинации, давая «неожиданный всплеск». Так, годами вынашиваются сложные замыслы и
задачи, прежде чем созреет их решение, «всплывающее» в нужный
час. Через посредство доминант и своей деятельности мы вступаем в контакт с миром и людьми, ибо как говорит Ухтомский, «мы
можем воспринимать то и тех, к чему и кому приготовлены наши
доминанты, т. е. наше поведение».
Ухтомский выделил важнейшую доминанту и назвал ее «доминанта на лицо другого». И суть ее в том, чтобы «уметь конкретно
43
подойти к каждому отдельному человеку, уметь войти в его скорлупу, зажить его жизнью, рассмотреть в другом не просто нечто равноценное тебе, но и ценить другого выше собственных интересов,
отвлекаясь от предвзятостей, предубеждений и теорий». Такое мироощущение и мировосприятие должно воспитываться с детства.
«Только там, где ставится доминанта на лицо другого как на самое
дорогое для человека, – впервые преодолевается проклятие индивидуалистического отношения к жизни, индивидуалистического
миропонимания, индивидуалистической науки» [28].
В поисках ответа на философский вопрос о предназначении человека, Ухтомский формулирует общие законы: «Закон Двойника» и «Закон Заслуженного Собеседника», лежащие, по его мнению, в основе нравственного поведения человека в окружающем
мире и выводящие содержание и смысл жизни человека за ее чисто
физиологические, природные пределы. Используя понятие «доминанта на лицо другого», он стремится и настаивает в отличие от
философов, называемых им «рационалистами» на том, что необходимо выйти из самоудовлетворенных теорий о человеке к самому человеку во всей его живой реальности и конкретности. В тоже
время, Ухтомский понимает и глубокую взаимосвязь человека и
общества. «Ничто не может быть поставлено выше лица, ибо только лицо главное. Но, с другой стороны, и данное конкретное лицо
не может быть противопоставлено общему, ибо лицом человек становится поистине постольку, поскольку отдается другим людям и
обществу» [29].
Ученый писал, что человек духовно растет до тех пор, пока не
начинает самоутверждаться, ставя себя выше других, пока люди
для него ценнее собственного мнения. «Двойник» определяет доминанту человека на «свое лицо», что означает восприятие мира
сквозь призму индивидуалистических доминант, состоящих в самоутверждении и эгоистической сосредоточенности на себе. Видя
в мире и людях отражение самого себя, приписывая собственный
опыт мировосприятия другим, человек и в другом видит не его самостоятельную личность, а своего двойника. Ухтомский говорил,
что, подобного склада люди теряют способность выйти из себя к
подлинному содержанию бытия, в них постоянно заявляет о себе
собственное «Я». Схема «общения», по Ухтомскому, должна представлять собой треугольник: при «линейной» взаимосвязи каждый
навязывает другому свои взгляды и свой стиль мышления. Это
система закрытая; но в случае, когда контакт опосредуется высшим нравственным началом, то это – общение «Собеседников»,
44
поднимающее людей и проявляющее в них истинно человеческое.
Собеседование, исходя из взглядов Ухтомского, раскрывает индивидуальность личности, глубину духовной жизни каждого из собеседников. Это общение является основой индивидуальной и общественной социальности (субъект-субъектных отношений).
Тема самосозидания человека, его отношения с властью и обществом чрезвычайно волновала русских религиозных мыслителей,
педагогов, а также ученых-материалистов. Проблема духовности и
формирования личности ими глубоко исследована с различных сторон и в рамках разных парадигм. Анализ их взглядов показывает,
что традиционное противопоставление власти и общества является
недостаточным. Для того чтобы понять диалектическое единство
и противоречия двух этих систем, необходимо учитывать и роль
личности в социальном, духовном, экономическом и политическом
пространствах.
2.2. Трагедия харизмы как трагедия
харизматической личности
Интерпретация понятия «харизма» не может быть однозначной
уже потому, что сам термин употребляется в литературе по отношению к историческим деятелям различного масштаба, подчеркивая тем самым некоторые особенности их харизматичности. Кроме
этого, каждый человек как личность уникален, а вместе с ним и
уникальны его харизматические способности. Поэтому любопытно
обратить внимание на эти особенности подобных лидеров в нашей
национальной истории, для того чтобы показать трагедию харизмы, а вместе с ней и трагедию самой харизматической личности.
В минувшем веке некоторые выдающиеся философы, в частности, религиозного толка, в своих антропологических концепциях
выдвигали на первый план представление о человеке как персоне,
как личности, открытой навстречу другому и другим, как существе, пребывающем в отношении «лицом к лицу», в межличностном диалоге [30].
Будучи наделенным харизмой, человек является уникальным
связующим звеном человеческого сообщества. Его уникальность заключается в способности привлекать к себе внимание. Материальное и нематериальное в человеке взаимно проникают друг в друга,
но человек при этом представляет собой целостно душевное телесное существо. Кроме этого, в таком человеке находятся в единстве
45
индивид и личность, что и позволяет ему в процессе жизнедеятельности проявлять свои харизматические способности, быть лидеромхаризматиком. Вместе с тем индивид и личность – различающиеся
понятия. Как индивид человек – это часть природы. Как личность
он есть целостность, собирающая в себе весь мир и, с другой стороны, личность является «частью», а точнее участником сообщества
личностей, не утрачивая при этом своей уникальности и принципиальной незаменимости. Православный философ В. Н. Лосский говорил в этой связи, что личность есть то, что несводимо к природе [31].
Именно в качестве личности человек сам воздействует на те биологические, социальные и культурные процессы, которые нередко выступают как нечто безличное, то есть противостоящее человеку.
На наш взгляд, термин «харизма» удачно укладывается в особенности национальной истории России, что связано, с одной стороны, с прочной традиционалистской инерцией развития общества, а
с другой, – с отсутствием реальных сдержек и противовесов в механизме функционирования самодержавной по сути власти. Возможно поэтому харизматическая личность в России обладает огромной
властью, но, в то же время, эта власть сталкивается с необычайно
инертной, традиционной по своему характеру массой. В результате
столкновение, как правило, приводит к разрушительным и трагическим последствиям как для государства, так и для самого харизматического лидера. В этом случае наблюдается трагедия харизмы,
а вместе с ней и трагедия личности человека. Данную особенность
подчеркивают комментаторы М. Вебера: «Харизма выходит за пределы обычного и повседневного, харизма иррациональна и враждебна всякому традиционализму, ее психологический источник –
авторитет властителя, неоспоримость его высказываний, а отнюдь
не уважение к правовым или политическим нормам» [32].
Несомненно трагедию харизмы остро переживал Петр Великий.
В 1718 г. он пожертвовал сыном, царевичем Алексеем, ставя выше
ценности его жизни ценности государства. В 1724 г. ухудшаются его отношения с императрицей Екатериной. Русский историк
П. Н. Милюков отмечал, что ее интрига с В. Монсом «открыла Петру окончательно глаза на то, как страшно он одинок и изолирован.
Он колебался между желанием уничтожить все, рассыпав кругом
страшные удары, и сознанием невозможности начать так поздно
все опять сызнова, с пустого места. Единственным возможным исходом была смерть» [33].
Кроме того, разрыв с традиционализмом привел к тому, что на
верхние этажи власти были в то время выдвинуты люди, для кото46
рых характерен вопиющий аморализм, что тоже было частью личной трагедии харизматического лидера. В. О. Ключевский писал:
«Реформа вместе со старым платьем сняла с них и сросшиеся с этим
платьем старые обычаи, вывела их из чопорно-старого древнерусского чина жизни. Такая эмансипация была для них нравственным
несчастьем, потому что этот чин все же несколько сдерживал их
дурные наклонности, теперь они проявили беспримерную разнузданность» [34].
Другим примером утраты харизматического лидерства, на
этот раз уже в новейшей истории нашей страны является судьба
Л. Д. Троцкого. В 1917 г. 37-летний эмигрант вернулся в Россию
практически никому не известным. Но большие ораторские и деловые способности в течение нескольких месяцев сделали его политиком общенационального масштаба. Став членом РСДРП(б) в августе 1917 г., Троцкий оказался в центре революционных событий.
Как председатель Петроградского Совета он сыграл выдающуюся
роль в подготовке и проведении Октябрьского вооруженного восстания, о чем свидетельствует исторические документы.
Послеоктябрьская деятельность Троцкого на посту народного
комиссара по иностранным делам принесла ему всемирную известность, а руководство военным ведомством Советской республики в
годы гражданской войны – положение второго человека в партии
и государстве. Необходимо, правда, отметить, что популярность
Троцкого распространялась главным образом на партию (и то лишь
отчасти), армию и горожан. Крестьянство, составлявшее большинство населения страны, относилось к нему настороженно.
Пиком теоретической работы Троцкого стал доклад на IV конгрессе Коммунистического Интернационала в ноябре 1922 г. «Новая экономическая политика Советской России и перспективы
мировой революции», который показывал, что в своих прогнозах
дальнейшего развития мировой цивилизации он целиком исходил
из известной концепции империализма как высшей и последней
стадии капитализма. Воспринял он и ленинскую идею о двух необходимых условиях перехода такой страны как Россия к социализму, а именно: а) поддержка ее пролетарской революцией в одной
или нескольких передовых странах Запада, б) смычка между городом и деревней внутри самой страны.
Следующий, 1923 г., стал решающим в политической карьере Троцкого: он начинает утрачивать харизматическое влияние.
В связи с болезнью и отходом от дел В. И. Ленина внутри руководства РКП(б) развернулась борьба за власть. Против Троцкого как
47
самого талантливого, по словам Ленина, члена ЦК начинается вначале латентная, а затем и открытая травля, инициатором которой
выступил «триумвират» в лице Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева,
И. В. Сталина. В ходе дискуссий вокруг «Нового курса» и «Уроков
Октября» были извлечены неизвестные широкой партийной массе факты дореволюционной борьбы между Троцким и Лениным.
Обвинения Троцкого в меньшевизме с использованием авторитета
ленинского слова обрушили образ главного соратника Ленина и вероятного его преемника в глазах рядовых членов партии. Троцкий
продемонстрировал также полное нежелание или неумение заниматься будничной, «секретарской» работой.
М. Вебер писал: «Все партийные битвы суть не только битвы
ради предметных целей, но, прежде всего, также и за патронаж над
должностями» [35]. В данном случае, именно внутрипартийные
дискуссии 1926–1927 гг. стали политической агонией Троцкого,
ибо исход борьбы был уже предрешен. Троцкого выводят из состава
Политбюро ЦК ВКП(б), а через год он исключается из Центрального Комитета и из партии. Ссылка в Казахстан и изгнание из СССР
завершили его политическую деятельность на Родине.
Проходит время и история всё расставляет по своим местам, однако сам характер деятельности харизматической личности, особенно в условиях России, где, как правило, отсутствуют сложившиеся сдерживающие начала, ведет к неизбежной трагедии харизмы и трагедии личности в форме одиночества, в качестве платы за
величие свершенных дел.
Примечания
1. Цимбаев Н. И. «Под бременем познанья и сомненья…» (Идейные искания
1830-х годов) // Русское общество 30-х годов XIX в. Люди и идеи. Мемуары современников. М., 1989. С. 35.
2. Чаадаев П. Я. Статьи и письма. М., 1989. С. 213.
3. Он же. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. 1, 2. М., 1991.
С. 437.
4. Там же. С. 386.
5. Там же. С. 365.
6. Там же. С. 363
7. Там же.
8. Там же. С. 436.
9. Там же.
10. Там же. С. 106.
11. Якушкин И. Д. Что такое человек // Вопросы философии. 1949. № 3. С. 291–
298.
48
12. Русская философия первой половины Х1Х в. Хрестоматия. Свердловск.
1987. С.111.
13. Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. 2. С. 126.
14. Там же. С. 127.
15. Там же. С. 105.
16. Там же. С. 128.
17. Там же. С. 127.
18. Там же. 106.
19. О реформах в сфере духовного просвещения см., напр.: Вишленкова Е. А. Духовная школа в России первой четверти XIX в. Казань, 1998.
20. Галич А. И. Картина человека. Опыт наставительного чтения о предметах
самопознания для всех образованных сословий. СПб., 1834.
21. Ушинский К. Д. Человек как предмет воспитания. Т. 1, 2. СПб., 1867–1869;
Днепров Э. Д. Ушинский и современность. М., 2007.
22. Каптерев П. Ф. Новая русская педагогия, ее главнейшие идеи, направления
и деятели. СПб., 1914; Он же. История русской педагогики. Пг., 1915.
23. Гессен С. И. Основы педагогики. Берлин, 1923.
24. Зеньковский В. В. История русской философии. Т. 1–3. Л., 1991.
25. Бехтерев В. М. Избр. произв. М., 1954.
26. Он же. Коллективная рефлексология. Пг., 1921; Он же. Общие основы рефлексологии человека. М.-Пг., 1923.
27. Ананьев Б. Г. Человек как предмет познания. СПб., 2001; Он же. О проблемах современного человекознания. СПб., 2001; Он же. Личность, субъект деятельности, индивидуальность. М., 2008.
28. Цит. по: Соколов Л. В. А. А. Ухтомский. М., 1991. С. 74.
29. Ухтомский А. А. Интуиция Совести. Письма. Записные книжки. СПб., 1996.
С. 471.
30. Филарет, митрополит Минский и Слуцкий. Богословие и антропологические
концепции ХХ века. //Человек. 2002. № 1. С.118–127.
31. Лосский В. Н. Догматическое богословие. Очерк мистического богословия
Восточной церкви. М., 1991. С. 289–302.
32. Вебер М. Протестантская этика: сб. ст. / пер. и введ. М. И. Левиной. Ч. 1. М.,
1972. С. 133.
33. Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Ч. 3. Вып. 4. М., 1997.
С. 19.
34. Ключевский В. О. Сочинения: в 9 т. Т. 4. Курс русской истории. М., 1989.
С. 232.
35. Вебер М. Избр. произв. М., 1990. С. 356.
49
Глава 3. АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИИ
ВЗАИМООТНОШЕНИЙ ВЛАСТИ И ОБЩЕСТВА
В РОССИИ XVIII – начала ХХI вв.
3.1. Государственная дипломатическая служба
и взаимоотношения элит (первая четверть XVIII в.)
Важнейшей составляющей всех петровских реформ являлась
социальная реформа, прежде всего замена принципа служения «по
отечеству» принципом личной выслуги. Реформа 1722 г. – учреждение Табели о рангах – явилась своеобразным итогом всей предыдущей деятельности царя-преобразователя в военной и государственной сферах, что способствовало продвижению по службе талантливых людей вне зависимости от социального происхождения.
Само окружение царя, «птенцы гнезда Петрова», представляли собой выходцев из различных сословий: от знатных П. А. Толстого и
Б. П. Шереметьева до «безродных» П. П. Шафирова, П. Ягужинского и А. Д. Меншикова (чье происхождение до сих пор является
объектом споров среди историков). С. М. Соловьев характеризовал
их, как «лучших, сильнейших людей», но некоторые исследователи, отдавая дань деятельности сподвижников Петра I, их преданности делу реформ, вместе с тем отмечали, что буквально все
«новопризванные» царем люди были мошенниками и подлецами
безотносительно к любому времени. Петровские преобразования
выдвинули на первый план плеяду людей новых, талантливых,
полных энергии, готовых по примеру своего государя трудиться без
устали, но и не без корысти. Петровские преобразования открыли
для них широкие возможности для обогащения: новые должности,
торговля, поставки для армии, путешествия и многое другое [1].
Формировалась новая элита: военная, политическая, экономическая, попасть в которую получили возможность талантливые, но
не знатные люди.
Широкие возможности для этого представляла и дипломатическая служба, так как Петру I предстояло практически заново сформировать свои представительства за границей. Активная внешняя
политика Петра I требовала реорганизации учреждения, ведавшего международными сношениями, и создания новых дипломатических кадров. Старые дипломаты образца XVII в. с их приемами,
выработанными попутно ситуации, уже не были пригодны для новых задач внешней политики, выдвинутых сложной международ50
ной обстановкой начала XVIII в. При Петре I вся дипломатическая
служба реорганизуется по западноевропейскому образцу. В иностранных государствах образуются постоянные дипломатические
миссии, отсутствие которых давало себя так сильно чувствовать
еще в XVII в. Для этого Петру I понадобились люди хорошо образованные, со знанием языков и европейских традиций.
Изучение петровского дипломатического корпуса представляет
огромный интерес: происхождение дипломатов, образование, продвижение по службе, личные качества и заслуги. Подобного исследования в отечественной историографии нет. В работах маститых
ученых о сподвижниках Петра I незаслуженно редко встречаются
статьи о вице-канцлере П. П. Шафирове, князе Б. И. Куракине, не
говоря уже о представителях русского дипломатического корпуса:
В. Л. Долгорукове, А. Г. Головкине и др. Так кто же были люди,
охранявшие внешнеполитические интересы России? Руководствуясь какими принципами, Петр I назначал своих дипломатов и формировал свое заграничное представительство? Какую роль в нем
играли представители так называемой «старой» и «новой» знати?
Безусловно, выбирая своих представителей, Петр I понимал, как
много от данного выбора зависит в дипломатических отношениях
с Европой. Русский посланник должен был знать языки, этикет и
обычаи европейских дворов, уметь ориентироваться в международной обстановке и политических интригах. Следует отметить и то
обстоятельство, что Петр I назначал в посольства людей не только
хорошо образованных, обучавшихся за границей, но и знатных, чье
происхождение производило впечатление в Европе и способствовало утверждению нового статуса России как крупной европейской
державы.
Изучение русского дипломатического корпуса следует начать,
несомненно, с его руководителей: Г. И. Головкина, который являлся официальной главой внешней политики Петра I, вице-канцлера
П. П. Шафирова и Б. И. Куракина, координатора дипломатической
деятельности за границей.
Представитель старой знати и родственник царя Головкин с
1676 г. состоял при Петре I в должности стольника, проявил свою
преданность в дни стрелецкого бунта 1689 г. и сопровождал царя
в Великом посольстве. Государственная карьера Головкина развивалась достаточно стремительно: с 1706 г. он возглавлял Посольскую канцелярию, а затем и Посольский приказ, в 1709 – в честь
Полтавской битвы объявлен государственным канцлером (высший
гражданский чин по Табели о рангах), с 1718 – президент Коллегии
51
иностранных дел, эту должность занимал пожизненно до 1734 г.
В исторической литературе сложилось мнение, что Головкин никогда не был истинным руководителем внешней политики России,
что он всего лишь исполнял волю Петра I, никогда не проявляя
инициативы. Следует, однако, отметить, что Головкин непосредственно руководил несколькими важными и сложными внешнеполитическими мероприятиями: в 1707 г. лично возглавил российскую делегацию на переговорах по выборам нового короля Польши
(союзника Петра I Августа II). В конце 1708 г. Головкину поручено,
с целью выигрыша времени, вести переговоры с И. С. Мазепой. Во
время второго путешествия Петра I за границу в 1716–1717 гг. Головкин не сопровождал царя, а с 1717 г. занимался и внутриполитическими делами, сохраняя официальную должность руководителя
внешнеполитического ведомства. Головкин являлся, безусловно,
важной и весомой фигурой в окружении Петра I. Но зачастую его
роль во внешней политике скрыта за энергией самого царя и более
молодых представителей петровской дипломатии, таких как Шафиров и Куракин. Можно сделать вывод, что Головкин был хорошим организатором ведомства, а именно дипломатические миссии
выполняли более способные к этому Шафиров и Куракин.
Во второй половине правления Петра I решением важнейших
внешнеполитических вопросов занималось уже новое поколение
петровских дипломатов. Современники и исследователи отмечали,
что между Головкиным и Шафировым началась вражда за лидирующую роль во внешнеполитическом ведомстве, особенно обострившаяся во второй половине Северной войны. Безусловно, канцлер и
вице-канцлер являлись представителями разных эпох.
Биография Шафирова разительно отличается от других представителей петровской дипломатии тем, что Шафиров не был знатного происхождения, но обладал всеми необходимыми талантами
дипломата: способностью к языкам и умению вести даже самые
сложные переговоры. Отец Шафирова служил в Посольском приказе, знал несколько иностранных языков, поэтому и сам Шафиров
получил разностороннее образование, изучил французский, немецкий, польский, голландский языки, латынь, а впоследствии и итальянский язык. Он начал государственную службу в 1691 г. переводчиком Посольского приказа, приблизился к Петру I во время
Великого посольства, а уже с 1706 г. фактически управлял Посольским приказом, в отсутствие царя вёл переговоры с иностранными
послами. В 1710–1711 гг. Шафиров принимает участие в серьезных
переговорах, например, о возобновлении союзного договора с поль52
ским королем Августом II. Фактическое положение первого дипломата России Шафиров получил после Прутского похода [2], когда
в результате умело проведенных им переговоров русской армии
удалось избежать пленения. Шафиров был послан для переговоров
о мире в Турцию, где провёл в общей сложности около 3 лет. Кроме этого, Шафиров участвовал в подписании союзных договоров с
Польшей и Данией (1715 г.), Пруссией и Францией (1717 г.). Он
принимал также активное участие в подготовке Ништадтского
мирного договора 30 августа 1721 г. со Швецией. И всё же Шафиров не был единственной ключевой фигурой русской внешней политики. Пока он занимался турецким вопросом, в Европе в это же
время важнейшие для России переговоры вел другой виднейший
дипломат петровской эпохи князь Куракин.
Куракин до конца жизни царя занимал видное место в русском
дипломатическом корпусе, будучи послом в крупнейших столицах
Европы: Гааге, Лондоне, Париже. Обратимся к событиям биографии дипломата. По указу Петра I юный князь Куракин был отправлен учиться в Италию, а с 1709 г. начал выполнять дипломатические поручения [3]. В Европе Куракин слыл наиболее образованным и благовоспитанным министром русского царя. Известный
мемуарист начала XVIII в. герцог де Сен-Симон писал: «… князь
Куракин понимал свое высокое происхождение и был очень умен,
ловок и образован. Он в совершенстве понимал своего государя, с
которым сохранял свободу в обращении и у которого пользовался
доверием и уважением…» [4]. Приблизительно в одно время с Шафировым Куракин начинает выполнять важнейшие дипломатические поручения при европейских дворах: переговоры с ганноверским герцогом Георгом, будущим английским королем, переговоры с английским правительством, миссии в Гааге и Париже, тайные русско-шведские переговоры. Следует отметить, что Куракин
фактически осуществлял координацию всей внешней политики
России за границей. Недаром он постоянно перемещался из одного европейского дипломатического центра в другой. Он находился
там, где решались важнейшие для русской дипломатии вопросы.
В 1714 г. Куракин был назначен представителем России на Брауншвейгском конгрессе, на котором была предпринята первая попытка мирного урегулирования Северной войны [5]. Летом 1716 г.
начались тайные русско-шведские переговоры о мире [6], ключевая роль в переговорах была отведена князю Куракину. В августе
к Куракину в Гаагу прибыли сразу несколько эмиссаров шведской
стороны с предложениями начать мирные переговоры [7]. В октя53
бре известный голштинский министр, а с конца 1714 г. главный
советник Карла XII Г.Х. Герц установил корреспонденцию с Куракиным, и столь ожидаемые русско-шведские переговоры о мире начались в ноябре 1716 г. в Гааге [8]. То, что важнейшие переговоры
велись через Куракина, свидетельствует о его ключевой роли в дипломатическом корпусе.
В 1717 г. Куракин с Шафировым приняли участие в визите Петра
I во Францию и вели переговоры с французским правительством и
регентом Филиппом Орлеанским [9], завершившиеся подписанием
4 (15) августа Амстердамского договора [10], который явился, если
и не блестящим, то заметным успехом русской дипломатии. Осенью 1717 г. через Куракина поддерживались контакты со шведскими представителями Именно ему в конце ноября 1717 г. пришел
сигнал от шведского посольства в Гааге о том, что Карл XII готов
подписать мир с Россией [11]. Это означало большую победу русской дипломатии в деле окончания Северной войны.
Таким образом, рассмотрев деятельность двух виднейших петровских дипломатов и сопоставив их роль, можно отметить, что
оба выполняли самые важные миссии. Определить, кто занимал
более важную позицию невозможно. В этом проявляется талант самого Петра I как истинного руководителя внешней политики: он
использовал своих дипломатов там, где они могли больше проявить
себя. Князь Куракин вел сложнейшие переговоры в Европе, где он
прекрасно ориентировался. Шафиров решал не менее сложные вопросы в Турции, где от него требовалась хитрость и дипломатичность. Можно сделать вывод о том, что столь разные по происхождению личности, как Шафиров и Куракин в равной степени являлись ключевыми фигурами внешней политики петровской эпохи и
выполняли важнейшие внешнеполитические поручения.
Перейдем теперь к рассмотрению роли других представителей
русского дипломатического корпуса в Европе.
Практически первым постоянным официальным послом Петра
I в Европе был назначен А. А. Матвеев, который представлял собой
дипломата на стыке старого и нового поколения. Он родился в семье одного из первых русских западников – боярина А. С Матвеева,
получил прекрасное образование, что отмечают его современники:
«Этот молодой господин очень умен, любит читать, хорошо говорит
на латыни, очень любит новости о событиях в Европе и имеет особую склонность к иностранцам» [12].
В 1699 г. Петр I назначил Матвеева постоянным представителем в столице Нидерландов Гааге. От него царь напрямую получал
54
информацию о внешнеполитической обстановке в Европе, от чего
зависело решение о вступлении в войну со Швецией. Укрепление
международного престижа России было главной целью Матвеева.
Он не упускал возможности оповещать европейскую дипломатию
об успехах русских войск и одновременно многое делал для их достижения: через него осуществлялась закупка оружия, наем иностранных инженеров и специалистов. Одной из главных задач
Матвеева было привлечь европейские страны к посредничеству в
заключение мира между Россией и Швецией. Однако многочисленные попытки достичь этого потерпели неудачу. Более того, в
1707–1708 гг., когда Матвеев находился на переговорах о посредничестве в Лондоне, уже по завершении своей неудачной миссии,
за несколько дней до отъезда, он подвергся нападению, был избит
и заключен в тюрьму под предлогом неуплаты долга в 50 фунтов.
Правда, в ту же ночь русский посол был освобожден, но самим этим
позорным фактом Англия грубо нарушила нормы международного права и нанесла личное оскорбление Петру I. Дипломатическая
деятельность Матвеева продолжалась: в период с 1705 по 1708 гг.
он вел переговоры во Франции, а в 1712–1715 гг. был русским посланником в Вене. В декабре 1717 г. Матвеев был пожалован в сенаторы и назначен президентом Юстиц-коллегии, затем президентом Московской Сенатской конторы, а в 1724–1725 гг. московским
губернатором. Таким образом, в конце Северной войны Матвеев
перешел к внутренним делам. Для самого Матвеева это можно рассматривать скорее, как повышение, так как на дипломатическом
поприще он не добился выдающихся успехов и не занял ключевых
позиций как Шафиров и Куракин. Можно отметить, что граф Матвеев принадлежал к тем деятелям петровской эпохи, которые стояли несколько особняком от ближайшего круга сподвижников царя,
хотя и служили ему верой и правдой Возможно, как и князя Куракина, Матвеева отдалял от дружеской компании Петра I присущий
ему аристократизм.
Говоря о первых постоянных русских представителях за границей при Петре I, нельзя не упомянуть о П. А. Толстом. Он начал
свою службу стольником при дворе в 1682 г. и ничто не предвещало
дипломатической карьеры. Но в 1697 г., в возрасте 52 лет, Толстой
попросился у царя отправиться в Италию изучать военно-морское
дело, где и провел 2 года. Эта поездка, изучение языков и западной
культуры и способствовало тому, что Толстой попал на дипломатическую службу. Поскольку в начале Северной войны Петр I практически не имел подготовленных дипломатов, то Толстому выпала
55
наиболее важная и сложная миссия: в 1701 г. он был направлен в
Константинополь в качестве чрезвычайного и полномочного посла.
С 1702 по 1714 гг. он был первым постоянным послом России в Турции; в задачу Толстого входило недопущение военного столкновения между Россией и Турцией. Несмотря на дипломатический талант, ему не удалось помешать началу очередного русско-турецкого
конфликта в 1711 г. В 1716–1717 гг. Толстой сопровождал Петра
Великого в западноевропейской поездке, принимал участие в дипломатических переговорах, в том числе и во Франции. Но самое
удачное дипломатическое мероприятие Толстой осуществил в
1717 г.: провел ответственные переговоры с австрийским императором в Вене о возвращении бежавшего царевича Алексея Петровича, сумел убедить царевича вернуться из Неаполя в Россию, после чего возглавил следствие по его делу. По возвращению в Россию
Толстой был назначен президентом Коммерц-коллегии. В 1718 г. к
его обязанностям прибавилась и служба первого министра Тайной
канцелярии. В 1722–1723 гг. он вернулся к дипломатическим обязанностям и возглавил походную канцелярию Петра I в Персидском
походе. Деятельность этого видного петровского сподвижника, как
известно, закончилась ссылкой в 1727 г. Безусловно, Толстой был
опытным и хитрым политиком.
От столь значимых для петровской эпохи персон перейдем к
менее известным представителям русского дипломатического
корпуса. Династию русских дипломатов продолжили сыновья
Г. И. Головкина: А. Г. Головкин и М. Г. Головкин. Старший из них,
А. Г. Головкин был достаточно длительное время русским послом
в Берлине (с 1711 по 1727 г.). В 1714 г. он вел важные переговоры о присоединении прусского короля Фридриха-Вильгельма I к
антишведской коалиции. Несмотря на противодействия Англии и
Франции, которые подстрекали прусского короля к войне против
союзников Петра I, датчан, в Голштинии [13] А. Г. Головкин заручился письменной гарантией Фридриха-Вильгельма I не действовать против северных союзников [14]. Пруссия практически стала членом Северного союза, а договор 1714 г. закрепил это. В мае
1715 г. прусский король Фридрих-Вильгельм I объявил войну
Швеции, несмотря на попытки Франции помешать этому. Немалая
заслуга в этом принадлежала А. Г. Головкину.
Зимой 1716–1717 гг. при участии прусского двора А. Г. Головкин вел переговоры с французским представителем о возможном
союзе между Россией, Пруссией и Францией, а также о возможном
посредничестве Франции в северных делах [15]. Донесения А.Г. Го56
ловкина из Берлина осенью 1717 г. также свидетельствуют, что дипломат принимал деятельное участие в тайных трехсторонних переговорах между Пруссией, Россией и Швецией в лице Г.Х. Герца
[16]. Однако в 1719 г., когда выяснилась опасность отхода Пруссии
от союза с Россией, в Берлин был послан более решительный дипломат Толстой. А. Г. Головкин с 1728 до 1731 гг. возглавлял миссию
в Париже, потом в 1731–1759 гг., вплоть до своей смерти был чрезвычайным и полномочным послом в Голландии.
Таким образом, сын канцлера почти всю свою жизнь провел за
границей, занимая дипломатические должности в различных европейских столицах. Младший сын канцлера также начинал свою
службу на дипломатическом поприще, но она была прервана в результате внутренних интриг. М. Г. Головкин в 1712 г. отправлен
был Петром I учиться за границу, в 1722 г. ненадолго назначен послом в Берлин. При Анне Иоанновне он был назначен сенатором, но
при Елизавете Петровне сослан как сторонник Анны Иоанновны.
Можно отметить, что при Петре I складываются целые дипломатические династии: отец и сын Шафировы, семья Головкиных.
Следует отметить, что Петр I редко привлекал к дипломатической службе иностранцев, а если и привлекал, то не поручал важных переговоров. Одно время, с 1714 по 1716 гг., русским резидентом при английском дворе в отсутствие посла Куракина на службе
у царя состоял датчанин Шак. Но он был очень быстро отстранен от
русско-английских переговоров, так как он пытался самостоятельно вести дела, без уведомления своего руководства, прежде всего
самого князя Куракина [17].
Таким образом, можно сделать следующие выводы касательно
принципов формирования русского дипломатического корпуса при
Петре I. Во-первых, большинство представителей России за границей были знатного происхождения, их высокое положение в России
должно было внушать уважение за границей. Начали складываться целые династии: Долгоруковы, Куракины, Бестужевы-Рюмины,
чьи представители посвятили свою жизнь дипломатической службе. Следует отметить, что некоторые дипломаты пользовались
огромным доверием Петра I, несмотря на личные обстоятельства
как, например, у князя Куракина. Иностранцев Петр I привлекал
достаточно редко для службы в диппредставительствах. Практически все дипломаты, занимавшие посольские должности имели
хорошее образование, часто полученное в Европе. Петр I лично заботился об обучении будущих дипломатов, отправляя молодых отпрысков знатных родов обучаться за границу. Благодаря этому на57
чал формироваться корпус хорошо подготовленных, образованных
и компетентных представителей России за рубежом. Например,
будущий канцлер и руководитель внешней политики России на
протяжении почти 20 лет при Елизавете Петровне А. П. БестужевРюмин являлся представителем именно этой молодой плеяды петровских дипломатов. Или хитрый Остерман, также начавший дипломатическую деятельность при Петре I.
Следует отметить и то обстоятельство, что часто служба за границей позволяла русским дипломатам избежать участия в дворцовых интригах и сохранить свое положение. И, наоборот, те, кто в
России вмешивались в дворцовые интриги зачастую теряли свой
статус и могли быть приговорены к смертной казни или отправлены в ссылку (В. Л. Долгоруков, М. Г. Головкин). Новые времена,
наступившие с реформаторской деятельностью Петра Великого,
требовали людей нового типа, новой формации, в том числе и на
государственной дипломатической службе. В петровскую эпоху
появилась целая плеяда выдающихся русских дипломатов, большинство из которых, вопреки сложившемуся мнению о засилии
представителей «новой знати» в руководстве Петра I, являлись
представителями «старой знати».
3.2. Русское общество и абсолютная власть
(1820–1860 гг.)
Борьба социально-политических течений в России XIX в. надолго предопределила судьбу страны. Именно тогда сформировались
консервативное, либеральное и социалистическое направления общественной мысли. Наряду с ними, за границей в 1840-е – 1860-е гг.
оформилась русская либерально-конституционалистская эмиграция, которая стремилась превратить Россию в правовое государство
и являлась частью идейной жизни страны. Предложенная эмигрантами программа коренных перемен в российском государственном
устройстве оказалась неприемлемой как для большинства социалистов, так и для самодержавной власти, одинаково враждебных
политическому либерализму.
Подавление восстания 14 декабря 1825 г. и сложившаяся после
этого ситуация в стране мешали формированию организованного
либерального движения. Постепенно среди русского образованного сословия, находящегося в молчаливой, но последовательной
оппозиции к самодержавию, и особенно к крепостничеству, росло
58
разочарование в западноевропейском либерализме и, в более широком смысле, в буржуазно-капиталистическом пути развития общества. Важными вехами в этом отношении стали события начала
1830-х гг.
Подавление Польского восстания и Июльская революция 1830 г.
во Франции заметно изменили настроения наиболее восприимчивой к новым идеям части русского общества. Политические перемены во Франции не улучшили жизнь бедняков, не искоренили
нищету. По мнению многих современников, господство феодальной аристократии сменилось властью «плутократии», не принеся
ни облегчения участи, ни даже избирательных прав большинству
сражавшихся на парижских баррикадах 1830 г. Подавление новой
французской властью в 1831 и 1834 гг. восстания рабочих в Лионе,
требовавших хлеба, стало предвестием новых социальных бурь. Не
случайно 1830-е гг. стали временем расцвета сенсимонизма, а затем
фурьеризма и иных социалистических доктрин. В начале 1840-х гг.
заметное распространение получили и коммунистические теории.
В России жадно следили за происходившими на Западе изменениями в общественном сознании. Интерес к возможным политическим
переменам сменялся у русских либералов обостренным вниманием
к социальным проблемам, особенно к способам отмены крепостного
права, которая, по мнению многих, могла быть осуществлена лишь
самодержавной властью, не скованной различными конституционными ограничениями. В 1840-е гг. стало формироваться противопоставление социальных реформ, насущно необходимых России,
политическим преобразованиям, которые воспринимались как нечто второстепенное и выгодное, в конечном счете, лишь дворянству
и формирующейся буржуазии.
Конституционные настроения в период 1840-х – середины
1850-х гг. не пользовались большой популярностью в русском
обществе. С одной стороны, большинство социалистов воспринимали представительное устройство как выгодное исключительно
дворянству, а с другой стороны, для политической мысли страны
была характерна вера в неограниченные возможности самодержавия. Оба эти тезиса прямо противоречили конституционной идеологии. Кажущаяся незыблемость власти Николая I делала призывы к русской конституции полубессмысленными. Внутри империи
антиабсолютистские высказывания были редкими. Подавляющее
большинство населения не представляло себе иной формы правления кроме самодержавия. Однако существовали и иные тенденции,
способствовавшие формированию русского конституционализма.
59
Недовольство образованного общества цензурным гнетом и
иными формами подавления свободомыслия выразилось в отдельных попытках эмигрантов изложить политическую альтернативу порядкам, существовавшим в империи. Первым русским
публицистом-эмигрантом как среди либералов, так и социалистов,
открыто выступившим против самодержавия, стал И. Г. Головин.
Этот литератор пользовался, как и большинство других либеральных эмигрантов, таких как П. В. Долгоруков и Л. П. Блюммер, довольно скандальной и двусмысленной славой. Однако именно он в
1840-х гг. считался многими европейскими либералами ведущим
борцом против самодержавия [18]. В выпущенной им во Франции
в 1845 г. книге «Россия при Николае I» Головин особое внимание
уделил двум самым важным и запутанным вопросам русской жизни – крестьянскому и польскому. Стоит заметить, что, критикуя
политику власти, Головин лишь в самых неопределенных чертах
указывал на собственные способы разрешения этих проблем. В то
же время сама постановка вопросов отличалась четкостью и ясностью. Знаменитое впоследствии противопоставление освобождения
крестьян «сверху» и «снизу» было очень резко высказано именно
Головиным: «Если в скором времени помещики не раскрепостят
своих крестьян, крестьяне сами это сделают, так как рабов не может и не должно быть в христианской стране» [19]. Что касается
позиции публициста по польскому вопросу, то здесь Головин, как
и в других своих сочинениях, жестко критиковал политику Николая. Автор оставил неясным, стремился ли он к восстановлению
независимой Польши при любых условиях или не возражал бы
против принципа «конституционная Польша в конституционной
России» на основе польской конституции 1815 г. Игнорировал он
и болезненный вопрос о границах Польши и претензиях большинства польских эмигрантов на правобережную Украину, Белоруссию и Литву.
Отклики на сочинение Головина необходимо разделить на отзывы зарубежных и российских читателей. Для иностранцев этот
труд явился настоящим откровением. Высказанные в нем авторитетным тоном суждения о кризисе в России и рассказы о подлинных и мнимых недостатках русского государственного и социального строя соответствовали тому мнению, которое уже сформировалось на Западе. Отношение русской публики к труду И.Г. Головина
было весьма неоднозначно. Следует признать, что его книга в целом
отвечала умонастроениям враждебных по отношению к политике
Николая I умеренных и крайних либералов: в этом сочинении си60
стематизировались те претензии и слухи, которые высказывались
в различных кружках недовольных действиями петербургских
властей. Но даже в тех кругах, которые могли бы в какой-то степени поддерживать деятельность Головина, многие выражали резкое
недовольство поверхностностью его сочинений [20].
В целом же литературная деятельность Головина примечательна как первая попытка выдвинуть в эмиграции либеральную
альтернативу самодержавному строю. Его сочинения привлекали
внимание многих современников своей скандальностью и доходчивым изложением конституционалистских идеалов. Поэтому далеко неслучайным оказалось внимание, которое проявляли к публицистике Головина 1840-х гг. как читатели, так и чиновники III
отделения, стремившиеся остановить ввоз в Россию изданий этого
эмигранта.
В 1847 г. в эмигрантской публицистике появился новый автор,
человек несравненно более высокой репутации, чем Головин, –
Н. И. Тургенев. Однако резонанс, который имело его сочинение, не
превосходил эффекта от книг Головина. Различия психологического склада двух авторов отражались и на их литературных трудах,
у которых была разная читательская аудитория. Ознакомившись с
трудом Головина, Тургенев был крайне возмущен его легковесностью [21]. Свое трехтомное произведение Тургенев назвал «Россия
и русские». В нем, в числе прочего, нашли отражение мысли автора
об истории декабристского движения, об особенностях социальноэкономического и государственного устройства Российской империи, в том числе в отношении отмены крепостного права и преобразования в будущем России в конституционную монархию.
Итак, первые русские изгнанники – Головин и Тургенев, при
всех различиях между собой, стали родоначальниками либеральноконституционалистской эмиграции. Общие черты выдвинутой ими
программы заключались в требовании введения в России гражданских свобод, отмены крепостного права и лишь затем, народного
представительства. Если Головин в своих сочинениях призывал к немедленному введению конституции, то Тургенев был не столь решителен, поскольку для него приоритетной проблемой было скорейшее
освобождение крестьян. В сочинении Тургенева «Россия и русские»
можно отметить наличие в достаточно отчетливой форме основных
идей русской либерально-конституционалистской эмиграции. Впоследствии они нашли отражение в сочинениях российских конституционалистов начала 1860-х гг., которые, в отличие от Тургенева в
1840-е гг., были убеждены в скором торжестве своих взглядов.
61
Особенности российского конституционализма этого периода,
по сравнению с западноевропейским состояли в том, что перед русскими либералами стояла уже решенная на Западе задача – отмена
крепостного права. Это создавало целый комплекс проблем. Немедленное введение в России конституции, без решения крестьянского вопроса, увековечило бы режим дворянского господства,
надолго отдалило освобождение крепостных и было бы чревато
кровавыми бунтами. Как писал известный английский философконституционалист, чьи взгляды были популярны в России «эпохи
великих реформ», Дж. Ст. Милль: «Ничто кроме самодержавной
власти или всеобщей резни не могло вызвать освобождения крепостных в российской империи» [22]. Подобные соображения, несомненно, приводили к тому, что в 1840-е гг. сочинения либеральных эмигрантов вызывали в России слабый интерес, а их читатели обращали внимание не на идейную, а на скандальную сторону
этих изданий. В то же время книги Головина и Тургенева являлись
важным источником информации для западноевропейского читателя, поскольку отражали политические предпочтения среднего
европейца – конституция и политическая свобода, без социального
равенства.
Конец 1840-х – начало 1850-х гг. ознаменовался практически
полным кризисом российского конституционализма. Ведущая
роль в русской оппозиции перешла к основателю Вольной Русской
типографии А. И. Герцену и его сотруднику В. А. Энгельсону. Они
находились под влиянием анархических взглядов П. Ж. Прудона
и первоначально отвергали необходимость конституционных реформ в России. Крайне враждебно относясь к режиму Николая I,
они воспринимали самодержавие как силу с колоссальным революционным потенциалом и возлагали на него значительные надежды. Высшая точка этих упований относилась к середине 1850-х гг.
Восшествие на престол Александра II и начавшиеся либеральные
реформы воодушевили русских либералов, которые в рукописных
статьях Б. Н. Чичерина, Н. А. Мельгунова и К. Д. Кавелина выдвинули чрезвычайно умеренную политическую программу. Они
сознательно скрывали свои конституционалистские симпатии,
боясь ослабить реформаторские попытки самодержавия и сыграть
на руку крепостникам, стремящимся к установлению дворянской
олигархии. Вместе с тем большинство либералов не считало ограничение абсолютной власти монарха неотложной задачей. Значительно более актуальными казались проблемы, связанные с непоследовательностью властей при проведении реформ и с позицией
62
некоторых представителей придворной знати и помещиков, не
желавших отказываться от своих крепостных и стремившихся
установить в России олигархию. Либералы опасались, что плодами
конституции воспользуется аристократия, мешая царю в его преобразовательной деятельности. В борьбе со сторонниками ограничения самодержавия в интересах узкого слоя знати, противящегося
реформам, интересы либеральных публицистов и власти временно
совпадали.
Отношение Герцена к русскому самодержавию этого периода
напрямую зависело от того, какая тенденция возобладает в петербургском абсолютизме – деспотическая или реформаторская – и от
того, какую именно политику станет, в конечном счете, проводить
Александр II. Следует отметить, что позитивность отзывов лондонских эмигрантов о преобразовательном потенциале русского самодержавия менялась в зависимости от событий в стране. Проявления
консервативных тенденций в политике властей делали такие отзывы более скептическими, а обнадеживающие попытки осуществить
реформы, напротив, заставляли Герцена и Огарева, и в еще большей степени русских либералов, быть осторожными оптимистами
в отношении ближайших перспектив российского абсолютизма.
Поэтому трудно говорить о сколько-нибудь последовательной позиции по конституционному вопросу в эмигрантских и внутрироссийских «прогрессистских» кругах, поскольку она была продиктована
практическими соображениями и зависела от постоянно менявшейся политической конъюнктуры. Тем не менее по мере развития
событий в реформируемой России и усиливавшегося политического размежевания конституционный вопрос стал обсуждаться все
чаще и чаще. Об этом свидетельствует, в частности, полемика по
данной проблеме в герценовском «Колоколе», начавшаяся с момента его появления. Уже к 1857 г. непоследовательность властей при
подготовке крестьянской реформы, сохранение на важных постах
николаевских чиновников и жесткая цензура постепенно вызвали
разочарование издателей «Колокола» и части их корреспондентов
в способности самодержавия осуществить коренные перемены.
Наметился явный раскол в либеральном движении. Если Чичерин и Кавелин продолжали настаивать на необходимости временного сохранения реформаторского самодержавия, отодвигая введение
конституции на неопределенную перспективу, то анонимные корреспонденты «Колокола», такие как автор статьи «Реформа сверху
или реформа снизу?» полагали, что одновременно с отменой крепостного права должно произойти введение в России всесословного
63
народного представительства. Неизвестный публицист считал, что
колебания властей по всем вопросам, в том числе и крестьянскому,
объясняются самой природой самодержавия, неспособного к коренным переменам, и обуславливают «половинный» характер реформ [23]. При такой оценке текущего момента на первый план выходили требования политических преобразований, введения гражданских свобод, и, что являлось особенностью взглядов автора, это
считалось невозможным без ограничения власти монарха.
Таким образом, просветительская миссия абсолютизма стала
подвергаться серьезным сомнениям. Герцен, также не без колебаний, отказывался от своего подозрительного отношения к лозунгу политической свободы, но этот процесс не был еще завершен в
данный период. К концу 1858 г. параллельно с развитием и распространением Вольной русской печати в России началась серьезная
перегруппировка общественных сил. Прежнее деление на «крепостников» и «либералов» уже устарело, не выдержав испытания
крестьянским вопросом. Идейное размежевание произошло уже в
среде приверженцев реформ. Конфликт между «либеральной бюрократией» и либеральным неслужилым дворянством постепенно
привел к актуализации для России конституционного вопроса.
Начало преобразований Александра II было восторженно встречено сторонниками реформ. Первоначально дворянская оппозиция
состояла исключительно из «крепостников». Однако уже к 1858 г.
стало очевидным, что власть неспособна выдвинуть последовательную программу. Причина этого заключалась в том, что крепостное
право одновременно являлось и фактором дестабилизации, и основой стабильности страны. С одной стороны, крепостное состояние
являлось причиной крестьянских бунтов и наносило значительный
ущерб экономике страны, с другой – именно крепостное право являлось основой сравнительно безбедного существования большинства русского дворянства, в том числе и либерального. Любое прикосновение к этому социальному институту ставило под угрозу весь
общественный строй страны. Но в середине 1850-х гг. понимание
данной фундаментальной проблемы полностью отсутствовало не
только у властей, но и у большинства русского общества. Отмена
крепостного права, как правило, не воспринималась как начало целой серии преобразований.
Уже к концу 1850-х гг. важнейшим фактором, определившим
не только дальнейший ход крестьянского дела, но и умонастроение большинства землевладельцев в пореформенный период, стало превращение экономического недовольства помещиков в поли64
тическое. В обществе все более и более осознавалась связь между
крепостным правом и политическим строем империи. Между либеральным чиновничеством, сосредоточившим все усилия на крестьянской реформе, и либеральными помещиками, желавшими
параллельно с ней осуществления преобразований суда и администрации, наметился раскол. Взаимное непонимание мотивов обеих групп реформаторов вело к конфронтации. С одной стороны,
«либеральные бюрократы» использовали репрессивный аппарат в
борьбе против своих прежних единомышленников, таких как тверской помещик А. М. Унковский, с другой стороны, либеральные
неслужащие дворяне требовали участия в управлении страной и
ослабления власти бюрократии. Для либеральных помещиков чиновник служил виновником бед России, бюрократы-реформаторы
воспринимали любого оппозиционно настроенного помещика (как
консерватора так и либерала) как помеху отмене крепостного права. Реформирующее чиновничество сознательно жертвовало всеми
пунктами либеральной программы, кроме одного, но важнейшего,
с его точки зрения – освобождения крестьян с землей. Между тем
попытка сохранения самодержавно-бюрократического строя в неприкосновенности натолкнулась на сопротивление части провинциального дворянства, настаивавшей на участии в принятии решений по вопросам, затрагивающим материальное благосостояние
землевладельцев.
Уже в конце 1857 – начале 1858 гг. появилось два документа,
которые по существу сформулировали требования меньшинства
либеральных землевладельцев, считавшего необходимым освобождение крестьян с землей, но несогласного с правительственным
вариантом реформ. В декабре 1857 г. свой проект освобождения
крестьян подали императору губернский предводитель тверского
дворянства, А. М. Унковский и его друг и земляк А. А. Головачев
[24], а 12 июля 1858 г. собственное мнение по этому вопросу высказал тульский либерал П. В. Долгоруков в мотивированном отказе на предложение войти в состав губернского комитета в качестве
представителя правительства [25]. Оба эти проекта, несмотря на их
не подлежащий оглашению характер, стали распространяться в
многочисленных списках, что доказывает популярность среди либерального меньшинства дворянства идей, которые проповедовали
авторы документов.
На протяжении всего пореформенного периода убеждения Долгорукова и тверских либералов, касавшиеся крестьянского вопроса, в основных своих чертах оставались неизменными и одинако65
выми: освобождение крестьян с землей, немедленный и обязательный выкуп, осуществляемый государством, отрицательное отношение к «переходному состоянию», продажа казенных имуществ
с использованием вырученных денежных сумм для крестьянского
выкупа, создание всесословной волости. Главным предметом спора
между либеральными дворянами и властями уже с 1857 г. стал вопрос о «переходном состоянии», т. е. о времени, в течение которого юридически свободные крестьяне должны были выполнять все
прежние повинности до уплаты выкупа. Так, А. А. Головачев заявлял, что «переходное состояние, которое предлагает правительство, породит повсеместно то, что теперь является в редких случаях и приведет к совершенной анархии. Ненависть между двумя
сословиями, обязанными жить вместе … поселится окончательно»
[26]. Долгоруков и Унковский считали основными недостатками
предлагавшейся правительством и в итоге реализованной системы
ее экономическую неэффективность, а также недостаточность вознаграждения для землевладельца. Аналогичной точки зрения придерживались основоположник славянофильства А. С. Хомяков и
идеолог революционной демократии Н. Г. Чернышевский.
Совершенно идентичными были возражения Долгорукова и
тверских дворян против предложения властей передать крестьянам землю в пользование, а не в собственность. Для этих либеральных землевладельцев представлялось очевидным, что социальные
последствия безземельного освобождения могут стать непредсказуемыми. Долгоруков в упомянутом выше проекте заявлял: «Пользование землей, как оно постановлено в рескрипте, мало доставит
помещикам вознаграждения, а породит непрестанные, ежедневные столкновения, тяжбы, угрозы, которые во многих местностях
могут довести до пролития крови. Точно так же революционно и
опасно оставлять помещикам вотчинную полицию» [27].
Противники переходного положения считали, что именно государство обязано взять на себя выкупную операцию и пойти на
максимальные финансовые жертвы. Такая точка зрения определялась не только представлением о государственной власти как о
верховном арбитре в спорах между различными сословиями, но и
особенностями либерально-дворянской концепции происхождения крепостного права. Долгоруков полагал, что «крепостное состояние учреждено было не дворянством, а правительством» [28] и,
следовательно, выступающая от лица государства бюрократия не
имела права возлагать всю тяжесть перехода от принудительного
труда к вольнонаемному исключительно на плечи землевладель66
цев. Такая постановка вопроса о выкупе объяснялась опасением
Долгорукова, что плодами крестьянской реформы воспользуются
чиновники для укрепления своей власти. Предводитель дворянства Владимирской губернии С. Н. Богданов писал 25 ноября 1859
г. Унковскому: «Если правительство не примет на себя должного
прямого участия в деле освобождения помещичьей собственности
и не найдет... надлежащих административных, экономических и
финансовых мер,... то крестьянский вопрос будет решен на самых
зыбких и неудовлетворительных началах» [29]. Такой же точки
зрения придерживался и Чернышевский.
Таким образом, логика приверженцев государственного выкупа, среди которых были и либералы, и социалисты, заключалась
в том, что власть, получающая наряду со всеми сословиями выгоду от отмены крепостного права, обязана оплатить расходы за
освобождение крестьян с землей. Тем не менее становилось очевидным, что при тяжелом положении русских финансов, близких к
банкротству, государственный выкуп крестьян оказывался сопряженным со значительными затруднениями. Перед тверскими дворянами и Долгоруковым неизбежно вставал вопрос об источнике
немедленного выкупа личности и земли крепостных. Сторонники
незамедлительного освобождения крепостных и превращения их
в земельных собственников находили выход из этих трудностей в
продаже казенных имуществ с использованием вырученной суммы
для разрешения крестьянского вопроса.
Среди помещиков, стремившихся к влиянию на ход преобразований, проявилось два основных направления – феодальноаристократическое и либеральное. Их объединяла резкая антибюрократическая риторика, а разъединяло различное отношение к
будущей роли высшего сословия в России. Консервативная часть
дворянской оппозиции стремилась сохранить свои привилегии и не
допустить разрушения прежней социальной системы, которую эта
группировка сама же своей фрондой подвергала опасности. Либералы же, особенно тверские дворяне и будущий идеолог конституционалистской эмиграции Долгоруков, считали необходимым союз
всех сословий против бюрократии и отказ от закрепленных законом
привилегий. И то и другое общественно-политическое направление
было лишено пиетета перед самодержавием. В то время как осуществлявшие реформы чиновники рассматривали русское неограниченное самодержавие как долгосрочного гаранта преобразований
от олигархической реакции, их оппоненты осознавали взаимосвязанность экономических и политических реформ. Такие настроения
67
афористично сформулировал народоволец Н. А. Морозов: «Падение
крепостного права – начало падения абсолютизма» [30].
Столкновение между Редакционными комиссиями, с одной стороны, и провинциальным дворянством – с другой, оказалось к августу 1859 г. неизбежным. Катализатором этого конфликта стал
созыв в Петербурге депутатов от губернских комитетов, призванных обсудить проект крестьянской реформы. Это событие было
беспрецедентным для истории самодержавной России, поскольку
к разрешению важнейшего социально-политического вопроса привлекались уже не только представители бюрократии, но и нечиновные помещики, выступавшие от имени избирателей. Приглашение
губернских депутатов было серьезным отступлением от традиций
русского самодержавия и воспринималось как начало развития
представительных начал в русском государственном устройстве.
Стремление выступить с особым посланием к царю, содержавшим требования либеральной оппозиции, стало естественным
следствием полемики между либеральными помещиками и «либеральными бюрократами». Суть их принципиальных расхождений
заключалась в том, что первые во главе с Унковским выступали за
одновременное и немедленное осуществление крестьянской, судебной, административной и цензурной реформ, а вторые во главе с
Милютиным рассматривали отмену крепостного права как единственную и первоочередную задачу. В связи с этим стало неизбежным составление документа, содержащего в сжатой и сконцентрированной форме программу либеральной оппозиции. Унковский по
этому поводу вспоминал: «Что касается адреса, то смысл его понятен, редакционная комиссия, в лице лучших членов, занялась одними цифрами наделов и повинностей, оставляя весь народ в крепостном управлении. Мы хотели объяснить, что этим, без других
реформ, не улучшить его положения» [31].
Очевидно, что позиция Унковского, Долгорукова, приветствовавшего «адрес пяти», и их единомышленников отличалась
бóльшим радикализмом по отношению к темпам преобразований,
чем заявления и действия «либеральных бюрократов». Вместе с
тем провинциальные помещики были значительно свободнее в выражении своих убеждений, чем скованные инструкциями и высочайшей волей чиновники. Сложность их двусмысленного положения часто недооценивалась в тот период, что и порождало взаимное
недопонимание различных реформаторских групп.
Таким образом, если до 1860 г. конституционалистская эмиграция являлась уделом одиночек и не опиралась на широкое обще68
ственное движение, то к середине 1860 г. у бессословного конституционализма появилась если не социальная база, то, по крайней
мере, сочувственная аудитория. Она состояла, в основном, из либерального меньшинства губернских комитетов, наиболее важную
роль из которых играл тверской комитет. Представители этой части дворянства поддерживали преобразования, но, в отличие от
«либеральных бюрократов», считали «просвещенный деспотизм»
не лучше «непросвещенного» и требовали в обмен на освобождение
крестьян с землей гражданских и политических прав не только для
себя, но и для других сословий.
Главное разногласие между либеральными чиновниками и либеральными конституционалистами заключалось в различной
оценке степени политической зрелости русского общества. Ранее
преобладавшему тезису о правительстве как движущей силе любых реформ, борющейся с сопротивлением ретроградного большинства, часть либерального дворянства пыталась противопоставить идею о том, что «образованный класс», большинство которого
было отстранено от принятия политических решений, способен
взять ответственность за продвижение России по пути преобразований и что после отмены крепостного права самодержавие станет
анахронизмом. Освобождение крепостных с землей не отвергалось
сторонниками данной точки зрения, но воспринималось как начальный этап преобразования всей российской государственности
на конституционных началах. Такая постановка вопроса отрицала
неограниченность власти бюрократии и требовала новых прав для
неслужилого дворянства и, в меньшей степени, для других слоев
населения.
Эти настроения оказались достаточно сильными и нашли свое
выражение в неподцензурной публицистике Долгорукова, который начал в 1860 г. активную заграничную литературную деятельность и вступил в тактический альянс с издателями «Колокола».
Ознакомившись с книгой Долгорукова «Правда о России», Герцен
написал: «Автор полагает, что мы, как социалисты, не будем согласны с его конституционными стремлениями. Мы думаем, напротив, чт. е. обстоятельства, при которых нельзя избегнуть этих
переходных форм, они столько же необходимы беснующемуся самодержавию, сколько камзол беснующемуся вообще. Мы думали,
что петербургское императорство могло еще сослужить одну службу, разрубая им самим скрученный узел крепостного состояния. …
Не тут-то было, наше самодержавие оказалось недоросшим до энергического решения» [32]. Так, в период подготовки крестьянской
69
реформы трансформировалась политическая программа Герцена –
от стойкой надежды на реформаторский потенциал абсолютизма
до признания необходимости скорейшего введения конституции в
России.
Итак, среди русских социалистов в начале 1860-х гг. стали проявляться симпатии к политическим, а не только социальным, преобразованиям и начала приобретать сторонников идея о союзе с
конституционными либералами. В свою очередь, и последние стали стремиться к тактическому альянсу с социалистами. Все эти
тенденции получили заметное развитие уже после крестьянской
реформы 1861 г., когда конституционный вопрос оказался в России чрезвычайно злободневным.
В начале 1860-х гг. в России и эмиграции существовало значительное общественно-политическое течение, стремившееся оказать влияние на события в стране. Это направление может быть
названо – «либеральный конституционализм» или «радикальный
либерализм». Общими чертами для сторонников упомянутого течения являлись требования немедленного введения конституции,
уничтожения сословных привилегий, свобод печати и вероисповедания, децентрализации, обязательного выкупа государством крестьянских повинностей и установления независимости Польши.
В то же время либералы конституционалисты оставались сторонниками неприкосновенности частной собственности и ограничения
экономической активности государства. Не случайны в этом отношении требования Долгорукова, самого активного «конституционного либерала», об уничтожении конфискаций и секвестров и его
призыв к продаже государственных имуществ.
Начало 1860-х гг. стало временем расцвета русского конституционализма, периодом, когда конституция стала излюбленным предметом салонных разговоров и дворянских собраний. Издания либеральных эмигрантов, таких как П.В. Долгоруков и Л.П. Блюммер,
распространялись по всей империи и активно читались. Отмена
крепостного права и другие «великие реформы» только ослабляли
позиции осуществлявшего их самодержавия, поскольку все преобразования 1860-х гг., по мнению многих современников, представляли собой единый процесс, целью которого являлось «увенчание
здания» т. е. скорое введение представительного правления. Именно бесконтрольность власти монарха и бюрократии воспринималось частью русских либералов как основная причина недостатков
реформ. Введение конституции казалось не только закономерным
итогом реформ, но и тем объединяющим лозунгом, который был
70
способен примирить либералов с социалистами. Падение абсолютных монархий в Западной Европе воспринималось как прелюдия
крушения неограниченной монархии в России. По мнению некоторых русских либералов, введение общеимперского представительного органа позволило бы стране повысить свой международный
авторитет, как это и произошло с Австрией в середине 1860-х гг.
С точки зрения стереотипов западноевропейского либерального
общественного мнения абсолютизм являлся основным признаком
неразвитости и нецивилизованности государства, а установление
конституции свидетельствовало о быстром движении той или иной
страны по пути прогресса.
Подобная идейная атмосфера была весьма неблагоприятна для
авторитета самодержавия. Власти вынуждены были маневрировать и готовились к серьезным уступкам конституционалистам.
В то же время в русском общественном мнении начала 1860-х гг.
господствовала стойкая убежденность в неизбежности перехода
страны к представительной форме правления. Даже в российской
легальной печати, несмотря на цензурные репрессии, часто выражался восторг перед конституционной формой правления, которая
рассматривалась как необходимый атрибут цивилизации. Дискутировался лишь вопрос о темпах движения России к конституции.
В такой атмосфере, могло показаться, что объединения оппозиционных сил на приемлемой и для социалистов и для либералов
политической платформе достаточно для того, чтобы император
отказался от абсолютной власти. Выразителями этой тенденции и
стали умеренные социалисты – авторы «Великорусса», не считавшие низвержение экономической системы вопросом сегодняшнего
или завтрашнего дня и готовые к компромиссу во имя утверждения
в России политической свободы, облегчения участи крестьянства
и независимости Польши. Долгоруков и многие его единомышленники в России не без колебаний приняли этот союз и старались по
возможности соблюдать его условия.
В прокламации «Великорусс», выпущенной в конце 1861 г., выдвигалась целостная программа объединения оппозиционных сил.
Ее авторы – республиканцы, и, вероятно, социалисты признали
возможное введение конституционной монархии, а Долгоруков,
от имени конституционалистов пошел на значительные уступки
по крестьянскому и польскому вопросам. Он был вынужден поддержать лозунги своих союзников слева о возвращении крестьянам «отрезков» и о проведении в губерниях Западного края референдума об их государственной принадлежности. Конституциона71
листская эмиграция и часть социалистов нашли объединивший
их лозунг – «республиканская монархия» или «конституционная
монархия на республиканских основаниях» [33]. С точки зрения
авторов «Великорусса» и Долгорукова, единственное существенное
различие между конституционной монархией и республикой заключалось в статусе главы государства, наследственного в первом
случае и избираемого во втором. И Долгоруков, и издатели «Великорусса», следуя традициям французских просветителей, стремились синтезировать монархию и республику, сглаживая различия
между ними.
Вместе с тем и декабристы, и конституционалисты 1860-х гг. и
их идейные наследники 1880–1890-х гг. были лишены догматизма при разрешении проблемы: конституционная монархия или республика? Принципиальными вопросами считались обеспечение
личных свобод и существование эффективного народного представительства, а не наследственность или выборность главы государства. Именно поэтому Долгорукова, «Великорусса» и его вероятного вдохновителя Чернышевского объединяло признание незначительности различий между монархией и республикой. Даже то
обстоятельство, что «Великорусс» не скрывал своего республиканизма, не означало существование расхождений между взглядами
авторов прокламации и Долгоруковым.
Основные положения конституционной программы «Великорусса» и Долгорукова совпадали. Обе стороны демонстрировали
готовность к компромиссу между «передовыми прогрессистами»,
т. е. левыми республиканцами, и конституционалистами. Это ясно
проявилось и в изложении «Великоруссом» и Долгоруковым своих
убеждений о форме правления будущей России: авторы прокламаций, несмотря на декларируемый республиканизм, не возражали
против установления конституционной монархии, а князь соглашался признать республику наилучшим, хотя и несвоевременным,
государственным строем, целью, к которой следует стремиться.
У Комитета «Великорусса» и у Долгорукова был общий политический враг – «стародуры», т. е. противники введения конституции
и либеральных реформ. По существу, Долгоруков и «Великорусс»
выработали общую «программу-минимум» по главным вопросам
русской общественной жизни. Подобная политическая платформа, поддерживаемая пером Чернышевского и встречавшая благожелательный нейтралитет «Колокола», несмотря на то, что в ней
учитывалось большинство требований российского либерального
общества (фактически, либерального дворянства), в итоге осталась
72
лишь ярким эпизодом в истории русской общественной мысли,
одной из немногих заметных попыток достижения общей политической программы умеренных социалистов и левых либералов с целью устранения самодержавия. Герцен и Огарев, не без колебаний,
поддержали такой компромисс. Однако взгляды социалистов и
либералов, особенно на экономические проблемы, были различны,
а их союз не отличался устойчивостью. Среди революционных демократов существовали серьезные расхождения относительно перспектив блока с левыми либералами. Однако сторонники размежевания этих двух общественно-политических течений возобладали.
К тому же среди конституционалистов на резкий разрыв с самодержавием решились лишь немногие – несколько эмигрантов, например Долгоруков, и часть тверского дворянства. Основная масса их
единомышленников ограничивалась салонными беседами и намеками в подцензурной прессе на преимущества народного представительства над бюрократическим абсолютизмом. Таким образом,
предпринятая в 1861–1862 гг. попытка создать антисамодержавный блок социалистов и левых либералов закончилась провалом.
Причины того, что политическое развитие России в 1860-х гг.
не пошло по пути конституционного преобразования и «великие
реформы» не коснулись устройства и полномочий центральной
власти, весьма многообразны. Они не сводятся к субъективным обстоятельствам, например к нежеланию Александра II отказаться
от неограниченной власти. На наш взгляд, дело русского конституционализма середины XIX в. было обречено благодаря объективным факторам, явившимся непреодолимым препятствием для
противников самодержавия. Прежде всего, у конституционалистов 1860-х гг. не было устойчивой социальной опоры. В тот период
противники самодержавия сталкивались с важной особенностью
русского общества – отсутствием в России «среднего сословия»,
обладавшего политическим самосознанием и готового к активному и самостоятельному участию в политической жизни. Слабость
и политический консерватизм отечественной буржуазии – купечества были очевидны, и поэтому сторонники немедленного введения
русской конституции в середине XIX в. оказались вынужденными
прибегнуть к социологическому ухищрению – они попытались доказать, что «третье сословие» в России существует, но состоит из
дворян, в отличие от Западной Европы. Мы полагаем, что данная
точка зрения была небезосновательной. Предлагавшиеся либеральными дворянами преобразования – отмена сословных привилегий,
свобода внутренней торговли, введение конституции и бессословно73
го народного представительства – объективно носили буржуазный
характер. На наш взгляд, утверждение историка А. Н. Шебунина:
«в тогдашней России буржуазный либерализм мог быть только помещичьим» [34] удачно отражает противоречивость развития русской общественной мысли не только применительно к 1820-м гг.,
как это делал автор, но и при характеристике политической борьбы
в «эпоху великих реформ».
Однако следует признать, что надежды конституционалистов
на либеральное дворянство как на «заменитель» буржуазии не
оправдались. Противники самодержавия – дворяне не составляли
большинства своего сословия и сами не являлись единой силой.
Для многих социалистов, не примкнувших к «Великоруссу», конституция являлась лишь юридическим оформлением господства
имущих классов; они враждебно относились к либералам, рассматривая их как врагов. Да и многие сторонники конституции считали необходимым отложить ее введение, подготовить Россию к
парламентаризму, сначала построить «фундамент» в виде местного
самоуправления, а лишь затем ставить «крышу» в качестве общеимперского представительства. Подобные настроения к середине
1860-х гг., постепенно ставшие преобладающими среди либерального дворянства, позволили самодержавию «откупиться» от конституции введением земств. Философ и юрист К. Д. Кавелин четко высказал в 1865 г. взгляды большинства либералов: «От успеха
земских учреждений зависит вся наша ближайшая будущность и
от того, как они пойдут, будет зависеть, готовы ли мы к конституции. Пора бросить глупости и начать делать дело, а дело теперь в
земских учреждениях и нигде больше» [35].
Однако дальнейший опыт показал, что сосуществование неограниченной власти с земством не способствовало политической стабильности. Начало местного выборного всесословного самоуправления противоречило сохранению абсолютизма в неизменном виде.
Удачно охарактеризовал несовместимость земства с самодержавием революционер С. М. Степняк-Кравчинский: «Как круглый камень катится вниз по наклонной плоскости, так и самоуправление
неизбежно стремится к своей заветной цели – политическим преобразованиям и представительным учреждениям по европейскому
образцу» [36].
Причины поражения русских конституционалистов в борьбе за
либеральное общественное мнение 1860-х гг. коренятся, как это не
парадоксально звучит, в антидворянских настроениях части либерального дворянства. Крепостнические и олигархические притяза74
ния многих помещиков привели к возникновению опасности того,
что российский парламент окажется не только исключительно дворянским по составу, но и закроет другим сословиям, как менее образованным, доступ к власти. Именно реальной невозможностью в
середине 1860-х гг. всесословной конституции и мотивировали свои
просамодержавные настроения К. Д. Кавелин, Д. А. Милютин и
славянофил Ю.Ф. Самарин в «год конституционного кризиса» [37].
Итак, конституция не отвергалась в принципе, а лишь откладывалась до момента слияния сословий. Для 1860-х гг. оптимальной
формой правления признавался «просвещенный», осуществляющий реформы абсолютизм. Именно такие настроения стали преобладающими в русском либеральном обществе с середины 1860-х
гг., придя на смену конституционным настроениям начала этого
десятилетия. Боязнь дворянской олигархии стала основным мотивом приверженцев временного сохранения самодержавия в России.
Обоснованность подобных аргументов несомненна, однако следует
учесть, что сторонники бессословного конституционализма, такие
как Долгоруков и Блюммер решительно выступали против какихлибо сословных привилегий, а следовательно, и антиолигархические доводы оппонентов этих эмигрантов не достигали цели. К тому
же и при самодержавии власть в государстве находилась исключительно в руках дворян, поэтому введение русской конституции не
могло сделать социальный строй страны более олигархическим, нежели он был. Вне зависимости от намерений противников введения
в 1860-е гг. представительного образа правления, их успех способствовал сохранению в России политического устройства, претерпевшего глубокую трансформацию в 1905 г.
Провал конституционалистского движения в России 1860-х гг.
объясняется, главным образом, не карательной политикой самодержавия, а идейной и социальной аморфностью русского либерализма. Обращает на себя внимание, что либеральная оппозиция в
России середины XIX в. почти полностью состояла из представителей узкой прослойки образованного дворянства, проживавших в
Петербурге, Москве и Твери. Конституционалистские идеи не вызывали сочувствия в стране вне этого численно небольшого круга
единомышленников. В начале 1860-х гг. число русских конституционалистов заметно увеличилось сравнительно с эпохой Николая
I, но оставалось незначительным. В России как в «эпоху великих
реформ», так и в дальнейшем преобладали консервативные и социалистические идейные направления, в той или иной степени враждебные либерализму.
75
Значительную роль в неудаче русского конституционализма сыграла и неоднородность самого либерального течения. В русском
либерализме середины XIX в. проявлялись две важные особенности, составлявшие его национальную специфику. Заметную роль
играло влиятельное направление «самодержавных либералов»,
таких как Чичерин и, отчасти, Кавелин, считавших необходимым
сочетания сильной власти с либеральными реформами. Отметим
также и обостренный интерес русских либералов к социальным
проблемам, нехарактерный для их западных единомышленников.
В итоге многие русские умеренные либералы, по существу, смыкались с консерваторами, а левые либералы мало чем отличались от
социалистов, теряя свою идейную самостоятельность.
Убеждения
русских
изгнанников-конституционалистов
1840-х – 1860-х гг. не являлись изолированным явлением, а были
неотъемлемой частью политического движения в России и Западной Европе середины XIX в. Они отражали настроения части русского общества, считавшей немедленное введение бессословной,
или всесословной, конституции неизбежным и логическим следствием реформ Александра II. Отмена «политического крепостного
права» т. е. самодержавия [38], рассматривалась конституционалистами как необходимый результат освобождения крестьян. Таким
образом, у представителей данного течения русской общественной
мысли имелась достаточно четкая, хотя и несколько утопическая
программа преобразований. В то же время отсутствие широкой социальной базы предопределило поражение русского конституционализма середины XIX в.
Публицистика русской конституционалистской эмиграции
1840–1860-х гг. осталась полузабытой и в историографии, и в трудах либералов – основателей Союза освобождения и кадетской
партии – идейных наследников Тургенева и Долгорукова. После
1864 г., следующий заграничный русскоязычный журнал, стремившийся защищать представительный образ правления, «Общее
дело», появился лишь через 13 лет, в 1877 г. в иных исторических
условиях и выпускался без особого успеха, хотя и продолжительное
время, до 1890 г. Новый и на этот раз успешный взлет конституционалистской эмигрантской публицистики относится к началу XX в.,
когда в России возник спрос на антисамодержавный эмигрантский
журнал «Освобождение», редактировавшийся в 1902–1905 гг. либеральным публицистом и ученым П. Б. Струве. Только тогда у
отечественного бессословного конституционализма образовалась,
ранее отсутствовавшая, устойчивая и прочная социальная опора –
76
земская интеллигенция, формирующаяся торгово-промышленная
буржуазия и отражающие их интересы политические объединения, такие как партии кадетов, прогрессистов и октябристов.
3.3. Культура национальных меньшинств
в дореволюционной России
В нашей многонациональной стране национальные проблемы всегда были важной частью внутренней политики. И Российская империя, и СССР, и Россия современная – это конгломерат
разных народов, культур, языков. Независимо от социальноэкономического и политического строя перед российским государством всегда стоял национальный вопрос. Его решение зависело
от многих объективных и субъективных факторов, но проблема
всегда состояла в одном: как наладить взаимоотношения между
десятками народов – многочисленными и малочисленными, говорящими на разных языках, стоящими на разных ступенях экономического, социального и культурного развития, даже относящимися к разным типам культур – для того чтобы государство могло
эффективно функционировать и развиваться. Разные подходы давали разные результаты, среди которых один бесспорно позитивен:
большинство народов России ощущают себя гражданами общего
государства и кроме своей национальной принадлежности именуются еще и россиянами.
Численность населения Российской Федерации по переписи
2002 г. составила 145,2 млн чел., из которых около 80 % (116 млн) –
русские (великороссы), а 20 % – представители почти 200 различных национальностей, причем около 2/3 из них проживают в
своих «титульных» национально-государственных и национальноадминистративных субъектах, а треть расселена по всей территории РФ [39], представляя собой особую группу населения многонационального государства – национальные меньшинства.
Категория «национальные меньшинства»
Современные науки об обществе и политические документы международных организаций дают однотипные определение понятию
«национальные меньшинства». ООН и Совет Европы понимает под
национальными меньшинствами национальные группы, которые не
занимают «господствующего» или «доминирующего» положения,
77
члены которых являются гражданами данной страны, обладают национальными, этническими, языковыми и другими отличиями от
характеристик основной части населения и проявляют чувство солидарности в целях сохранения этих отличий. Национальные меньшинства нуждаются в гарантированном обеспечении специальных
мер, направленных на создание определенных условий существования для сохранения своей культурной самобытности [40].
Разделяя основные положения распространенных определений,
мы предлагаем использовать понятие «национальные меньшинства» в следующей формулировке: этносоциальные общности, значительно уступающие по численности основной инонациональной
массе населения, сохраняющие свое этническое самосознание и
отличающиеся национально-самобытными чертами культуры, но
имеющие весьма ограниченные возможности влиять на этнокультурную ситуацию в регионе. Таким образом, национальное (этническое) меньшинство – это не просто меньший по численности народ в
той или иной стране. Это народ или его часть, которые вынуждены
воспринимать язык и другие культурные ценности и нормы большинства населения, среди которого они живут, в то же время большинство населения не имеет социальной потребности усваивать
культуру меньшинства. Именно в этом – основное различие в положении национального большинства и национального меньшинства
населения в том или ином городе, регионе, государстве. При этом
экономическое положение и социальный статус представителей
большинства и меньшинства населения могут быть самыми разными и не зависеть от их этнической принадлежности.
Национальные меньшинства делятся на две группы – автохтонные (коренные) и неавтохтонные (диаспоры). Первая – это малочисленные (коренные) народы, проживающие на собственной этнической территории, одновременно принадлежащей или сопряженной с территорией доминирующего этноса; вторая – меньшая
часть крупного этноса, проживающая за пределами исторически
сложившейся этнической территории.
Первоначально понятие «диаспора» – «рассеяние» по-гречески –
касалось только еврейского народа, жившего вне своей исторической родины. Однако со временем термин стал употребляться расширительно для обозначения различных национальных групп.
При этом одни исследователи предлагают считать диаспорой всю
часть какого-либо народа, проживающего вне страны его происхождения, другие – только устойчивую совокупность людей единого этнического происхождения, живущую за пределами своей
78
исторической родины и имеющую особые социальные институты
для функционирования данной общности. Иногда термин «диаспора» употребляется также для общего обозначения национального
меньшинства, независимо от его происхождения, т. е. и для неавтохтонных, и для автохтонных групп населения, составляющего
меньшинство на какой-либо территории. В нашей книге этот термин используется и в самом широком, и в более узких значениях,
что ясно из контекста и позволяет избежать нагромождения определений, относящихся к национальным меньшинствам.
Как становятся национальным меньшинством, откуда они берутся? И здесь нет единообразия. Коренные малочисленные народы,
занимающие свою этническую территорию, оказываются на пути
переселения и колонизации земель экономического назначения
(охотничьи и сельскохозяйственные угодья, месторождения полезных ископаемых, удобные гавани) или в пределах политическотерриториальной экспансии растущего государства с иным национальным составом населения. Часть какого-либо народа, подвергаясь национальным, религиозным или политическим преследованиям на своей этнической родине, вынужденно переселяется на другие территории, в пределы других государств. Иногда оказывались
на чужбине и оседали там военные подразделения, включенные в
состав имперских армий или связанные союзническими обязательствами с другим государством. Известны и примеры депортации
значительной части или даже целых народов – от «вавилонского
пленения» евреев в VI в. до н.э. до сталинских депортаций народов СССР в 40-е гг. XX в. Большие группы населения вынуждены
мигрировать по экономическим причинам, другие – из-за социального дискомфорта, вызванного изменившейся политикой своего государства. Можно стать национальным меньшинством, и не меняя
места своего проживания, в результате изменения политической
карты – создания новых государств, отделения территорий от прежде единой страны или распада многонационального государства.
Одни национальные меньшинства имеют государство-патрию
(отечество), где их этнос является титульным или доминирующим.
В этом случае народ-нация в целом может выступать одновременно и как государствообразующий, титульный народ на какой-либо
территории, и как национальное меньшинство на этнической или
государственной территории других народов. Но есть и такие народы (курды, цыгане и др.), у которых нет собственного (титульного) государственного очага. Они всегда и везде – национальные
меньшинства, так как независимо от численности не могут опре79
делять этнокультурную ситуацию в государстве проживания. Этническая территория некоторых народов бывает разделена между
несколькими соседними государствами. Малочисленные коренные
народы входят в состав различных государств, имея титульное
административно-территориальное образование (национальный
округ, область) или без административного оформления своей автохтонной территории.
Национальные меньшинства в сельской местности проживают,
как правило, компактно (особенно автохтонные малочисленные
народы, живущие на своей этнической территории), а в городах –
в основном дисперсно, вкрапливаясь в среду основного населения,
хотя известны и компактные районы проживания городских меньшинств по этническому признаку (средневековые еврейские гетто,
негритянские гетто в городах США, «чайна-тауны» – районы проживания китайцев, русские кварталы и другие конгломераты различных национальных меньшинств). Но все национальные меньшинства подвергаются естественной культурной и языковой аккультурации (переход на язык большинства, усвоение общепринятых элементов поведения, быта и т. д. при сохранении национального самосознания и наиболее значимых элементов культуры) и
ассимиляции (растворение и утрата национального самосознания,
слияние с культурой большинства), идущими особенно быстро в
условиях большого города, нивелирующего своих жителей под общий урбанистический стандарт на основе культуры большинства
населения. В сельской местности традиционно-бытовая культура
сохраняется дольше, но и ее черты стираются по мере ликвидации хозяйственной замкнутости и включения в общее социальноэкономическое развитие региона.
Национальные меньшинства уже в силу условий своего существования вынуждены адаптироваться в инонациональной, иноязычной, часто иноконфессиональной – от другой ветви одного вероучения до иной религии – среде. Такая адаптация в доминирующем культурном поле может привести к полной ассимиляции, и
национальное меньшинство исчезает как этносоциальный субъект
своего региона (как это произошло, например, с водью). Таким образом, сохранение национальной культуры или ее особо значимых
компонентов, наряду с национальным самосознанием, является
жизненно важной для национального меньшинства задачей, а сама
эта культура – сверхценностью, ибо только она объединяет и выделяет в особую группу тот или иной малочисленный народ, ту или
иную национальную диаспору.
80
В то же время ориентация на культурную изоляцию и неприятие ценностей доминирующего народа являются социально непродуктивным и исторически изжитым типом поведения национального меньшинства, вызывающим к тому же неприязненноподозрительную реакцию окружающего населения. Наиболее
оптимальным типом социального поведения национальных меньшинств является интеграционный, направленный на интенсивный
обмен ценностями с другими национальными группами и доминирующим народом. В этом случае не только сохраняются характерные, особо значимые и значительные национально окрашенные
культурные ценности, но и вся культура национальной группы в
целом обогащается достижениями других культур, равно как и
сама передает им лучшее.
Но выбор того или иного типа социально-культурного поведения зависит не только от самого национального меньшинства. Его
во многом определяют политика государства и массовое сознание
доминирующего большинства населения. Болезненная историческая ситуация превращения русских из государствообразующего
народа, скрепляющего единство СССР на всей его территории, в
национальное меньшинство в новых, образовавшихся после распада Союза самостоятельных государствах с иными титульными нациями – яркое современное подтверждение этого тезиса. Социальная и языково-культурная дискриминация, практическая невозможность интеграции и естественное сопротивление ассимиляции
(впрочем, также не допускаемой властями этих новых национальных государств) – все это недальновидная, неэффективная и антидемократическая политика.
Довольно распространенной является негативная реакция
представителей этнического (национального) меньшинства на сам
этот термин, в котором видят умаление роли своего народа, принижение его культуры, даже пренебрежение к самому человеку,
если он не принадлежит к «большинству». Видимо, это реакция на
советский термин «нацмен», приобретший в конце 40-х – 50-е гг.
ХХ в. негативный оттенок из-за резко изменившейся политики по
отношению к представителям нерусского населения, проживавшим среди русского большинства. Иногда даже понятие «диаспора» вызывает неприятие со стороны представителей той или иной
этнической группы, постоянно и давно живущей в каком-либо
регионе вне своей исторически сложившейся этнической родины,
так как это вызывает ассоциации с чем-то пришлым, временным,
чужеродным.
81
Однако термин «диаспора» чаще всего характеризует не укорененность какой-либо национальной общины в данном городе или
регионе, а только тот факт, что основная этническая территория
данной общины находится в ином регионе, а иногда – и в иной
стране. Точно так же понятие «национальное (этническое) меньшинство» используется только в объективно-научном смысле,
чтобы подчеркнуть особое этнокультурное положение среди инонационального большинства населения, и не несет в себе никакой
качественной оценки культурных ценностей того или иного народа. Каждый народ велик и значим по-своему, культура каждого
– неотъемлемая составная часть общечеловеческой культуры. Но
носители национальной культуры могут оказаться в различных
социально-экономических и политических условиях, в том числе и в положении национального большинства, и национального
меньшинства. Это обстоятельство не должно решающим образом
воздействовать на сохранение и развитие родных культур, однако
ставит их в неравное положение.
Таким образом, национальное меньшинство – это форма этносоциокультурного бытования среди инонационального большинства населения, связанная с потребностями как в области сохранения родной национальной культуры, так и с необходимой адаптацией в культуре большинства. Для обеспечения этого специфического
положения без неправомерных отклонений в обе стороны – национальной замкнутости или этнокультурной ассимиляции – необходимы координированные усилия национальных меньшинств и
большинства населения, добротная законодательная база, адекватное восприятие ситуации в массовом сознании и последовательный
демократизм всего общества. Как показывает мировая практика, в
вопросах соблюдения прав национальных меньшинств недостаточно соблюдения только индивидуальных прав человека, необходимо
также обеспечение осознаваемых обществом коллективных прав
этих меньшинств.
На протяжении российской истории государственная политика и массовое сознание большинства в отношении национальных
меньшинств в различных сочетаниях неоднократно менялись,
были очаги и периоды как повышенной конфликтности, так и относительно спокойного разрешения проблем национального сожительства. Изучение истории решения проблем национальных меньшинств и межнационального и межкультурного сотрудничества –
важный шаг по пути осознания и решения аналогичных проблем в
нынешних условиях.
82
Культура национальных меньшинств
в политической системе дореволюционной России
В царской России при общей нерешенности национального вопроса (государственность в многонациональной стране – только
русская, имперский характер этой государственности, унификация административной структуры, невозможность государственного самоопределения для других наций, государственный статус
одного русского языка вплоть до преследования в отдельные периоды других языков и тенденция культурной русификации, государственная религия и церковь, государственная идеология – самодержавие, православие, народность, когда «русскость» переставала быть этнической и культурной характеристикой и становилась
государственной и политической) естественные ассимиляционные
процессы дополнялись и усиливались насильственной или вынужденной унификацией культуры неавтохтонных национальных
меньшинств. Унификационные и русификаторские тенденции значительно усилились в XIX в.
В этих условиях сохранение особой культуры или ее особенностей было возможно на бытовом уровне с частичным сохранением
родного, чаще всего разговорного языка, а также в конфессиональной сфере (при инославном или иноверческом вероисповедании).
При этом религия и церковь играли роль специфического стержня
культуры, отличной от иноэтнического большинства населения, и
становились консервирующим признаком, препятствующим культурной ассимиляции. Конфессиональная принадлежность могла
частично заменять собой этническую и культурную идентификацию, тем более, что и государство официально фиксировало именно
вероисповедание, а не национальность.
Однако это не следует понимать буквально, будто государство
вовсе не акцентировало внимания на национальности своих нерусских подданных, официально интересуясь только вероисповеданием и языком. Протестанты были не только лютеранами,
евангелистами, баптистами, но еще и немцами, финнами, шведами, эстонцами, латышами, а католики – поляками, французами,
латгальцами… Конфессиональная и национальная идентичность
совпадали почти полностью у евреев и армян, а мусульмане чаще
ограничивались только конфессиональной общностью.
Одно дело, если речь шла о православном украинце или белорусе, другое – о католике-поляке, и совсем иное – если об иудее, следовательно, еврее. Лютеране-финны имели сеть государственных на83
циональных школ, а лютеране-эстонцы или латыши создавали единичные школы на общественных началах. Лютеранин-немец был
социально гораздо ближе государству, чем православный еврей, так
никогда и не избавлявшийся от прозвища «выкрест». Таким образом, государство лукавило, притворяясь, что национальность подданных не имела для него значения. При этом субъектом права часто были не отдельные индивиды, а национальные группы в целом:
«черта оседлости» и процентная норма для евреев, отчуждение собственности у немцев-предпринимателей в годы мировой войны.
Среди российских сословий наличествовали и такие, которые
подразумевали этническую принадлежность – финляндские уроженцы и инородцы. Юридическая категория «инородцы» была
введена в 1822 г. в «Уставе об управлении инородцев» [41], разработанном М. М. Сперанским и Г. С. Батеньковым, и включала группы
населения, рассматриваемые как отсталые: малочисленные коренные народы Севера, Сибири и Дальнего Востока, которые делились
на «бродячих», «кочевых» и «оседлых» инородцев. Остальное население России рассматривалось в качестве «природного» населения империи. По «Уставу» инородцам предоставлялось широкое
местное самоуправление, основанное на обычаях и традициях родоплеменного устройства, они были освобождены от рекрутской
повинности, им гарантировалась свобода верований, торговли и
промыслов, а их главной обязанностью оставался ясак – налог мехами или деньгами. Инородческий устав 1822 г., таким образом,
содержал элементы патерналистской («отеческой») политики по
отношению к этим автохтонным меньшинствам – ряд привилегий
и определенную защиту. Однако он четко отделял всех инородцев
от полноправных жителей страны, по сравнению с которыми инородцы рассматривались как подданные «второго сорта».
Постепенно категория «инородцы» стала расширяться. По переписи населения Российской империи 1897 г. к категории инородцев были отнесены коренные народы Крайнего Севера, Сибири,
Дальнего Востока, Северного Кавказа, Прикаспия, Казахстана и
Средней Азии, совокупная численность которых составила 8,3 млн
чел. – 6,6 % всего населения страны [42].
В русской публицистике и в обиходе обычным стало именовать все
нерусское население империи «инородцами». Распространение идей
государственного русского национализма придало юридической категория пренебрежительный смысл: чужие, отсталые, дикие.
В отношении «инородцев» проводилась политика сегрегации, а
все нерусские народы империи испытывали дискриминацию в пра84
вах – как гражданских, так и религиозных. Самыми яркими примерами такой дискриминации служат политика насильственного
вытеснения из страны (крымские и ногайские татары, черкесы, абхазы, чеченцы, кабардинцы, частично – евреи), административное
ограничение места жительства («черта оседлости» евреев, выселение их из сельской местности и из приграничной полосы), ограничения на владения недвижимостью (евреи, поляки, во время первой
мировой войны – немцы), депортация немцев, евреев и поляков из
прифронтовой полосы в 1915 г. и др. В годы первой мировой войны
в список отчуждаемых в госсобственность или подлежащих закрытию на территории России вошли 711 предприятий, акционерных
обществ и учреждений (из них 181 в Петрограде), принадлежащих
немцам – как иностранцам, так и российским подданным [43].
Государство поддерживало и приветствовало крещение иноверцев (мусульман, иудеев, язычников), поощряло переход инославных христиан (католиков и протестантов) в православие, а в иные
периоды практиковало насильственное обращение в православие.
Так крестили народы Поволжья, Севера и Сибири, обращали униатов – христиан греко-римской церкви. В то же время прозелитизм
(обращение в веру) со стороны неправославных конфессий законодательно был запрещен, не препятствовали только обращению евреев в христианство, независимо от конфессии.
В XVIII в. всеми неправославными конфессиями в России ведала Юстиц-коллегия, затем эти функции перешли к созданному
в 1810 г. Главному управлению духовных дел иностранных вероисповеданий [44], с 1817 г. – Департаменту в составе министерства
духовных дел и народного просвещения. С 1832 г. департамент духовных дел подчинялся министерству внутренних дел, хотя в начале XX в. некоторое время действовал как самостоятельное учреждение [45].
В 1811 г. Грузинская автокефальная церковь была принудительно включена в Русскую православную церковь, а богослужение постепенно переводилось на церковнославянский язык [46].
В 1839 г. та же участь постигла униатскую церковь на территориях
Украины и Белоруссии, а последняя униатская епархия в Царстве
Польском – Холмская – была включена в православную церковь
в 1875 г. [47]. В 1903 г. были конфискованы владения Армянской
апостольской церкви.
В России действовали три протестантских конфессии: евангелическо-лютеранская, евангелическо-аугсбургская и евангелическо-реформатская. Государство усилило свой контроль над проте85
стантами (за исключением проживавших в Финляндии и Польше),
подчинив их организованной в 1832 г. Евангелическо-Лютеранской
церкви с Генеральной консисторией в Петербурге. В России существовало 8 местных лютеранских консисторий, в том числе Петербургская. Генеральный синод лютеранских церквей в России
собирал министр внутренних дел. Евангелическо-реформатская
церковь в западном крае подчинялась Виленскому евангелическореформатскому синоду, имевшему постоянный орган – коллегию.
В других губерниях действовали реформатские заседания в составе
местных лютеранских консисторий [48]. Верховные бурятские и
калмыцкие ламы и мусульманские муфтии также утверждались в
Петербурге.
В 60-е гг. XIX в. после январского восстания в Польше большинство польских католических епископов были низложены, монастыри закрыты, церковные земли секуляризованы. Из Вильно
в Петербург была переведена духовная римско-католическая академия, которая, после ликвидации в 1867 г. духовной академии в
Варшаве, осталась единственной на территории России.
Положение православия как государственной религии дополнялось требованиями брачного законодательства и семейного права:
нехристианин, вступая в брак с христианином, обязан был перейти
в христианство, а если один из родителей был инославным, то брак
должен был заключаться в православной церкви и детей требовалось воспитать в православии [49].
Для укрепления влияния православия на новокрещенные народы с 60-х гг. XIX в. внедрялась система Н. И. Ильминского – обучение и религиозные проповеди на родном языке. Система Ильминского получила одобрение министра народного образования
Д. А. Толстого, заявившего, что «конечной целью образования
всех инородцев... должно быть обрусение их и слияние с русским
народом» [50]. Ильминский и его соратники создали на основе кириллицы алфавиты для многих бесписьменных до тех пор языков,
в частности, для чувашского, марийского, удмуртского, казахского, якутского, хакасского и алтайского, а также для татарского – в
качестве альтернативы к арабскому алфавиту, и для бурятского и
калмыцкого языков – как альтернативу монгольскому алфавиту.
В Волжско-Уральском регионе, в Сибири и Казахстане были созданы многочисленные школы с преподаванием на языках местного населения, затем система Ильминского была распространена на
Дальний Восток и Среднюю Азию. В 1872 г. в Казани была основана учительская семинария для инородцев. Миссионерская по86
литика Ильминского имела определенный успех, священные христианские тексты звучали на родных языках коренного населения
и прочнее связывали его с православием. Одновременно создание
письменности и развитие образования на родных языках формировало слой национальной интеллигенции и инициировало пробуждение национального самосознания в политической форме, что вызывало негативную реакцию правящих кругов России и привело к
усилению ассимиляторских тенденций в конце XIX в.
Языково-культурная русификация проводилась с различной степенью интенсивности. Украинцы и белорусы вообще не выделялись
в качестве отдельных народов, а инкорпорировались в единый русский народ, состоящий из великороссов, малороссов и белорусов.
В 60-е гг. XIX в. был введен запрет на использование украинского
языка в преподавании и печати (за исключением художественной
литературы), а в 1875 г. эти запреты были распространены и на ввоз
украинской литературы из-за границы, и на театральные постановки и публичные доклады на украинском языке. Правда, в начале
80-х гг. были разрешены словари и театральные постановки на украинском языке. Однако распространенным оставалось мнение, что
«никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть
не может. Наречие их, употребляемое простонародьем, есть тот же
русский язык, только испорченный влиянием на него Польши» [51].
После польского восстания 1863 г. была запрещена также печать на белорусском и литовском (в последнем случае – латинским
шрифтом) языках. На кириллице можно было издавать литературу
и прессу на литовском языке, но население отвергало этот алфавит
как символ православия. Разрешение печатать литовские книги
латинским алфавитом последовало только в 1904 г. Польский язык
изгонялся из системы образования, вместо него в средних и высших школах вводился русский, и с 1879 г. были установлены наказания за употребление польского языка в стенах школы, даже на
переменах. В 1885 г. был введен русский как язык преподавания в
начальных школах даже на территории бывшего Царства Польского. Запрет на польский язык распространялся также на использование его на вывесках частных фирм. Русский язык стал и языком
школьного образования в Прибалтике, за исключением преподавания религии в двух первых классах народных (сельских) школ.
В 70–80-е гг. XIX в. из системы школьного образования стал вытесняться грузинский язык, русский стал языком преподавания
даже в духовной семинарии в Тифлисе. В 1882 г. было запрещено
упоминать в печати понятие «Грузия». В 1880-х гг. русский язык
87
стал языком преподавания и в армянских школах, а с 1895 г. шло
закрытие армянских церковных начальных школ, добровольных
общественных объединений и библиотек.
С 1834 г. вводился русский язык в делопроизводство и судопроизводство на Правобережной Украине, в Белоруссии и других территориях, вошедших в состав Российской империи в результате первых
разделов Польши, в 60-х гг. эти меры были распространены на собственно польские земли. В 40-х гг. XIX в. румынский язык был вытеснен из системы управления и школ Бессарабии. В 1889 г. языком
судопроизводства в Прибалтийских губерниях становится русский.
В конце XIX в. русский язык стал обязательным в Финляндии при
ведении дел на высшем уровне в управлении и в Сенате.
В 1831 г. был закрыт Варшавский, а в 1832 г. – Вильнюсский
польские университеты, а в 1834 г. в Киеве открыт русскоязычный
университет. В 1869 г. в Варшаве был основан русский университет. Дерптский университет (г. Тарту) с преподаванием на немецком языке был в 1893 г. преобразован в русскоязычный и переименован в Юрьевский университет [52].
С начала XIX в. в Петербурге стали собираться так называемые Еврейские комитеты – первый в 1802 г., пятый, последний в
1826 г., целью деятельности которых было упорядочение положения евреев в России. Результатом деятельности первого Еврейского
комитета стал Еврейский устав (Положение о евреях), изданный в
1804 г. и вступивший в действие в 1805 г. В Еврейском уставе были
собраны законодательные акты, касающиеся евреев: о черте оседлости (расселения) евреев и некоторых возможностях проживать
вне ее; об использовании в хозяйственных книгах записей только
на одном из трех языков (по выбору) – русском, польском или немецком; о возможности посещать государственные школы и университеты «без всякого различия от других детей», а также иметь
собственную систему образования и др.
В период правления Николая I ограничения и дискриминация
евреев намного усилились. В 1840 г. из высшего чиновничества империи был создан Комитет для определения мер коренного преобразования евреев. По мнению одного из его руководителей Д. Н. Блудова отмена ограничений и уравнение в правах с остальными подданными государства возможно только крайне постепенно, по мере
«распространения между ними истинного просвещения, изменения их внутренней жизни и обращения их деятельности на полезные занятия». В культурной сфере правительство в 40-е гг. XIX в.
разработало еврейскую школьную реформу, согласно которой с
88
1847 г. открывались казенные (государственные) еврейские училища. В них наряду с еврейскими предметами, преподаваемыми
на немецком языке учителями-евреями, изучались общие учебные
дисциплины, преподаваемые учителями-христианами на русском
языке. Население боялось посылать детей в эти училища, и еврейские общины «сдавали» в них детей беднейших родителей, иногда
даже приплачивая им за это. Все же казенные еврейские училища
играли определенную положительную роль, приобщая евреев к
русскому языку и русской грамоте, а также к общеобразовательным знаниям.
Либеральные реформы 60-х гг. XIX в. предусматривали возможности частичной эмансипации (уравнении в правах с «природными» жителями империи) и ассимиляции евреев. В частности,
при сохранении черты оседлости, лица, имеющие академическое
звание или ученую степень, а позже – все лица с высшим образованием, купцы 1-й гильдии и цеховые ремесленники получили право
селиться во внутренних губерниях и в обеих столицах. Но с 1881 г.
правительство стало держать курс на сегрегацию и дискриминацию евреев, в том числе и в культурной сфере. «Временные правила
3 мая 1882 г.» (высочайше утвержденное Положение Комитета министров) предусматривали возврат к запрету евреям в черте оседлости проживать вне городов и местечек. В 1887 г. была введена
процентная норма, резко ограничивающая поступление евреев в
гимназии и высшие учебные заведения: в районах черты оседлости
евреи могли составлять максимум 10 %, в остальных районах –
не более 5 %, в Петербурге и Москве – 3 % учащихся. В 1909 г.
появился циркуляр министерства народного просвещения, увеличивающий процентную норму для евреев в средних учебных заведениях: в черте оседлости – до 15 %, вне ее – 10 %, в столицах – до
5 % [53].
В целом еврейский вопрос занимал в деятельности высших государственных учреждений Российской империи неизмеримо большее место, чем политика в отношении подавляющего большинства
народов, населявших многонациональное российское государство
(за исключением только поляков). За 1810–1917 гг. в материалах
высших государственных учреждений России насчитывается не
менее 557 общих узаконений и распоряжений о евреях. При этом
соответствующие документы, смягчающие дискриминацию евреев, составили за указанный период 40 % (220 наименований); ограничивающие права евреев – 38 % (213); вносящие регламентацию
в уже существующие правовые нормы – 22 % (124 наименования).
89
В культурной сфере дискриминационные меры включали, кроме
уже названных, строгую цензуру еврейских книг и надзор за еврейскими типографиями, запрет евреям поступать на государственную
службу, надзор за синагогами и еврейскими молитвенными домами (в царствование Николая I); запрещении евреям менять имена и
прозвания, которыми они были записаны в метрические книги, т. е.
принимать христианские имена (при Александре II); ограничение
приема евреев в некоторые высшие учебные заведения, новое установление строгих процентных норм для приема евреев в различные
учебные заведения, применение процентных норм в коммерческих
училищах, ограничение допуска евреев к сдаче экзаменов экстерном (при Николае II). Из постановлений, несколько смягчающих
антиеврейское законодательство, необходимо назвать также разрешение лекарям из евреев поступать на военно-медицинскую службу
и в ведомство МВД (в царствование Александра II); предоставление
евреям права открывать частные учебные заведения (1907 г.) [54].
Значительное оживление культурной жизни национальных
меньшинств было связано с революцией 1905–1907 гг., которая
придала импульс всем национальным движениям в России. По отношению к национальным проблемам первая русская революция
справедливо именуется «весной народов». В апреле 1905 г. появился указ «Об укреплении начал веротерпимости», который подтверждал доминирующее положение православной церкви, однако
устранял дискриминацию неправославных конфессий и разрешал
православным переходить в другие христианские общины [55].
Тысячи обращенных из католичества в православие белорусов и
крещеных татар смогли на основании этого указа вернуться в свою
прежнюю веру. Затем последовал ряд уступок в языковой политике по отношению к польскому, литовскому, украинскому, армянскому, немецкому, эстонскому и латышскому языкам.
Манифест 17 октября 1905 г., наряду с гражданскими правами
и свободами, допускал также создание национальных организаций
и печати [56].
В сентябре 1905 г. правительство дало разрешение на учреждение частных польских школ в Царстве Польском. Польское школьное объединение («Polska Macierz Szkolna») восстановила польскую
школьную систему. В Латвии прошел съезд учителей народных
школ. Были отменены антицерковные мероприятия в Армении и
восстановлены армянские школы. На Украине было создано общество народного просвещения «Просвiта», Украинское научное общество, первая ежедневная газета «Рада» и другие периодические
90
издания на украинском языке. Императорская Академия наук
даже признала (большинством в один голос) существование украинского как самостоятельного языка. Было отменено репрессивное
законодательство по отношению к украинскому языку, но школьное образование на украинском языке создано не было [57].
В 1906 г. было принято Положение об обществах, значительно
облегчившее легальное открытие и существование национальных
обществ, что вызвало волну их создания [58].
В 1906 г. впервые появились легальные периодические издания
на белорусском языке, в том числе еженедельник «Наша нива».
Немецкие колонисты основывали многочисленные союзы и периодические издания, выступавшие за полное возвращение немецкого
языка в частично русифицированные учебные заведения. В Бессарабии было основано культурно-просветительское общество и появилось несколько газет на румынском языке. В 1905 г. появилась
первая газета на татарском языке – «Нур» – «Свет» (Петербург).
1906 г. вышла первая еженедельная газета на чувашском языке
«Хыпар» («Известия»). Началось издание литературы на якутском
языке.
В 1905–1907 гг. в России стали издаваться более 50 газет и журналов, печатаемых арабским шрифтом, из них 31 издание – на татарском языке, 13 – на азербайджанском, 2 – на персидском, 3 – на
крымскотатарском и одно – на казахском языке [59].
Однако уже весной 1905 г. Министерство народного просвещения издало инструкцию, известную как «Правила 31 марта», по которой обучение в светских школах для нерусского населения должно было идти только на русском языке, а родной допускался лишь
для первоначального обучения грамоте и преподавания религии
(в случае неправославного вероисповедания) [60]. В апреле 1906 г.
царское правительство приняло «Основные законы империи», в которых российское государство провозглашалось единым и неделимым, хотя и с особым статусом Финляндии. Статус языков империи
определялся специальной статьей: «Русский язык есть язык общегосударственный и обязателен в армии, во флоте и во всех государственных и общественных установлениях. Употребление местных
языков и наречий в государственных установлениях определяется
особыми законами» [61]. Таким образом, ведомственная инструкция министерства народного просвещения о языке обучения получила законодательное оформление. Переселенцы из нерусских
регионов, не знавшие русского языка, лишались права голоса при
выборах в Государственную думу.
91
Поражение революции вызвало новую волну русификации.
В 1907 г. Польская Матица школьная была закрыта, под запретом
была и украинская «Просвiта», а также большинство украинских
периодических изданий. В 1910 г. был издан циркуляр Председателя Совета министров П. А. Столыпина, направленный против
культурно-просветительных объединений «инородцев», содействовавших пробуждению «узкого национального политического самосознания», причем особо выделялись общества украинцев и евреев [62]. В 1914 г. власти пытались, хотя и безуспешно, запретить
празднование 100-летия со дня рождения Т. Г. Шевченко в Киеве.
Мировая война привела к антинемецким мерам в России: были закрыты немецкие школы и союзы, запрещено пользоваться немецким
языком в публичных местах, в том числе службы в кирхах, преподавание на немецком языке в частных школах, частично ликвидировано немецкое землевладение и конфискована собственность промышленников [63]. В 1915 г. в прифронтовых районах было запрещено пользоваться нерусским алфавитом. В то же время огромные
массы беженцев из западных губерний принесли с собой во внутренние районы России свой язык, свою культуру с многочисленными
культурно-просветительными организациями, в том числе частные
национальные школы. Около 300 тыс. армян в 1915–1916 гг. во время
резни в Турции смогли найти убежище и спасение в Закавказье.
Временное правительство отменило дискриминационное законодательство царской России по отношению к евреям и инородцам,
а также антинемецкие законы периода мировой войны. 20 марта
1917 г. был принят Декрет о равноправии – Постановление Временного правительства об отмене всех национальных и вероисповедных
ограничений [64]. Все граждане России получили гражданские права и свободы, а также индивидуальные национально-культурные
права. Но требования автономии со стороны национальных регионов, за исключением Финляндии и Польши, были отклонены.
В мае 1917 г. в Поволжье собрался «Конгресс мелких народностей», в котором приняли участие более 500 делегатов от чувашей,
марийцев, удмуртов, мордвы, коми-зырян, калмыков и крещеных татар. Все делегаты сделали главный акцент на культурноязыковых проблемах. В сентябре 1917 г. в Киеве прошел Конгресс
народов России, на котором присутствовали 93 делегации. Они
были единодушны в вопросе о необходимости преобразования России в демократическую федеративную республику [65]. В целом
1917 год для нерусских народов бывшей Российской империи оказался годом национального подъема.
92
3.4. Роль солдат
в революционных событиях 1917 г.
В событиях Февральской революции 1917 г. армии выпало сыграть исключительно большую роль не только в Петрограде, но и на
местах. Это во многом было связано с тем, что русская армия, как
и все общество в целом, тяжело переживала ужасы военных потерь
в годы Первой мировой войны, на положении войск непосредственно сказывались остановка ряда промышленных предприятий, расстройство железнодорожной сети, нехватка оружия, боеприпасов,
продовольствия, топлива и т. п., а также ставший затяжным характер войны при неясности ее целей и полной неопределенности
перспектив ее завершения [66].
К этим проблемам добавлялись и факторы субъективного свойства. Накапливались и все острее сказывались раздражение и усталость народа от войны. В действующей армии все активнее циркулировали слухи о «немецкой партии», сложившейся будто бы вокруг императрицы Александры Федоровны, о других «темных силах», окружавших престол, о продаже немцам территорий России
за золото и т. п. Известный российский историк Г. Л. Соболев отметил весьма примечательный факт того, что практически все визиты
Александры Федоровны в Ставку были строго засекречены, так как
в войсках существовало стойкое убеждение, «что после каждого такого посещения русская армия терпела поражения» [67].
Традиционно главной силой в поддержании порядка и организованности в армии являлось офицерство. В России в начале ХХ в.
существовала довольно стройная система подготовки офицерских
кадров, которая обеспечивала решение всех насущных вопросов.
Однако многомиллионное увеличение армии в условиях мировой
войны и огромные потери командного состава, превысившие к началу 1917 г. 62 тыс. чел. [68], вынуждали царскую власть срочно
увеличивать количество офицеров. В последние годы войны обновление командного состава производилось в основном за счет «ускоренных» выпускников из военных училищ, курсов и трехмесячных
школ прапорщиков.
В результате и профессиональный, и социально-политический состав офицерского корпуса существенно изменились. Изменения эти
приводили к двояким последствиям. С одной стороны, в армию чаще
стали попадать люди невысоких моральных принципов. Получая
абсолютную власть над подчиненными, они не всегда могли верно
распорядиться ею, допускали не только грубости, но и издеватель93
ства над солдатами [69]. В этой категории офицеров более заметными становились случаи пьянства, увлечения карточными играми,
хищения продовольствия и обмундирования. Это приводило к падению авторитета таких командиров, вызывало возмущение солдат.
С другой стороны, ускоренное обновление командного состава за
счет крестьян, казаков, студентов порождало тип офицера, который
был социально гораздо ближе простому солдату, лучше понимал
его чаяния и переживания, был близок с ним по духу [70]. В любом
случае, к 1917 г. распад некогда единой корпорации русского офицерства был уже налицо, и вместе с этим все больше ослабевала его
роль как цементирующего элемента военной организации.
Совокупность указанных выше объективных и субъективных
факторов приводила к кризису традиционных в военной среде ценностей и норм, к росту недовольства среди солдат. Это недовольство
находило свое отражение, в частности, в стремительном росте в
войсках пессимистических настроений [71], а также в братании и
дезертирстве [72].
Вопрос о войне и мире был, пожалуй, самым болезненным для
солдат. Но следует учитывать и другое. Армия оставалась преимущественно крестьянской по своему составу, поэтому все, что происходило в деревне, живо интересовало солдат. Особенно остро солдаты переживали различные несправедливости, чинимые их родным
на местах разного рода спекулянтами: «Женка пишет, купец наш
до того обижает, просто жить невозможно. Я так решил: мы за себя
не заступники были, что хошь, то и делай. А теперь повыучились.
Я каждый день под смертью хожу, да чтобы моей бабе крупы не
дали, да на грех… Нет, я так решил, вернусь и нож Онуфрию в брюхо… Выучены, не страшно… Думаю, что и казнить не станут, а станут, так всех устанут» [73]. Страшные идеалы народного возмездия
обретали свои контуры, все более рельефно определялись объекты
борьбы и ее методы. Нарастала усталость и озлобленность.
В начавшейся 23 февраля 1917 г. в Петрограде революции солдаты приняли самое живое участие. Днем 26 февраля обнаружились
первые серьезные колебания в войсках Петроградского гарнизона,
проявлением чего стал отказ одной из рот Павловского полка подчиниться приказу стрелять в народ. На следующий день, 27 февраля, командующий военным округом генерал С. С. Хабалов в своей
телеграмме начальнику штаба Ставки генералу М. В. Алексееву
признал, что выполнить царское распоряжение «о восстановлении
порядка в столице не мог», так как военные части в Петрограде
«изменили своему долгу, отказываясь сражаться против мятеж94
ников». На всех окружавших его людей С. С. Хабалов производил
«тяжелое впечатление» растерявшегося генерала [74]. Вскоре он с
другими представителями рухнувшей царской власти был арестован и заключен в Петропавловскую крепость.
27 февраля 1917 г. солдаты Петроградского гарнизона, насчитывавшего от 322 тыс. до 466 тыс. чел. [75], наряду с рабочими промышленных предприятий, активно включились в процесс формирования Петроградского совета (по одному представителю от каждой
роты солдат). Благодаря поддержке гарнизона Петроградский совет
рабочих и солдатских депутатов стал реальной властью в столице,
особенно после провозглашения знаменитого Приказа № 1, который
фактически выводил солдат из-под офицерского контроля.
Огромную роль солдаты сыграли и в свержении царской власти
в Москве. 1 марта 1917 г. явственно обозначился массовый переход
солдат на сторону революции. Командующий войсками Московского военного округа генерал И. И. Мрозовский, имевший чрезвычайные полномочия, вынужден был всё же признать бессилие
официальных властей: «В Москве полная революция, – отмечал
генерал. – Воинские части переходят на сторону революционеров».
Уже 2 марта в руках восставшего народа, поддержанного войсками, оказались все важнейшие объекты городской инфраструктуры. Губернатор М. Н. Татищев, командующий военным округом и
другие высшие чины царской власти были арестованы [76]. В ходе
этих революционных событий образовались два самостоятельных
городских органа – Совет рабочих депутатов и Совет солдатских депутатов. Но на уровне районов (Замоскворецкий, Лефортовский и
др.) возникали объединенные Советы рабочих и солдатских депутатов [77].
Несколько иначе, но также весьма интенсивно развивались события в Псковской губернии. Там по инициативе 2-й автомобильной роты 5-й армии Северного фронта в ночь на 1 марта 1917 г. был
создан комитет во главе с большевиком А. А. Ивановым и принято решение об организации революционного выступления солдат
псковского гарнизона. Утром 1 марта представители автомобильной роты завладели ключами от оружейного склада. В тот же день
на улицах Пскова появились сформированные по распоряжению
комитета вооруженные патрули, в воинских частях гарнизона
прошли митинги с участием делегатов 2-й автороты в поддержку
революционных событий в столице.
После распространения известия об отречении от власти императора Николая II народное движение стало более массовым и ра95
дикальным. Наиболее многолюдной была демонстрация, состоявшаяся 4 марта 1917 г. В ней приняли участие солдаты псковского
гарнизона, а также рабочие местных предприятий и мастерских.
Все содержавшиеся на гауптвахте солдаты были освобождены, из
тюрьмы были выпущены политзаключенные, вечером того же дня
начались аресты высших офицеров. Не обошлось и без кровопролития. Начальник гарнизона генерал М. И. Ушаков и начальник
распределительного пункта полковник Самсонов были убиты. Аналогичные события происходили в первых числах марта и в других
местностях Псковской губернии – в г. Остров, Великие Луки, на
станциях Дно, Новосокольники и др. [78].
Большую роль в смещении старой власти сыграли воинские части также в тыловых гарнизонах Царского Села, Ораниенбаума,
Петергофа и в целом ряде других мест. Вот как, например, развивались события в одном из ближайших пригородов Петрограда – Царском Селе и Царскосельском уезде, где размещались внушительные
по своей численности воинские части. Сведения о петроградских
революционных событиях стали проникать в города Царскосельского уезда уже с вечера 27 февраля. В Красном Селе солдаты 176го пехотного запасного полка решили отправиться в Петроград,
чтобы принять участие в революционной борьбе. В самом Царском
Селе «первым выступил 28 февраля запасной батальон 1-го Царскосельского стрелкового гвардейского полка, направившийся в
расположение 4-го стрелкового гвардейского полка и 1-й тяжелой
артиллерийской бригады. Затем к этим частям присоединились
солдаты 2-го и 3-го стрелковых гвардейских полков. Солдаты патрулировали улицы города, поставили свои посты около почтового
отделения и дворцовой электростанции» [79]. Во многом благодаря
солдатским патрулям на улицах города поддерживался порядок.
Центром средоточия либеральных и революционных сил в это время являлась городская ратуша.
Солдаты сыграли большую роль в смещении и арестах представителей царской власти во многих регионах страны. Так, в городе Вышний Волочек (Тверская губ.) революция началась 2 марта 1917 г. с
разоружения полиции, которое «производилось прибывшими в город солдатами и продолжалось рабочими местных фабрик» [80].
Конечно, далеко не везде участие солдат в революционных событиях достигало такого накала, как, например, в Пскове, сопровождаясь насилиями и жертвами. Например, из Владимирской губернии в начале марта 1917 г. правительственный комиссар сообщал:
«Переход войск [к новому строю] прошел спокойно. Человеческих
96
жертв в губернии не было» [81]. Из Воронежа сообщалось о создании милиции, «которая совместно с войсками поддерживает порядок» [82]. Из Красноярска (Енисейская губ.) поступали сведения о
формировании там комитета общественной безопасности, в ведении
бюро которого находился местный гарнизон [83]. Но, несмотря на
то, насколько драматично развивались события в различных уголках страны, везде было очевидным, что солдаты представляют собой серьезную, хорошо вооруженную и достаточно организованную
силу. Понятно, что новые органы демократической власти стремились привлечь солдат на свою сторону, использовать их потенциал.
На местах не сложилось характерного для столицы «двоевластия». Наряду с официальными лицами – правительственными
комиссарами – наиболее сильными и влиятельными структурами,
претендовавшими на власть, были «общественные исполнительные
комитеты» (хотя на практике существовало гораздо большее разнообразие в их названиях) и Советы. Сразу заметим, что с первых
же шагов своего формирования все местные органы стремились получить опору в войсках.
Варианты участия солдат в формировании местных органов
власти были различными. В некоторых случаях инициатива в организации солдатских масс принадлежала рабочему классу. Так,
например, Самарский Совет рабочих депутатов энергично содействовал формированию солдатского Совета. Их первое совместное
заседание состоялось 7 марта 1917 г. [84]. В некоторых городах существовали только Советы рабочих депутатов, но, несмотря на такое название, они тоже включали в себя небольшое число представителей солдат. Такая ситуация сложилась, к примеру, в г. Ковров
Владимирской губернии. Из 68 депутатов образовавшегося 6 марта
Совета большинство (53 чел.) – это были представители от заводов,
фабрик и железнодорожных мастерских, но наряду с ними в Совет
вошли и 4 солдата [85].
В Воронеже 5 марта 1917 г. гласные местной городской управы
«торжественно приветствовали войска со свержением царизма».
9 марта только что сформировавшийся Воронежский совет рабочих депутатов обратился с призывом к частям гарнизона «выбрать
своих представителей по одному от каждой роты и команды и прислать их в Совет», благодаря чему образовался объединенный Совет рабочих и солдатских депутатов, включавший в свой состав и
офицеров. 22 апреля 1917 г. в этом Совете была образована специальная военная секция «для обслуживания военно-экономических
нужд солдат гарнизона» [86].
97
Есть немало примеров того, когда солдаты сами проявляли инициативу в формировании Советов. Например, 6 марта 1917 г. в Пензе на общем собрании представителей солдат и офицеров местного
гарнизона был учрежден Совет солдатских и офицерских депутатов
в составе 33 солдат и 22 офицеров. Председателем Совета был избран
прапорщик Ф. Т. Милов [87]. 21 марта во Владимире был образован
уездный Совет солдатских депутатов «из представителей всех рот и
команд, расположенных на территории города и уезда» [88].
Еще большую роль солдаты сыграли в Лужском уезде Петроградской губернии. 1 марта 1917 г. на митинге солдат автомобильной
роты был сформирован Военный комитет в количестве 5 чел. под
председательством унтер-офицера А. П. Заплавского [89]. Вскоре к
солдатам присоединилось и гражданское население. Днем в Петроград на имя М. В. Родзянко из Луги была направлена телеграмма,
сообщавшая, что вся власть находится в руках Лужского гарнизона, который ждет распоряжений Государственной думы [90].
Лужский Военный комитет, действительно, проявлял себя в качестве полномочного распорядительного органа, хотя справляться
с погромами и самосудами ему удавалось далеко не всегда [91]. Комитетом была сформирована особая боевая дружина, с помощью
которой проводились аресты и разоружение полиции и части офицеров, устанавливался контроль над наиболее важными объектами
города, включая железнодорожную станцию. В ночь с 1 на 2 марта
1917 г. солдатами Лужского гарнизона был задержан направленный
с фронта эшелон 68-го лейб-Бородинского полка для подавления революции в столице. Переговоры с офицерами и солдатами привели
к быстрому и мирному разоружению «бородинцев», которые в большинстве своем были вскоре отправлены обратно в Псков [92].
По инициативе солдат местных гарнизонов, а также солдат,
прибывших из других регионов, и при их непосредственном участии формировались полковые, бригадные и гарнизонные Советы,
нередко становившиеся главной движущей силой в процессе создания Советов рабочих и крестьянских депутатов. Такая ситуация
сложилась, например, в Новгородской губернии. По воспоминаниям участника событий Н. Д. Алексеева 2 марта 1917 г. инициативная группа солдат 177-го запасного пехотного полка «разослала по
ротам извещение о выборах от каждой роты и команды по 5 чел.
в полковой Совет солдатских депутатов», по инициативе которого
14 апреля был созван съезд рабочих, солдатских, общественных и
партийных организаций. На этом съезде было провозглашено создание Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов [93].
98
В целом формирование различных Советов с участием солдат (рабоче-солдатских, солдатских, солдатско-офицерских) шло
огромными темпами. К концу марта 1917 г. только в Центральном
промышленном районе существовало 38 Советов солдатских депутатов. В Сибири и на Дальнем Востоке было создано 67 Советов,
среди них 28 Советов рабочих и солдатских депутатов [94].
Весной 1917 г. Советы часто действовали не сами по себе, а в тесном единении с общественными исполнительными комитетами.
Практически во всех этих местных коалиционных органах народной власти находилось место для солдат. Например, сформированный 3 марта 1917 г. Костромской объединенный комитет общественной безопасности включил в свой состав 24 чел.: треть мест
принадлежала гласным земства и городской думы, треть – представителям Совета рабочих депутатов и еще треть – представителям
солдат местного гарнизона и Совета крестьянских депутатов [95].
Схожая ситуация наблюдалась и на уездном уровне. Так, Гдовский
уездный комитет общественной безопасности Петроградской губ.,
сформированный 5 марта на митинге жителей Гдова, солдат гарнизона и крестьян ближайших сел, состоял из 5 горожан, 5 крестьян,
6 солдат и 2 офицеров [96].
Радикальные изменения в политической системе России на
какое-то время приглушили социально-классовые различия и антагонизмы. Господствовавшие в обществе настроения удачно отражала печать того времени: «Нужно, чтобы не было офицеров, солдат, рабочих и крестьян, а была бы единая народная семья равных
граждан» [97]. Коалиционный состав общественных исполнительных комитетов и присутствие офицеров в некоторых солдатских
Советах было зримым отражением этой позиции.
Но эта коалиция оказалась недолговечной. Проблема состояла
в недоверии и в серьезных конфликтах между солдатами и офицерами. Негативное впечатление на многих офицеров производило
фактическое двоевластие в армии, утрата дисциплины и управляемости войсками. Немалые проблемы возникли у офицерского
состава в связи с постоянной пропагандой в социалистических изданиях необходимости установить систему выборности командного
состава [98]. Солдаты же в обстановке неожиданно возникшей свободы с трудом терпели высокомерное поведение офицеров. В своем
обращении на имя А. И. Гучкова группа солдат писала: «Господа
офицеры по-прежнему держатся к своим подчиненным недоступно, а не как старшие братья» [99]. Порой офицеры стремились даже
восстановить «палочную» дисциплину.
99
Следствием этого стало нарастание недоверия к офицерам, что
неизбежно отразилось и на формировании местных органов власти.
Уже с начала апреля 1917 г. солдатско-офицерские Советы постепенно прекращают свое существование. Например, на митинге солдат Ярославского гарнизона 6 апреля 1917 г. было принято решение
вместо ранее существовавшего Совета солдатских и офицерских депутатов «немедленно сорганизоваться» и, проведя выборы в ротах
и командах, сформировать Совет солдатских депутатов, «который
вместе с Советами рабочих и крестьянских депутатов обеспечит
трудовому народу торжество его интересов». Объединение советов
произошло уже 8 апреля 1917 г. [100].
По мере углубления революции солдаты все более четко заявляли о своих правах и требованиях. На митинге 14 мая 1917 г. в Ярославле неизвестный «оратор в солдатской шинели» призвал «воевать
не с немецкими солдатами, а с русскими капиталистами…». Эта
речь, по донесению городского головы В. Лопатина, «была покрыта приветственными кликами толпы солдат-манифестантов» [101].
На своем общем собрании солдаты Коломенской автомобильной мастерской (Костромская губ.) 18 июля 1917 г. выступили с протестом
против введения смертной казни, поскольку, заявили они, возвращение «старых дореволюционных порядков не в силах оздоровить
армию…» [102]. Хотя во многих местах все еще сохранялась готовность поддерживать Временное правительство, но уже все отчетливее начинали звучать голоса с призывами к правительству более
четко выполнять народную волю. Так, например, 13 июля 1917 г.
Нижегородский совет рабочих и солдатских депутатов вынес резолюцию, в которой, в частности, говорилось: «Власть Временного
Правительства должна быть организована так, чтобы деятельность
его была явно революционно-демократической и опиралась бы на
постановления Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов и проводила бы их программу» [103].
Решающее значение в изменении политической обстановки
в стране и, в частности, в усилении роли солдат в общественнополитической жизни сыграл так называемый «корниловский мятеж». Эти события нанесли сокрушительный удар по правительству А. Ф. Керенского, по перспективам буржуазной модернизации
страны и, наконец, по самой армии, прежде всего, по офицерскому
составу, который, пусть даже на минимальном уровне, все же сохранял управление вооруженными людьми. Недоверие и временами даже ненависть к офицерам и буржуазии со стороны солдат
стали широко распространенным явлением. Осенью 1917 г. солдаты
100
стали активнее выдвигать требования полного устранения офицерства, запрещения буржуазной («контрреволюционной») печати, расширения прав солдатских войсковых организаций и Советов трудящихся, установления полной свободы слова и собраний [104]. Эти
требования уже в сентябре–октябре 1917 г. активно проводились в
жизнь местными Советами рабочих и солдатских депутатов.
Примечательно, что осенью 1917 г. в условиях фактического «вакуума» власти солдаты вместе с гражданским населением действовали все более активно и радикально. Они, в частности, поддерживали забастовки рабочих-железнодорожников и выдвигаемые ими
экономические и политические требования [105], участвовали в насильственном освобождении из-под стражи лиц, арестованных властями за «аграрные беспорядки» [106] и т. п. Это, конечно, не означает, что осенью вся армия стояла на большевистских позициях,
но очевидно, что уровень солдатского недовольства и стремление к
кардинальным переменам на фронте и в тылу неизмеримо возросли по сравнению с предшествовавшим временем. Чем призрачнее
становилась власть Временного правительства, чем сильнее падала
дисциплина в войсках, чем крепче в народном сознании конец войны и улучшение жизни связывались с утверждением идеалов народовластия, тем в большей степени солдаты действующих частей и
тыловых гарнизонов становились опорой большевиков и активной
движущей силой в формировании новой политической системы.
3.5. Общество и власть в условиях революции
и гражданской войны в России (1917–1920 гг.)
Сложные, противоречивые, а подчас и весьма драматичные
взаимоотношения российского общества и государственной власти
всегда привлекали пристальное внимание ученых-гуманитариев. В
наибольшей степени это относится к переломным периодам отечественной истории, среди которых особое место занимают революционные события 1917 г.
Научный интерес к данной проблеме понятен. Во-первых, принявшие в то время широкий размах и небывалую остроту взаимоотношения различных социальных групп и политических сил, несмотря на всю свою скоротечность, оказали огромное воздействие
на социально-политическое и экономическое развитие страны в
ХХ столетии. Безусловно, что современное российское общество и
государственная власть вышли из «шинели» советского времени,
101
и расставание с сущностными чертами советской действительности происходило и происходит далеко не быстро и не просто. Вовторых, любая революционная эпоха выявляет и раскрывает все
наиболее острые противоречия во взаимоотношениях власти и общества. Анализ этих противоречий позволяет уяснить причины их
возникновения, факторы, влиявшие на разрешение либо эскалацию социально-политических конфликтов, а также позволяет поставить вопрос о способах консолидации институтов государства и
гражданского общества в целях наиболее полной реализации стоящих перед ними задач.
Несмотря на значительное количество опубликованных в нашей
стране научных и публицистических работ, проблемы взаимоотношений власти и общественных сил в условиях 1917 г. остаются
до сих пор слабо изученными. Основной массив публикаций, пришедшихся на период 1920-х – первой половины 1980-х гг., хотя и
насыщен богатым фактическим материалом, но вместе с тем страдает и серьезными изъянами. И в трудах, посвященных отдельным регионам России [107], и в обобщающих произведениях [108]
социально-политические процессы в 1917 г. рассматривались как
столкновение трех «лагерей» – монархического, либерального и
революционно-демократического, причем особое внимание уделялось революционной борьбе рабочих и беднейшего крестьянства
за Советы, неизменно подчеркивалась руководящая роль в этой
борьбе РСДРП(б). При этом без должного внимания оставались
такие вопросы, как деятельность земств и городских дум в марте–
октябре 1917 г., формирование и функционирование исполкомов
общественных организаций, продовольственных, земельных комитетов, умеренных социалистических партий, а также буржуазных
политических организаций. Наконец, на периферии исследований
оставался вопрос о тех общественных группах, которые оставались
в стороне от революции, занимая выжидательную позицию.
Поздняя советская и современная историография революции
1917 г., невзирая на существенно расширившиеся возможности для
объективного анализа исторического прошлого, лишь отчасти преуспела в этом. Оказавшись в условиях смены научных парадигм,
многие историки сознательно уходят от широких обобщений и разрабатывают, преимущественно, весьма интересные и актуальные,
но все же, лишь отдельные сюжеты из истории 1917 г. Все вышесказанное позволяет заключить, что проблема взаимоотношений
власти и общества в переломном 1917 г. является сегодня весьма
актуальной и недостаточно изученной.
102
В каком состоянии встретило российское общество и представители государственной власти в столице и в провинции Февральскую
революцию 1917 г.? Устоявшиеся за долгие годы представления о
кризисе «верхов» и о революционной активности народных масс
сегодня подвергаются ревизии. «Победа Февральского переворота решилась в Петрограде, – утверждают, например, современные
историки Г. И. Злоказов и Г. З. Иоффе. – Вторая столица – Москва,
другие крупные города, фронт, вся обширная периферия, в сущности, вполне спокойно и мирно приняли то, что в конце февраля –
начале марта свершилось в Петрограде» [109]. Иными словами, и
во властных структурах, и в общественных кругах преобладали настроения пассивности и конформизма.
Подобная трактовка, подкупающая своей простотой и какой-то
житейской очевидностью (бюрократия выжидает, а «народ безмолвствует»), тем не менее, нисколько не проясняет ситуацию, а
ведет, скорее, к упрощению исторической реальности.
Сведения о совершившемся в Петрограде политическом перевороте, о ликвидации старых органов и формировании 27 февраля
новых политических структур в лице Временного комитета Государственной думы (ВКГД) и Петросовета достаточно быстро дошли
до губернской и уездной администрации. Циркулировавшие повсеместно слухи стали также достоянием общественности, причем,
как верхних ее слоев (деятелей земств и городских дум, военнопромышленных комитетов, представителей купеческих обществ,
биржевых комитетов, редакторов местных влиятельных газет и
пр.), так и социальных «низов» (ремесленников и работников мелких, полукустарных предприятий, рабочих фабрик, заводов и железнодорожных мастерских, а также солдат местных гарнизонов).
Реакция этих групп на поступавшую из столицы информацию была разнообразной. Первые шаги губернаторов, вицегубернаторов, уездной администрации и полицейских чинов в
большинстве случаев сводились к всевозможным запретам (публикаций, собраний и т. п.) и к патетическим призывам к населению.
Так, например, 2 марта 1917 г. от имени владимирского губернатора Крейтона было опубликовано следующее воззвание: «Нам необходимо сохранить спокойствие во что бы то ни стало, зная, что всякий беспорядок лишь на руку врагу России… Помните, что слухи и
печать не заключают в себе пока ничего достоверного, сдерживайте
увлекающихся, сдерживайте горячих и скорых на всякие непродуманные, непоправимые решения. Россия должна победить немца, а
мы должны неустанно делать дело, к которому каждый из нас при103
ставлен» [110]. Любопытные сообщения поступали из Пермской
губернии. Там не только было выпущено губернаторское воззвание, «приглашающее [население] к порядку и мирной работе», но
и по инициативе губернатора М. А. Лозина-Лозинского усиленно
распространялась явная фальшивка – телеграмма «о восшествии
на престол [великого князя] Михаила Александровича» [111].
В то же время сохранились свидетельства и нейтрального отношения представителей местной царской администрации к происходящим событиям, и удивительные, на первый взгляд, факты
признания ими власти ВКГД и Временного правительства. Так,
например, в Костроме первые сведения о свершившемся в столице
перевороте были получены 28 февраля. Вскоре (вероятно, 1 марта) группа представителей губернского земства и городской думы
заявила губернатору Хозикову, «что власть переходит к ним». Губернатор предпочел «согласиться» с этим, дабы «своим вмешательством не осложнять события». Аналогично поступил и самарский
губернатор князь Л. Л. Голицын, принявший 1 марта делегацию
Временного городского комитета безопасности и обещавший свое
содействие данному органу. Некоторые при этом, подобно вятскому губернатору Н. Рудневу, обращаясь к буржуазным деятелям
Временного правительства, просили указать, «оставаться ли на посту или сдать должность» [112]. В ряде мест, как, например, в г.
Златоусте на Южном Урале, даже жандармский ротмистр активно
информировал население о сущности происходящего переворота и
заявлял о своем «признании» свершившейся революции [113].
Но какой бы ни была позиция «хозяев губерний» и других
представителей царской власти, их судьба зависела уже не от них
самих и даже не от Временного правительства. Ключевую роль
здесь сыграли настроения широких народных масс, выступавших
единым фронтом против структур старой администрации и ее даже
весьма лояльно настроенных представителей. Современные историки П. С. Кабытов и Н. А. Курсков, изучив ситуацию в Поволжье,
сделали принципиальный вывод: «С весны 1917 года отторжение
всего, что исходило от «свергнутых классов», часто безотчетное,
презрительное и несправедливое, стало характерной чертой поведения не только крестьян, но и солдат Самарского гарнизона, и
самарских рабочих» [114]. Изучение документов и материалов по
истории других регионов России в 1917 г. позволяет расширить
этот вывод и рассматривать его как емкую и точную характеристику общероссийской тенденции резкого неприятия царской администрации на местах в условиях революционного взрыва. Практиче104
ски по всей стране прокатилась волна арестов (а иногда и убийств)
губернаторов и других высших сановников, а также наиболее ненавистных солдатам офицеров [115].
В резко активизировавшемся весной 1917 г. социальном движении сразу проявилось стремление к самоорганизации. Оно реализовывалось в различных формах.
Интересы рабочих представляли быстро возрождавшиеся профсоюзы, а также новые пролетарские организации – фабричнозаводские комитеты (фабзавкомы), различные временные согласительные комиссии и примирительные камеры для решения конфликтов между рабочими и заводской администрацией. По примеру Петрограда повсеместно стали формироваться Советы рабочих
депутатов.
По инициативе солдат и матросов создавались армейские и флотские комитеты, выполнявшие функции Советов, а также собственно
Советы солдатских и офицерских депутатов. Только в трех армиях
и тыловых частях Западного фронта в период с марта до сентября
1917 г. было создано 7289 комитетов разного уровня – от ротного
до армейского. В них было задействовано свыше 54 тыс. солдат. На
всех пяти фронтах, а также на Черноморском и Балтийском флоте
численность прошедших эту «школу демократии» составляла, по
разным оценкам, от 500 тыс. до 1 млн человек [116].
Крестьянство, особенно остро переживавшее в первое время
после падения монархии «радость нового и боязнь расстаться со
старым, чувство освобождения и сомнения в способности понять
и принять новую жизнь» [117], практически не участвовало в создании Советов. Однако и в этой среде происходили существенные
перемены. Собиравшиеся на сходы-митинги крестьяне – как мужчины, так и женщины – принимали решение о ликвидации старых
сословно-бюрократических органов и о формировании общественных учреждений, выражавших интересы всего местного населения. Эти органы, как правило, назывались волостными исполнительными комитетами [118].
Наконец, интересы различных групп местной демократической
интеллигенции отражали земства и городские думы, состав которых был существенно расширен в 1917 г. сначала за счет пополнения их представителями общественных организаций, а затем – путем проведения всеобщих, равных, прямых и тайных выборов.
Весной–летом 1917 г. происходили два разнонаправленных
процесса: с одной стороны, это объединение многих общественных
организаций в рамках временных исполнительных комитетов, ре105
шавших общедемократические задачи, а с другой – консолидация
однородных по своей природе органов (Советов, фабзавкомов и др.),
выражавших интересы определенных социальных слоев.
Следует заметить, что и старые, и вновь возникшие общественные организации в губерниях и уездах стремились получить представительство в общественных исполнительных комитетах. Природа этих организаций долгое время трактовалась в отечественной
историографии искаженно. В них видели, преимущественно, «органы буржуазно-помещичьей диктатуры», главная цель которых
состояла в том, «чтобы пресечь дальнейшее развитие революции»
[119].
В действительности состав исполкомов отражал идею объединения самых разнообразных сил, стремившихся к закреплению успехов Февральской революции. Например, на совещании представителей общественно-политических организаций и учреждений Оренбурга, состоявшемся 2 марта 1917 г., было решено сформировать
исполнительный комитет из членов управы, городской думы, представителей кооперативов, рабочих и крестьян [120]. В Омске Временный коалиционный комитет был сформирован по инициативе
местной городской думы в ночь на 3 марта. В него вошли «представители Военно-промышленного комитета, Союза городов, губернского
Биржевого комитета, Омского отдела Московского Общества сельского хозяйства и группы с[оциалистов].-р[еволюционеров], товарищества потребительных кооперативов, гласные Городской думы,
представители рабочих гор. Омска, местного совета присяж[ных]
поверенных и Омской железной дороги» [121].
Основные усилия по налаживанию новой жизни на местах происходили именно в рамках этого «народного фронта», обеспечивавшего подлинную смычку власти и общества. Прежде всего, исполкомы общественных организаций видели свое предназначение
в обеспечении порядка и безопасности в условиях повсеместного
смещения полиции и жандармерии. Для реализации этой задачи
организовывались дружины из местных воинских команд и «обывателей», а также городская и «земская» милиция. Весьма острым
оставался также продовольственный вопрос: дороговизна и недостаток продуктов первой необходимости не только были одной из
экономических причин революции, они создавали угрозу и новому
строю. Обеспечение роста производства, четкая организация работы «по распределению продуктов», экономия потребления – являлись ключевыми задачами момента [122]. Поэтому общественные
исполнительные комитеты были вынуждены взяться за решение
106
вопроса о снабжении армии и населения продовольствием, прежде
всего хлебом, которого (особенно в потребляющих губерниях) катастрофически не хватало [123].
Сильной стороной общественных исполнительных комитетов
была их массовость, популярность в народе, признание со стороны
Временного правительства. В то же время они ни в момент своего
создания, ни тем более в процессе развития революции весной–
летом 1917 г. так и не стали полновластными органами народной
власти.
Прежде всего, обращает на себя внимание их осторожность, а
в ряде случаев даже пассивность в решении местных проблем. Не
редкими были случаи, когда общественные исполнительные комитеты заявляли Временному правительству о своем формировании
и тут же, как это сделали, например, Темкинский и Белый (Смоленская губ.) городские и некоторые волостные исполкомы, просили предоставить им «функции управления» или дать указания
относительно «функций», либо «прав и обязанностей» Комитета
[124]. Здесь сказывалась укоренившаяся в прошлые годы привычка апеллировать к верховной власти по разным вопросам, а также
понимание того, что исполком существует лишь как «временный»
орган. В политическом отношении общественные исполнительные
комитеты были даже не властью, а органом, готовым выполнять
управленческие функции временно, до проведения демократических выборов в земства и городские думы, либо даже до установления постоянной власти Учредительным собранием, да и то лишь с
санкции Временного правительства.
Трудно увидеть подлинную «властность» исполкомов общественных организаций и в тех вопросах, которыми они занимались.
Санкционированные ими аресты местной царской администрации
были не столько реализацией их собственной воли, сколько результатом народного стихийного давления «слева» и, пожалуй, единственным способом уберечь этих должностных лиц от весьма и
весьма возможной народной расправы. Продовольственный вопрос
был в центре внимания органов местного самоуправления еще до
революции; после падения монархии он перешел в ведение различных организаций и учреждений (земств и городских дум, советов,
общественных исполнительных комитетов, в которых важную роль
играли гласные дум и(или) земств). Никаких новых полномочий органы, ведавшие продовольственным делом, не получили, да и речь
зачастую шла не столько о проведении каких-либо мероприятий в
продовольственной сфере, сколько о стремлении выработать «осно107
вы организации продовольственного дела», которые виделись, например Череповецкому временному распорядительному комитету,
в организации учета продуктовых запасов, превышающих личную
норму потребления [125].
Думается, что общественные исполнительные комитеты, претендуя на роль смычки между различными общественными организациями с одной стороны и этими организациями и местной администрацией – с другой стороны, в действительности выполнить
эту задачу не смогли. Выделим некоторые, наиболее существенные,
на наш взгляд, причины этого.
Всеобщее стремление к единению «демократических сил» весьма быстро привело к раздуванию численности многих общественных исполкомов. Так, например, Донской исполнительный комитет (ДИК), сформированный в ночь со 2 на 3 марта 1917 г. по инициативе местного военно-промышленного комитета, насчитывал
первоначально 40 чел., но уже 5–6 марта, после того, как в него
влилась большая группа представителей Совета рабочих депутатов
и военных, численность ДИК превысила 200 чел [126]. Безусловно,
организовать работу такой массы народных представителей, большинство из которых не имело никакого опыта «парламентаризма»,
было крайне затруднительно. Особый вес в таких случаях получали узкие по своему составу «президиумы» или «распорядительные
бюро», в руках которых фактически и сосредотачивалась вся местная управленческая работа.
От состава и характера деятельности этих «президиумов» зависело положение самих исполкомов в их взаимоотношениях с
населением и с комиссарами Временного правительства, представлявшими на местах новую государственную власть. Так, например, Казанский губернский комитет общественной безопасности
подвергался серьезной критике за то, что большинство мест в нем
получили «цензовые элементы», а демократические силы были
привлечены лишь «для некоторого украшения комитета», в силу
чего последний оказался «бессильным предпринять какие-либо серьезные меры» по демократизации местной жизни [127]. Цензовый
и весьма консервативный состав другого исполнительного комитета – Тюменского – привел к тому, что местная пресса в середине
марта 1917 г. даже призывала к его разгону. К началу мая 1917 г.
данный комитет был распущен по инициативе уездного крестьянского съезда [128].
Другая проблема состояла в том, что Временное правительство,
хотя и не отрицало возможности существования общественных ис108
полнительных комитетов, но в то же время сделало ставку не на
них, а на своих губернских и уездных комиссаров. По решению
правительства, эти должности должны были занять председатели
губернских и уездных земских управ, которые наделялись правами отстраненных от должности губернаторов. Исполнительным
комитетам отводилась более скромная роль – представительных
совещательных органов, помогающих комиссарам Временного
правительства в осуществлении их функций. В одних случаях общественные исполкомы осуществляли свою деятельность наряду
с комиссарами, в других – включились в борьбу против идущих
«сверху» назначений. Например, под давлением комитетов общественной безопасности 23 марта 1917 г. покинул должность пермского губернского комиссара Е. Д. Калугин. На собрании представителей различных групп населения губернии новым комиссаром
был избран председатель пермского военно-промышленного комитета, инженер А. Е. Ширяев [129]. В ряде случаев инициаторами
смещения представителей местной административной власти были
Советы. Так, 22 марта 1917 г. исполком Совета Ижевского завода,
«принимая во внимание массовые заявления крестьян», потребовал от вятского губернского комиссара отстранить от занимаемой
должности сарапульского уездного комиссара [130].
Линия разрыва между администрацией и местным населением
наметилась также в связи с проводимой Временным правительством политикой, а также в связи с усиливавшимися на протяжении 1917 г. в обществе леворадикальными, бунтарскими настроениями. Временному правительству и его представителям на местах
население доверяло «постольку, поскольку…» и в то же время связывало с ним реализацию весьма обширных ожиданий – созыва
Учредительного собрания, установления 8-часового рабочего дня,
прекращения войны «в интересах широких трудящихся масс», решения аграрного вопроса и др. [131].
Надо признать, что в своей внутренней политике Временное
правительство следовало в русле либеральных традиций. Оно стремилось сорганизовать местное население вокруг различных демократических органов (земельных комитетов, обновленных земств
и т. п.) и – под контролем правительственных комиссаров – направить их деятельность на подготовку к выборам в Учредительное
собрание. Проблема только состояла в том, что разработка законодательных основ функционирования развивавшегося гражданского общества и формирующейся новой власти явно затянулась, а
уровень противоречий в обществе был при этом необычайно высок.
109
Следствием этого противоречия стало усиление «захватного права», которое выразилось во всевозможных насилиях городских рабочих, объединенных в советы, в отношении фабрично-заводской
администрации с целью добиться сокращения рабочего дня и значительного повышения заработной платы вопреки тяжелому состоянию промышленности воюющей страны.
Мощной волной «захватное право» в 1917 г. прокатилось и по
российской деревне. Невзирая на призывы Временного правительства отложить переустройство земельного строя до созыва Учредительного собрания, сосредоточив всю подготовительную работу
в земельных комитетах, крестьяне начали борьбу за ограничение
прав частных землевладельцев. Типичной можно считать ситуацию, сложившуюся в Сарапульском уезде Вятской губернии в апреле 1917 г. На своем сельском сходе крестьяне-общинники постановили захватить 153 участка у своих соседей, крестьян-отрубщиков.
Выехавшей по указанию правительственного комиссара на место
комиссии удалось примирить стороны лишь на время: в «приговоре» волостного собрания особо подчеркивалось, что отруба остаются у частных владельцев только до осени 1917 г. [132].
На этом фоне такие факторы, как: отсрочки в созыве Учредительного собрания (в июне 1917 г. был назван срок созыва – 17 сентября, а в августе появилась новая дата – 28 ноября 1917 г.), использование правительством вооруженной силы в Петрограде и на
местах для подавления «беспорядков», пассивность многих губернских и уездных комиссаров – всё это воспринималось как проявление слабости, непоследовательности, а в представлении крайне
левых сил – и как признак контрреволюционности Временного
правительства. Думается, что несформированность сильных, самостоятельных институтов гражданского общества, прежде всего, в
лице общественных исполнительных комитетов, а также известное доктринерство Временного правительства, при слабой власти
губернских и уездных комиссаров, были одними из важнейших
факторов, не позволивших в 1917 г. стабилизировать обстановку и
способствовавших нарастанию политического кризиса в стране.
Большевики пришли к власти в России в октябре 1917 г. в обстановке острого социально-политического кризиса, суть которого
можно наиболее емко и точно выразить понятием «аномия». Как
известно, впервые этот термин был введен французским ученым
Э. Дюркгеймом. Изучая различные аспекты социальной жизни, он
пытался охарактеризовать процессы утраты общественной солидарности: «Никто не знает в точности, что возможно и что невоз110
можно, что справедливо и что несправедливо; нельзя указать границы между законными и чрезмерными требованиями и надеждами, а потому все считают себя вправе претендовать на все» [133].
Период 1918–1920-х гг. полностью соответствует этому определению. Это было время эскалации социального противостояния,
широкого применения террора, нивелирования личного в угоду
«классовым интересам» и «революционной целесообразности».
Это, несомненно, была переломная эпоха, отличавшаяся мозаичностью и противоречивостью мыслей, чувств и конкретных действий
отдельных лиц и целых социальных групп. Изучая исторические
документы, мы отчетливо видим, как в эти годы удивительным образом в людях сочетались склонность к насилию и сентиментальность, бескомпромиссность и подверженность идеологическому
воздействию, апатия и активное стремление к достижению новой
жизни. Все эти и многие другие противоречия сознания возникли
не «вдруг», а были обусловлены объективным «конфликтом традиции и новации во всех сферах жизни общества» в период революции и первые послереволюционные годы [134].
В современной литературе справедливо отмечается, что формировавшаяся в нашей стране «после октябрьского переворота
партийно-государственная власть унаследовала многие черты от
старого российского самодержавного строя» [135]. К этому следует
добавить, что, несмотря на многие качественные сдвиги в жизни
общества под воздействием событий 1917 г., не только в политической системе, но и в мыслях, настроениях и поступках людей
сохранилось немало черт дореволюционной эпохи. Проявлением
традиционного для российского общества способа воздействия на
государственные органы в 1918–1920 гг. можно считать письма и
другие обращения во власть. Что же особенно беспокоило людей в
рассматриваемый период, чего они ожидали от местных властей?
Чаще всего люди обращались к местным органам власти по наболевшим, наиболее актуальным для них вопросам. Одна из центральных проблем, волновавших в то время людей – это вопрос о
способности государственных органов обеспечить население продовольствием. Так, весной 1919 г. в различные уездные комитеты
РКП(б) Новгородской губернии из разных волостей шли сообщения
о неустойчивости политических настроений среди местных жителей ввиду голода. Например, из Заручевской волости Крестецкого
уезда сообщалось о широко распространившихся слухах о том, что
«…если Советская власть будет держать в своих руках дело продовольствия, то уморит всех с голоду и если дать свободу торговли
111
купцу, то хлеба некуда будет складывать – все завалят». А из Рахинской волости приходили настораживающие сведения о том, что
к большевистской власти у людей на местах «отношение враждебное, ввиду недостатка продовольствия» [136].
На фоне тяжелого экономического положения деревни особенно остро население воспринимало различные нарушения, допускаемые местными властями при учете урожаев и при проведении различных других хозяйственных мероприятий. Как заявил
крестьянин дер. Мельницы Китовской волости Крестецкого уезда
Ф. Ильин, зерно «лучше в омут выбросить, чем давать коммунистам» [137]. Такое отношение у части крестьян формировалось под
воздействием проводимых большевиками конфискаций хлеба у
середняков при помощи комбедов и продотрядов, а также под воздействием малоэффективной политики государства в отношении
нелегального («мешочнического») рынка [138].
Большевики пытались решать хозяйственные проблемы, делая
ставку на насилие и раскол деревни с помощью комитетов бедноты
(комбедов). В большинстве случаев семена раздора падали на благодатную почву. Маргинализированное, голодное население (бедняцкие слои деревни и возвращавшиеся из города в деревни горожане) требовало у зажиточных слоев поделиться хлебом, активно
участвуя в обысках и реквизициях [139]. Но были случаи, когда
население деревень было слабо охвачено новыми политическими
веяниями. Так, из Макарьевского уезда Костромской губернии сообщалось: «… Население незнакомо с идеей коммунизма, ввиду отсутствия соответствующей литературы и агитации» [140]. Порой
крестьяне не были столь пассивны, а напротив, оказывали открытое сопротивление политике насаждения комбедов. Один из агитаторов, побывавших в Петергофском уезде Петроградской губернии
сообщал в своем докладе от 2 декабря 1918 г.: «По волости никакой
агитации. Крестьяне не знают о комитетах бедноты и не хотят их….
Причина недовольства Советской властью – запрещение свободной
торговли» [141]. Известно немало случаев, когда крестьяне выносили решения против создания комбедов, ссылаясь на то, что «кулаков и богатеев и вообще эксплуатирующих чужой труд в волости
нет» [142]. В таких случаях, вступая в конфронтацию с официальными властями, крестьяне опирались на традиционные институты
самоуправления – сельские сходы. Крестьяне не только заявляли
об отказе от создания комбедов, но и уже существовавшим комитетам бедноты отказывали в поддержке: «… мы таких лбов необязаны
кормить … мы муки вам не дадим» [143]. В 1918–1919 гг. нередко
112
дело доходило до открытых крестьянских выступлений, отчасти
вызванных несправедливыми, по мнению населения, мерами, отчасти спровоцированных слабым и неумелым руководством со стороны различных партийных и советских органов.
Сильнейшее раздражение населения вызывало привилегированное положение местных советских и партийных деятелей, их
оторванность от реальных запросов и нужд рядового населения.
Например, крестьяне дер. Любцы Крестецкого уезда Новгородской губернии летом 1919 г. жаловались уполномоченным членам
РКП(б) на то, что милиционер «приходит в деревню и, не предъявляя документов и угрожая арестом, требует подводу на расстояние
одной-двух верст, и не платя денег» [144]. Существует ряд свидетельств о пренебрежительном отношении советских служащих к
выполняемой ими работе или даже о полном их бездействии. Так,
в одном из заявлений, адресованном в Кронштадтское отделение
политотдела Балтийского флота член РКП(б) С. Л. Лазарев писал,
что в одном из уездных комитетов по продовольствию он увидел,
как «целый хвост женщин и детей со слезами, с записками в руках, стояли и проклинали вслух существующие порядки и власть
советов». Оказалось, что ответственные работники комитета по
продовольствию в это время на службе отсутствовали, а женщинысекретари вместо приема бумаг от населения мило беседовали с
какими-то красноармейцами, «рассуждая о прошлых встречах и
назначая будущие» [145].
В целом, в 1918–1920 гг. для политических настроений населения было характерно достаточно критичное отношение к функционирующим на местах властным институтам. То и дело можно встретить заявления о том, что «власть-то Советская, да люди
попали в Советы не те», или «власть-то Советская, да порядки-то
комиссарские». Эта ситуация заставляла людей искать помощи и
поддержки в вышестоящих органах, апеллировать к центральным
органам власти. Что же касается отношения населения к местной
власти, то определялось оно не столько идеологическими установками партии и политической линией ее верхнего эшелона, сколько
повседневной деятельностью местных партийных и советских органов. Причем решающую роль в определении отношения людей к
местной власти играли два обстоятельства: во-первых, насколько
власть справлялась с задачей обеспечения материальных условий
жизни людей; во-вторых, насколько ее деятельность соответствовала укорененному в народном сознании, хотя и весьма расплывчатому пониманию социальной справедливости.
113
3.6. Советская политика по отношению
к национальным меньшинствам
Октябрьская революция 1917 г. и новая национальная политика правящей партии большевиков резко изменили характер взаимоотношений государства и национальных культур, в том числе
культур национальных меньшинств. Национальный вопрос в
марксистском понимании является составной частью классового,
и партия большевиков ставила решение национального вопроса в
прямую зависимость от классового (социального) освобождения
трудящихся, от победы в классовой борьбе. Программа по национальному вопросу, разработанная В. И. Лениным, была рассчитана
на соединение многонациональных сил трудящихся в общей борьбе
против эксплуататоров, требовала «связать революционную борьбу
за социализм с революционной программой в национальном вопросе» [146]. Победа Октябрьской революции и сохранение многонационального государства, несмотря на отделение некоторых национальных окраин, показали правильность стратегии большевиков в
национальном вопросе на этапе борьбы за власть.
Но и после победы революции в России национальная проблема не
снималась с повестки дня – Российская советская республика оставалась многонациональной, причем составляющие ее народы находились на весьма различных ступенях социально-экономического
и культурного развития. Преодоление этого разрыва, налаживание
равноправного и цивилизованного сожительства и сотрудничества
народов, гармоничное сочетание интересов федеративного государства с преобладанием великорусского населения с национальными
интересами других народов – вот задачи, которые необходимо было
решать новой власти. Концепция же конкретного решения национального вопроса после победы пролетарской революции не была
выработана заранее, она складывалась уже в условиях правления
партии большевиков и оказалась внутренне противоречивой, теоретически уязвимой и подверженной политической конъюнктуре.
Сразу после победы Октябрьской революции в своих первых
программных документах – «Декларации прав народов России» и
в обращении Совета Народных Комиссаров «Ко всем трудящимся
мусульманам России и Востока» – советская власть провозгласила юридическое равенство всех народов и их право свободно и беспрепятственно развивать свою культуру [147]. Возможность государственного и культурного самоопределения, ликвидация национальных и языковых привилегий и ограничений, выравнивание
114
уровней экономического и культурного развития и другие принципы советской национальной политики не просто декларировались,
но и активно проводились в жизнь. Однако все эти преобразования
находились в рамках системы диктатуры пролетариата, подчинялись и служили ее целям, исходили из ее задач, трансформировались вместе с ее эволюцией.
Новая, создающаяся советская культура не имела широкой
общественной базы – наиболее многочисленный отряд интеллигенции – учительство – не поддержал большевистские идеи и преобразования в области культуры и просвещения. Для правящей в
стране партии большевиков преобразующей силой, основным рычагом революционного переустройства общества было пролетарское государство, призванное регулировать все сферы экономической, социальной и культурной жизни. Культура в целом, в том
числе и национальная, стала государственным делом и полностью
огосударствилась (этатизировалась).
Позитивными сторонами этатизации культуры были объем, система и перспектива. Государственное планирование и финансирование, кадровое и научное обеспечение культурно-просветительной
работы распространили ее рамки и воздействие на всю страну без
какого-либо исключения, придали ей небывалый размах и позволили ликвидировать вопиющую культурную отсталость большинства населения страны. Произошла подлинная культурная революция как в смысле идеологии, так и приобщения широчайших масс
к основам современной цивилизации.
Но этатизация культуры имела и негативные последствия: государственную регламентацию ее направлений и форм практической
работы, а также непосредственное управление ею специальными
административными органами, когда государственные служащие
определяли практическое функционирование и развитие культуры.
Государством конституировалась только светская культура, а конфессиональная отрицалась и ущемлялась. Жесткие идеологические
рамки системы подчиняли культуру политическим задачам, что неизбежно сужало и деформировало культурное поле. Идеологизация
и этатизация всех сфер общественной жизни превращали государственную идеологию, именуемую коммунистической, в доминирующую форму духовности, и вместе с распространением культуры
вширь в значительной степени упрощали последнюю. Культура превращалась в одну из «шестеренок» государственной машины, призванную обслуживать политику и экономику, и в случае «непроизводительной» работы ее можно было заменить или вовсе изъять.
115
Национальная специфика наиболее ярко проявляется в сфере
культуры, между тем именно вопросы национальной культуры
были наименее теоретически осмыслены большевиками, в особенности на этапе после взятия политической власти. И советскому
правительству пришлось проводить политику в области национальной культуры без достаточной методологической базы.
Этатизация культуры национальных меньшинств прежде всего
выразилась в создании специальных органов и подразделений государственного управления, ведавших национальными делами.
В составе Совета Народных Комиссаров (СНК) РСФСР с ноября
1917 г. по 1923 г. работал специальный Народный Комиссариат по
делам национальностей (Наркомнац, или НКН), в котором были
как различные национальные комиссариаты и отделы, так и отдел национальных меньшинств. Наряду с вопросами национальногосударственного строительства народов РСФСР, проживавшими
на компактных этнических территориях, Наркомнац занимался
и проблемами национальных культур, в том числе культуры национальных меньшинств. После образования Союза Советских Социалистических Республик функции Наркомнаца в 1923 г. были
переданы Совету национальностей Верховного Совета (ВС) СССР и
различным ведомствам правительства, однако отсутствие координирующего и практического центра работы среди национальностей
страны сказалось на этой деятельности не лучшим образом.
Вопросами просвещения национальностей в РСФСР ведал Народный Комиссариат просвещения (Наркомпрос, или НКП), в составе которого также работал специальный отдел национальных
меньшинств. В 1921 г. этот отдел был реорганизован в Совет по
просвещению национальных меньшинств (Совнацмен), который, в
свою очередь, в 1929 г. стал Комитетом национальностей, а в начале 30-х гг. – инспекторатом при Наркомпросе.
Работа среди коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока с середины 20-х гг. до 1935 г. курировалась
специальным Комитетом содействия народностям северных окраин (Комитет Севера), созданным при Президиуме ВЦИК СССР.
В 20–30-е гг. работали также театральная коллегия национальных меньшинств при театральном отделе (ТЕО) Наркомпроса; специальное подразделение национальных меньшинств при Главполитпросвете; Комитет нового алфавита и Центриздат при ВЦИК
СССР и т. п. Принципиальная позиция, идеологическая направленность, классовый (пролетарский) подход к культурной жизни национальных меньшинств определялись партийными инстанциями
116
сверху донизу, они же осуществляли перманентный жесткий контроль над деятельностью национальных культурных организаций.
В советский довоенный период утвердились две неравные сферы
развития культуры национальных меньшинств: советские огосударствленные формы культурной жизни (многоуровневая система
просвещения и подготовки кадров – от начальной до высшей школы; средства массовой информации – периодическая печать и радио; книгоиздательства; политико- и культурно-просветительные
организации, прежде всего клубы, избы-читальни, красные уголки, дома просвещения, библиотеки; профессиональные творческие
организации – театры, ансамбли, писательские союзы) – с одной
стороны, и традиционные самодеятельные формы, связанные как
с религией и церковью (непосредственно конфессиональная, а
также культурная деятельность храмов – библиотеки, певческие
общества, хоры, музыкальные оркестры, летние певческие праздники), так и светские – добровольные общества просветительского характера – с другой. Однако эта вторая – негосударственная – сфера не только не пользовалась поддержкой властей, но и
всячески ущемлялась, а впоследствии преследовалась. Конфессиональная деятельность храмов нацменьшинств была сведена к минимуму, а культурная – запрещена и практически ликвидирована
уже в начале 30-х гг. Самодеятельные культурно-просветительные
общества национальных меньшинств были лишними в системе государственных организаций, и их деятельность была свернута к
середине 30-х гг. Таким образом, культурное строительство среди
национальных меньшинств в 20–30-е гг. в основном сводилось к
огосударствленным формам.
При этом сфера национальной культуры оказалась настоящим
«минным полем» для занимающихся ею. В правящей партии существовали и соперничали два подхода к национальной культуре,
исходившие из общего признания интернационализации всей общественной жизни в стратегической перспективе: первый – равноправное развитие культур разных народов на родных языках, второй – унификация культуры на великодержавной основе, каковой
в условиях РСФСР, а затем СССР могла быть только русская культура и русский язык. (Характерно, что само понятие «национальный» стало синонимом «нерусского» и употребляется в этом смысле до сих пор). Сторонники обоих подходов во главу угла ставили
интересы всемирной пролетарской революции, которым должно
быть подчинено развитие культуры. В борьбе этих тенденций складывалась советская национальная политика.
117
Так как интернациональная культура не безнациональна, задача состояла в том, чтобы сочетать национальную культуру и социалистические ценности без ущерба для обеих сторон. Между тем такое сочетание было весьма проблематичным. Неприятие советской
властью старых, «буржуазных» и «клерикальных» культурных
ценностей и организмов, форсирование социально-экономических
и культурных процессов, мощное давление государства, направленное на создание новых классовых культурных ориентиров,
советских органов культуры и системы их взаимодействия встречали настороженное непонимание со стороны интеллигенции нерусских народов. Особое неприятие вызывали идеологизация национальной культуры и ее секуляризация, что в глазах широких
национальных масс отождествлялось с потерей этнической идентификации. Такое несоответствие государственной культурной
практики и традиционных национальных идеалов повышало ценность последних для многочисленных национальностей, что, в
свою очередь, вызывало подозрение к национальной специфике, и
так затруднявшей проведение культурных преобразований, со стороны государственных органов.
И все же на практике до начала 30-х гг. национальная специфика признавалась значимым фактором, требующим учета во всех
сферах культуры и в первую очередь – в народном образовании
(«базе культуры», по выражению Н. К. Крупской), что реализовывалось в праве и возможности получать начальное, а для большинства народов – и среднее (общее и специальное), а также высшее
образование на родном языке. Наркомнац И. В. Сталин постулировал: «…поднять массы до Советской власти…невозможно без …организации местной школы с гарантией полноты прав…языка во всех
сферах» [148]. Для развития образования на родном языке было
создано более 70 алфавитов на основе латинской графики: около
50 – для ранее бесписьменных народов, остальные – с целью перевода некоторых письменных языков с арабской и кириллической
графики. Отрицалось только так называемое «культурничество»,
впоследствии определяемое как «нацдемократизм», ориентированное на развитие национальной культуры «вообще», без классовой
дифференциации. Но с середины 30-х гг. национальная политика
стала меняться.
В целом советскую национальную политику до начала Второй
мировой войны можно разделить на два периода: первый – от победы Октябрьской революции до начала 30-х гг., второй – с середины
30-х. В течение первого преобладающей, несмотря на некоторые от118
ступления и попытки ревизии, была линия на всемерное оживление
и развитие национальной культурной жизни, прежде всего родного
языка и просветительной работы на нем. Вначале усилия советского государства в этом направлении назывались «насаждением» или
«созданием» национальной культуры, а в 20-е гг. – «коренизацией» или «национализацией» культуры. С современных позиций такую политику можно определить как культурно-национальную автономию в системе диктатуры пролетариата (невзирая на неприемлемость термина «культурно-национальная автономия» для самих
большевиков. Уместно вспомнить, что при заключении Тартуского
мирного договора с Финляндией в октябре 1920 г. финская сторона
предлагала включить в текст договора особую статью об автономии
для финского населения Ингерманландии. Советская сторона предложение не приняла, однако официально, с внесением в протокол
специального заявления, заверила, что финны-ингерманландцы
будут пользоваться всеми правами, предоставляемыми в Советской России национальным меньшинствам, включая местное самоуправление, судопроизводство и народное просвещение на родном языке, т. е. культурную автономию [149]). Суть этой политики
заключалась в подъеме общего культурного уровня и в новом социальном структурировании нерусских национальностей с целью
отрыва трудящихся от «своей» национальной буржуазии и других
эксплуататорских слоев, с которыми они были связаны и общей
традиционной и клерикальной культурой, и общей национальной
судьбой в царской России, чтобы вовлечь массы в советскую преобразовательную работу.
Основная тенденция проводимой в 20-е – начале 30-х гг. национальной культурной политики была преимущественно этнодифференцирующей, т. е. разделяющей по национальному признаку,
но на единой идеологической и в известной степени – социальноэкономической базе, что позволяло избежать опасности культурной изоляции национальных меньшинств, а тем более – своеобразной культурной резервации. Культура национальных меньшинств
получила перспективу и развивалась в общем русле государственной культурной политики.
Национальная политика первого периода учитывала и невероятную сложность преодоления в массовом сознании, в менталитете
русских и «обрусевших инородцев», в том числе и членов большевистской партии, прочно утвердившихся великодержавных взглядов и представлений об особой цивилизаторской роли русской культуры. X и XII съезды РКП(б), состоявшиеся, соответственно, в 1921
119
и 1923 гг., указывали на особую опасность и особый вред великодержавного шовинизма в многонациональной стране. В резолюции
по национальному вопросу XII съезда партии вполне определенно
отмечалось: «…разговоры о преимуществах русской культуры и
выдвигание положения о неизбежности победы более высокой русской культуры над культурами более отсталых народов (украинской, азербайджанской, узбекской, киргизской и пр.) является
не чем иным, как попыткой закрепить господство великорусской
национальности». Интересно распределение приоритетов в очередных задачах партии в национальном вопросе, установленных
этим же съездом: первой задачей объявлялась борьба с пережитками великодержавного шовинизма, второй – борьба за ликвидацию
фактического неравенства национальностей, за поднятие культурного и хозяйственного уровня отсталых народов, и только третьей
очередной задачей называлась борьба с местным национализмом,
причем, прежде всего, в его шовинистической форме [150]. Политика коренизации была в этом смысле направлена на преодолении
национализма собственными силами, «изнутри», путем борьбы с
национальными капиталистическими элементами, постоянно порождающими национализм.
На X и на XII съездах РКП(б) специально оговаривались права
национальных меньшинств, определяемых как текучие национальные группы, вкрапленные в инонациональные компактные
большинства и не имеющие определенной территории. (Как видно
из данного определения, малочисленные коренные народы не относились к категории национальных меньшинств). Национальные
меньшинства имели право использовать родной язык во всех сферах и полное юридическое равноправие. Предусматривалось издание специальных законов, преследующих и карающих «со всей
революционной суровостью всех нарушителей национальных прав
и в особенности прав национальных меньшинств» [151].
В 20-е гг. процесс культурного развития разных национальностей протекал необычайно активно. Развитие родных языков, ликвидация неграмотности, школьное и специальное образование, печать и весь комплекс культурно-просветительной работы на этих
языках вызвали небывалый подъем национальной культурной
жизни, приобщение к ней масс.
По мере развертывания этой подлинной культурной революции
требовался постоянный мониторинг ее хода, задач и перспектив,
возникла необходимость теоретического осмысления тенденций
развития национальных культур в ходе советских преобразований.
120
Однако этого не произошло, и после XII съезда РКП(б) в партийных
документах национальный вопрос как проблема, требующая особого решения, уже отсутствовал. Одновременно произошло сужение
понятия культуры, которая стала представляться в виде дополнения к двум основным сферам общественной жизни – политике и
экономике, а культурная революция рассматривалась как идеологическое обеспечение проводимых экономических, социальных и
политических преобразований. Выдвинутая И. В. Сталиным формула – «социалистическая по содержанию, национальная по форме
культура» [152] в концентрированном виде выражала отношение к
культуре только как к производной от классовой идеологии, подчиняющей себе национальные особенности.
Таким образом, политика коренизации была признанием этничности национальных меньшинств и национально-культурного
плюрализма с использованием их на единой идеологической и социальной основе. Эта этнодифференцирующая по форме политика была ориентирована на социальную интеграцию представителей всех национальностей, для чего стремилась поднять уровень
«культурно отсталых» (официальный термин) народов. Сильный
позитивный заряд этой политики позволял избежать двух крайностей: культурной изоляции национальных меньшинств (своеобразной культурной резервации) и ускоренной ассимиляции. Однако
социальная интеграция при языковом разнообразии, но в доминирующем иноязычном (в нашем регионе – русском) окружении
осложнялась многими факторами: при компактном проживании
национальных меньшинств их интегрированность в «большой» социум была слабее ожидаемого; отставание практической реализации политики коренизации от социально-экономических потребностей и от уровня запросов самих национальных групп; необходимость административного регулирования наполняемости национальных культурных учреждений и т. п. Постепенно выявилась и
неудовлетворенность самих властных административных структур
этой политикой: необходимость создания особых национальных
организаций и учреждений на родном языке меньшинств при невозможности полного контроля над их деятельностью именно из-за
их многоязычности, «нерусскости».
Совершившийся в стране в конце 20-х – начале 30-х гг. «великий
перелом» – радикальное изменение социально-экономической политики советского государства – и вызванное этим обострение классовой борьбы в государстве и внутрипартийной борьбы за власть,
привели к радикальному изменению и советской национальной по121
литики. Единая политическая воля ВКП(б), унификация форм собственности, небывалая социальная однородность общества, унитарное по сути, хотя и с элементами федерации, государство – все это
делало невозможным равноправное развитие национальных культур именно в силу их разнообразия. Социально-экономическое и
политическое «единство» должно было дополниться культурным.
Национальное стало восприниматься как рудимент прошлого, а
приверженность ему – в лучшем случае, как слабость недостаточно
«перекованных» людей, а то и опасный уклон, называемый «нацдемократизмом», а еще определеннее – местным национализмом.
Национальные различия и разные языки вообще явно диссонировали с общественной унификацией, были досадным анахронизмом,
мешающим всеобщему единству.
В 1930 г. в докладе на XVI съезде ВКП(б) И. В. Сталин определил
перспективную задачу – достижение «общей для всех наций социалистической культуры», что связывалось с победой пролетарской революции во всемирном масштабе. Конкретная же цель переходного
(к социализму) периода в СССР – достижение расцвета всех национальных культур [153]. «Расцвет» понимался как необходимая ступень к последующему «сближению», а затем – слиянию всех культур
в единую. Таким образом, национальные культуры рассматривались
как допустимые, но исторически обреченные реалии, неизбежная
ступень к всеобщей единой интернациональной социалистической
культуре (в СССР и тем более в РСФСР – на русской основе).
Одновременно шла переоценка опасности национальных уклонов. И великодержавный шовинизм, и местный национализм объявлялись равно опасными, а несколько позже, на XVII съезде партии (1934 г.), главным уклоном был назван тот, которому дали разрастись до опасного предела, т. е. уклон к местному национализму
[154]. Такой подход предоставлял возможность преследовать всё,
что можно было назвать местным национализмом, в первую очередь, национальную культуру как наиболее специфическое выражение национальной самобытности, непохожести на «общую», под
которой понималась русскоязычная культура.
В 1936 г. в связи с принятием новой Конституции, объявлявшей социализм в СССР построенным, произошел и идеологический
перелом в национальном вопросе. Поскольку переходный период
закончен, то достигнут «расцвет» национальных культур, после
чего следует их «слияние», и этот «закономерный» процесс вполне
можно ускорить, сократить во времени переход ко всеобщей культурной унификации.
122
Само понятие национально-культурного плюрализма было коренным образом пересмотрено, и теперь формулой этого плюрализма стала «национальная по форме, социалистическая по содержанию культура». В отношении национальных меньшинств это
означало на практике отрицание их национального своеобразия,
выражавшегося прежде всего в родном языке, как пережившего
свое время препятствия консолидации общества. Таким образом,
прежняя этнодифференцирующая политика, выражавшаяся в коренизации культуры, должна была смениться даже не интегрирующей, т. е. рассчитанной все же на обмен культурными ценностями,
а этноконсолидирующей, направленной на слияние с доминирующим на данной территории населением. В масштабах всего СССР
это была унификация культуры на великодержавной, т. е. великорусской, основе.
Унификация в культурной сфере должна была ликвидировать
«излишнее» этнокультурное разнообразие, которое сохранялось к
середине 30-х гг. Культура приравнивалась к идеологии, а идеология не могла быть национальной – только классовой. Но поскольку
«национальное» все же существовало в реальности, то признавалась лишь интеграция национальных культур, а другие культурные процессы либо игнорировались, либо оценивались негативно.
Особенно уязвимыми в этом отношении оказались национальные
меньшинства, не имевшие своих национально-государственных
образований, т. е. никакого бюрократического барьера на пути
унификации. Их национальное своеобразие, нагляднее всего проявлявшееся в языке, было отринуто государством как помеха магистральным культурным процессам.
Эта задача в отношении национальных меньшинств была практически выполнена к концу 30-х гг. Были ликвидированы специальные органы управления национальными школами и всей культурнопросветительной работой среди нацменьшинств в Наркомпросе
РСФСР, унифицированы программы обучения, школьные учебники
(так называемые «стабильные», с которых для использования в национальных школах необходимо было делать «дословный перевод»),
введено обязательное изучение русского языка как второго родного во всех национальных школах, созданные на основе латинской
графики алфавиты для ранее бесписьменных или пользовавшихся
арабской графикой народов переведены на кириллицу (с утратой
письменности для некоторых малочисленных народов).
1 декабря 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) признало вредным существование особых национальных школ (финских, эстонских, ла123
тышских, немецких, греческих и др.) Наркомпросу было предложено реорганизовать школы национальных меньшинств в «обычные», т. е. русские школы. Одновременно констатировалось, что в
ряде областей и краев созданы различные национальные районы
и сельсоветы (немецкие, финские, корейские, болгарские и др.),
многие из которых «были созданы врагами народа с вредительскими целями». Исходя из этого, дальнейшее существование особых
административно-территориальных образований национальных
меньшинств признавалось нецелесообразным [155]. 24 января
1938 г. принимается Постановление ЦК ВКП(б) «О ликвидации
национальных школ и национальных отделениях в школах», в
соответствии с которым все школы национальных меньшинств,
как «вредные, отгораживающие детей от советской жизни», были
«реорганизованы» в «обычные школы советского типа», т. е. русифицированы [156]. Прекращался выход периодической печати на
языках национальных меньшинств, закрывались все организации
и учреждения, специально ориентированные на работу с национальными меньшинствами, вне автономных республик и областей.
Одновременно шел процесс ликвидации административных единиц национальных меньшинств в виде национальных районов и
сельсоветов.
В результате этой новой национальной политики были утрачены значительные ценности и даже целые пласты современной светской культуры национальных меньшинств, а сама она свернута до
конфессиональной и элементов традиционной культуры, т. е. лишена перспектив. Сфера применения родного языка сузилась до
семейно-бытовой и конфессиональной.
Таким образом, государство перешло к отрицанию этничности
национальных меньшинств при одновременном пересмотре социального положения их представителей. Унификация культуры вела
к ускоренной и насильственной аккультурации в доминирующем
окружении, а конечной целью этого процесса должна была стать
ассимиляция. Но этот путь был открыт не для всех национальных
меньшинств. Теперь социальный статус не только каждого человека, но и групповой статус той или иной национальности в целом зависел также от того, какая именно это была национальность.
«Выкорчевывание» культуры национальных меньшинств происходило одновременно и в комплексе с репрессиями по национальному признаку. Основным содержанием массовых репрессий
было социально-политическое, но с середины 30-х гг. добавился
и специфический фактор национальности, обусловленный в пер124
вую очередь внешнеполитической ситуацией – угрозой войны
против СССР. Культурная унификация и социальная интеграция
были предначертанной судьбой «советских» национальных меньшинств, находившихся на высоком уровне развития. В то же время
для малочисленных коренных народов полноценная социальная
интеграция была невозможна из-за «скачка» к унификации без достаточной культурной базы.
Но для части национальных меньшинств была уготована другая
судьба. Изменение международной обстановки, нарастание угрозы
войны вызывали настороженность и подозрительность по отношению к «зарубежным» национальным меньшинствам. Так назывались национальности, этническая родина которых находилась за
пределами СССР, где существовали самостоятельные национальные государства. Эти государства были буржуазными, следовательно, враждебными по отношению к Советскому Союзу. Политические режимы европейских соседей СССР были фашистскими или
считались таковыми официальной пропагандой. В этих условиях
советские граждане – представители национальных меньшинств,
чья национальность совпадала с «основной национальностью враждебного СССР государства», рассматривались как потенциальная
«пятая колонна», и считалось необходимым принятие против них
превентивных репрессивных мер. Проживание «зарубежных» национальных меньшинств в пограничных со «своими» буржуазными государствами районах признавалось дополнительной угрозой
для безопасности СССР. Эти идеи весьма широко были распространены в массовом сознании и служили моральным оправданием репрессий по национальному признаку.
Национальные репрессии и начались с пограничных районов Европейской части СССР. Финны подвергались выселению еще с конца 20-х гг., но в рамках социальных «зачисток» от кулаков и антисоветских элементов. С начала 30-х гг. начались массовые депортация поляков, эстонцев, финнов и других западных «зарубежных»
национальностей – сначала только из пограничной полосы, глубина
которой росла, во внутренние районы Ленинградской области, а затем – вглубь государственной территории. Депортации мотивировались политическими обстоятельствами – внешними и внутренними, в том числе борьбой с кулачеством, и воспринимались большинством окружающего населения как необходимая мера.
Массовые репрессии среди функционеров национальной культуры начались в 1936 г. и достигли пика вместе с большим террором 1937–1938 гг., когда появилась серия так называемых «нацио125
нальных» приказов НКВД: приказ № 00439 от 25 июля 1937 г. о
репрессировании германских подданных, подозреваемых в шпионаже против СССР; № 00485 от 8 августа – перебежчиков, политэмигрантов и политобменных из Польши, бывших членов ППС и
других польских политических партий; № 00593 от 20 сентября –
бывших служащих КВЖД и реэмигрантов Манчжоу-го (харбинцев); № 00693 от 23 октября – перебежчиков-нарушителей госграницы СССР (к ним можно было причислить большинство советских
финнов-суоми). Этот перечень был дополнен 31 января 1938 г. решением Политбюро ЦК ВКП(б) (вопрос 49 – вопрос НКВД): разрешить НКВД до 15 апреля 1938 г. продолжить операцию по разгрому «шпионско-диверсионных контингентов из поляков, латышей,
немцев, эстонцев, финнов, греков, иранцев, харбинцев, китайцев и
румын, как иностранных подданных, так и советских граждан, согласно существующих приказов НКВД СССР», а также «погромить
кадры» болгар и македонцев [157].
Указание конкретных национальностей «шпионско-диверсионных контингентов» не оставляет сомнения в национальном «уклоне» этих репрессий. В обстановке террора по национальному признаку геноцид культуры национальных меньшинств был естественным и находился в русле не столько культурной, сколько репрессивной политики государства.
На практике русификация национальных культур и преследование культур «зарубежных» национальных меньшинств (вместе с их
носителями) слились в единый процесс унификации культуры на великодержавной основе. Этот процесс в значительной степени облегчался тем, что коммунистический интернационализм так и не стал
органической частью массового сознания советских людей, а опасность интервенции против СССР идеологически обосновывала и морально оправдывала политические преследования целых народов.
После начала Великой Отечественной войны была ликвидирована автономия немцев – АССР немцев Поволжья. 28 августа 1941 г.
Президиум ВС СССР принял Указ «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья» [158]. На основании этого указа, а
также Государственного Комитета Обороны и Военных Советов
фронтов, немцы депортировались из всех районов их постоянного
проживания в СССР.
В августе 1941 г. было принято также решение Военного Совета Ленинградского фронта о выселении немцев и финнов из пригородных районов Ленинграда в приполярные и восточные регионы
страны [159]. В связи с началом блокады Ленинграда реализация
126
этого решения продолжалась и в 1942 г. (Финнов, эстонцев, ижор
и водь депортировало также немецко-фашистское и финское командование с территорий оккупации в годы войны). При этом они
оказались сегрегированными от общества в полном смысле слова –
и по национальному признаку, и в плане социальной дискриминации. Национальная принадлежность в этих случаях была не просто учетным признаком, а дискриминирующим основанием. Следует отметить, что репрессии по отношению к «зарубежным» национальным меньшинствам были превентивными, чем отличались
от репрессий 1943–1944 гг., которым были подвергнуты народы«предатели» на Северном Кавказе, в Закавказье и в Крыму: калмыки, карачаевцы, ингуши, чеченцы, балкарцы, крымские татары,
турки-месхетинцы.
Реакцией на проводимую политику унификации стали несколько
вариантов поведения представителей национальных меньшинств.
Аккультурация значительно ускорилась, так как стала условием
социального выживания. При этом вполне могло сохраниться знание родного языка и национальное самосознание либо только самосознание, но в каждом последующем поколении оно размывалось,
и происходила частичная или полная ассимиляция. Другим вариантом ассимиляции становилась латентная (скрытая) этничность, о
которой вспоминали «среди своих». Большая часть представителей
национальных меньшинств сознательно изменила свою культурную
ориентацию и национальную идентификацию на более престижную
или безопасную. Этот процесс приобретал и характер этнокультурной мимикрии – сознательного сокрытия собственных национальных форм культуры, ограничение ее семейно-бытовым уровнем не
только в силу разных причин социально-экономического или политического свойства, но и из-за особенностей сложившихся национальных стереотипов или аутостереотипов («плохо» быть представителем какой-либо национальности). В свою очередь, такая мимикрия вызывала настороженное отношение окружающего населения
и не способствовала гармонизации межнациональных отношений.
Доминирующим большинством часто отвергались и полностью ассимилировавшиеся, не сохранившие даже национального самосознания, представители национальных меньшинств – в них видели
«примазавшихся» к «выгодной» национальности людей.
Но для части национальных меньшинств ни национальная мимикрия, ни действительная культурно-национальная ассимиляция с доминирующим народом не могли изменить их ущемленного
положения в государстве. Речь идет, прежде всего, о репрессиро127
ванных народах, чья национальная принадлежность тщательно фиксировалась в административном порядке и была не просто
принятым социально-учетным признаком, а клеймом социальнополитической неполноправности (запрет на возвращение в места
постоянного до депортации проживания, ограничения в получении
высшего образования, членства в социально значимых политических организациях и т. п.). По отношению к евреям в послевоенные
годы проводилась политика социальной сегрегации без территориальной изоляции.
8 января 1945 г. было принято Постановление Совнаркома
СССР «О правовом положении спецпереселенцев», являвшееся по
сути своей рамочным. Через три года, 21 февраля 1948 г., оно было
дополнено Постановлением Совета Министров СССР № 418–161
«О ссылке, высылке и спецпоселениях», в которых констатировалось, что депортированные народы переселены в отдаленные районы страны «навечно, без права возврата их к прежним местам жительства» [160]. Но в середине – второй половине 50-х гг., в ходе
десталинизации советского общества, власти сняли ограничения
с большинства высланных в 40-е гг. народов: им разрешили покидать места ссылки. В 1954 г. была аннулирована статья 38-я Административного кодекса, проставляемая в паспортах спецпереселенцев, в частности, ингерманландских финнов и немцев, что
освобождало их из-под надзора органов внутренних дел. Ингерманландские финны получили возможность вернуться на родину (хотя
в 1958 г. снова были введены ограничения на прописку), но немцы
по-прежнему не могли возвращаться в места первоначального проживания. 12 февраля 1957 г. в «Правде» было опубликовано правительственное постановление о реабилитации народов, высланных
в годы войны с мест своего постоянного жительства, и о восстановлении их автономных образований. Но реабилитация оказалась
половинчатой: полностью восстановленными в правах оказались
балкарский, ингушский, калмыцкий, карачаевский и чеченский
народы. О немцах, корейцах, крымских татарах, греках, туркахмесхетинцах, ингерманландских финнах и других народах и этнических группах в постановлении не говорится.
С немцев обвинение в предательстве сняли только через несколько лет. Указ Президиума ВС СССР от 29 августа 1964 г. констатировал, что обвинения 1941 г., выдвинутые против немцев, были неосновательны и явились проявлением произвола в условиях культа
личности Сталина. С 1972 г. они могли селиться в Поволжье, однако их автономия не была восстановлена. Туркам-месхетинцам и
128
крымским татарам было отказано даже в праве вернуться в места
исконного проживания.
Политика ускоренной и насильственной ассимиляции 1930–40-х
гг. сменилась в середине 1950-х гг. ассимиляцией «привычной»,
когда о культуре национальных меньшинств даже не вспоминали,
а объективно ускорившиеся интеграционные процессы делали эту
проблему неактуальной для большинства представителей национальных диаспор и части коренных малочисленных народов. Отмена социальной дискриминации финнов и немцев в середине 50-х
гг. вызвала резко усилившуюся ассимиляцию этих национальных
меньшинств. Результаты переписей населения свидетельствовали
о сокращении численности тех, кто считал себя финнами, поляками, немцами. Неуклонно росло число представителей нерусских
национальностей, перешедших на русский язык как родной.
Ярким исключением из общей тенденции являлись цыгане,
большинство из которых не интегрировалось в стратифицированное советское общество и сохраняло полукочевой образ жизни даже
к середине ХХ в. 20 октября 1956 г. было принято постановление
Совета Министров РСФСР «О приобщении к труду цыган, занимающимся бродяжничеством». Оно запрещало кочевье и предусматривало переход цыган на оседлый образ жизни. Переход к оседлости
позволил повысить образовательный уровень цыган, прежде всего
детей, которые стали посещать школы, способствовал социальной
адаптации и ускорил ассимиляцию части цыган. Таким образом,
административная по существу мера частично решала серьезную
социальную проблему и корректировала этнокультурное развитие
советских цыган. Однако эта политика неоднозначно оценивается
общественностью, в том числе цыганской [161].
И все же проводимая со всей мощью государственной машины
политика унификации национальных культур на великодержавной основе не достигла и не могла достичь намеченной цели – культурной однородности всего населения – именно в силу ее навязанного, а то и насильственного характера. Ассимиляция, вызванная не только и не столько внутренними потребностями, сколько
внешними обстоятельствами, имеет много негативных проявлений
и последствий, которые не дают ожидаемого результата. Расчет
на укрепление советского общества на основе единой культуры в
долговременной перспективе не оправдался. Национальные проблемы, решаемые ошибочными средствами, не исчезли, а перешли
в хроническую стадию и обострились в современную эпоху в постсоветском пространстве.
129
Не были необратимыми и процессы утраты этничности: в конце
1980-х гг., в условиях начавшихся в стране структурных перемен,
произошел «всплеск» национального самосознания, в том числе
среди представителей национальных меньшинств. В условиях перестройки в нашем городе начался процесс возрождения культур
национальных меньшинств, выразившийся в создании культурнонациональных обществ и объединений на общественных началах.
В 1989 г. в Ленинграде был создан первый в стране Центр дружбы
народов СССР (ныне – Региональная общественная организация
«Санкт-Петербургский Дом национальных культур»).
С некоторым отставанием эту новую реальность приняло государство, что вызвало поворот к проблеме национальных меньшинств. Первым документом, регламентирующим деятельность
национально-культурных организаций, стал ведомственный акт
ВЦСПС, ЦК ВЛКСМ и Министерством культуры СССР «Положение о любительском объединении, клубе по интересам», принятый
в мае 1986 г. А в 1990 г. был принят закон СССР «Об общественных
объединениях», обеспечивавший права граждан на общественные
объединения для защиты общих интересов и достижения общих
целей, в том числе и в области национальной культуры.
Непосредственно интересы национальных меньшинств должен был обеспечить закон «О свободном национальном развитии
граждан СССР, проживающих за пределами своих национальных
государственных образований или не имеющих их на территории
СССР» (1990 г.). По этому закону малочисленным народам и национальным группам предоставлялось право на создание в местах
их компактного проживания национально-административных
единиц с обеспечением участия их представителей в вышестоящих органах власти и учетом мнения национальных Советов при
решении вопросов, затрагивающих их интересы. Национальноадминистративные единицы могли быть образованы на основе добровольного волеизъявления большинства населения, проживающего в пределах планируемого образования.
Рост национального самосознания и национальных движений в
1980-е гг. вместе с демократизацией общества привел к давно ожидаемому государственному решению – реабилитации всех репрессированных народов.
14 ноября 1989 г. Верховный Совет СССР принял Декларацию
«О признании незаконными и преступными репрессивных актов
против народов, подвергшихся насильственному переселению, и
обеспечении их прав». 26 апреля 1991 г. Верховный Совет РСФСР
130
принял Закон о реабилитации репрессированных народов. По этому закону репрессированными признаются народы (нации, народности или этнические группы и иные исторически сложившиеся
культурно-этнические общности людей), в отношении которых
по признакам национальной или иной принадлежности проводилась на государственном уровне политика клеветы и геноцида, сопровождавшаяся их насильственным переселением, упразднением национально-государственных образований, перекраиванием
национально-территориальных единиц, установлением режима
террора и насилия в местах спецпоселения. Закон отменял указы
Президиума ВС СССР, постановления ГКО по вопросам депортации
и другие акты в отношении репрессированных народов.
Реабилитация репрессированных народов, согласно этому закону, означает признание и осуществление их права на восстановление
территориальной целостности, существовавшей до антиконституционной политики насильственного перекраивания границ, на восстановление национально-государственных образований, сложившихся до их упразднения, а также на возмещение ущерба, причиненного
государством. Реабилитация предусматривает также возвращение
народов, не имевших своих национально-государственных образований, согласно их волеизъявлению, в места традиционного проживания на территории России. При этом не должны ущемляться
права и законные интересы граждан, проживающих в настоящее
время на территориях репрессированных народов.
Эти законодательные акты свидетельствовали об изменении
национальной политики государства и положения национальных
меньшинств в системе позднего советского общества. Закон «О реабилитации репрессированных народов» получил редакцию Закона
уже нового государства – Российской Федерации – от 1 июля 1993 г.
[162]. Однако и в РСФСР, и в РФ этот закон не работает в полной
мере из-за необычайной сложности его осуществления: нельзя создавать новые национальные проблемы взамен прошлых и множить
эти проблемы.
3.7. Национальная политика
Российской Федерации
В последнее десятилетие XX в. и на рубеже нового столетия, в
условиях ломки устоявшихся социально-экономических отношений, радикальной смены идеологии, изменения государственных
131
границ и образования национальных государств на территории бывшего СССР проблемы национальных отношений вышли на авансцену политической и общественной жизни Российской Федерации.
Национальная политика на пространстве бывшего СССР характеризуется непоследовательностью, неустойчивостью, противоречивостью и на законодательном, и на исполнительном уровнях. Не
менее непредсказуема также национальная политика России. Несмотря на Концепцию государственной национальной политики,
утвержденную Указом Президента РФ от 15 июня 1996 г. [163], в
России существует целый комплекс проблем, связанных с ее многонациональностью.
Конституция начинается словами: «Мы, многонациональный
народ Российской Федерации…» В соответствии с 68-й статьей Конституции РФ, государственным языком в стране является русский,
при этом всем народам гарантируется право на сохранение родного
языка, создание условий для его изучения и развития. В ст. 69 Конституции гарантируются права малочисленных коренных народов,
которые международное сообщество относит к числу наименее защищенных национальных меньшинств. В ст. 19 гарантируется равенство прав и свобод человека независимо от расы, национальности, языка, происхождения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к объединениям, а также других
обстоятельств. В этой же статье Конституции запрещаются любые
формы ограничения прав граждан по признакам социальной, расовой, национальной, языковой и религиозной принадлежности.
В ст. 26 Конституции установлено, что каждый вправе определять
и указывать свою национальную принадлежность и что никто не
может быть принужден к определению и указанию своей национальной принадлежности.
Однако правильные положения Конституции не гарантируют
автоматически реального и полного воплощения этих принципов в
жизнь, необходима конкретизация механизма их осуществления.
В связи с этим была разработана Концепция государственной национальной политики Российской Федерации, утвержденная Президентом РФ в июне 1996 г. В соответствии с Концепцией, узловыми
проблемами, требующими решения, являются:
– развитие федеративных отношений, обеспечивающих гармоничное сочетание самостоятельности субъектов РФ и целостности
Российского государства;
– развитие национальных культур и языков народов РФ, укрепление духовной общности россиян;
132
– обеспечение политической и правовой защищенности малочисленных народов и национальных меньшинств;
– достижение и поддержание стабильности, прочного межнационального мира и согласия на Северном Кавказе;
– поддержка соотечественников, проживающих в государствахучастниках СНГ, а также в Латвийской Республике, Литовской Республике и Эстонской Республике, содействие развитию их связей
с Россией.
Однако при создании государственной системы в РФ утерян
существовавший ранее в СССР механизм гарантированного представительства народов в органах власти всех уровней. Так, в Федеральном Собрании РФ представлены даже не все титульные народы, а к концу ХХ в. представительство народов в органах власти
сократилось на треть. Несмотря на принятие специальных законов
о правах национальных меньшинств (1996 г.) и коренных малочисленных народов (1999 г.), гарантии их прав не разработаны или не
соблюдаются. В Совет Национальностей Верховного Совета России
были избраны 34 представителя малочисленных народов, а в Государственной думе РФ на конец ХХ в. их было только два. Конфликты (в том числе вооруженные в 1990-х – нач. 2000-х гг.), экономическая нестабильность и обнищание значительной части населения,
конкуренция на рынке труда ведут к национальной ксенофобии и
обострению национальных отношений, в обществе распространены
антикавказские и антиисламские настроения, а политика региональных властей часто поддерживает и культивирует их.
Любая национальная политика нуждается в государственном
финансировании, но именно этот вопрос стал наиболее острым в современной РФ. Финансирование декларируется, но его размеры неизвестны, а в реальной действительности незаметны.
К числу несомненных позитивных изменений в общественном
сознании следует отнести признание за национальными меньшинствами особых этнокультурных прав и потребностей, прежде всего права на социально значимое использование родного языка и сохранение национальной культуры. Проживающие
среди инонационального населения национальные меньшинства
по закону РФ «О национально-культурной автономии» (1996 г.,
с последующими редакциями) [164] получили право реализации национально-культурного самоопределения путем создания
особых национально-культурных общественных образований –
национально-культурных автономий (НКА) – на местном, региональном и федеральном уровне, т. е. своеобразной экстерритори133
альной автономии. Закон декларирует поддержку этих автономий
органами исполнительной власти – как федеральных, так и субъектов РФ, включая и бюджетное финансирование.
Национально-культурные автономии создаются в целях максимального решения вопросов сохранения самобытности, развития
языка, образования, национальной культуры. Закон гарантирует право на сохранение, развитие и использование национального
(родного) языка, в том числе в издании книг, выпуске периодической печати, организации СМИ, получении основного (общего) образования, а также выбор языка воспитания и обучения. Однако эти
права не обеспечены реальным финансированием и материальным
обеспечением со стороны государства и местных органов власти,
что делает основное содержание закона сугубо декларативным.
В то же время по этому закону общественные объединения
граждан, каковыми являются НКА, приобретают политические
права. Федеральные НКА получают право представительствовать
от того или иного национального меньшинства в целом. Создан и
федеральный парламент НКА – Ассамблея народов России. Следовательно, происходит легитимация на государственном уровне
общественной деятельности, политизация национальных организаций, возникает проблема создания федеральных органов власти,
экономического и политического лоббирования по национальному
признаку. Некоторые статьи закона «О национально-культурной
автономии» неизбежно ведут к дальнейшей политизации этнических процессов в РФ, что представляет основную опасность в многонациональном государстве. Таким образом, закон о НКА имеет и
неоднозначные, в том числе довольно настораживающие, аспекты,
на что обращают внимание признанные специалисты в области национальных отношений.
В Российской Федерации продолжается работа по реабилитации репрессированных народов. 29 июня 1993 г. Верховный Совет
РФ принял Постановление «О реабилитации российских финнов»,
которое должно было стать основой практической деятельности в
этом направлении. Однако российские финны-ингерманландцы не
вошли в перечень коренных малочисленных народов Российской
Федерации, т. е. они не признаны народом, чья этническая территория находится в переделах РФ. В связи с этим реализация названного постановления пробуксовывает.
В 1995 г. были приняты два закона РФ, положения которых касаются организации жизни национальных меньшинств – «Об общественных объединениях» и «Об общих принципах местного самоу134
правления в Российской Федерации». Закон РФ об общественных
объединениях аналогичен соответствующему закону СССР 1990 г.,
но его принятие обусловлено новой политической реальностью –
распадом СССР и существованием государства Российская Федерации, создающим правовые основы своей жизнедеятельности [165].
В законе о местном самоуправлении ст. 8 «Устав муниципального
образования» включает вопросы организации местного самоуправления, обусловленные компактным проживанием на территории
муниципального образования национальных групп и общностей,
с учетом исторических и иных местных традиций [166]. Таким
образом, имеется правовая база для создания фактически национальных районов. Однако пример единственной в РФ вепсской
национальной волости – Шелтоозерской в Карелии (1993–2004),
ликвидированной в связи с очередным реформированием системы
местного самоуправления, не внушает оптимизма.
Вопросы языка в многонациональном государстве всегда имели
важное значение: сохранение и использование родного при необходимости общего языка межнационального общения, социально самого востребованного в качестве универсального средства культуры,
экономики, политики в целом. В СССР эту роль естественно играл
русский язык, не имея при этом официального статуса государственного. Законодательство Российской Федерации ликвидирует
эту правовую лакуну, официально провозглашая государственным
языком РФ русский язык, что указано в части 1-й статьи 68 Конституции РФ. В то же время другим языкам гарантируется право на
свободное развитие. Эти положения закреплены и конкретизированы в Законе о языках народов Российской Федерации в редакции
Федерального закона от 24 июля 1998 г. [167]. Языки народов Российской Федерации провозглашаются национальным достоянием
Российского государства, находящимся под защитой государства.
Равноправие языков народов РФ (независимо от численности народа) охраняется законом. В то же время государственным языком РФ
на всей ее территории является русский язык. Входящие в состав
Российской Федерации национальные республики вправе устанавливать свои государственные языки при обязательном функционировании на этих территориях русского языка как государственного
языка всей РФ. В местностях компактного проживания национальных меньшинств, не имеющих своих национально-государственных
и национально-территориальных образований или живущих за их
пределами, язык населения данной местности может использоваться в качестве официального. При этом основные права граждан РФ
135
гарантируются государством независимо от знания или незнания
какого-либо языка. Граждане РФ имеют право на свободный выбор
языка общения, воспитания и обучения в пределах возможностей,
предоставляемых системой образования.
Представителям национальных меньшинств государство оказывает содействие в организации различных форм воспитания и обучения на родном языке независимо от их количества и в соответствии с их потребностями. Русский язык как государственный язык
РФ изучается в качестве обязательного во всех государственных и
имеющих государственную аккредитацию учреждениях общего и
профессионального образования. Таким образом, закон о языках
народов Российской Федерации юридически обеспечивает необходимый баланс между функционированием родных (национальных)
языков и русского языка как государственного, что жизненно необходимо в едином, но федеративном государстве с полиэтничным
населением. Однако на практике роль родного (нерусского) языка
для национальных меньшинств ограничена.
В апреле 1999 г. Государственная дума РФ приняла Федеральный закон «О гарантиях прав коренных малочисленных народов
Российской Федерации» [168]. Закон устанавливает правовые гарантии самобытного социально-экономического и культурного развития коренных малочисленных народов РФ, защиты их исконной
среды обитания, традиционных образа жизни, хозяйствования и
промыслов.
Под коренными малочисленными народами подразумеваются народы, насчитывающие в пределах РФ менее 50 тыс. чел., проживающие на территориях традиционного расселения своих предков (автохтоны), сохраняющие традиционный образ социально-экономической
и культурной жизни и осознающие себя отдельными этническими
общностями. Единый перечень коренных малочисленных народов
РФ утвержден Постановлением Правительства РФ от 24 марта 2000
г. и включает 45 народов. Это абазины, алеуты, алюторцы, бесермяне, вепсы, долганы, ижорцы, ительмены, камчадалы, кереки, кеты,
коряки, кумандинцы, манси, нагайбаки, нанайцы, нганасаны, негидальцы, ненцы, нивхи, ороки (ульта), орочи, саамы, селькупы,
сойоты, тазы, теленгиты, телеуты, тофалары, тубалары, тувинцытоджинцы, удэгейцы, ульчи, ханты, челканцы, чуванцы, чукчи, чулымцы, шапсуги, шорцы, эвенки, эвены, энцы, эскимосы, юкагиры.
Перечень не является окончательным и открыт для внесения в него
изменений и дополнений по представлению органов власти территорий, на которых проживают малочисленные народы.
136
Действие закона о гарантиях прав малочисленных коренных
народов распространяется на территории их постоянного традиционного проживания при условии традиционного образа жизни. На
территории Санкт-Петербурга и Ленинградской области проживают представители 31 из названных в Перечне национальностей, однако к числу коренных именно на этой территории относятся только два – вепсы и ижорцы. Следовательно, именно они и являются
адресатами данного закона в Ленинградской области.
Чтобы коренные малочисленные народы сохранились в качестве самостоятельных этнических общностей, нужны специальные
федеральные программы развития, сохранения и возрождения их
языков, защиты природы, охраны земель и других природных ресурсов. Самым существенным в законе является вопрос об охране
исконной среды обитания малочисленных коренных народов. Малочисленные коренные народы наиболее уязвимы в современном
мире – им грозит физическое вымирание из-за неприспособленности
к агрессивно наступающей технологической цивилизации. Хрупкое равновесие с природой, в котором живут малочисленные народы, слишком легко нарушить, а вместе с этим запустить механизм
уничтожения самих народов, примеров чему в новой и новейшей
истории увы, достаточно. Экоцид – уничтожение природной среды
– ведет к геноциду и этноциду даже без дополнительных усилий.
Еще быстрее происходит культурная ассимиляция в условиях заведомо неравноправного взаимодействия современной цивилизации и
традиционной культуры малочисленных народов. Закон о гарантиях прав малочисленных коренных народов предусматривает такую
опасность и включает специальные статьи по предотвращению ее.
Итак, в 90-е гг. ХХ в. был принят ряд важных законов, придающих юридический статус и обеспечивающих развитие культур
национальных меньшинств. Основным здесь является Закон РФ о
национально-культурной автономии (июнь 1996 г.). Государство
берет на себя функции гаранта национальных культур, но отказывается от контроля над их функционированием в рамках конституционного пространства. Однако государство только декларирует,
но практически не обеспечивает развитие этих культур ни в финансовом, ни в научно-методическом, ни в кадровом отношениях, что
является слабостью объявленной политики. Таким образом, новая
политика по отношению к национальным меньшинствам может
быть названа декларативным признанием проблемы.
Распад СССР многократно усилил и усложнил миграционные
процессы и проблемы, еще более увеличил национальную пестроту
137
населения многих регионов и особенно крупных городов. Обострилась экономическая конкуренция, в том числе на этнической почве
или с этническими составляющими. Возросшая криминогенность
современного российского общества также включает некоторые
этнические параметры. Аккультурация мигрантов часто протекает медленно и неадекватно. Все это провоцирует нарастание негативные тенденции в межнациональных отношениях, обостряется
национальная подозрительность и даже нетерпимость по отношению к некоторым национальным группам, прямо или косвенно
поддерживаемые государственными органами и местной властью.
Средства массовой информации далеко не всегда толерантны в национальных проблемах, а часто даже способствуют нагнетанию
межнациональной напряженности в обществе.
Отсутствует адекватное идеологическое обоснование многонационального характера Российской Федерации и полиэтничности
ее культуры, что затрудняет осознание обществом этих объективных тенденций. В качестве примера для подражания часто приводятся США, сформировавшиеся на совершенно иной национальной
основе, когда все этнические группы населения (за исключением
коренного населения Америки – индейцев, вытесненных из современного социума) являются пришлыми, переселенцами со своих
этнических территорий, а в Соединенных Штатах они консолидированы в новую, полиэтническую нацию – американцев-граждан
США. Такая модель не может рассматриваться в качестве базовой
для нашей страны, пространство которой включает в себя этнические территории разных народов – этнических наций, народностей и групп, сохраняющих не только свое национальное самосознание, но и языки, и культуру, и историческую память на своей
родине. Гражданство Российской Федерации объединяет людей
разных национальностей, живущих в исторически обусловленных
национально-государственных и национально-территориальных
образованиях и вне их. Более четырех пятых населения Российской
Федерации – русские, проживающие во всех субъектах федерации,
составляющие большинство как на исторической этнической территории русского народа, так и почти во всех регионах страны. Несмотря на это численное преобладание, русский народ не стремится ассимилировать все культуры и языки, но тем более не намерен
терять свое национальное самосознание и культуру, растворяясь в
некой национально безликой общности. Таким образом, вводимое
обобщающее понятие «россияне» имеет значение общего гражданства Российской Федерации, но не особой нации.
138
В этом комплексе перманентных национальных проблем России существуют обусловленные общими закономерностями и отдельными особенностями проблемы национальных меньшинств
как особых этносоциальных и культурных общностей. Следует
анализировать и осмысливать эти проблемы, избегая повторения
прошлых ошибок, для поиска оптимальных путей решения сложных вопросов этничности, адаптации и интеграции национальных
меньшинств в условиях нарастающих процессов глобализации.
3.8. «Третья волна» русского консерватизма
При наличии общих системообразующих принципов консервативные идеологии, возникающие в различных культурных пространствах и опирающиеся на разные традиции, содержательно
различны. Значительной спецификой обладает русский консерватизм, на протяжении столетий являющийся влиятельным течением политической мысли. В его основе лежит тысячелетняя традиция, связанная с идеалом православного типа социальных взаимоотношений, культом мощного централизованного государства и
антизападничеством.
В советский период отечественный консерватизм на идеологическом уровне был инструментом реализации идей «единой и неделимой России», неповторимости исторической судьбы и предназначения России – СССР, морально-политического единства советского общества, начал патриотизма и державности. Традиции
русской консервативной мысли с конца 60-х – начала 70-х гг. активно обсуждались и развивались в среде диссидентов «правого» и
«патриотического» толка, публично выражавших свое мировоззрение главным образом через «самиздат» (наибольшей известностью
в этом плане пользовался машинописный журнал «Вече»).
Обстоятельства возникновения современного русского консерватизма подтверждают тот факт, что консерватизм – всегда реакция на
радикальные общественные сдвиги. Если дореволюционный русский
консерватизм являлся прежде всего реакцией на Французскую революцию, консерватизм русской эмиграции – на революцию 1917 г.
и последовавшие за ней социальные перемены, то консерватизм последних десятилетий представляет собой идейно-теоретическую реакцию на социальный процесс, начавшийся в СССР–России со второй
половины 80-х годов и предопределивший радикальные изменения
во всех сферах жизни страны, в ее внутренней и внешней политике.
139
Современный русский консерватизм, или так называемая «третья волна», зародился прежде всего как культурный консерватизм,
а с началом либеральных реформ на его основе сформировался политический и экономический консерватизм. В отличие от исчерпавшего себя к 80-м гг. эмигрантского консерватизма он обладает значительным опытом включенного наблюдения над сложной и противоречивой эволюцией СССР и России, возможностями осмысления
новых тенденций, созревающих в недрах российского общества.
Еще в конце 80-х гг., когда стала очевидной бесперспективность
сохранения существовавших тогда форм межнационального общения, известными деятелями отечественной культуры прогнозировалась возможность появления новой формы многонациональной
общности в виде союза славянских республик. А. И. Солженицын
призывал к «сокращению» Союза и созданию «Славянского Союза», который возродил бы страну. В. Г. Распутин также ратовал за
то, чтобы Россия ради собственного спасения отделалась от кавказских и среднеазиатских республик. Однако последовавшее развитие событий, особенно отделение Украины и Белоруссии, не подтвердило эти прогнозы и надежды.
«Третья волна» консерватизма в стране с неоднократно прерванными традициями представляет собой достаточно пестрый конгломерат идей, апеллирующих к традиционалистским архетипам массового сознания и неизменным, вечным ценностям. Обращает на
себя внимание размытость и эклектичность позиций приверженцев
этого идейно-политического направления. Консервативные идеи отражают обеспокоенность части граждан в связи с утратой советского
«старого порядка», их заинтересованность в стабильности и соблюдении законов, неприятие различных форм анархии и экстремизма.
Знаковые фигуры «третьей волны» консерватизма – писатели
В. Г. Распутин, В. И. Белов, А. А. Проханов, В. В. Кожинов, А. И. Солженицын, математик И. Р. Шафаревич, философы А. А. Зиновьев и
А. С. Панарин, геополитик А. Г. Дугин, публицист С. Г. Кара-Мурза,
покойный Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн.
Приверженцем консервативных взглядов является и лидер КПРФ
Г. А. Зюганов, который к числу источников партийной идеологии
кроме К.Маркса, В. И. Ленина и И. В. Сталина относит поздних славянофилов Н. Я. Данилевского и К. Н. Леонтьева.
Отечественные консерваторы отрицательно относятся к консерватизму рейгановско-тэтчеровского толка (неоконсерватизму),
расценивая собственную позицию как подлинный «консерватизм»,
имеющий твердую мировоззренческую основу. Рейганизм рассма140
тривается ими как ситуационный консерватизм, во многом заданный такими доминантными факторами, как моральный и экономический кризис «общества благосостояния», тупиковость для США
ситуации «холодной войны».
Если современный отечественный консерватизм во многом
явился реакцией на распад СССР как преемника Российской империи, то объект ностальгии А. И. Солженицына – досоветская Россия, монархическая государственность. Его консервативное кредо
выражено в лозунге «сбережение народа», понимаемом как «обеспечение неизменно благоприятных условий для его физического
благоденствия и нравственного здоровья» [169].
Для современных отечественных консерваторов авторитетами являются русские консерваторы прошлого. Сегодня наиболее цитируемый ими автор И. А. Ильин. Большим уважением в консервативной
среде пользуется И. Л. Солоневич. Неоевразийцы, и прежде всего
А. Г. Дугин, своими непосредственными предшественниками считают славянофилов и, разумеется, послереволюционных евразийцев.
Вместе с тем некоторые консерваторы относятся к И. А. Ильину и
И. Л. Солоневичу достаточно критически, отмечая определенную
степень «западности» и буржуазности их мышления.
Для рассматриваемого идейного течения характерны разнобой
во мнениях, наличие плохо согласующихся проектов, резкая полемика между ведущими представителями, т. е. отсутствие стройной
системы фундаментальных основ. Оно еще находится в стадии становления, но уже сейчас очевидно его противостояние отечественному либерализму по тем же позициям, по которым классический
консерватизм противостоял своему оппоненту – классическому
либерализму. Главные системообразующие принципы новейшей
модификации консерватизма – антииндивидуализм, антирационализм, следование традиции, вытекающей из религиозной веры, и
неприятие радикальных перемен [170].
Представителей современного русского консерватизма объединяют такие черты, как антизападничество, выражающееся в антимондиализме; отстаивание идеалов православной духовности;
культ сильного централизованного государства.
Антизападничество – главная и одна из родовых особенностей
русского консерватизма. В современных условиях оно наполняется специфическим содержанием, принимая, прежде всего, форму
антимондиализма.
Как уже отмечалось, отечественные консерваторы на протяжении двух столетий неизменно разрабатывают тему опасности,
141
якобы исходящей для России с Запада. Эта опасность понималась
по-разному. Н. М. Карамзин, М. Н. Катков, К. П. Победоносцев
главным образом отрицали возможность перенесения в Россию
иностранных политико-управленческих моделей. Славянофилы
аргументировали эту же позицию принципиальными различиями
культурных начал России и Запада. Н. Я. Данилевский и К. Н. Леонтьев полагали, что только самобытный путь развития России может обеспечить ее политическую независимость.
Представители современного отечественного консерватизма
убеждены в том, что ныне имеет место комплексная агрессия Запада против России, которая скоординирована в своих политических,
экономических и культурных составляющих и по своей активности
не имеет аналогов в истории. Такой характер западной экспансии
они объясняют прежде всего тем обстоятельством, что во второй половине ХХ в. Запад изменил свое качество, перестав быть классическим капиталистическим обществом.
Эта мысль особенно характерна для тех консерваторов, которые
длительное время жили на Западе и имеют опыт включенного наблюдения над его реалиями. По мнению А. А. Зиновьева, свободную конкуренцию можно встретить на Западе лишь в виде отдельных реликтовых вкраплений в экономику, а функцию управления
осуществляет крупный капитал, превращающийся во власть над
властью, сверхвласть. Он оценивает западное общество как общество «денежного тоталитаризма».
Современные консерваторы полагают, что измененное качество
современной западной цивилизации своеобразно наложилось на
три особенности, характерные для нее изначально.
Первая особенность была подмечена еще дореволюционными
консерваторами: западный человек, как правило, считает свою
цивилизацию высшей и склонен пренебрежительно относиться к
другим, «варварским» странам («западная гордыня»). Вторая особенность состоит в том, что западная культура в большей степени
ориентирована на материальное, чем духовное, т. е. рассматривает все окружающее в первую очередь как объект преобразований.
Третья особенность западной цивилизации – это, по мнению консерваторов, неуклонное стремление Запада к повсеместному расширению, количественному росту, постоянному увеличению поля
своих потребностей. Оно удовлетворяется через интенсификацию
производства, использование природных ресурсов.
По мнению консерваторов, во второй половине ХХ в. в условиях
технологического лидерства Запада эти особенности способствова142
ли созданию мифа о безальтернативности западной модели и оправданности ее навязывания другим народам. Выгодность подобного
мифа быстро оценили владельцы того «денежного механизма», который осуществляет «тотальную диктатуру» на Западе и стремится
сделать своей вотчиной весь мир.
С этой целью, по мнению отечественных консерваторов, и была
создана концепция мондиализма (от франц. monde – мир). Ее смысл
состоял в постулировании неизбежности интеграции государств,
народов и культур в единое планетарное образование, возглавляемое мировым правительством.
Формируемый Западом новый мировой порядок видится отечественным консерваторам как: 1) «режим особого типа» – космополитический; 2) внерелигиозный; 3) демократический; 4) плутократический. Первый аспект предполагает потерю всеми народами
своей расовой и культурной самобытности, реальной независимости. Второй – ослабление и выхолащивание всех великих религий,
первенство «истин» мондиализма. Третий – приоритет количественного фактора, которым легко манипулировать через средства
массовой информации перед традиционными источниками авторитета. Четвертый аспект предполагает абсолютную свободу рынка.
Все эти процессы, как считают отечественные консерваторы, должны увенчаться созданием Мирового Правительства, в ведении которого окажутся все сферы жизни единого «мирового народа».
Очевидно, что все сущностные характеристики мондиализма,
как их понимают отечественные консерваторы, противоречат ценностям консервативного мировоззрения. Поэтому консерватизм
рассматривает мондиализм как современную форму западной экспансии, в качестве своего главного идеологического противника,
которому необходимо активно противодействовать.
Возможности сопротивления мондиализму ведущим представителям русского консерватизма представляются ограниченными
ввиду далеко зашедшей унификации мира по западным стандартам, доминирования лидера мондиализма – Соединенных Штатов
в мировом сообществе. Надежды на прекращение мондиалистской
экспансии возлагаются на творческие и особенно духовные потенции наций и этносов, населяющих Россию, их стремление к социальной справедливости, верность своим традициям и религиям, в
первую очередь православию.
Вторая объединяющая черта современных русских консерваторов – убежденность в основополагающей роли православия для
формирования русской духовности, государственности, экономи143
ческого и бытового облика народа. Поэтому особую тревогу в их
среде вызывает то, что они считают религиозной антиправославной
экспансией со стороны мондиализма. Таковая усматривается в дискредитации русского православия, усиленной информационной и
финансовой поддержке антиправославных ересей, пропаганде нетрадиционных религиозных культов, черной мистики, распространении массовой культуры, деятельности бесчисленных «целителей» и экстрасенсов. В преодолении этих преград видится путь к
православному возрождению.
Для противостояния религиозной экспансии гальванизируется евразийская идея об исключительности некоего «славянотюркского» суперэтноса, якобы сложившегося на геополитическом
пространстве Евразии и обладающего духовным и культурным превосходством над исчерпавшим свой потенциал Западом.
Из вышеизложенного не следует, что русские консерваторы воспринимают Запад всецело негативно. Он признается как самобытная цивилизация, а неприятие проявляется по отношению к тем ее
сторонам, которые, с точки зрения консерваторов, оказывают отрицательное воздействие на Россию. Некоторые консерваторы проявляют негативное отношение не к западной цивилизации как таковой, а к ее американскому варианту, навязываемому всему миру в
процессе глобализации. Ими прокламируется стремление к созданию такой модели развития России, которая была бы альтернативной, но не враждебной Западу, если Запад не будет враждебен ей.
В целом можно утверждать, что фокус антизападничества современного русского консерватизма находится географически западнее, чем у предыдущих поколений русских консерваторов, – на
американском континенте. Согласно А. Г. Дугину, в соответствии
с правилами геополитики, «…любой русский заинтересован в скорейшем крахе Америки» [171].
Наконец, третьей основной чертой, объединяющей современных отечественных консерваторов, является культ мощного централизованного государства как гаранта против деструктивного и
агрессивного западного вмешательства во внутренние дела России.
Идеалами такого государства для одних из них является империя,
для других – воссоздание в той или иной форме Советского Союза.
Выражая взгляды большинства российских консерваторов по
поводу оптимальной формы общественного устройства России,
А. Г. Дугин утверждает, что ею должна быть Российская империя,
в которой «этно-религиозные общины имеют равный статус и которая руководствуется беспристрастными принципами имперской
144
гармонии и справедливости» [172]. При этом он заявляет о своем
положительном отношении к демократии, но не либеральной, а
«органической», которая «рассматривает народ не как механическую совокупность свободных личностей, но как живой организм,
который нельзя расчленить на атомы» [173]. В этом же духе выдержаны его рекомендации российскому правительству: «Отказаться
от слепого копирования западных образцов. Возродить нравственные, семейные ценности. Остановить пропаганду греха и порока в
СМИ, перестроить всю систему образования» [174].
Имперская доминанта характерна для книг А. А. Проханова
«Симфония Пятой империи» (М., 2007) и М. Юрьева «Третья империя. Россия, какой она должна быть (СПб.–М., 2007). Оба автора
ратуют за создание новой российской империи, которая включала
бы не только постсоветское пространство, но и другие государства
мира.
Мир середины ХХ1 века, как он видится М. Юрьеву, будет состоять из пяти автаркических цивилизаций-государств со своим
внутренним рынком – Российской империи (Россия в границах
СССР, Европа и Израиль), Американской федерации (Северная и
Южная Америка), Исламского халифата (Африка и Ближний Восток), Поднебесной Республики (Китай с сателлитами и Австралия)
и Индийской конфедерации. Построение нового мирового порядка
будет происходить насильственным путем, но Российская империя может сформироваться бескровно благодаря доблести и мужеству русских воинов в смертельно опасных условиях. В ее состав
к 2030 г. сначала добровольно – на основании всенародных референдумов – войдут постсоветские республики, а затем Европа и
Израиль как единственная удаленная территория. Центральная
идея утопического проекта Третьей империи (первая включает Московское царство и период правления Романовых, вторая – период
СССР) состоит в построении в ее границах Царства Правды, подобия Царства Божиего на земле, способного выявить «дух народа»,
спасти душу каждого православного человека и сдерживать натиск
«неправды» извне, со стороны других цивилизаций.
В процессе политического самоопределения России предстоит
стать не новой империей, а, подобно наиболее развитым странам
мира, – нацией-государством, представляющим собой сплав различных этносов, объединенных общей экономикой, культурой и
политическими отношениями. Характерные для консерваторов
ностальгия по прежним имперским образованиям и грезы о строительстве новой империи в практической политике осуществимы
145
лишь путем широкомасштабной экспансии с гибельными для страны последствиями. Приверженцы имперского будущего России
игнорируют ставшие очевидными неэффективность и нежизнеспособность империй.
Если для имперски ориентированных евразийцев российская
специфика определяется прежде всего геополитическим фантомом
«хартленда» (континентального ядра), противопоставленного атлантической цивилизации, респектабельные евразийцы выстраивают более сложную систему аргументов, отмежевываясь как от западничества, так и наиболее уязвимых тезисов национал-патриотов
и православных мыслителей.
По мнению А. С. Панарина, после распада СССР Россия оказалась перед жестким выбором: либо восстановить прежнее пространство, причем в новом духовном, моральном и экономикотехнологическом качестве, либо стать одной из стран третьего
мира, лишившись всяких шансов занять достойное место в мировом сообществе. Естественно, что при такой альтернативе восстановление утраченного геополитического статуса представляется
единственным для России способом обеспечить выживание и избежать неблагоприятного развития событий.
Путь выхода России из кризисного состояния Панарин видит
в борьбе с разрушительным влиянием глобализма, за сохранение
самобытности российской цивилизации и создание суверенной государственности с протекционистской экономикой. В сборнике его
статей «Правда о железном занавесе» (2006), написанных в разные
годы, проводится мысль о том, что спасти Россию от полного уничтожение Западом может возвращение к традиционному обществу,
основанному на традиционных религиях, прежде всего православии. По его мнению, России в целях самозащиты следует закрыться от Запада, создав свой «железный занавес».
Главной задачей внешнеполитической стратегии России отечественные консерваторы считают создание геополитического противовеса доминированию США в международных отношениях. В
качестве основных направлений поиска союзников рассматриваются южное и восточное (Китай, Индия, мусульманские страны).
При этом России отводится роль интегратора постсоветского пространства, центра притяжения государств Евразии, стремящихся противостоять атлантизму и экспансии США. Сторонниками
«контрглобализации» не принимается во внимание неизбежность
разрушения российского государства и общества при первых же
попытках осуществления их грандиозных планов.
146
Ряд ученых и экспертов консервативной ориентации связывают
преодоление морального кризиса и экономической стагнации России с возвратом к неким идеализированным «традиционным» христианским ценностям, самоисключением из процессов глобализации, в которых страна, по их мнению, несет ощутимые потери. Все
более активно обсуждаются концепции экономической автаркии и
суверенной цивилизации, усиления позиций РПЦ в жизни общества. Подобные дискурсы представлены в изданиях «Проект Россия»
[175], «Воины креатива. Праведный Меч» [176] и «Крепость Россия»
[177], в упоминавшейся книге М. Юрьева «Третья империя: Россия,
какой она должна быть». В качестве примеров успешной закрытой
модернизации Юрьев ссылается на опыт выхода из экономической
депрессии нацистского рейха и советской индустриализации 1930-х
годов, проведенных во вражеском окружении. Публикации этого
идейного направления, ориентированного на ускоренную модернизацию России не на путях открытости и достижения глобальной
конкурентоспособности, а в условиях автаркии, с полным основанием могут быть отнесены к классу «реакционных утопий» [178].
В общем русле современного русского консерватизма с его традиционализмом, неприятием прогресса и ксенофобией значительным своеобразием отличаются общественно-политические взгляды
А.И.Солженицына, отражающие усиливающийся интерес социума к цивилизованному консерватизму. Востребованность такого
консерватизма вызывается следующими обстоятельствами.
Во-первых, доминирование радикальных социалистических
и либеральных идей, игнорировавших фактор преемственности в
общественном развитии, вызывало разрушительные последствия.
Во-вторых, в ХХ в. отчетливо выявились недостатки демократической формы правления, особенно на начальных стадиях ее функционирования.
В-третьих, для периода после Второй мировой войны характерно
разочарование в либерализме из-за невыполненных им обещаний,
которое усилилось в связи с последствиями российских реформ.
В-четвертых, в связи с появлением и обострением глобальных
проблем встал вопрос о критериях социально-политического и
научно-технического прогресса.
Интересные ответы на вопросы, поставленные временем, дает
один из крупнейших писателей современности А. И. Солженицын,
тяготея к социально-философскому осмыслению действительности. Его вклад в формирование мировоззрения умеренных консерваторов (особенно верующих) весьма значителен.
147
Исходный тезис писателя состоит в том, что общественное бытие во всех его проявлениях следует рассматривать прежде всего с
религиозно-этических позиций. Руководствуясь этим тезисом, он
поднимает проблему соотношения «политического» и «морального» и высказывает мысль о необходимости сверять любую деятельность социума, особенно политическую, по нравственному компасу.
Свою позицию он подкрепляет ссылками на Эразма Роттердамского и Владимира Соловьева, которые рассматривали политическую
деятельность как нравственное служение обществу.
С этих позиций писатель подверг критике такие институты либеральной демократии как всеобщее избирательное право и партии.
По его мнению, демократические выборы приводят к торжеству
«бессодержательного количества над содержательным качеством».
Способ преодоления этого недостатка видится писателю в введении
ценза оседлости и увеличении возрастного ценза. Партии оцениваются как антинациональные по своей сущности, поскольку разрушают целостность наций, подменяют национальные интересы
партийными и ищут выгоду в борьбе за власть, негативно влияя на
нравственность общества.
Солженицын – противник классического либерального принципа свободной конкуренции. Признавая, что не может быть независимого гражданина без частной собственности, он считает необходимым ее ограничивать, чтобы избежать ущемления интересов
других граждан. Писатель высказывается за жесткое законодательное ограничение концентрации капитала, ведущее к монополизации экономики.
Оценивая ценности либеральной демократии как не соответствующие потребностям России, Солженицын в качестве альтернативы им предлагает авторитарные. По его мнению, авторитарное
правление наилучшим образом обеспечивает стабильность и преемственность в развитии общества, но таит в себе опасность сползания в тиранию. Принцип разделения властей он считает спорным,
способным привести к распаду единого государственного организма. Народ России, как полагает писатель, «не готов к парламентаризму» [179]. Необходимость деятельности политических партий
практически отрицается.
Путь к выздоровлению российского общества Солженицын видит не только в создании сильной централизованной власти, но и в
развитии местного самоуправления. Он отмечает, что «демократия
малых пространств» была присуща России, а идея самоуправления
имеет долгую историю, реализуясь в народные собраниях – вече,
148
сословно-представительных учреждениях – Земских соборах, а с
конца ХIХ в. в – земствах, разогнанных большевиками и замененных Советами, которые сразу же были подмяты компартией и никогда ничем не управляли.
Для современной России актуальны и практически значимы
суждения Солженицына о роли местного самоуправления в системе власти, высказанные в публикации «Что нам по силам» в еженедельнике «Аргументы и факты» в рамках проекта «Какой быть
России?».
Ссылаясь на собственные наблюдения за деятельностью местного самоуправления в странах Запада, Солженицын оценивает его
структуры как «мощный общественный аппарат в действии», обеспечивающий «реальное, эффективное и достойное участие самых
рядовых граждан в их обычной обстановке, в отстаивании своих
безспорных потребностей и принятии решений на обозримое будущее». Достоинство местного самоуправления он видит в возможности граждан «натурально ощущать подвижки и успех этих решений как прямое влияние на ход государственной жизни» [180].
По мнению писателя, в наших нынешних, нередко справедливых упреках Западу – из-за менторской позиции Совета Европы или
американоцентричного характера глобализации «мы упустили самую деловую вседневную здравую пользу системы самоуправления
в западных странах (да никто и не торопился нам ее представить),
реальные перемены в муниципалитетах, отстоенные самими гражданами по зримому для них поводу, сам опыт реального самоуправления – и заслуженное удовлетворение от этого».
Солженицын выражает тревогу по поводу «подавления новоявленных очагов местного самоуправления», отказа им в финансовой
помощи, отсутствия законодательной поддержки со стороны Государственной думы. Его позиция категорична: «…В такой необъятной
стране, как наша, никогда не добиться процветания – без сочетаний
действительно централизованной власти и общественных сил».
Заслуживает внимания полемика писателя со сторонниками
той точки зрения, что российское общество в принципе не способно к самоорганизации и самоуправлению. Апеллируя к реальным
фактам противоположного свойства (обманутые долщики, движение автомобилистов), писатель решительно возражает им: «…А
другого пути просто нет. Если мы не научимся брать в свои руки и
деятельно обеспечивать близкие, жизненные наши нужды, а всегда
отдавать их на милость далеких, высоких бюрократов, – не видать
нам благоденствия ни при каких золотовалютных запасах».
149
Предлагаемый Солженицыным механизм создания «гуманной
автократии» основывается на непрямом, многоступенчатом голосовании. Президент избирается их числа претендентов, предложенных Всеземским собранием. Само Всеземское собрание состоит
из представителей, выбранных областными собраниями, которые,
в свою очередь, включают представителей уездных собраний, а
уездные – волостных. Президент, согласно схеме Солженицына,
сможет исполнять свои обязанности пожизненно, если Всеземское
собрание не сочтет целесообразным его сменить. Очевидно, что при
таком механизме создания «гуманной автократии» открываются
самые широкие возможности для злоупотреблений.
Пользуясь категориями «нации» и «морали», Солженицын в
самой категорической форме выразил свое неприятие революций
как явлений «антинациональных» и «аморальных». Переход от дооктябрьской России к СССР расценивается им как «излом хребта»,
который едва не окончился национальной гибелью.
По поводу моральных последствий революций писатель отмечал,
что они ведут к «озверению нравов, к атмосфере всеобщей ненависти».
Более того, всякая революция насыщена «сгущенным числом отвратительных фигур», которые как бы взмучивает с «морального дна».
Рассмотрение социально-политических идей Солженицына может быть резюмировано в виде следующих выводов.
1. Солженицын, как и консерваторы, в оценке общественнополитических явлений придерживается религиозно-этического
подхода, признает за духовным фактором ведущую роль по отношению к материальному.
2. Писатель высказывает негативное отношение к революциям,
либерально-демократическим ценностям современного общества;
придерживается идеи преемственности, отстаивая эволюционный
путь развития социума. На страницах своих произведений он часто
цитирует таких известных представителей российского консерватизма, как Ф. М. Достоевский и М. Н. Катков.
3. В отличие от других представителей консерватизма, Солженицын чужд элитарных воззрений и выступает за народное самоуправление. Отношение к народу как источнику власти выводит
писателя за рамки классической консервативной парадигмы.
В содержательном плане идея сочетания «гуманной» авторитарной власти и эффективного народного самоуправления представляется проблематичной и трудно осуществимой.
Приверженность части российского общества консервативным
идеям обусловлена сложными процессами развития национально150
го самосознания в условиях модернизации и резкого снижения геополитического статуса страны, прежде всего кризисом национальной идентичности и потерей исторической перспективы.
Примечания
1. Каменский А. Б. Российская империя в XVIII веке: традиция и модернизация.
М., 1999. С.109–110.
2. Серов Д. О. Строители империи: Очерки государственной и административной
деятельности сподвижников Петра I. Новосибирск, 1996. С. 71.
3. Петр Великий, его полководцы и министры. М., 1848. С. 27.
4. Сен-Симон Л. Р. Мемуары. Подлинные воспоминания герцога де Сен-Симона.
Избранные главы. М., 1991. С. 57.
5. Архив кн. Ф. А. Куракина. СПб., 1890. Кн. 2. С. 110.
6. Droyzen J. G. Geschichte der Preussischen politic. Bd. IV. S. 177; Jägerskiold S.
Sverige och Europa. S. 37–38; Nordmann C.J. La crise du nord au debut du XVIII sieclé.
Р. 67.
7. РГАДА. Ф. 53. Оп. 1. 1716 г. Д. 4. Л. 227.
8. Nordmann C. J. La crise du nord au debut du XVIII sieclé. P. 73.
9. РГАДА. Ф. 93. Оп. 1. 1717 г. Д. 11. Л. 21–21 об.
10. Полное собрание законов Российской империи с 1649 г. Т. V. № 3098. С. 503–
506.
11. РГАДА. Ф. 50. Оп. 1. 1717 г. Д. 6. Л. 127, 162.
12. Невилль де ла. Записки о Московии: Россия и российское общество глазами
иностранцев XV–XIX вв. Вып. 1 / отв. ред. В. Д. Назаров, Ю. П. Малинин. М., 1996.
С. 131.
13. Архив СПбИИ РАН. Ф. 83. Оп.1. Д. 6317. Л. 6–6 об.
14. Там же. Д. 6377. Л. 2.
15. РГАДА. Ф. 74. Оп. 5. Д. 23. Л. 284–312.
16. Там же. Л. 438–530.
17. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1993. Кн. 9. Т. 17.
С. 40.
18. Гусман Л. Ю. В тени «Колокола». Русская либерально-конституционалистская
эмиграция и общественное движение в России (1840–1860 гг.). СПб., 2004. С. 19–23.
19. Император Николай I по характеристике его, эмигранта-публициста Ивана
Гавриловича Головина // Русская старина. Т. 170. 1917. С. 125–126.
20. Подробнее см.: Гусман Л. Ю. Указ. соч. С. 25–28.
21. Житомирская С. В. Голос с того света. Книга Николая Тургенева «Россия и
русские» – история и судьба // Тургенев Н. И. Россия и русские. М., 2001. С. 638.
22. Милль Дж. Ст. Представительное правление. СПб., 1907. С. 75.
23. Реформа сверху или реформа снизу? // Колокол. 1858. 15 ноября. С. 227.
24. Головачев А. А. Мысли об улучшении быта помещичьих крестьян Тверской губернии // Яновский А. Д. Записка А. М. Унковского и А. А. Головачева о
недостатках правительственной программы крестьянской реформы // Российский
архив. 1992. Вып. 2–3. C. 98–118; Унковский А. М. Записка А. М. Унковского по
крестьянскому делу, поданная Александру II в декабре 1857 г. // Джаншиев Г. А.
А. М. Унковский и освобождение крестьян. М., 1894. С. 58–71.
151
25. ОР РНБ. Ф. 89. Д. 160. Л. 10–19.
26. Головачев А. А. Мысли об улучшении быта… С. 103.
27. ОР РНБ. Ф. 89. Д. 160. Л. 10.
28. Долгоруков П. В. Проект выкупа помещичьих крестьян // Чернов С. Н. К истории борьбы Н.Г. Чернышевского за крестьянские интересы накануне «воли» // Каторга и ссылка. 1928. Кн. 7 (44). С. 16.
29. Джаншиев Г. А. Указ. соч. С. 136–137.
30. Морозов Н. А. Повести моей жизни. Мемуары. М.: 1962. Т. 1. С. 184.
31. Джаншиев Г. А. Указ. соч. С. 132.
32. Герцен А. И. La Verite sur la Russie (Par le prince Pierre Dolgoroukoff, Paris,
1860) // Полн.собр. соч. Т. XIV. М., 1958. С. 263–264.
33. Долгоруков П. В. – Гагарину И. С., 4 июня 1862 г. // Символ. 1985. № 13. С. 234.
34. Шебунин А. Н. Николай Иванович Тургенев. М., 1925. С. 60.
35. Кавелин К. Д. – Корсакову Д. А., 20 марта 1865 г. // Вестник Европы. 1886.
№ 10. С. 757.
36. Степняк-Кравчинский С. М. Россия под властью царей // Соч.: В 2 т. М.,
1987. Т. 1. С. 273.
37. Кавелин К. Д. – Герцену А. И., 11 июня 1862 г. // Письма К. Дм. Кавелина
и Ив. С. Тургенева к Ал. И. Герцену. Женева. 1892. С. 65; Феоктистов Е. М. За
кулисами политики и литературы. (1848–1896). Воспоминания. М., 1991. С. 305;
Самарин Ю. Ф. По поводу толков о конституции // Статьи, воспоминания, письма.
М., 1997. С. 98.
38. От группы русских конституционалистов. Воззвание // Былое. 1906. № 1.
С. 309.
39. По матер.: Всероссийская перепись населения 2002 г. В 14 т. Т. 14. Основные
итоги Всероссийской переписи населения 2002 года. М., 2005.
40. См.: Декларация о правах лиц, принадлежащих к национальным или этническим, религиозным и языковым меньшинствам. Резолюция 47/135 Генеральной
Ассамблеи ООН. 18 декабря 1992 г.; Документ Копенгагенского совещания Конференции по человеческому измерению СБСЕ. 26 июня 1990 г.; Европейская хартия региональных языков или языков меньшинств. Страсбург, 5 ноября 1992 г.; Рамочная
Конвенция о защите прав национальных меньшинств. Страсбург, 1 февраля 1995 г.
41. Полн. собр. законов Российской империи (ПСЗ). Т. 38. СПб, 1830. № 29126.
С. 394 – 417.
42. Общий свод по империи результатов разработки данных первой всеобщей
переписи населения, произведенной 28 января 1897 г. СПб., 1905. Т. 1, 2.
43. Соболев Г. Л. Борьба с «немецким засильем» в России в годы первой мировой
войны. СПб., 2004. С. 174.
44. ПСЗ. Собрание первое. СПб., 1830. Т. 31. № 24307. С. 279–280.
45. Многонациональный Петербург. История. Религии. Народы. СПб., 2002.
С. 172.
46. Там же. С. 174.
47. Христианство: Словарь. М., 1994. С. 478.
48. Курило О. В. Лютеране в России XVI–XX вв. М., 2002. С. 55–57.
49. См.: Веременко В. А. Дворянская семья и государственная политика России
(вторая половина XIX – начало ХХ в.). СПб., 2009.
50. Доклад министра народного просвещения Д. А. Толстого «О мерах с образованием населяющих Россию инородцев» (1870 г.) // Хрестоматия по истории педагогики. М., 1936.
152
51. Циркуляр министра внутренних дел П. А. Валуева Киевскому, Московскому
и Петербургскому цензурным комитетам от 18 июля 1863 г. Цит. по: Лемке М. К.
Эпоха цензурных реформ 1859–1865 гг. СПб., 1904. С. 303.
52. Каппелер А. Россия – многонациональная империя. Возникновение. История. Распад. М., 2000. С. 187 – 192, 197.
53. Каппелер А. Указ. соч. С. 200; Гессен Ю. История еврейского народа в России. М.-Иерусалим, 1993. Т. 2. С. 119-121; Юхнёва Н. В. Евреи Петербурга в период реформ 1860-х гг.: социально-демографическая характеристика // Историкодемографические исследования. Л., 1989. С. 95–96.
54. Раскин Д. И. «Еврейский вопрос» в документах высших государственных
учреждений Российской империи XIX – начала XX в. // История евреев в России. Проблемы источниковедения и историографии: сб. науч. трудов. СПб., 1993. С. 64, 68–74.
55. ПЗС. Собрание третье. Т. 25. Ч. I. № 26125. С. 257–258.
56. Там же. № 26803. С. 754–755.
57. Каппелер А. Указ. соч. С. 246–249.
58. Чернолуский В. И. Справочная книжка об обществах и союзах. СПб., 1913.
59. Каппелер А. Указ. соч. С. 248–249.
60. Правила о начальных училищах для инородцев, живущих в Восточной и ЮгоВосточной России [Утв. министром нар. просвещения 31 марта 1906 г.]. Казань, 1906.
61. ПСЗ. Собрание третье. Том 26. 1906. Ч. I. № 27805.
62. Новый восход. 1910. № 6. Стб. 16.
63. Соболев Г. Л. Указ. соч.; Шрадер Т. А. «Немецкое засилье» и борьба с ним в
Петрограде и губернии в годы Первой мировой войны // Немцы в Санкт-Петербурге.
Биографический аспект. XVIII–XX вв. Вып. 5. СПб., 2009. С. 249–257.
64. Декрет о гражданском равенстве. Постановление Временного правительства
об отмене вероисповедальных и национальных ограничений. Пг.,1917.
65. Каппелер А. Указ. соч. С. 264, 267.
66. Алексеева И. В. Последнее десятилетие Российской Империи: Дума, царизм и союзники России по Антанте. 1907–1917 годы. М.-СПб., 2009. С. 474; Оськин М. В. Русская армия и продовольственный кризис в 1914–1917 гг. // Вопросы
истории. 2010. № 3. С. 144–151.
67. Соболев Г. Л. Тайный союзник. Русская революция и Германия. 1914–1918.
СПб., 2009. С. 61.
68. Гаркавенко Д. А. Социальный состав вооруженных сил России в эпоху империализма // Революционное движение в русской армии в 1917 году: сб. науч. ст.
М., 1981. С. 32.
69. Речь. 1917. 18 апреля.
70. Илларионов В. Т. Революция 1917–1918 гг. в Нижегородской губернии //
Материалы по истории революционного движения / под ред. В.Т. Илларионова.
Т. 2. Н.-Новгород, 1921. С. 21–22.
71. Куликова О. Ю., Куликов Ю. Н. Настроения русской армии и тыла в Первой
мировой войне // Первая мировая война: история и психология. Материалы Российской научной конференции 29-30 ноября 1999 г. / под ред. В. И. Старцева и др.
СПб., 1999. С. 58–60.
72. Френкин М. С. Русская армия и революция. 1917–1918. Мюнхен, 1978. С. 25.
73. Кабытов П. С., Литвак Б. Г., Козлов В. А. Русское крестьянство: этапы духовного освобождения. М.: Мысль, 1988. С. 84.
74. Куликов С. В. Совет министров и прогрессивный блок во время падения монархии // Нестор. № 7 (2005. № 1). С. 295.
153
75. Бурджалов. Э. Н. Вторая русская революция: Восстание в Петрограде. М.,
1967. С. 96; Соболев Г. Л. Петроградский гарнизон в борьбе за победу Октября / под
ред. И. И. Минца. Л., 1985. С. 6–22.
76. Чураков Д. О. Февральская революция 1917 г. в Москве и Центральном промышленном районе // http://www.portal-slovo.ru/history/43277.php.
77. Андреев А. М. Местные Советы и органы буржуазной власти (1917 г.). М.,
1983. С. 17.
78. Псковский край в истории СССР. Очерки истории / под общ. ред. Г. М. Дейча
и С. И. Колотиловой. Л., 1970. С. 180–183.
79. Гальперина Б. Д. Царскосельский уезд // Борьба большевиков за установление и упрочение Советской власти в Петроградской губернии (1917–1918). Очерки и
документы. Л., 1972. С. 145.
80. Соловьева А. Г. Дни великих испытаний // Октябрь в Вышнем Волочке: сб.
статей, воспоминаний, документов и материалов. б/и, 1957. С. 79.
81. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ). Ф. 152.
Оп. 4. Д. 167. Л. 3.
82. Там же. Л. 4.
83. Там же. Д. 168. Л. 23 об.
84. Кабытова Н. Н. Власть и общество в российской провинции: 1917 год в Поволжье. Самара, 1999. С. 35.
85. Шаханов Н. 1917-й год во Владимирской губернии. Хроника событий. Владимир, 1927. С. 22.
86. Илларионов В. Т. Указ. соч. С. 33–34.
87. Кабытова Н. Н. Указ. соч. С. 40.
88. Шаханов Н. Указ. соч. С. 30.
89. Николаев А. Б. Революция и власть: IV Государственная дума 27 февраля – 3 марта 1917 г. СПб., 2005. С. 388–389; Центральный государственный архив
историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГА ИПД СПб). Ф. 4000.
Оп. 5. Д. 1397. Л. 10.
90. ОР РНБ. Ф. 152. Оп. 4. Д. 168. Л. 62.
91. Воронович Н. В. Записки председателя Совета солдатских депутатов //
Страна гибнет сегодня. Воспоминания о Февральской революции 1917 г. М., 1991.
С. 308, 313.
92. Воронович Н. В.Указ. соч. С. 314–316.
93. Установление Советской власти в Новгородской губернии (1917 1918 гг.): сб.
документов и материалов. Новгород, 1957. С. 9.
94. Андреев А. М. Указ. соч. С. 9–10.
95. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 1788. Оп. 2Д.
107. Л. 5.
96. Кузнецова Д. С. Гдовский уезд // Борьба большевиков за установление и
упрочение Советской власти в Петроградской губернии (1917–1918). Очерки и документы. Л., 1972. С. 45.
97. Морской сборник. 1917. 17 марта.
98. Журавлев В. А. Без веры, царя и Отечества: Российская периодическая печать и армия в марте – октябре 1917 года. СПб., 1999. С. 71.
99. Речь. 1917. 14 апреля.
100. Установление Советской власти в Ярославской губернии: сб. документов и
материалов. Ярославль, 1957. С. 63, 67.
101. Там же. С. 96.
154
102. Установление Советской власти в Костроме и Костромской губернии (март
1917 – сентябрь 1918 гг.): сб. документов. Кострома, 1957. С. 133–134.
103. Илларионов В. Т. Указ. соч. С. 171–172.
104. Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб).
Ф. 1000. Оп. 78. Д. 1. Л. 4; Установление Советской власти в Ярославской губернии… С. 211–214.
105. Установление Советской власти в Ярославской губернии… С. 222–223.
106. ОР РНБ. Ф. 152. Оп. 4. Д. 165. Л. 30.
107. См., напр.: Борьба большевиков за власть Советов в Крыму: сб. статей / отв.
ред. И. С. Чирва. Симферополь, 1957; Иванов С. А. Большевики Псковской губернии в борьбе за победу Великой Октябрьской революции. Псков, 1960.
108. См., напр.: Лепешкин А. И. Местные органы власти Советского государства
(1917–1920 гг.). М., 1957; История Коммунистической партии Советского Союза: в
6 т. / гл. ред. П. Н. Поспелов. Т. 3. М., 1968; Минц И. И. История Великого Октября:
в 3 т. М., 1977.
109. Из истории борьбы за власть в 1917 году: сб. документов. Введение / сост:
Г. И. Злоказов, Г.З. Иоффе. М., 2002. С. 27.
110. Шаханов Н. Указ. соч.. С. 15–16.
111. ОР РНБ. Ф. 152. Оп. 4. Д. 168. Л. 59 об.
112. Там же. Л. 18.
113. Октябрь на Южном Урале. Юбилейный сборник к 10-летию Октябрьской
революции / под ред. С. Шапурина. Златоуст, 1927. С. 59.
114. Кабытов П. С., Курсков Н. А. Вторая русская революция: борьба за демократию на Средней Волге в исследованиях, документах и материалах (1917–1918 гг.).
Самара, 2005. С. 25.
115. См.: Тропов И. А. Местное население и губернаторская власть в Февральской революции 1917 г. // Столица и провинции: Взаимоотношения центра и регионов в истории России: сб. материалов Всерос. науч. конф. / отв. ред. В. А. Веременко. СПб., 2009. С. 61–62.
116. Журавлев В. А., Тропов И. А. Правотворчество в русской армии и органы военной юстиции в условиях «революционной демократии» 1917 года (по материалам
петроградских газет) // Научная сессия ГУАП: сб. докл.: В 4 ч. Ч. III. Гуманитарные
науки. СПб.: Изд-во ГУАП, 2009. С. 26.
117. Кабытов П. С., Козлов В. А., Литвак Б. Г. Русское крестьянство: этапы духовного освобождения. С. 89.
118. См., напр.: Установление Советской власти в Костроме и Костромской губернии: сб. документов. С. 62–63.
119. См., напр.: Осьминский Т. И., Озеринин Н. В., Брусенский И. И. Очерки по
истории края (Вологодская область). Вологда, 1960. С. 250.
120. Герасименко Г. А. Первый акт народовластия в России: Общественные исполнительные комитеты (1917 г.). М., 1992. С. 37.
121. ОР РНБ. Ф. 152. Оп. 4. Д. 168. Л. 1.
122. Утро России. 1917. 3 марта.
123. Подробнее см.: Китанина Т. М. Война, хлеб, революция (Продовольственный вопрос в России. 1914 – октябрь 1917 г.). Л., 1985. С. 254.
124. ОР РНБ. Ф. 152. Оп. 4. Д. 168. Л. 79-79 об., 99.
125. Там же. Л. 69, 49 об.
126. Шапсугов Д. Ю. и др. Государственная и местная власть на Дону в 1917 г.
Р-н-Д., 2000. С. 55, 57.
155
127. Кабытова Н. Н. Указ. соч. С. 64–65.
128. Бабикова Е. Н. Двоевластие в Сибири. Томск, 1980. С. 69.
129. Борьба за победу Великой Октябрьской социалистической революции в
Пермской губернии. Документы и материалы / под ред. Ф. С. Горового. Молотов,
1957. С. 113.
130. Установление и упрочение Советской власти в Вятской губернии: сб. документов / отв. ред. А. С. Быстрова. Киров, 1957. С. 97.
131. Установление и упрочение Советской власти в Смоленской губернии в
1917–1918 гг.: сб. документов / под ред. Н. М. Городского и др. Смоленск, 1957.
С. 37–38.
132. Установление и упрочение Советской власти в Вятской губернии… С. 105–
107, 587.
133. Дюркгейм Э. Самоубийство. М., 1994. С. 238.
134. Лившин А. Я., Орлов И. Б. Власть и общество: Диалог в письмах. М., 2002.
С. 23.
135. Шишкин В. А. Власть. Политика. Экономика: Послереволюционная Россия
(1917–1928 гг.). СПб., 1997. С. 52.
136. Новгородская земля в эпоху социальных потрясений. 1918–1930 гг.: сб. документов в двух книгах / сост. С. В. Яров. Кн. 1. СПб., 2006. С. 16–18.
137. Там же. С. 28.
138. См.: Давыдов А. Ю. Нелегальное снабжение российского населения и власть.
1917–1921 гг.: Мешочники. СПб., 2002.
139. Земледельческая коммуна. Вестник Костромского губернского Отдела земледелия. 1918. № 1. 15 сентября. С. 61.
140. Там же. № 2. 1 октября. С. 59.
141. Яров С. В. Источники по истории политического протеста в Советской России в 1918–1923 гг. СПб., 2001. С. 104.
142. Андреев В. М. На перекрестках лет и событий: Деревня 1917–1930 гг. Коломна, 2003. С. 38.
143. Общество и власть. Российская провинция. 1917 – середина 30-х годов.
Т. 1. М., 2002. С. 75.
144. Новгородская земля в эпоху социальных потрясений... С. 32.
145. Там же. С. 204–205.
146. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 27. С. 62.
147. Декреты Советской власти. Т. 1. 25 окт. 1917 г. – 16 марта 1918 г. М., 1957.
С. 40, 114.
148. Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 74.
149. См.: Документы внешней политики СССР. М., 1959. Т. 3. С. 281–282.
150. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК.
Т. 2: 1917–1924. М., 1970. С. 437–439.
151. Там же. С. 441.
152. Сталин И. В. Марксизм и национально-колониальный вопрос: сб. статей и
речей. Л., 1939. С. 203.
153. Там же. С. 249–250.
154. История КПСС. Т. 4. Кн. 2. М., 1971.
155. См.: Гильди Л. А. О государственном геноциде против финновингерманландцев в России // Ингерманландцы: начало возрождения (СПб.). 1997.
№ 3. С. 3.
156. См.: ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 2. Д. 2615. Л. 3.
156
157. Центральный архив Министерства безопасности РФ. Перечень законодательных и нормативных актов, подлежащих рассекречиванию в соответствии с
Указом Президента РФ от 23 июня 1992 г. Д. 72, 74, 76, 77, 92 // Так это было:
Национальные репрессии в СССР. 1919–1952 гг.: в 3 т. М., 1993. Т. 1. C. 253; «Большой террор»: Краткая хроника / сост. Н. Г. Охотин, А. Б. Рогинский //http://www.
memo.ru/history/y1937/hronika1936_1939/xronika.html
158. Депортация народов СССР (1930-е–1950-е годы). Ч. 2. Депортация немцев
(сентябрь 1941 – февраль 1942 гг.) / сост. О. Милова. (Материалы к серии «Народы
и культура»). М., 1995. С.17.
159. ЦГАИПД СПб. Ф. 24. Оп. 2-б. Д. 956. Л. 14–19.
160. См.: Гадаборщева Ф. М. К вопросу о правовом положении репрессированных народов и их последующей реабилитации (на опыте ингушского народа) //
http://ni-journal.ru/archive/2f64ca2c/n2_2011.
161. См.: Деметер Н. Г., Бессонов Н. В., Кутенков В. К. История цыган: новый
взгляд. Воронеж, 2000. С. 210–213.
162. Ведомости СНД и ВС РСФСР. 02.05.1991. № 18. Ст. 572; Ведомости СНД и
ВС РФ. 12.08.1993.
163. Национальная политика России на рубеже XX–XXI веков: сб. нормативноправовых актов. СПб., 2005. С. 201–215.
164. Там же. С. 186–200.
165. Там же. С. 151–186.
166. Собрание законодательства РФ. 06.10.2003. № 40. Ст. 3822.
167. Собрание законодательства РФ. 03.08.1998. № 31. Ст. 3804.
168. Собрание законодательства РФ. 03.05.1999. № 18. Ст. 2208.
169. Солженицын А. И. Что нам по силам // Аргументы и факты. 2008. № 5. С. 3.
170. Гусев В. А. Русский консерватизм: основные направления и этапы развития. Тверь, 2001. С. 161.
171. Дугин А. Г. Стать второй Америкой // Аргументы и факты. 2007. № 50. С. 8.
172. Дугин А. Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить пространством. М., 2000. С.258.
173. Дугин А. Г. Соучастие, соборность, самобытность // Аргументы и факты.
2006. № 16.
174. Там же.
175. Проект Россия. М., 2007; Проект Россия. Кн. 2. Выбор пути. М., 2007;
Кн. 3. Третье тысячелетие. М., 2009.
176. Воины креатива. Главная книга. 2008–2012. М., 2008; Воины креатива.
Праведный Меч. М., 2008.
177. Крепость Россия. Прощание с либерализмом / М. Леонтьев, М. Юрьев, М. Хазин, А. Уткин. М., 2005; Леонтьев М., Невзоров А. и др. Крепость Россия. М., 2008.
178. См.: Мартьянов В. С., Фишман Л. Г. Реакционный проект для России //
Свободная мысль. 2009. № 9. С. 171.
179. Солженицын А. И. Россия в обвале. М., 1998. С. 49.
180. Солженицын А. И. Что нам по силам // Аргументы и факты. 2008. № 5. С. 3.
157
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Проблема взаимоотношений власти и общества по праву может
быть отнесена к разряду наиболее сложных и многоаспектных проблем. Ее изучение, несомненно, требует междисциплинарного подхода. Поэтому она и рассматривается авторами с разных точек зрения: философской, исторической, социокультурной, политологической. Однако очевидно и внутреннее единство авторов монографии.
Оно состоит в признании многообразия отечественного исторического опыта, исключающего поиск простых ответов на непростые
вопросы. Слишком часто то или иное общественное течение присваивает себе эксклюзивное право на наследие отечественной культуры, объявляя инакомыслящих изменниками российским традициям. Поиск виновника трудных перипетий российской истории,
непризнание за оппонентом права на собственную логику, нежелание понять ее порождают конспирологические и утопические теории, обладающие опасной заманчивостью и могущие внедряться в
жизнь, приводя к трагическим последствиям. Как нельзя лучше,
этот тезис применим к сквозному сюжету данной книги.
Разумеется, научная монография – не «книга панацей», в которой содержатся всеобъемлющие рецепты решения трудных задач,
но все же данная работа, охватывающая трехвековой опыт взаимодействия общества и власти в России, позволяет сделать некоторые
выводы, извлекаемые из прошедшего, но, к сожалению, редко учитываемые в настоящем.
Во-первых, исследование конкретных сюжетов из истории нашей страны показывает, что распространенные в массовом сознании и, отчасти, в научной литературе представления о механизмах
взаимодействия власти и общества нуждаются в дополнительном
углубленном изучении. Сегодня нередко приходится слышать разговоры (заметим, отнюдь не новые) о «безмолвствующем» народе,
о незначительной роли «маленького человека» перед лицом государства и т. п., Действительность, конечно же, намного сложнее.
Наше исследование показало, что шаблонное, стереотипное восприятие сложных, диалектически противоречивых взаимоотношений власти и общества недопустимо. Не существует отдельно взятого государства, обособленной личности или крупной социальной
группы. Все они находятся в крайне тесном, взаимообусловленном
(но далеко не всегда согласованном) взаимодействии друг с другом,
испытывая на себе как взаимное влияние, так и влияние внешних
факторов среды. Очевидно, что только на базе такого – системно158
го – подхода можно добиться глубокого и объективного понимания
механизмов взаимодействия власти и общества, рассматриваемых
как структуры (подсистемы) единого организма.
Во-вторых, проведенное исследование убеждает в высокой степени взаимной ответственности власти и общественных сил за развитие ситуации в стране в различных сферах ее жизни. Выскажем
предположение, что одинаково неэффективными являются трансформационные модели, в которых недооценена роль кого-либо из
двух «игроков», будь то государство, будь то общество. Очевидно,
что на разных исторических этапах инициативная роль в проведении преобразований неодинакова у «верхов» и «низов». Однако, в
идеале, сбалансированный вариант модернизации возможен при
значительных усилиях с обеих сторон – и со стороны власти, и со
стороны общества. Исторический опыт предоставляет нам массу
примеров как отрицательного, так и положительного характера,
позволяющих не только проанализировать данную ситуацию, но и
наметить пути кооперирования усилий власти и общества в процессе их развития.
В-третьих, один из основных итогов, извлекаемых из столь разнообразных, но тематически единых текстов монографии, может
быть сформулирован так – взаимная терпимость. Речь идет о терпимости власти к обществу, а также о терпимости общества к власти.
Нет сомнения, что власть очень часто недовольна самостоятельностью тех или иных общественных течений – иначе она не была бы
властью. Нет сомнения и в том, что представители общества могут
выражать недовольство теми или иными политическими решениями – иначе оно не было бы обществом. И, тем не менее, крайне
важно, не отказываясь от принципов критического осмысления
действительности, находить при этом точки соприкосновения, не
доводить ситуацию до разрыва между государством и обществом.
Полагаем, что представленный в книге материал с исчерпывающей
полнотой подтверждает данный тезис. Подавляя общественное недовольство, государство обессиливает само себя и ввергается в стагнацию; с другой стороны, отвергая протянутую властью руку, большинство общества рискует ввергнуть отечество в революционный
хаос с непредсказуемыми, но всегда трагическими последствиями.
Исторический путь, пройденный русским обществом в его взаимоотношениях с государством, был весьма тернист и наполнен
противоречиями. Если в эпоху Петра Великого правительство было
явно более радикально, чем общество, более вестернизированно;
если тоже самое, с некоторыми оговорками, можно сказать и о пе159
риоде «просвещенного абсолютизма» Екатерины Великой, то уже
с конца XVIII в. ситуация диаметрально изменилось. Символическим рубежом этой перемены можно считать ссылку А. Н. Радищева за попытку последовательного развития просветительских идей,
проповедовавшихся в свое время самой императрицей. В дальнейшем пути самодержавной власти, дворянской, а позднее и разночинной интеллигенции и, наконец, рядовых подданных всё больше
и больше расходились. Никакие запоздалые попытки примирения
не уберегли ни абсолютизм, ни его оппонентов от исторического
краха.
Вступая в постиндустриальную эру, терпеливо занимаясь поиском ответов на выдвигаемые самой жизнью вопросы, необходимо стремиться к всестороннему осмыслению уроков прошлого,
стараясь избегать примитивных и легких решений, надо видеть
сегодняшний и стараться понять завтрашний мир со всеми достижениями и противоречиями, наконец, надо слушать и слышать
собеседника, находить разумные компромиссы. Если читатель извлек именно этот урок из настоящей коллективной монографии, то
наша работа не была напрасной.
160
Приложение 1
Политическая система и нравственное сознание
Политический режим
Авторитаризм
Вся власть в одних
руках. Приоритет государственной власти над
всеми иными формами
социальной активности
Степень
Свобода отсутствует. Свобода есть де-юре, но
гражданГраждане имеют
отсутствует фактически.
ской своправа в соответствии Воспользоваться свобободы
с имущественным
дой могут лишь те, кому
положением
разрешено и лишь в той
мере, в которой указано
Установка Все что делает,
Предпочтительней
нравствен- говорит, повелева- подчиняться установного созна- ет гегемон – есть
ленным правилам, чем
ния
неоспоримая истина нести ответственность
Позиция
анализа
Тоталитаризм
Форма су- Жесткая центраществова- лизованная власть.
ния власти Высокая степень
идеологизации
Демократия
Формальная власть
народа.
Выборность власти,
осуществляющей управление государством
Декларируется свобода. Люди равны
в отношении прав,
вне зависимости от
степени социального
неравенства
Хорошо то, по поводу
чего достигнуто соглашение с большинством
161
162
Первобытное
Древний мир
общество
Субъект реаль- Природа
Трансцендентное
ной власти (объ(божественная
ект зависимосущность)
сти человека)
Способ суЗарождение
Установка необхоществования
морали. Редимых в практичеморали
гламентация ской жизни норм
жизненно
и законодательное
важных сфер закрепление особытия (табу) бенно важных.
Теоретическая
разработка системы морали (этика)
Степень соМоральные
Сознательное выциального
требования
полнение моральвоздействия
фактически
ных требований.
моральных
имеют силу за- Целенаправленное
требований
кона. Жесткая формирование
система кара- нравственной личтельных мер ности
Новое время
Новейшее время
Информация
(интеллектуальная
собственность)
Современность
Персонификация
моральных принципов.
Нравственный
релятивизм с
сохранением
трансвременных
ценностей.
Ситуативная этика
Следование мо- ОбщечеловечеПовышение сте- Моральные треборальным требо- ские ценности – пени персональ- вания имеют силу
ваниям основано для «слабых».
ной моральной в качестве абсона страхе
«Сильные»
ответственности лютного ориентиимеют моральное
ра и последнего
право создавать
аргумента
«свою мораль»
Частный капитал Идея (идеоло(собственность)
гия, теория,
парадигма,
концепция)
Насаждение иде- Социальное заПлюрализм моальных мораль- крепление «двой- ральных систем
ных норм (вера). ной морали».
с выделением
Возникновение Классовая
господствующих
«двойных стан- мораль. Мораль нравственных
дартов» (мораль «сильных» и
принципов
верующих и
«слабых»
неверных)
Церковь (религия)
Средние века
Этико-кратологический дискурс
в процессе смены исторических эпох
Приложение 2
Именной указатель
Август II 52, 53
Александр II 4, 62, 63, 64, 73,
76, 90
Александра Федоровна 93
Алексеев М.В. 94
Алексеев Н.Д. 98
Алексеева И.В. 153
Алексей Петрович 56
Ананьев Б.Г. 42, 49
Анна Иоанновна 57
Андреев А.М. 154
Андреев В.М. 156
Ансельм Кентерберийский 36
Арендт Х. 30, 32
Аристотель 36
Ахиезер А.С. 6
Бабикова Е.Н. 156
Батеньков Г.С. 84
Беккерель А. 36
Белл Д. 7, 8, 9, 31
Белов В.И. 140
Бессонов Н.В. 157
Бестужев-Рюмин А.П. 58
Бехтерев В.М. 41, 42, 49
Блудов Д.Н. 88
Блюммер Л.П. 60, 70, 75
Богданов С.Н. 67
Брусенский И.И. 155
Бурджалов Э.Н. 154
Быстров А.С. 156
Валуев П.А. 153
Вебер А.Б. 15, 16, 32
Вебер М. 24, 46, 48, 49
Веременко В.А. 6, 152
Вишленкова Е.А. 49
Владимирова Т.К. 6
Воронович Н.В. 154
Гагарин И.С. 152
Гадаборщева Ф.М. 157
Галич А.И. 38, 49
Гальперина Б.Д. 154
Гаркавенко Д.А. 153
Герасименко Г.А. 155
Герц Г.Х. 54, 57
Герцен А.И. 62, 63, 64, 69, 70,
73, 152
Гессен С.И. 40, 49
Гессен Ю. 153
Гильди Л.А. 156
Гоббс Т. 33
Голицын Л.Л. 104
Головачев А.А. 65, 66, 151, 152
Головин И.Г. 60, 61, 62, 151
Головкин А.Г. 51, 56, 57
Головкин Г.И. 51, 52, 56
Головкин М.Г. 56, 57, 58
Горовой Ф.С. 156
Городский Н.М. 156
Гусев В.А. 157
Гусман Л.Ю. 6, 151
Гучков А.И. 99
Давыдов А.Ю. 156
Данилевский Н.Я. 140, 142
Дарендорф Р. 21, 32
Дейч Г.М. 154
Декарт Р. 35
Деметр Н.Г. 157
Джаншиев Г.А. 151, 152
Дискин И.Е. 3, 6
Днепров Э.Д. 49
Долгоруков В.Л. 51, 57, 58
Долгоруков П.В. 60, 65, 66, 67,
68, 69, 70, 71, 72, 73, 75, 76,
152
Достоевский Ф.М. 150
Друкер П. 14, 32
Дугин А.Г. 140, 141, 144, 157
Дунарт А. 31
163
Дюркгейм Э. 110, 156
Екатерина I 46
Екатерина II 4, 160
Елизавета Петровна 58
Ельцин Б.Н. 11
Житомирская С.В. 151
Журавлев В.А. 6, 154, 155
Заплавский А.П. 98
Зеньковский В.В. 40, 49
Зиновьев А.А. 140, 142
Зиновьев Г.Е. 48
Злоказов Г.И. 103, 155
Зюганов Г.А. 140
Иванов А.А. 95
Иванов С.А. 155
Илларионов В.Т. 153, 155
Ильин И.А. 141
Ильин Ф. 112
Ильминский Н.И. 86, 87
Иоанн 140
Иоффе Г.З. 103, 155
Кабытов П.С. 104, 153, 155
Кабытова Н.Н. 154, 156
Кавелин К.Д. 62, 63, 74, 75, 76,
152
Калугин Е.Д. 109
Каменев Л.Б. 48
Каменский А.Б. 3, 6, 151
Канетти Э. 32
Капеллер А. 153
Каптерев П.Ф. 39, 49
Кара-Мурза С.Г. 140
Карамзин Н.М. 142
Карл XII 54
Кастельс М. 8, 9, 10, 13, 31, 32
Катков М.Н. 142, 150
Келли К. 10
Керенский А.Ф. 100
Китанина Т.М. 155
Ключевский В.О. 47, 49
Кожинов В.В. 140
Козлов В.А. 153, 155
Колотилова С.И. 154
Коробкова С.Н. 6
Корсаков Д.А. 152
Кравченко В.И. 6
Крейтон В.Н. 103
Крупская Н.К. 118
Крылова Н.В. 6
Кузнецова Д.С. 154
Куликов С.В. 153
Куликов Ю.Н. 153
Куликова О.Н. 153
Куракин Б.И. 51, 52, 53, 54, 55,
57
Куракин Ф.А. 151
Курило О.В. 152
Курсков Н.А. 104, 155
Кутенков В.К. 157
Кювье Ж. 36
Лазарев С.Л. 113
Лемке М.К. 153
Ленин В.И. 47, 48, 114, 140,
156
Леонтьев К.Н. 140, 142
Леонтьев М. 157
Лепешкин А.И. 155
Лившин А.Я. 156
Литвак Б.Г. 153, 155
Лозина-Лозинский М.А. 104
Лопатин В. 100
Лосев К.В. 6
Лосский В.Н. 46, 49
Любимов А.П. 26, 32
Мазепа И.С. 52
Малинин Ю.П. 151
Маркс К. 8, 140
Мартьянов В.С. 157
Масионис Д. 32
Матвеев А.А. 54, 55
Матвеев А.С. 54
Мельгунов Н.А. 62
Меншиков А.Д. 50
Милль Дж. 62, 151
Милов Ф.Т. 98
Милова О. 157
Милюков П.Н. 46, 49
Милютин Д.А. 75
Минц И.И. 154, 155
Михаил Александрович 104
Монс В. 46
Морозов Н.А. 68
Мрозовский И.И. 95
Назаров В.Д. 151
Невзоров А. 157
Невилль де ла 151
Николаев А.Б. 154
Николай I 33, 59, 60, 62, 75, 88,
90, 151
Николай II 90, 95
Оводенко А.А. 6
Огарев Н.П. 63, 73
Озеринин Н.В. 155
Орлов В.В. 31, 32
Орлов И.Б. 156
Орлов С.В. 6
Остерман А.И. 58
Оськин М.В. 153
Осьминский Т.И. 155
Охотин Н.Г. 157
Панарин А.С. 140, 146
Парсонс Т. 20
Петр I 3, 46, 50, 51, 52, 53, 54,
55, 56, 57, 58, 151, 159
Петров Н.В. 17, 32
Победоносцев К.П. 142
Проханов А.А. 140, 145
Прудон П.Ж. 62
Радищев А.Н. 160
Раскин Д.И. 153
Распутин В.Г. 140
Рейган Р. 9
Рогинский А.Б. 157
Родзянко М.В. 98
Руднев Н.А. 104
Самарин Ю.Ф. 75, 152
Самсонов 96
Сен-Симон Л.Р. 53, 151
Серов Д.О. 151
Сирота Н.М. 6
Смирнова Т.М. 6
Соболев Г.Л. 93, 152, 153, 154
Соколов Л.В. 49
Солженицын А.И. 140, 141,
147, 148, 149, 150, 157
Соловьев В.С. 148
Соловьев С.М. 50, 151
Соловьева А.Г. 154
Солоневич И.Л. 141
Солонько И.В. 16, 32
Сперанский М.М. 84
Сталин И.В. 48, 118, 121, 122,
128, 140, 156
Старцев В.И. 153
Степняк-Кравчинский С.М. 74,
152
Стерликова А.А. 6
Столыпин П.А. 92
Струве П.Б. 76
Татищев М.Н. 95
Тетчер М. 9
Толстой Д.А. 86, 152
Толстой П.А. 50, 55, 56, 57
Тоффлер Э. 8, 10, 11, 17, 31, 32
Тропов И.А. 6, 155
Троцкий Л.Д. 47, 48
Тургенев Н.И. 61, 62, 76, 151,
152
Унковский А.М. 65, 66, 67, 68,
151
Уткин А. 157
Ухтомский А.А. 42, 43, 44, 45,
49
Ушаков М.И. 96
165
Ушинский К.Д. 38, 39, 49
Феоктистов Е.М. 152
Филарет 49
Филипп Орлеанский 54
Фишман Л.Г. 157
Френкин М.С. 153
Фридрих-Вильгельм I 56
Хабалов С.С. 94, 95
Хазин М. 157
Хозиков И.В. 104
Хомяков А.С. 66
Цимбаев Н.И. 48
Чаадаев П.Я. 33, 34, 35, 36, 37,
48
Чернолуский В.И. 153
Чернышевский Н.Г. 66, 67, 72
Чирва И.С. 155
Чичерин Б.Н. 62, 63, 76
Чураков Д.О. 154
Шапсугов Д.Ю. 155
166
Шапурин С. 155
Шафаревич И.Р. 140
Шафиров П.П. 50, 51, 52, 53,
54, 55, 57
Шаханов Н. 154, 155
Шебунин А.Н. 74, 152
Шевченко Т.Г. 92
Шереметьев Б.П. 50
Ширяев А.Е. 109
Шишкин В.А. 156
Шмидт Г. 16
Шрадер Т.А. 153
Энгельсон В.А. 62
Эразм Роттердамский 148
Юрьев М. 145, 147, 157
Юхнева Н.В. 153
Ягужинский П.И. 50
Якушкин И.Д. 35, 36, 37, 48, 49
Яновский А.Д. 151
Яров С.В. 156
Содержание
Введение.................................................................................... Глава 1. Теоретические основы современного изучения проблем
взаимодействия власти и общества................................................ 1.1. Анализ трансформации механизмов власти в условиях
формирования постиндустриального общества........................... 1.2. Нравственные паттерны власти.......................................... Глава 2. Личность, общество, власть – проблемы взаимовлияния...... 2.1. Русские мыслители xix–хх вв. о человеке, обществе
и власти................................................................................ 2.2. Трагедия харизмы как трагедия харизматической личности.. Глава 3. Актуальные проблемы истории взаимоотношений власти
и общества в россии xviii – начала ххi вв..................................... 3.1. Государственная дипломатическая служба и взаимоотношения элит (первая четверть xviii в.)....................................... 3.2. Русское общество и абсолютная власть (1820–1860 гг.).......... 3.3. Культура национальных меньшинств в дореволюционной
россии.................................................................................. 3.4. Роль солдат в революционных событиях 1917 г.................... 3.5. Общество и власть в условиях революции и гражданской
войны в россии (1917–1920 гг.)................................................ 3.6. Советская политика по отношению к национальным
меньшинствам....................................................................... 3.7. Национальная политика российской федерации.................. 3.8. «Третья волна» русского консерватизма.............................. Заключение............................................................................... Приложение 1. Политическая система и нравственное сознание........ Приложение 2. Этико-кратологический дискурс в процессе смены
исторических эпох...................................................................... Именной указатель..................................................................... 3
7
7
19
33
33
45
50
50
58
77
93
101
114
131
139
158
161
162
163
167
Научное издание
Владимирова Тамара Константиновна
Гусман Леонид Юрьевич
Журавлев Валерий Анатольевич
Коробкова Светлана Николаевна
Кравченко Владимир Иосифович
Крылова Нина Васильевна
Орлов Сергей Владимирович
Сирота Наум Михайлович
Смирнова Тамара Михайловна
Стерликова Арина Анатольевна
Тропов Игорь Анатольевич
Власть и общество
в России XVIII – начала ХХI вв.:
История и современность
Монография
В авторской редакции
Верстальщик С. Б. Мацапура
Сдано в набор 10.10.11. Подписано к печати 14.10.11.
Формат 60×84 1/16. Бумага офсетная. Усл. печ. л. 9,0.
Уч.-изд. л. 9,5. Тираж 500 (1-й завод 100) экз. Заказ № 629.
Редакционно-издательский центр ГУАП
190000, Санкт-Петербург, Б. Морская ул., 67
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
21
Размер файла
1 076 Кб
Теги
gusman, tropon
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа