close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Kravchenko(Filosofia vlasti)

код для вставкиСкачать
Министерство образования и науки российской федерации
Федеральное государственное автономное образовательное
учреждение высшего профессионального образования
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
АЭРОКОСМИЧЕСКОГО ПРИБОРОСТРОЕНИЯ
В. И. Кравченко
ФИлософия власти
Учебное пособие
Санкт-Петербург
2012
УДК 101(075.8)
ББК 87.662я7
К77
Рецензенты:
доктор философских наук Р. А. Хомелева;
доктор философских наук В. Д. Карандашов
Утверждено
редакционно-издательским советом университета
в качестве учебного пособия
Кравченко В. И.
К77 Философия власти: учеб. пособие / В. И. Кравченко. –
СПб.: ГУАП, 2012. – 256 с.
ISBN 978-5-8088-0731-0
В учебном пособии освещается проблематика философии власти в рамках
кратологии (науки о власти). Рассматриваются философские проблемы понимания власти как категории; вопросы взаимоотношения власти и народа,
власти и средств массовой информации, власти и культуры, власти и политики, власти и государства; особенности формы политической власти – местного
самоуправления; особенности партийной власти.
Предлагаемое пособие адресовано студентам, изучающим политологию по
направлению 030200 «Политология», для оказания им помощи в освоении базовых теоретико-методологических подходов в современной политической науке.
УДК 101(075.8)
ББК 87.662я7
ISBN 978-5-8088-0731-0
© Санкт-Петербургский государственный
университет аэрокосмического
приборостроения (ГУАП), 2012
© В. И. Кравченко, 2012
Введение
Становление основ общественного демократического устройства – новый феномен в политической жизни современной России.
Осознание его необходимости, даже в самом обобщенном виде, является свидетельством того, что в нашей стране происходят трудные, но необратимые процессы демократического реформирования
общества. Показательно, что такие понятия, как «постиндустриальное общество», «электронное правительство», «управляемая демократия», «информационное общество», «сетевой рынок» и др., объединяют ныне самые разные слои и социальные группы российского
социума.
Несмотря на то, что единого научного представления о такого
рода понятиях пока не существует, их использование при решении
проблемных вопросов о взаимодействии власти и общества приобретает все более предметный характер.
Основная цель настоящего пособия состоит в теоретическом анализе власти как феномена взаимоотношений между людьми, индивидуального среза властных (кратических) отношений, в анализе
политической коммуникации как системы взаимодействия власти
и общества, в исследовании проблем управляемости общества через систему политических коммуникаций и вытекающих отсюда
особенностей харизматической власти и харизматического управления в современном обществе; в выявлении каузальности власти,
в исследовании ее аспектов и доминирующей роли в политической
организации общества. Конкретизация поставленной цели работы
предполагается в следующих задачах:
– рассмотреть классические и инновационные методологические
подходы к исследованию власти, политической коммуникации,
а также выявить их эвристический потенциал;
– в русле общих проблем функционирования и взаимодействия
власти рассмотреть факторы ее легитимности, а также проблемы
3
соотношения власти и культуры, власти и СМИ, реформирования
политической системы общества и др.;
– выявить особенности политической власти и политической
коммуникации в условиях нового политического и информационного обновления России.
На основе вышеизложенных задач автор определяет в качестве
главной цели – формирование политического мировоззрения студента, способного представить власть смыслообразующим центром
массовой коммуникации.
Автор выражает признательность и благодарность администрации и ректорату ГУАП, коллегам кафедры истории и политологии
и лично профессору, политологу Н. М. Сироте, а также коллективу РИО ГУАП за оказанную помощь в подготовке и издании данной
книги.
4
Глава 1
Власть как философская категория
1. Полисемантизм понимания власти
Власть представляет собой явление многомерное. Феномен власти и неравенство ее распределения между людьми, социальными
группами и государственными институтами с давних времен порождали столько объяснений, обоснований и сомнений, сколько едва ли вызывало какое-либо другое явление. Б. Рассел рассматривал
власть как фундаментальное, объединяющее все социальные науки объяснительное понятие, аналогичное понятию энергии в физике. Феномены власти чрезвычайно сложны, основываются они
на повседневно встречающейся ситуации социального конфликта, возникающего из-за несовместимости целей различных людей
или средств их достижения. Понятию власти свойственен легкий
негативный налет, ибо она обычно связывается с представлениями о принуждении, угнетении, насилии или несправедливом господстве. Однако в не меньшей степени к этому понятию относятся позитивно или, по крайней мере, нейтрально оцениваемые явления, такие как законное руководство, авторитет, признанное
лидерство, влияние, воспитание, примирение интересов, групповая
солидарность.1 При этом общее представление у людей о власти, как правило,
ассоциируется с такими понятиями, как деятельность, движение,
общение, коммуникация и т. д. В свою очередь, анализ такого рода понятий позволяет раскрыть не только содержательные аспекты власти и коммуникации, но и проанализировать их взаимосвязь
и взаимозависимость в общественной жизни. Связующим звеном
власти и коммуникации являются отношения между людьми, реализация которых и определяет содержание человеческой жизнедеятельности. Взаимосвязь власти и коммуникации можно проследить
посредством анализа существующих политических режимов. Высокий уровень коммуникативных связей между представителями
власти и политическими институтами тесно связан с реформированием властных структур и наоборот. В связи с этим анализ существующих политических режимов позволяет не только дать характеристику конкретному проявлению власти, но и показать изменения коммуникативного аспекта власти.
1 см.: Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность. М.,1968. С. 750.
5
Изменения, происходящие во властных структурах, существенно влияют на изменение общественных отношений между людьми
и, в конечном счете, могут привести к реформированию власти. Что
касается человека, то именно коммуникация между индивидами
позволяет «выйти из себя», и тем самым стать самим собой. Кроме
этого в процессе производства людям «необходимо было вступать
во взаимоотношения друг с другом, и это их практическое общение
создало – и повседневно воссоздает – существующие отношения».2
Понятие о власти развивалось на протяжении всей истории человечества. Исследователи видели в ней то средство достижения блага
в будущем, то способ организации совместной деятельности людей.
Однако, на наш взгляд, все это только отдельные стороны или качества власти, сущность которой может меняться в зависимости от
объектов власти и характеристик объекта, на который направлено
действие власти.
На протяжении всей истории человечества власть всегда была
и остается в поле зрения ученых и исследователей разных направлений. При рассмотрении существующих ныне концепций власти, прежде всего, бросается в глаза их многочисленность и разнообразие. Для
Т. Гоббса, например, власть – это средство достичь блага в будущем,
и сама жизнь есть вечное и неустанное стремление к власти, прекращающееся лишь со смертью. Спустя два века А. Гамильтон определяет
власть как способность или дар что-либо совершить. Немецкий философ и социолог М. Вебер определял власть как возможность индивида
осуществить свою волю вопреки сопротивлению других.
В то же время Х. Арендт полагала, что власть вовсе не принадлежит одному отдельному человеку, а только группе людей, которые
действуют совместно. Такой подход в определении власти позволяет
исключить принадлежность власти кому-либо одному, процесс властвования определить временным отрезком взаимоотношений между людьми, а саму власть представить как необходимые отношения
между людьми в процессе их жизнедеятельности.
Нельзя не согласиться с мнением профессора политических наук
университета Миннесота (США) Теренса Болла, который обращает
внимание на моральную ответственность власти, без чего власть теряет тот классический смысл, который рассматривается некоторыми исследователями.
Действительно, если представить любое стихийное бедствие, которое произошло в силу ряда природных особенностей, то тут че2 6
Маркс К. , Энгельс Ф. Избр. соч.: в 9 т. М., 1979. Т. 2. С. 411.
ловек оказывается в полной зависимости от власти стихий и природных сил, и его задача – изучение явления воздействия власти
природы на человека. В отличие от такого рода воздействий, политические катаклизмы связаны прежде всего с природой самого человека, его способностью властвовать, что в конечном итоге затрагивает интересы людей. Человек как политический деятель, а тем
более партия, группа, обладают способностью убеждать, рефлектировать, общаться и предвидеть ряд последствий своих действий.
В этом как раз и состоит уникальность «власти» в самом широком
и философском смысле слова. Находясь в определенном социуме
властных отношений, человек руководствуется морально-волевыми
факторами собственного мировоззрения, а исследования подобных
факторов с точки зрения философии становятся в дальнейшем основой тому, что придает моральный и политический смысл понятию
«власть».
Существует мнение Л. А. Тихомирова, который рассматривает
власть с учетом естественной природы человека, его психики. В работе «Монархическая государственность» русский ученый так определяет феномен власти: «Факт власти является совершенно неизбежным как прямое следствие психической природы человека. Цели, которые при этом ставит себе властвующий, могут быть самыми
разнообразными, но как только проявление власти получает общественный характер, ее главной целью становится создание и поддержание порядка».3 На уровне обыденного сознания мы часто говорим о власти в политике, но не реже это слово упоминается нами,
когда речь идет о каких-либо бытовых проблемах, например: власть
над детьми, власть денег, власть бюрократа, чиновника, власть искусства, религии и т. п.
Следует заметить, что в разных языках мира слово «власть» имеет свою интерпретацию. Так, во французском языке le pouvoir– это
не только власть как таковая, но и синоним центрального правительства; в английском the power – не только власть, но и держава,
государство со всей его мощью; у немцев die Gewalt – это не только власть, но и мощь и даже насилие. В России, как и во времена
СССР, власть понимается чаще всего как синоним начальства, а слово «власти» обозначает «властные органы» в государстве.
Для того чтобы разобраться в самом понятии «власть», обратимся к этимологии. В этимологии слово власть представлено довольно
сложно и многообразно. В греческом языке для обозначения власти
3 Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С. 17.
7
используется слово «архэ», имеющее два значения: «суверенитет»
и «начало». Глагол «архейн» употребляется также в двух смыслах:
«править» и «начинать», иногда «стартовать». Два этих сущностных оттенка присутствуют и во всех других словах, имеющих корень «архэ» (архитектор, архиепископ, архивариус и др.), содержание которых поэтому раскрывается как через синонимы «первый»
и «главный», так и выражается в значении «инициатор» – человек,
дающий начало движению и деятельности других людей, ставящий
цели, которые они должны осуществлять. Последнее, по мнению
Дж. Майрса, выражает наиболее существенное в понимании греками «архэ» – инициативный толчок или движение, с помощью которого способный человек может подчинить действия других.
В латинском языке смысловая основа слова «власть» (потестас)
обозначает способность, возможность, обладание достаточной силой для осуществления какой-либо деятельности (потентис). Акцент здесь ставится не столько на источнике, «начале» действия,
сколько на его субстанциональной основе – силе. В этом значении
термин «власть» перешел и в романо-германские языки.
В русском языке слово «власть» является однокоренным со словом «владеть» (властитель, владыка, владычествовать), основание
которого имеет значение «собственник», «хозяин», «обладающий
собственностью».
В данном случае этимология слова «власть» подчеркивает, прежде всего, ее материальный аспект, экономическую базу, определяющую все другие проявления власти. В качестве синонима «владыки», «властителя» употреблялось слово «повелитель», указывающее на другой атрибут субъекта власти – свободу (повелевать – иметь
волю, иметь свободу).
Таким образом, уже этимологический экскурс показывает многоуровневость и многофункциональность феномена власти, его
сложный комплексный характер. Неудивительно поэтому, что термин «власть» используется в самых разных ситуациях: он может
обозначать субъект, облеченный властью; орган власти; процесс
и способ существования власти; право и возможности распоряжаться; лишение свободы путем навязывания воли; силу, обеспечивающую подчинение деятельности объекта, и др. Если при этом учесть,
что на каждой конкретно-исторической ступени своего развития
власть как реальное явление обогащается новым содержанием, что,
соответственно, приводит и к изменению объема и содержания понятия «власть», то представляется вполне естественным наличие
громадного количества определений власти в социально-философ8
ских, социологических, политических теориях как в прошлом, так
и в настоящее время.
Одни считают, что власть означает реальную способность одного из элементов существующей системы реализовать собственные
интересы в ее рамках, и в этом смысле власть есть осуществление
влияния на процессы, происходящие внутри системы. Другие считают властью результаты, продукт некоторого целенаправленного
влияния. Наконец, третьи полагают, что власть представляет собой
такие взаимные отношения между людьми или группами людей,
сущность которых заключается во влиянии, воздействии, в стремлении к достижению равновесия.
Власть есть присущее обществу волевое отношение между людьми. Власть необходима, подчеркивает Аристотель, прежде всего
для организации общества (государства), которое немыслимо без
подчинения всех участников единой воле, для поддержания его целостности и единства.
Исторический опыт показывает, что там, где появляется необходимость в согласованных действиях людей (будь то отдельная группа, семья, нация или общество в целом), происходит подчинение
их деятельности достижению определенных целей. В этом случае
определяются ведущие и ведомые, властвующие и подвластные, господствующие и подчиненные. Как отмечает Аристотель, «властвование и подчинение не только необходимы, но и полезны... Существует много разновидностей властвующих и подчиненных, однако чем выше стоят подчиненные, тем более совершенна сама власть
над ними; так, например, власть над человеком более совершенна,
чем власть над животным».4 Мотивы подчинения могут быть разнообразными, но здесь важно подчеркнуть, что властные отношения
объективно присущи самой общественной жизни. Это своеобразная
плата за жизнь в обществе, ибо жить в обществе и быть свободным
от его законов и правил невозможно.
2. Консенсусная теория власти
Классическое понятие власти так называемого политического
реализма во многих отношениях сходно с понятием бога у схоластов: власть раскрывается как ens realissimum (лат. – реальное сущее (бог)) политики и в качестве таковой есть одновременно высшая
цель политического действия и его первая причина. С другой стороны, власть видится как материальное благо, а значит, она может
4 Аристотель. Соч.: В 4 т. М., 1983. Т. 4 С. 376–380.
9
быть завоевана, утрачена, увеличена или уменьшена, она характеризуется даже как «деньги политики». Таким образом, она проявляется как количественно измеряемая величина, которая может
быть передана, поделена, а также приведена в равновесие. И, наконец, если власть асимметрично разделена, то ее части могут друг
друга компенсировать. При этом большая часть одной стороны есть
такая власть, к которой в результате приходит кто-то один, в то время как малая власть другой стороны может остаться без внимания.
Следовательно, власть в итоге есть сверхвласть. Это положение сводится к принципиальной предпосылке: власть в конечном счете существует только в поле потенциального конфликта и проявляется
в одностороннем отношении – от причины (власть) к действию (вынужденное изменение поведения слабой стороны). Таким образом,
констатируется, что анализ власти может привести к выявлению ее
четкой структуры.
Этот подход принимает во внимание в лучшем случае только незначительную часть феномена, обозначаемого словом «власть». Более того, сам феномен, в конце концов, полностью исчезает из виду –
точка зрения консенсусной теории власти (известным представителем является Х. Арендт), согласно которой власть соответствует человеческой способности не только действовать и что-то предпринимать, но и объединяться с другими, действовать в согласии
с ними. Важно заметить, что Х. Арендт четко различает понятия
«власть» и «насилие». Насилие по своей сути инструментально, оно
всегда нуждается в руководстве и оправдании теми целями, которые достигает. Власть же консенсуальна и требует не оправдания,
а легитимности. Властью никогда не располагает кто-то один – она
принадлежит всей группе и существует до тех пор, пока группа держится вместе. Если мы о ком-нибудь говорим: он имеет власть, – то
фактически это означает, что этот человек уполномочен определенным числом людей действовать от их имени. Если группа, которая
уполномочила обладателя власти и передала ему власть, распадается, то прекращается и его власть5.
На первый взгляд, консенсусная теория власти прямо противоположна классическому пониманию. Друг другу противостоят не
только относительные величины (конфликт — консенсус), но противоположным образом может пониматься также позиция обладателя власти и само качество власти. В первом случае обладатель
власти фактически ее имеет, и она является его достоянием; во вто5 См.:
10
Arendt H. Communicative Power.S.Lukes(ed) Power.Oxford. 1968. P. 59–74.
ром случае обладатель власти кажется безвластным, зависимым от
границ и продолжительности предоставленных ему группой полномочий (X. Арендт) или структуры социальной системы (Н. Луман).
Продолжая эту мысль, можно сказать, что в первом случае власть
порождает систему – соответственно сохраняет ее, во втором – система порождает власть. Оба теоретических положения могут быть
поняты как абстракции двух различных архетипов политической
ситуации: с точки зрения политического реализма, здесь всегда
действует образец макиавеллевского принципа, предполагающего
ситуацию создания государства, соответственно — нестабильных
политических отношений; с точки зрения консенсусной теории, вырисовывается ситуация консолидирующей политической системы. При сравнении бросается в глаза, что понимание власти с точки
зрения политического реализма раскрывается на примере исключительной ситуации и, кроме того, нереалистично исходит из тотальной изоляции обладателя власти.
В остальном же при внимательном рассмотрении обеих позиций
обнаруживается их существенное совпадение: если в теории конфликта власть, в конце концов, определяется только на основе отношений между обладателем власти и адресатом власти, то консенсусная теория властных отношений придает значение асимметрии
с элементом принуждения.
Далее, альтернативные позиции не могут быть сравнимыми, ибо
они проявляют себя в различных плоскостях: теория конфликта
акцентирует внимание на осуществлении власти, в противоположность этому консенсусная теория выявляет генезис власти. Из-за
этого разногласия нельзя согласиться с тем, что социальные теории
получают свой особый профиль благодаря всеохватывающей редукции реальной комплексности. В этой связи возникает закономерный вопрос: действительно ли власть должна проистекать только
из консенсуса и проявлять себя только в виде вынужденного изменения поведения? Во всяком случае, очевидно, что обе теории мало
или совсем ничего не говорят о власти. Тогда следует обратить внимание на другой вопрос, а именно: не приведет ли это удивительное
положение дел к тому, что никто не знает точно, о чем идет речь;
или к тому, что о феномене нельзя сказать больше того, что уже сказал Макс Вебер в своей знаменитой дефиниции?
В данном случае будет полезно, на наш взгляд, проанализировать веберовскую теорию, а вернее, веберовское понятие власти.
Прежде всего, надо отметить, что в концепции немецкого ученого проводится четкое различие между основаниями властных
11
отношений и сферой реализации власти. Вопрос об основаниях власти остается совершенно открытым, феноменология осуществления
власти также строго не определяется, однако в конечном счете она
дается в духе политического реализма, т. е. исходя из ситуации конфликта. Из первого признака понятия власти – основания власти –
вытекает вывод о том, что средства принуждения, применяемые во
время конфликта, не представляют, по Веберу, единственного базиса власти.
В самом деле, сегодня можно считать бесспорным, что мы имеем дело с бесчисленным множеством гетерогенных ресурсов власти
(информация, авторитет, деньги и т. д.), благодаря чему снимается
проблема однообразия власти, односторонности властных отношений и однозначности властных структур. Вопрос оказывается даже
глубже: на какой вообще плоскости две власти могут встречаться,
граничить друг с другом, превалировать друг над другом, ибо, опираясь на два различных ресурса власти, они фактически представляют различные виды власти.
На фоне исследований современного многообразия ресурсов власти образ одинокого романского стратега власти, выведенного в работах Н. Макиавелли, предстает как одно из главных действующих
лиц, который свою власть черпает, прежде всего, из социальной
действительности. Игнорируя схематичность собственного описания
взаимодействия конкурирующих сторон и подданных государя, Макиавелли, например, обсуждая аморальность государей, ясно показывает, как могут имеющиеся в обществе представления о добродетелях, как гранях власти, функционировать в качестве ресурсов
власти.
Второй признак дефиниции М. Вебера, согласно которому феноменология осуществления власти зависит от ресурсов власти и ситуации, также остается открытым и нуждается в четком анализе.
Предъявленное им требование к власти, которая должна уметь осуществляться, чтобы проявить себя в качестве таковой, недостаточно
ясно. Если его понимать так, как это имеет место в теории конфликта, то это должно было бы означать, что власть может быть независимой от своих оснований только в потенциальном конфликтном
отношении. Однако это находится в определенном противоречии
с первым признаком дефиниции – многообразием возможных ресурсов власти.
Закономерно возникает вопрос: что в таком случае представляет собой основанная на авторитете (харизме, компетентности или
должности) власть над свитой, членами общины, гражданами?
12
Сопротивление авторитету есть признак крушения базиса власти
или ее границ, а также признак того, что для обладателя власти
больше нет шансов ее осуществить. Можно ли на этом основании
сделать вывод о том, что она была ранее не властью?
Если в этом случае мы обратимся к аристотелевской научной теории, то приходится соглашаться с наукой того времени, которая
утверждала, что обладатель власти имеет власть также и над своей
свитой, невзирая на то, что эта власть может быть сведена к фактам
консенсуса, доверия и т. д. Это говорит о том, что власть покоится
«в группе» (Х. Арендт), которая проявляет себя в сопротивлении.
Но если мы согласимся с утверждением Арендт о том, что власть
в конечном счете коренится исключительно в группе, то мы не сможем постичь сущности авторитета: он как раз не безразличен к индивидуальному настрою своего окружения, иначе бы он не был таковым. Это сопряжение двух взаимодействующих властей внутри
одного и того же социального отношения, их взаимная зависимость
и возможность их реализации не исчерпываются описанием в рамках примитивной конфликтной модели и, видимо, затрагивают серьезные теоретические проблемы.
Таким образом, мы подходим к третьему пункту, являющемуся
ядром веберовской дефиниции, – определению самой власти. Вебер
использует в данном случае непривычное выражение «шанс» и тем
самым придает власти онтологически высокий статус. Переведем
в этой связи термин «шанс» как «возможность действовать» и дополним его смысл, принимая во внимание другие признаки дефиниции, словосочетанием «вероятное действие против других». Тогда станет очевидным, что если власть есть только возможность,
а следовательно, не действительность, то перед политическим реализмом возникает проблема: каким образом категория власти вообще может быть доступной для эмпирическо-научного анализа. Видимо, эмпирические высказывания относительно власти возможны
только в том случае, если власть была успешно осуществлена и, следовательно, если реализация действия и его результат подтверждают то, что власть действительно имела место. Понятно, что это относится только к реализовавшимся действиям, а не к проектируемым,
про которые мы никогда не можем знать наверняка, осуществятся
они фактически или нет. Высказывания относительно власти, т. е.
относительно свободы действий, возможностей ее реализации, имеют характер только прогнозов, ценность которых весьма сомнительна. Дальнейшее исследование проблем власти в направлении
усовершенствования методов и комбинаций различных подходов
13
или в направлении ее дифференциации по сферам действия ничего
не может изменить в сущности вывода о том, что мы в принципе не
вышли за пределы предполагаемого политического решения.
Остается проблема, суть которой в том, чтобы понять власть по
образцу отношений реальных предметов. Для этого, независимо от
методологического подхода к решению проблемы, можно задаться также вопросом: каким образом, хотя бы теоретически, можно
определить власть как реальную возможность действий?
Если мы понимаем власть как «свободу действий», то целесообразно определять власть в соответствии с ее величиной и относительно ее границ. Другими словами, должны быть указаны хотя бы
условия, при которых власть может осуществляться. Любое общество не может нормально существовать, если всем представляется возможность беспрепятственно творить произвол. Как отмечает
В. Соловьев: «Требование личной свободы, чтобы оно могло осуществиться, уже предполагает стеснение этой свободы в той мере, в какой она в данном состоянии человечества несовместима с существованием общества или общим благом»6.
Такая постановка вопроса, по крайней мере, позволяет предположить, что общественно-политическое устройство есть реальная система (структура), которая определяет разделение ресурсов
власти, свободу действия и ее границы. Отсюда следует, что система есть условие возможности действия и одновременно границ
действия. То, каким образом каждый обладатель власти включен
в это, можно продемонстрировать с помощью модели монополиста
всякой власти. Если бы такой властелин в какой-то момент попытался один реализовать всю номинальную полноту власти, то из-за
огромного количества задач и полного вакуума информации он был
бы неспособен к действию. Уже это позволяет сделать определенный
вывод о том, что только «разделение» тотальной власти может создать власть в высшей инстанции, а власть становится реальной возможностью только благодаря ограничению.
Если эта констатация правильна, то все же остается вопрос: а не
является ли «разделение власти» и «ограничение власти», скорее,
метафорой, чем понятием, отражающим действительность? Если
для примера рассмотреть действия правительства, то выясняется,
что оно, чтобы осуществлять власть, предписанную ему конституцией, или власть, на которую оно претендует само, должно обслуживаться бюрократическим аппаратом, созданным внутри самой
6 14
Соловьев В. С. Соч.: в 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 458.
правительственной системы. Отношения власти с позиционной
точки зрения ясны: бюрократия, соответствующая классической
модели, инструментально управляется правительством. Путаницу вносит при этом противоположная точка зрения, согласно которой именно правительственная бюрократия управляет правительством. В данной ситуации напрашивается вывод, а вернее, предположение, что оба мнения правильны или оба ошибочны.
Надо сказать, что до сегодняшнего времени не существует
какого-то универсального понятия «власть». Различные мыслители и исследователи прошлого не дают ему четких дефиниций. Политолог нового времени Н. Макиавелли, один из основателей теории власти, говоря о власти над человеком, в рассуждениях о ней
был склонен, скорее, прибегать к ярким эпитетам и сравнениям,
чем искать ей строгие определения. В работе «Государь» Макиавелли представляет государство как политическую организацию, которая выражает то общее, что присуще всему населению. Государство у него самостоятельное, независимое и уже основывается на
власти самого государя. Разделяя понятия «политика» и «мораль»,
Макиавелли большое внимание уделяет власти государя, наделяет
его правом быть хитрым, жестоким, грешным и беспощадным ради
общего народного блага. «Государь не волен выбирать народ, но волен выбирать знать, ибо его право карать и миловать, приближать
или подвергать опале».7 С развитием науки политологии, которая сменила на «научной
сцене» строгую как по форме, так и по содержанию науку «научный коммунизм», стало возможным рассматривать власть как многомерное понятие. В большинстве своем определения сходны между
собой. Все они касаются в большей степени государственной политики, но, учитывая неразрывную связь политики с другими общественными науками, такими как философия, социология и культурология, возьмем за основу некоторые существующие определения
власти.
Итак, в философском словаре мы читаем: «Власть – в общем
смысле способность и возможность осуществлять свою волю, оказывать определяющее воздействие на деятельность, поведение людей
с помощью каких-либо средств – авторитета, права, насилия (экономическая, политическая, государственная, семейная и др.)».8 7 Макиавелли Н. Избр. соч. / Пер. с итал. Г. Муравьевой и др. Калининград,
2000. С. 35.
8 Философский энциклопедический словарь. М.,1983. С. 85.
15
С точки зрения политологии, власть определяется как ключевое понятие политологии, означающее способность политического субъекта (личности, группы, партии, государства) реализовать
свою волю, подчинять ей волю других личностей, групп, партий,
движений, общества в целом.
Почти объединяющим эти два определения звучит определение
власти в словаре по социологии, где власть – это форма социальных
отношений, характеризующаяся способностью влиять на характер
и направление деятельности и поведение людей, социальных групп
и классов посредством экономических, идеологических и организационно-правовых механизмов, а также с помощью авторитета, традиции, насилия.
Что же касается культурологического определения власти, то,
очевидно, следует подчеркнуть ее конкретный историко-культурологический аспект. В частности, то, что власть исторична и посвоему универсальна. Универсализм власти заключается в наличии
самих субъектно-объектных отношений. При этом формы и методы
властвования, приемы управления различны в силу многообразия
путей реализации отношений. Кроме этого к универсализму власти
можно отнести и ее верховенство, но методы и формы властвования
будут всегда различны.
Было время, когда власть монарха была верховной и неограниченной. Сила в то время рассматривалась как единый и абсолютный
способ разрешения всяких споров. Законы, устанавливаемые государством, характеризовались особой жестокостью: отрезание ушей,
отрубание рук были привычными и даже традиционными методами наказания.
Затем на ее место приходит монархия конституционная (ограниченная), а силой власти выступает большинство в правительстве, которое могло изменить ряд существующих традиций либо отменить их.
Дальнейшее совершенствование методов управления в государствах всего мира привело к тому, что в наше время, например в Англии, королева фактически не имеет распорядительного властвования и обладает сугубо представительскими функциями. Формирование каких-либо традиций властвования зависит от ряда факторов
развития всего общества.
Особенностью культурологического определения власти является то, что каждая форма правления несла и несет в себе свой культурно-исторический пласт развития человечества.
В нашей стране, начиная с 1917 года, власть была в руках «партийной верхушки», правда, последняя не несла никакой ответ16
ственности за свои «культурные» реформы и могла в угоду партийной идеологии уничтожить шедевры мировой культуры только
лишь потому, что они не соответствовали марксистско-ленинскому мировоззрению. Например, в борьбе с религией и верой власть
уничтожила тысячи храмов, превратив последние либо в склады
и клубы, либо в бассейны. Современное возрождение традиций –
это не возврат к старому и не дань прошлому, а, скорее всего, свобода самовыражения народа в рамках существующей демократизации общества.
Таким образом, с точки зрения культурологии, власть можно
определить как разновидность «символического посредника», наряду с языком, деньгами, а отношения признать субстанциональной ее основой. При таком подходе власть служит политическому
общению или взаимообмену между людьми. С этих же позиций люди рассматриваются одновременно как субъекты, так и объекты существующей власти. Люди сами творят культуру под руководством
верхушки (власти) и сами же являются потребителями своего творчества.
Современное исследование понятия власти явилось продолжением и развитием в свете новых эмпирических и теоретических изысканий основной линии, признанной «веберовской» линией классического анализа.
Вебер не ограничивал формы проявления власти исключительно
принуждением и насилием, признавая роль убеждения, влияния,
авторитета и т. п. Феномен власти анализируется им с различных
точек зрения: психологической, социологической, политической,
этической. Этот многосторонний подход в дальнейшем распался
в западной политической науке и философии на множество дивергирующих подходов, сконцентрированных на каком-либо одном
аспекте власти – психологическом, социальном или политическом.
Одни исследователи рассматривают власть, прежде всего, как
политическую категорию, которая не может быть применена к индивидуальным отношениям.
Сторонники более широкого подхода к изучению власти предлагают одновременно признать также существование индивидуальной формы власти, отличной от политической, но имеющей с ней
определенное сходство. Т. Парсонс, например, усматривает суть индивидуальной власти в том, что она выражает отношение господства одного индивида над другим посредством манипулирования
позитивными и негативными санкциями. Это отношение, по Парсонсу, может быть сравнимо с обменом в экономической области,
17
посредством которого стороны взаимно предлагают друг другу материальные блага или инструментальные услуги. Очевидно, что
в данном случае Парсонс проводит параллель между природой и ролью власти в политической сфере и властью денег в экономике.
Наконец, третья категория политологов и политических философов полагает, что власть во всех ее формах представляет единый
феномен. Так, Г. Лассуэлл и А. Каплан уделяют большое внимание
проблеме соотношения политики и психологии.
3. Концептуальное понимание власти и его особенности
Действительно, концептуальное определение власти требует решения сложных гносеологических проблем как объективного, так
и субъективного порядка. Объективные трудности связаны непосредственно с объемом самого феномена власти, его противоречивостью и многообразием форм. Кроме того, сложность задачи обусловлена тем, что понятие «власть» давно укоренилось в разговорной речи, где постоянно смешивается с терминами «влияние», «угроза»,
«контроль», «физическая сила» и т. д., что создает проблему «разведения» терминов. И, наконец, проблемы власти затрагивают наиболее «интимные» аспекты общественной жизни, и далеко не всегда
субъект власти заинтересован в их объективном освещении, стремясь подчас скрыть или мистифицировать реальное содержание
властных отношений, ограничить возможности их научного исследования. (Небезынтересно отметить, что среди наиболее известных общественности произведений «сильных мира сего» практически отсутствуют откровения относительно технологии и методов
своего господства. Исключение составляет, пожалуй, произведение
Н. Макиавелли «Государь».)
Об этом достаточно убедительно свидетельствует советский исторический период развития общества. В нашей стране изучение
проблемы на протяжении многих лет практически отсутствовало,
власть оставалась заповедной зоной для исследователей. Само понятие «власть» не имело самостоятельного места в системе социально-философских категорий, его обычно отождествляли с понятием «государственная власть». Впервые оно было введено в круг
исследовательских проблем в 1963 году в статье А. И. Королева
и А. Е. Мушкина.
Начиная с 80-х годов в работах ряда исследователей (А. Г. Аникевич, Н. А. Комлева, Н. И. Осадчий, Г. Г. Филиппов, В. В. Ильин,
А. И. Уваров, Б. А. Диденко, А. И. Соловьев и др.) появляются про18
блемные вопросы всестороннего анализа понятия «власть», однако
в силу ряда объективных причин, связанных, скорее всего, с существующим политическим режимом, недостатки в концептуализации власти имели место.
В современной литературе предлагается ряд советов по преодолению недостатков подобного рода. В частности, политологи московской школы предлагают принять за аксиому следующее положение: власть – это «многоголовое существо», у нее множество «лиц».
Поэтому понятие власти в своем теоретическом выражении не может иметь строго сформулированной дефиниции, а представляет собой систему взаимосвязанных суждений. Исходя из этого основными направлениями исследования должны стать, во-первых, поиск
главного (сущностного) «лица» или, следуя принципу дополнительности, двух сущностных взаимодополняющих друг друга «лиц»;
во-вторых, систематизация связи между различными «лицами»
власти; в-третьих, определение доминирующей роли одного лица
по отношению к другому, что естественным образом приведет нас
к определению власти через понятие силы.
Данная точка зрения является нетрадиционной: в обществоведении, прежде всего советском, было предубеждение как к понятию
силы, так и к определению власти через социальную силу. В то же
время в политической литературе советского периода о власти как
о силе упоминается, когда речь идет о господстве социалистического образа жизни над капиталистическим, о господстве пролетариата, общественной собственности и т. д., но здесь необходимо подчеркнуть, что понятие силы относится к тем понятиям, которые требуют строгого разграничения с обыденными представлениями об этом
явлении.
В человеческом сознании традиционно сила фиксировалась как
причина движения, изменения, действия с нейтральным, а применительно к человеческому обществу – чаще всего с негативнооценочным содержанием. Первые попытки употребления теоретического понятия силы относятся к эпохе Возрождения, когда
отдельные явления природы стали сводить к лежащим в их основании силам. Однако его содержание, по существу, по-прежнему
базировалось на традиционных представлениях, обусловленных,
прежде всего, антропоморфным происхождением данного понятия. Поэтому широкое использование его во всех областях человеческого знания неизбежно приводило к тому, что объяснение причин тех или иных явлений с помощью силы строилось на тавтологических основаниях, за что справедливо критиковалось Гегелем,
19
а впоследствии Энгельсом. Вместе с тем, отвергая тот способ употребления силы как понятия, которым пользовалось естествознание,
ни Гегель, ни Энгельс не отрицали за ним вообще права на существование.
На наш взгляд, вполне допустимым является предположение,
что сила как понятие не может фиксироваться в сознании людей
только как причина движения и т. п., человек способен абстрактно мыслить, и уже это ему позволяет представить данное понятие
в самых разных формах и в самых разных философских предположениях. Например, представить, что определение основных параметров силы лежит в плоскости определенных средств, специфичных для различных видов материи, а также то, что сила обладает
качественной определенностью в каждой форме движения материи,
и поэтому совершенно неправомерно ни ограничивать силу уровнем
взаимодействия физических объектов, ни сводить ее к физическому насилию, имеющему место в отношениях между социальными
субъектами. Другими словами, понятие силы можно использовать
применительно к любому уровню движения материи, поскольку
наличие различных свойств силы обусловливает возможность осуществления ею роли субстанционально сущностной основы подчинения и убеждения выступающих, в свою очередь, в качестве всеобщего свойства власти.
В отличие от многих других понятий, связанных с властью или
близких ей по смыслу, понятие подчинения явно или скрытно присутствует фактически во всех концепциях власти, предложенных
мыслителями прошлого и настоящего. Уже первая теоретическая
концепция власти – концепция Платона – рассматривает власть
через отношения господства и подчинения. Наличие отношений
господства и подчинения Платон считал не только естественным,
но и необходимым явлением общественной жизни, распространяющимся на человека, на его душу и на его государственные отношения. В зависимости от непосредственного содержания отношений господства и подчинения и формы их проявления Платон выделяет разные виды власти. Эта тенденция сохраняется
и у Аристотеля, Гоббса, Гегеля, прослеживается она в работах современных исследователей. В западной политологии чаще используются термины «контроль за поведением (действиями)» и «зависимость».
Подчинение всегда предполагает отношение, стороны которого неравноправны, асимметричны, одна из сторон доминирует над
другой. Поэтому при характеристике властных отношений понятие
20
«подчинение» часто используется исследователями вместе с понятиями «господство» или «руководство». Власть со стороны субъекта
представлена господством, со стороны объекта – подчинением. Акцент в отношениях подчинения приходится не на взаимоотношения
сторон, не на изменение их в процессе взаимодействия (как в отношении силы), а на преобладание одной из сторон, вследствие которого другая попадает от нее в зависимость. Этот акцент в той или
иной степени проявляется во всех концепциях власти, в формулировках типа «власть одного субъекта над другим равна и основана
на зависимости Б от А», в определениях власти как способности детерминировать альтернативные действия, способности одних индивидов оказывать целенаправленное и предвиденное влияние на других и т. п.
Введение силы в понятие власти и выделение «подчиняющей силы» в качестве элементарной клеточки власти имеет большое эвристическое значение для исследования феномена власти.
Во-первых, власть, рассматриваемая как сила, представляет собой отношение, в котором стороны взаимодополняют и взаимоотрицают друг друга, т. е. находятся в состоянии противоречивого
единства. Из этого, прежде всего, следует, что власть нельзя рассматривать как нечто извне навязанное сторонам, находящимся
во властном взаимодействии. Кроме того, власть всегда зависит от
состояния обеих сторон и не может быть принадлежностью одного
субъекта, она в такой же мере объектна, как и субъектна. Очевидно,
исходя из этого Гегель и указывает, что народ имеет то правительство, которое он заслуживает. Как бы ни было обидно, но данное положение актуально, особенно на примере нашей страны.
Во-вторых, говоря о власти, нельзя не учитывать силу национального фактора, особенности традиций и менталитета каждого
народа, уровень коррумпированности предыдущей власти, наличие
партий, их силовые формы идеологизации определенной части людей, наличие силы «денежных мешков» (главных спонсоров любой
выборной кампании) и др. Учет всего этого позволяет согласиться
с мнением другого, более современного в плане актуальности классика – М. Вебера, который утверждает, что народ относится к власти в силу трех привычек: в силу рационального подхода, в силу тупой привычки и в силу состояния аффекта.
В-третьих, властное отношение несет и заключает в себе средства
собственной реализации. Власть вообще нельзя рассматривать вне
средств, обеспечивающих осуществление властного взаимодействия. Опосредование средствами имманентно, неотъемлемо от власти,
21
без него рассмотрение власти бессмысленно. Именно данная качественная определенность и составляет основу властного взаимодействия. Симптоматично, что исследователи, избегающие упоминания о средствах власти в процессе концептуализации понятия,
сразу же вспоминают о них, переходя к конкретному описанию ее
сущности.
Из этих пунктов вытекает важный вывод, касающийся диалектики взаимоотношений субъектов власти и средств власти: средства
власти определяются во взаимоотношениях субъектов и одновременно сами определяют эти взаимоотношения.
В-четвертых, власть как сила характеризуется конкретным
единством процесса и состояния. Поэтому она не может выступать
как нечто раз и навсегда данное, что и позволяет рассматривать
власть и как процесс.
В-пятых, как подчиняющая сила власть всегда представляет собой асимметричное отношение, даже в случае, если субъект и объект власти совпадают.
В-шестых, сила представляет собой «отрицательное единство
сторон существенного отношения», «тождественное с собой целое
как в себе-бытие» (Гегель); основание, связывающее части в целое и
одновременно само это целое как связь частей, определенных единством основания. Введение подчинения в это отношение вносит элемент асимметричности, и поэтому подчиняющая сила во власти
выступает в качестве основания, обладающего интегральными характеристиками, и в то же время является продуктом властного
взаимодействия: она представляет собой и цель, и результат власти,
т. е. ее системообразующий принцип. Естественно и закономерно встает вопрос о сфере распространения власти как силы или же, другими словами, о пределах применения понятия «власть» в его строго теоретическом значении. Известно, что в специальной литературе власть традиционно рассматривается только как взаимоотношение между людьми. Однако, по
мнению некоторых исследователей (например, О. М. Ледяевой), понятие власти применимо и к более широкому кругу явлений.
Таким образом, изучение понятия власти с целью выработки
определенной концепции предполагает изучение ряда сопутствующих проблем, а сама проблема, на наш взгляд, не имеет однозначного решения.
Анализируя различные подходы к определению самого понятия
«власть» и не претендуя на какое-либо новое оригинальное определение данного понятия, можно сказать, что доминирующей основой
22
понятия «власть» являются отношения между субъектом и объектом, разрешение которых и создает ситуацию господства и подчинения.
В создании ситуации господства и подчинения далеко не последнюю роль играет сила убеждения, причем преимущество власти
убеждения над властью силы в том, что убеждение – это обоюдный
процесс: власть убеждать есть власть достигать соглашения.9 Власть убеждать – возможно, уникальная сторона более широкой сферы власти, которой homo sapiens обладает наряду с другими
существами, – способностью общения посредством речи, символов и
знаков. Общением создаются и поддерживаются человеческие сообщества. Таким образом, анализу понятия власти предшествует разработка теории коммуникации, или коммуникативных действий.
В самом деле, именно в этом направлении развиваются все современные концепции власти. Как бы ни отличались друг от друга
в иных аспектах концепции обществоведов и политических философов – Х. Арендт, Ю. Хабермаса, М. Фуко и А. Гидденса, все они
делают упор на коммуникативном аспекте власти.
4. Власть, коммуникация и общение: взаимосвясь понятий
Власть и коммуникация как понятия действительно имеют много общего, но для того, чтобы показать их взаимосвязь, необходимо
остановиться в самых общих чертах на понятии «коммуникация».
В «Философской энциклопедии» общее значение понятия «коммуникация» кратко определяется так: «Общение. Ср. коммуникативная функция языка, т. е. функция общения, обмена мыслями».10 В немецком «Философском словаре», выдержавшем в ГДР более десяти изданий, понятия Verkehr, обозначающего общение, нет
вообще, а понятие «коммуникация» определяется через три синонима: соединение, взаимосвязь, общение. В самом общем смысле
в немецком словаре под коммуникацией понимается скорее любой
обмен информацией между определенными системами или подсистемами этих систем, которые способны принимать информацию,
хранить ее, преобразовывать и т. п. Система, посылающая информацию, именуется отправителем, а принимающая ее соответственно – получателем. Что касается другого смысла термина «коммуникация», то правомерность его признается в экзистенциалистской
9 Бол Т. Власть // Цит. по: Райгородский Д. Я. Психология и психоанализ власти. Самара., 1999. С. 34.
10 Философский энциклопедический словарь. С. 21.
23
философии К. Ясперса, согласно которому «коммуникация – это
жизнь с другими, осуществляющаяся реально многообразными
способами».11 Нетождественность значения понятий «коммуникация» и «общение» отмечали многие исследователи – философы и психологи
(Е. Д. Жарков, К. К. Платонов, А. К. Уледов и др.), но одним из первых предложил различать эти понятия профессор М. С. Каган.
«Нельзя не заметить», – отмечает ленинградский философ
М. С. Каган, – «что в двух главных отношениях различаются общение и коммуникация. Первое состоит в том, что общение имеет
и практический, материальный, и духовный, информационный,
и практически-духовный, – характер, тогда как коммуникация
(если не иметь в виду другого значения этого термина, когда он употребляется во множественном числе и обозначает пути сообщения,
средства связи), является чисто информационным процессом – передачей тех или иных сообщений. Второе отношение – то, в котором
различаются общение и коммуникация, характер самой связи вступающих во взаимодействие систем. Поскольку в системе субектнообъектных отношений человек может выступать и в функции субъекта деятельности, и в функции ее объекта – предмета преобразования, познания или оценки, постольку и возможны, и необходимы
для полноты осуществления деятельности две ситуации».12 В качестве примера можно рассмотреть такую ситуацию. В учебной аудитории студент для профессора является объектом, в принципе равным любому другому присутствующему на лекции студенту. Учитывая, что лектор в той или иной мере должен быть психологом, изучаемая аудитория становится объектом исследования –
на сей раз объект познания – молодежь. В данном случае разница
между преподавательской деятельностью профессора и изучением аудитории как психолога несущественна. Общение профессора
и студента часто вообще не возникает либо происходит на периферии преподавательской деятельности – в ситуациях, в которых преподаватель может увидеть в студенте творческую личность, такого же субъекта, каким является он сам (например, филателиста),
и вступить с ним соответственно в отношения общения.
По мнению М. С. Кагана: «Коммуникация есть информационная связь субъекта с тем или иным объектом – человеком, живот11 Philosophisches Worterbuch. 11 Aufl. Leipzig, 1975. Bd..1.S.640.
Каган М. С. Мир общения: Проблемы межсубъектных отношений. М., 1988.
С. 144.
12 24
ным машиной. Она выражается в том, что субъект передает некую
информацию (знания, идеи, деловые сообщения, фактические сведения, указания, приказания и т. п.), которую получатель должен
всего–навсего принять, понять, (правильно декодировать), хорошо усвоить и в соответствии с этим поступать. Получатель информации и является в подобных случаях объектом, ибо отправитель
на него смотрит как на пассивный (не в энергетическом смысле,
а в смысле чисто информационном) приемник, хорошо настроенный, точно и надежно работающий. Потому-то в принципе безразлично, является ли таким приемником человек, животное или техническое устройство, и там, где можно заменить первого последним,
это и делается, например в автоматически действующих космических системах.
Радикально иное положение возникает тогда, когда отправитель
информации видит в ее получателе субъекта, а не объекта, ибо
в этом случае он исходит из того, что данная информация адресуется такой системе, которая индивидуально своеобразна, активна
в силу своей уникальной природы, и соответственно должна переработать получаемую информацию, становясь партнером ее отправителя в их общем деле – в совместной выработке результирующей
информации. Иначе говоря, в общении нет отправителя и получателя сообщений – есть собеседники, соучастники общего дела.
В коммуникации мы имеем дело с процессом однонаправленным, информация течет только в одну сторону, и – по законам,
установленным теорией коммуникации, – количество информации
уменьшается в ходе ее движения от отправителя к получателю.
В общении информация циркулирует между партнерами, поскольку оба они равно активны и потому информация не убывает, а увеличивается, обогащается, расширяется в процессе ее циркуляции».13
Структура первого типа информационной активности, следовательно, асимметрична: отправитель – послание – получатель,
а структура второго типа активности – симметрична и предполагает субъектно-объектную взаимосвязь.
Несмотря на очевидность различий между понятиями «общение» и «коммуникация», следует заметить, что такое различие
в большей степени определяется теоретически. Между тем более детальное исследование термина коммуникация (например, выделение уровней), показывает, что оба термина имеют больше сходства,
чем отличий.
13 Каган М. С. Указ. соч. С. 146–147.
25
Во-первых, общение является неотъемлемой составной частью
коммуникации как первой ступени коммуникативного процесса.
Во-вторых, разновидности коммуникации (межличностная,
групповая, массовая) основываются на общении.
В-третьих, само коммуникативное общение предполагает несколько уровней: физический, психологический, социальный, интеллектуальный или информационный.
В-четвертых, исследование моделей политической коммуникации, представленных такими исследователями, как Г. Лассуэлл,
К. Шеннон, У. Уивер, М. Дефлер и другими, значительно расширяют общее представление о коммуникации как понятии.
Наконец, исследуя отличительные признаки понятий «общение»
и «коммуникация», мы приходим к тому, что в основе всех процессов, происходящих в социальной сфере общества, лежит общение
и коммуникация, особенно когда речь идет о власти во всех ее проявлениях. «Общение – это процесс выработки новой информации,
общей для общающихся людей и рождающей их общность (или
повышающей степень этой общности)».14 Именно в этом определении, на наш взгляд, обнаруживается коммуникативность власти,
а в качестве примера можно использовать обыденную ситуацию отношений между водителем и регулировщиком. Находясь на перекрестке, регулировщик с помощью свистка, жеста и т. д. заставляет
шофера сделать то, чего тот сам не сделал бы: остановиться или повернуть направо и т. д. В данном случае регулировщик дает команду
и не важно, как отреагирует на это водитель, но это – команда (приказ) – директивный аспект власти, а не просьба или предложение. Регулировщик применяет свою власть, находясь лицом к лицу с шофером, но сам акт повиновения уже содержит в качестве существенного
элемента признание данного приказа. Несмотря на то, что коммуникацию нельзя понимать лишь как речевое взаимодействие, однако
сам коммуникативный принцип остается важным и, очевидно, незаменимым способом действия механизма влияния. Без общего лексикона не было бы ни общения, ни возможностей применения власти.
Конечно, властью можно воспользоваться и без общения. Тот
же полицейский мог бы с помощью дубинки или пистолета заставить водителя выполнить приказ. Но тогда подобное нельзя назвать
применением власти: это – акт насилия. Если человек, будучи облеченным властью, угрожая кому-либо, прибегает к насилию, то в
этом случае мы наблюдаем не применение власти, а ее отсутствие.
14 26
Каган М. С. Указ. соч. С. 149.
Здесь необходимо заметить, что акт насилия и факт применения силы не тождественны по сути, поскольку факт применения силы может иметь правовую основу, а насилие в любом проявлении законным быть не может. Именно на данном пункте сходятся такие не
похожие друг на друга исследователи, как Арендт, Хабермас, Фуко
и другие.
Все политические институты, утверждала Арендт, суть проявления и воплощения власти; они окаменевают и рассыпаются, едва
только живая народная сила перестает их поддерживать. Обладание властью политическими институтами есть в данном случае не
что иное, как способность человека (партии, института) действовать
от лица народа, сознавая моральную ответственность. Долговечность политических институтов связана, прежде всего, со способностью власть имущих быть в высшей степени коммуникабельными
по отношению к народу.
Особенности коммуникативного изменения власти можно проследить на примере анализа общеизвестных политических режимов: авторитаризма, тоталитаризма и развивающейся в настоящее
время демократической формы правления с возникновением новой
формы власти – местного самоуправления.
Таким образом , анализируя существующие полисемантические
подходы в понимании и определения власти можно сделать следующие выводы:
– власть как философская категория всегда предельно абстрактна и проявляется в виде отношений между «А» и «Б»;
– основная роль такой категории заключается в том, чтобы
выступать посредником в ситуациях взаимоотношений между
людьми;
– наличие коммуникативных форм общения придают власти соответствующий характер её проявления.
Актуальность проблем исследования власти можно проследить
на примере любого государства, особенно на примере нашей российской действительности, где на протяжении веков страна переживает две напасти – «внизу – власть тьмы, а наверху – тьма власти».
Вопросы для самопроверки
1. Назовите аспекты власти и их особенностм.
2. Приведите примеры научно-классического понимания власти.
3. Как понять: власть – «многоголовое существо»?
4. В чем актуальность исследований власти на примере российской действительности?
27
Литература к главе 1
1. Шанхалов Ф. И. Философия власти. М., 2011.
2. Концептуальная власть: миф или реальность? (Библиотека
концептуальных знаний). Новосибирск, 2002.
3. Халипов В. Ф. Наука о власти. Кратология: учеб. пособие. М.,
2008.
4. Шестопал Е. Б. Политическая повестка дня российской власти и её восприятие гражданами // Полис. 2011. № 2.
28
Глава 2
Власть и политическая коммуникация
1. Коммуникация как понятие
Использование концепта коммуникации в социально-политических исследованиях позволяет раскрыть многие таинства политической жизни, ее многочисленные противоречия и загадки, описать
тонкие оттенки развития этой сложнейшей общественной сферы.
Кроме этого такой подход позволяет «схватить» исторический смысл
и особенность наступившей постиндустриальной эпохи, по-новому
осмыслить организацию власти и политического общества в целом.
Коммуникация является главным механизмом, с помощью которого реализуется власть в обществе, но прежде чем приступить
к анализу данной проблемы, необходимо исследовать природу самой коммуникации, составляющей основу политического управления обществом.
Слово «коммуникация» происходит от латинского «communicatio»
или «communicare», что переводится соответственно первому варианту как сообщение, передача, согласно же второму – делать общим,
сообщать, связывать. В самом широком смысле слова под коммуникацией понимается передача информации от одной системы к другой посредством специальных материальных носителей, сигналов.
С точки зрения социальных наук, т. е. в более узком понимании,
коммуникация предполагает процессы социального взаимодействия, взятые в их знаковом аспекте. Другими словами, коммуникация предполагает передачу информации, идей, эмоций, навыков
посредством слов, картин, графиков и др. Кроме этого под коммуникацией понимается процесс, связывающий отдельные части мира
друг с другом. В настоящее время уже не вызывает сомнения, что именно коммуникация делает возможным функционирование и развитие всех
социальных систем, обеспечивая связь между людьми. Именно благодаря коммуникации происходит накопление и передача социального опыта, разделение труда и организация совместной деятельности, управление, распространение культуры. Кроме того, являясь
субъективным отражением объективных процессов реальной действительности, коммуникация обеспечивает развитие всех форм общественного сознания, в том числе и политического.
Проявление коммуникации в обществе можно представить на
разных уровнях, и в зависимости от контекста, в котором происходит
29
коммуникация, ее можно разделить на межличностную, групповую, массовую и социальную.
Межличностная коммуникация представляет собой такую форму коммуникации, при которой отдельные индивиды выступают
либо в роли отправителя, либо получателя. Характерной чертой
этого вида коммуникации является то, что он основан на психологическом взаимодействии субъектов коммуникативного процесса,
который представляет собой единый процесс общения. Между тем
межличностная коммуникация рассматривается с точки зрения таких процессов, как собственно коммуникативного, перцептивного
и интерактивного. Собственно коммуникативный процесс межличностной коммуникации состоит в обмене информацией между партнерами по общению, передаче и приему мнений и чувств. Перцепция охватывает процесс восприятия получаемой индивидом информации и формирования определенного отношения к ее содержанию
и источнику самой информации. Интеракция предполагает обмен
действиями между взаимодействующими сторонами.
Групповая коммуникация подразумевает общение в малых группах. Здесь действуют те же закономерности, что и в межличностной
коммуникации. Кроме того, появляются специфические черты, которые можно обозначить как появление феномена межличностного
влияния, группового целеполагания, процесса принятия группового решения.
Массовая коммуникация предполагает процесс распространения информации и влияния в обществе, с помощью использования
технических средств размножения и передачи сообщений. Особенность процессов массовой информации состоит в соединении централизованного, институционально организованного производства
информации с ее рассредоточением массовым потребителем.
Справедливости ради, следует заметить, что исследование коммуникации в зависимости от контекста стало довольно распространенным явлением в современной науке, однако коммуникативный
подход в исследовании общественных процессов – это незаслуженно забытая теория политической коммуникации, которая начала
формироваться еще в 20-е годы прошлого столетия.
Появление термина «коммуникация» в научной литературе
в начале XX века дало возможность исследователям и ученым самых разных областей науки широко использовать его в различных
смыслах. Им обозначают общение людей, обмен информацией в обществе, средства сообщений (транспортные коммуникации); этот
термин применим и к способам распространения и приема инфор30
мации (средствами коммуникации являются пресса, почта, кино,
телефонная сеть, радио и телевизионные системы, Интернет). Характерным признаком такого рода исследований является то, что
все они по сути своей базируются на общей социальной коммуникации.
Социальная коммуникация первоначально рассматривалась в контексте теоретических выкладок бихевиоризма, символического интеракционизма. Основатель бихевиоризма Джон Б. Уотсон в основу
коммуникации ставил не язык как систему, а сами речевые сигналы, манипулирование которыми дает возможность влиять на человека. Поведение человека он отождествлял с системой видимых
и латентных реакций по схеме «стимул – реакция».1 Бихевиористы
в радикальной форме свели все социальные процессы к взаимодействию между стимулами, действующими на человеческий организм,
и реакциями на них. Закрепление реакций подчиняется «закону
упражнения» – многократное повторение одних и тех же реакций
в ответ на одни и те же стимулы автоматизирует эти реакции.
Представители символического интеракционизма, в частности
Дж. Г. Мид, полагают, что в результате межличностного общения
упорядочивается и формируется социальная структура, а процесс
развития коммуникативных форм представляет собой социальное
развитие. В социальной психологии Дж. Мида центральным является понятие межиндивидуального взаимодействия, когда совокупность процессов взаимодействия конституирует общество и социального индивида одновременно. В этом случае действие индивида
воспринимается другими людьми опосредованно.
Как внутреннюю метафизическую «способность личности открывать в себе чувство другого» рассматривают коммуникацию
«персоналисты». Философ-экзистенциалист и писатель А. Камю
рассматривает общение индивидов не как «подлинное», а лишь
как акт, в котором проявляется одиночество каждого человека,
поскольку подлинное общение между людьми невозможно. Единственный способ подлинного общения, считает он, – это единение
индивидов в бунте против «абсурдного» мира.
В конце 40-х – начале 50-х годов XX века преобладали два подхода к изучению коммуникации. Первый, рационалистический,
базировался на концепции технологического детерминизма, в частности — теории информационного общества. Такой подход придает СМИ роль единственного стимула и источника социального
1 Watson. J. B. Behayiorism N. Y., 1925.
31
развития. Информация рассматривается расширительно как основа культуры и всех культурных ценностей.
Второй, иррационалистский, подход представлен понимающей
социологией, в основе которой лежит концепция взаимопонимания
между людьми. Здесь рассматриваются действия, ставящие своей
целью коммуникацию (сознательно использующие знаки) и не имеющие иной цели.
В британской и американской социальной антропологии при изучении процессов коммуникации внутри различных социальных
групп широкое распространение получил метод анализа социальных сетей. При таком анализе особое внимание обращалось на описание и исследование возникающих в ходе социального взаимодействия и коммуникации связей (сетей) различной интенсивности и
плотности. Использование этого подхода в социологии в определенной мере восходит к традиции социометрии Морено, которая у сторонников анализа социальных сетей приобретает структуралистскую и бихевиористскую окраску в силу того, что в расчет не принимаются субъективно-психологические факторы, подчеркивается
обусловленность человеческого поведения структурными образованиями, возникающими в ходе коммуникации.2 В настоящее время понятие «коммуникация» имеет три основные интерпретации. Во-первых, она понимается как средство связи любых объектов материального и духовного мира, т. е. как определенная структура. Во-вторых, это общение, в ходе которого люди обмениваются информацией. В-третьих, под коммуникацией
подразумевают передачу и массовый обмен информацией с целью
воздействия на общество и его составные компоненты. Социальная коммуникация изучается под разными углами зрения; подход
к ней зависит от принадлежности ученого к определенной научной
традиции, школе или некоторому направлению. Соответствующие
понимания коммуникации мы условно разделим на три группы.
Это понимания, сформированные на социальной, языковой и собственно коммуникативной основе. Понятие «социальная коммуникация» охватывает все эти три истолкования. Первый подход ориентирован на изучение коммуникативных средств ради их применения (реализации социальных функций коммуникации); второй
подход связан с проблемами межличностной коммуникации; третий – с проблемами воздействия массовой коммуникации на развитие общественных отношений.
2 32
См.: Современная западная социология. Словарь. М., 1990. С. 16–17.
Социологическое изучение языковой коммуникации основывается на концепции, согласно которой язык рассматривается как
социальное явление, как средство общения людей. Язык и речь
связаны с положением человека в обществе, условиями его жизнедеятельности. Социальная природа языка исследовалась еще
в XVIII веке: Д. Дидро и Ж. Ж. Руссо во Франции, В. фон Гумбольдтом в Германии и М. В. Ломоносовым в России. «Отцом» лингвистики текста считается швейцарский ученый Ф. Де Соссюр, который в начале XX века сделал свой знаменитый вывод о том, что понятия языка и речи, выражая в совокупности процесс общения, не
тождественны друг другу. По определению Соссюра, речь – это всеобщая способность говорить. Язык – это орудие речи, «социальный
продукт речевой способности», который не дан нам непосредственно, вне речи, являющейся конкретным воплощением определенного
языка в звуковой или письменной форме. «Курс общей лингвистики» Соссюра оказал влияние на лингвистов Мейе и Соммерфельта,
пражских структуралистов Карцевского, Трубецкого и Якобсона,
французских структуралистов Леви-Стросса, Ролана Барта, Жака
Лакана, Мишеля Фуко. Идеи Соссюра способствовали появлению
математической лингвистики, психолингвистики и семантики.
В Швейцарии, во Франции, в США и других странах вскоре стали
складываться различные школы и направления изучения речевых
коммуникаций.3
В России начало первых социологических исследований речи
и языка относится к 20-м годам ХХ века. Такие известные отечественные языковеды, как В. В. Виноградов (1895–1985), Е. Д. Поливанов (1891–1938), Б. А. Ларин (1893–1964), Г. В. Степанов
(1919–1986), Л. П. Якубинский (1892–1945), В. М. Жирмунский
(1891–1971) и другие, обратившись к изучению языка как средства
общения, рассматривали его на основе историко-материалистических принципов анализа общественных отношений.
В рамках социологического направления лингвистических исследований изучалась коммуникативная функция языка, связанная с социальным аспектом речевой деятельности, общения,
коммуникации. Другим источником теории социальной коммуникации является функциональная лингвистика, которая обосновала понимание языка как целенаправленной системы средств
выражения. Для социальной коммуникации наибольший интерес
3 См.: Реале Л., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней.
СПб., 1997. Т. 4. С. 590–593.
33
представляет функциональная дифференциация языковых средств
в их соотнесении с различными социальными функциями коммуникации. В коммуникативных ситуациях осуществляется варьирование языковыми средствами. В середине 60-х годов наряду с семиологией возникла социолингвистика – дисциплина, изучающая
вопросы, связанные с социальной природой языка, его общественными функциями, механизмом воздействия социальных факторов
на язык и той ролью, которую он играет в жизни общества. Социолингвистика в свою очередь стала основой для развития еще одного
направления – теорий социальной коммуникации.
2. Теории социальной коммуникации
В начале XX века наметились два подхода к изучению собственно коммуникативной основы социальной коммуникации. Первый
базировался на концепции технологического детерминизма. Наиболее известна теория информационного общества, идущая от работ
Д. Белла и З. Бржезинского. Средства информации рассматриваются в ней в качестве стимула и источника социального развития. Разработанная Беллом концепция постиндустриального общества, по
его мнению, делает излишней социальную революцию. Бржезинский в книге «Между двух веков. Роль Америки в технотронную
эру» с позиций технобюрократического утопизма излагает вариант
теории постиндустриального общества, в котором он отождествляет социально-экономическую и научно-техническую модернизацию
современного мира с его американизацией, а также обосновывает
претензии «новой интеллектуальней элиты» на политическое господство в «технотронном обществе».
В 80-х годах XX века под влиянием научно-технической революции, не изменяя своего социально-экономического содержания, получает развитие «теория информационного общества». В ней производство, распределение и потребление информации рассматривается как преобладающая сфера экономической деятельности
общества и придается излишне большое значение «информационному сектору» экономики, а информационная теория стоимости противопоставляется трудовой теории стоимости.
Второй подход основывается на концепции понимающей социологии, утверждающей, что основным результатом коммуникации
является взаимное понимание.
Идеи социального конструктивизма обоснованы в трудах американского ученого П. Бергера и немецкого социолога Т. Лукмана.
34
Т. Лукман в совместной с П. Бергером работе «Социальное конструирование реальности» разрабатывает феноменологическую версию
социологии знания, изучающую процессы и механизмы, с помощью которых возникают, функционируют, распространяются знания (информация) в обществе. Конструктивисты опирались на феноменологическую социологию австрийского философа и социолога
А. Шюца. Действие рассматривается Шюцем как цель осуществления коммуникаций. Он изучал процессы и механизмы, при помощи которых воспроизводится сама реальность. Ограниченность
индивидуального опыта, согласно его воззрению, преодолевается благодаря идеализациям, свойственным повседневному опыту.
Такой процесс приводит к формированию стандартизированной типологической структуры восприятия объектов. Для построения социальной коммуникации используется главный механизм (но не единственный) – язык.
Несколько иным направлением этой группы подходов является этнология коммуникации, которая рассматривается иногда как
часть этнической социологии (этносоциологии). Предметом последней являются процедуры интерпретаций, скрытые, неосознаваемые, нерефлексированные механизмы социальной коммуникации
между людьми. Все формы социальной коммуникации сводятся
к речевой коммуникации, к повседневной речи. В рамках этносоциологии коммуникации исследуются связи социокультурного
знания и речевых единиц. В собственно социологическом направлении выделяются социологические доминанты коммуникации,
а в этнологическом анализируются этнические факторы, обусловливающие социальную дифференциацию в коммуникации. Этносоциологи обращают внимание на то, что коммуникация между
людьми содержит более существенную информацию, чем та, что
выражена вербально, и подчеркивают наличие неявного фонового
значения коммуникации, подразумевающего смыслы молчаливых
действий, принимаемые участниками коммуникаций. По их мнению, социальная реальность приобретает смысл благодаря тому,
что в речевой коммуникации люди представляют значения своих
суждений в виде тех объективных свойств, признаков, которые они
придают реальности. Она рассматривается как поток неповторимых уникальных ситуаций.
Подчеркивая уникальность каждой ситуации повседневного общения, этносоциология отводит большое место механизмам рефлексии в работе познавательного аппарата: рефлексия, по сути дела, формирует когнитивные структуры различного уровня и повседневные
35
представления о социальной реальности, и социологические теории, вырастающие на почве обыденных представлений. Этнометодология основывается на определенных теоретических допущениях: 1) на отождествлении социального взаимодействия с речевой
коммуникацией; 2) на отождествлении исследования с истолкованием и интерпретацией действий и речи другого собеседника;
3) на выделении двух слоев в интерпретации понимания и разговора; 4) на отождествлении структурной организации разговора с синтаксисом повседневной речи.4
Истоки социальной коммуникации связаны с изучением социальных факторов, способствующих формированию социального
знания и оценочных категорий коммуникации. Само ключевое понятие «социальные коммуникации», являвшееся центральным для
социологии XX века, претерпело изменения. Сегодня оно применяется в трех методологических контекстах. Эти три подхода в определенных аспектах даже противоречат друг другу, что не позволило
до сих пор выстроить стройную теорию коммуникации.
Первый методологический подход базируется на классической
позитивистской методологии субъектно-объектных диспозиций.
Он представлен концепцией структурного функционализма, использует системный метод, концепции информационного общества,
технологического детерминизма, компьютерной футурологии и др.
Онтология социальных коммуникаций в данном подходе основывается на системных связях и функциях. Коммуникативные технологии ставят задачу сконструировать желаемый образ определенного
субъекта и социальные связи в системе. В управленческом аспекте данный подход можно сравнить с принципом классической кибернетики, предполагающим жесткий контроль поведения системы
и исключающим все ненужные взаимосвязи.
Второй подход, – неклассическая методология – основывается на
когнитивной модели субъектно-объектных отношений. Феноменологическая по своим истокам методология выделяет сферу интеракции (коммуникации) в качестве особого онтологического объекта.
Его изучение требует применения таких методов, как герменевтическая интерпретация смыслов, критическая рефлексия, рациональная реконструкция. Автор этой методологии философ Ю. Хабермас отдал предпочтение позитивной науке в изучении социальных
субъектов. Межличностные «интеракции» он рассматривает как
инструмент реализации практических интересов людей, как способ
4 36
См.: Современная западная социология. С. 422.
эмансипации, освобождения от экономических, политических и других влияний, искажающих коммуникации и играющих латентную
роль принуждения. Формирование «эмансипированного общества»
позволяет, по его мнению, вести разумный диалог всех со всеми. А это
не что иное, как основа для формирования гражданского общества путем развития коммуникативных отношений и их рационализации.
Хабермас отличает «истинные» коммуникации от «ложных», пытается обосновать «техническую рациональность» (перенести технические
средства и методы на область межчеловеческих интеракций).
Третий, так называемый постнеклассический, подход сводит
природу социального к субъектно-субъектным отношениям, т. е.
к принципу интерсубъективности и исключает (элиминирует) объектность. Общество рассматривается как сеть коммуникаций,
а коммуникации создают возможность для самоописания общества
и его самовоспроизводства (принципы самореферентности и аутопоэзиса Н. Лумана). Коммуникация предстает у него не как послушный объект управленческих решений, а как активная самоорганизующаяся среда. Простейшие социальные системы – «интеракции» –
формируются через взаимное согласование действий и переживаний присутствующих участников общения. Общество же охватывает все действия, достижимые для соотнесения друг с другом
в коммуникации. Само действие понимается как подлинный элемент социальной системы; оно производится и воспроизводится
в ней в соотнесении с иными действиями-событиями. Такое рассмотрение природы коммуникации выводит ее на новый уровень и придает ей социентальную роль.
Теория коммуникации прямо связана с теорией речевых (коммуникативных) актов, появлению которой предшествовала выдвинутая австрийским философом и логиком Л. Витгенштейном идея
множественности функций языка и его взаимодействий с жизнью.
Он представил программу построения искусственного языка, прообразом которого является язык математической логики. В середине 50-х годов английский философ, представитель лингвистической
философии Джон Остин заложил основы этой теории. В своей концепции Остин абсолютизировал точку зрения, согласно которой основная цель философского исследования – прояснение выражений
«обыденного» языка. Он выступал против неверного употребления
отдельных слов и выражений. Под «перформативными» высказываниями он понимал конкретное исполнение определенных намерений, а под «констатирующими» – высказывания, к которым применимы понятия истины и ложности.
37
В дальнейшем социальные факторы речевой коммуникации
продолжали развивать Дж. Серль, М. М. Бахтин, Н. Арутюнова.
Они изучали высказывания, в которых реализуется установка собеседника, что и позволяло выявить социальные факторы речевых
коммуникаций.
Направление, получившее название «критический анализ дискурса» (позднелат. discursus – рассуждение, довод), возникло на
основе критической лингвистики, которая сформировалась в Англии на рубеже 70–80-х годов и трактует язык как один из видов
«социальной практики» (Р. Фаулер, Г. Кресс, Ю. Хабермас). Дискурс определяется как цельный текст, актуализация которого обусловлена многими факторами, в том числе и социальными. Это
вид речевой коммуникации, ориентированной на обсуждение и обоснование любых значимых аспектов действий, мнений и высказываний ее участников. «Критический анализ дискурса» исходит из
того факта, что тексты являются результатом деятельности людей
в определенной социальной ситуации. Отношения коммуникатора
и реципиента обычно отражают разные модели социальных отношений людей. Коммуникативные средства на любом уровне функционирования также социально обусловлены.
Рассмотрение дискурса как логически целостной, опосредованной, социально обусловленной единицы коммуникации дает возможность представителям этого направления «неречевые языки»
(язык рекламы, мимики и жестов) рассматривать во взаимосвязи
с языком человеческого общения как основного способа коммуникации. Это создает основу для формирования целостной теории социальной коммуникации, включающей рассмотрение как вербальных, так и невербальных коммуникативных средств. Воздействие
социокультурных факторов на процесс коммуникации может изучаться с помощью ситуационных моделей. Такой подход используют современные авторы: П. Вундерлих, М. Хэллидей, Ю. Н. Караулов, Н. Л. Арутюнова, В. В. Петров и другие.
Задача интегрирования имеющихся теоретических положений
и результатов экспериментов может быть успешно выполнена только на основе единой теории, в рамках которой получает свое обоснование взаимодействие трех базовых составляющих социальных коммуникаций: социальной структуры, коммуникативных
систем и способов коммуникации. Теория коммуникации призвана дать целостное представление о закономерностях и существенных связях в различных типах и видах коммуникации. Ее методологическое обоснование включает в себя раскрытие структуры,
38
принципов построения знания, форм и способов познания, методов и средств деятельности. В эмпирических исследованиях особое
место занимает выбор методики анализа фактического материала.
В исследовании проблем коммуникации, прежде всего, используются социологические и психологические методы и инструментарий,
а также подходы, используемые в смежных науках. Недостаточная
разработанность всех аспектов теории коммуникации (теоретикометодологических, прагматических, прикладных) не позволила на
настоящее время сформировать целостное представление о коммуникации.
3. Классическая парадигма коммуникации Г. Лассуэлла
и её актуальность
Классическая парадигма коммуникации, основанная американским политологом Г. Лассуэллом в 1948 году, базируется на последовательном ряде вопросов, касающихся передачи информации: кто
передал, что передал, по какому каналу, кому и с каким результатом (эффектом). В социальной коммуникации доминирующим является коммуникативный аспект, а информационно-содержательный элемент выполняет вспомогательную функцию, т. е. в осуществлении социальных коммуникаций важно знать не только о том,
что используется, но и о том, кто участвует во взаимодействии, как
используются информация и связи, кому адресуется информация
и куда направлены коммуникативные связи.
Одной из заслуг Г. Лассуэлла в разработке его оригинальной теории массовой коммуникации является то, что он смог объединить
анализ различных уровней коммуникации в единой теоретической
конструкции. Особый интерес его подхода к анализу массовой коммуникации, как справедливо отмечает Р. А. Сабитов, представляется в том, что важнейшей функцией этого феномена ученый считает обеспечение единомыслия в обществе, разумного и всестороннего
циркулирования различных точек зрения. Действительно, до Лассуэлла коммуникативный процесс рассматривался исключительно
как межличностная коммуникация в рамках всего общества. Сведение коммуникации к процессу межличностного взаимодействия
исключало исследование макросоциальной структуры, под влиянием которой формируются межличностные отношения, существующие в ее пределах. В противоположность такому узкому подходу
в понимании коммуникации Г. Лассуэлл предпринял попытку
функционального анализа массовой коммуникации и тем самым
39
осуществил переход в своей коммуникативной концепции от микроанализа к макроанализу. Более того, благодаря такой постановке проблемы Лассуэлл тем самым заложил научную основу изучения коммуникации любого уровня как организационного управленческого процесса.5
Бурное развитие социальной мысли на рубеже ХIХ–ХХ веков,
особенно появление многочисленных социологических теорий, во
многом предопределили формирование повышенного интереса к проблеме коммуникации в обществе, выявив значительные проблемы
в изучении этой социальной сферы, и подготовили научный фундамент для всесторонней разработки коммуникативных концепций.
Особое место в интерпретации этого феномена отводится психологической социологии. Именно в ее рамках было положено начало
теоретическому, а затем и эмпирическому исследованию коммуникативного процесса и тесно связанных с ним общественного мнения
и массовых коммуникаций.
В конце ХIХ века ученые пришли к выводу, что ни психология
индивида, ни абстрактный «народный дух» не способны дать ключ
к пониманию социальных процессов. Основное внимание начинает
привлекать изучение непосредственно явлений группового, массового поведения и тех социально-психологических механизмов, которые делают возможным передачу социальных норм и верований
и адаптацию индивидов друг к другу, осуществляющихся в процессе коммуникации.
Г. Тард, крупнейший представитель психологического направления в социологии, основатель теории подражания, подчеркивал
важность коммуникации в достижении духовного единства в обществе. Французский ученый утверждал, что совершенствование
средств общения способствует усложнению и обогащению личности. Подчеркивая иррациональную сущность «толпы», Г. Тард считал, что только в «публике» осуществляется межличностная коммуникация, где личность получает возможность самовыражения.
Ограничив социальный процесс рамками психологического взаимодействия, Тард выводил психологию и поведение индивида из
подражания вновь появляющимся внешним образцам, рассматривая их появление как продукт творческой активности индивидов.6
5 Более подробно см.: Сабитов Р. А. Политический анализ теории коммуникативного процесса Г. Лассуэлла и его роль в формировании информационной
политики. Краснодар, 1999. С. 4.
6 См.: История социологии в Западной Европе и США / Отв. ред. Г. В. Осипов.
М., 1999. С. 69.
40
Серьезный прорыв в понимании коммуникативного процесса осуществили отечественные психологи 70-х годов ХХ века (А. А. Брудный, Ю. А. Шерковин, А. А. Леонтьев и другие). Обобщая различные подходы к данному понятию в начале 80-х годов, А. Л. Свенцицкий в качестве основной приводит идею о том, что совместная
деятельность людей предполагает контакты между ними и обмен
необходимой информацией. Любая организация, включая и малую
группу, обладает соответствующей системой коммуникаций, которая обеспечивает обмен информацией между ее членами. Подводя
итоги рассмотрения многочисленных определений коммуникации
в нашей стране и за рубежом, Свенцицкий отмечает, что в них подчеркивается, прежде всего, «направленный характер передачи сообщения, основанного на определенной системе знаков, и восприятия данного сообщения как необходимые характеристики акта
коммуникации».7 Вместе с тем проблематика собственно политической коммуникации имеет свою специфику. Формирование и функционирование разнообразных идеологий, чувств, ценностей, политических
доктрин, официально декларируемых норм и оппозиционных оценок составляют особый политический процесс, суть которого состоит в том, что «за счет передачи и обмена сообщениями политические субъекты сигнализируют о своем существовании различным контрагентам и устанавливают с ними необходимые контакты
и связи, позволяющие им играть различные политические роли».8
Как видно из приведенного высказывания, преемственность в трактовке сущности коммуникации как обмена сообщениями, зафиксированная выше в определении Свенцицкого, сохраняется.
Известный американский политолог К. Дойч называл политическую коммуникацию «нервами правительства», а сообщения,
имеющие отношения к политике, – стимулами, которые вызывают то или иное политическое поведение. На самом деле политическая коммуникация как отдельный вид человеческой жизнедеятельности связывает самые разные части общества в единое целое.
Поэтому сущность и формы политических сообщений, циркулирующих в государстве и на международной арене, те представления,
которые они формируют, и образы, которые они вызывают, определяют стержень и качество политической жизни. Таким образом,
7 Свенцицкий А. Л. Понятие о коммуникациях и её основных характеристиках
// Организационная психология: кол. монография. СПб., М., 2000. С. 509.
8 Кисилев Н. Ю. Политическая коммуникация на рубеже столетий. М., 2002.
С. 15.
41
политическая коммуникация, с точки зрения психологической социологии является своеобразным социально-информационным полем политики. Новая коммуникационная стратегия, принятая 25-й Генеральной конференцией ЮНЕСКО в 1990 году, обращает внимание мирового сообщества на необходимость оказания помощи слаборазвитым странам в создании собственных информационных систем,
подготовке кадров, способных развивать информационные технологии, на разработку и осуществление мер по реализации прав граждан на информацию.
Функциональный подход к пониманию сущности СМИ основывается на рассмотрении конкретной доминирующей функции.
Доминирующим может быть как идеологический, так и материально-экономический фактор. Наибольший интерес представляют теории, акцентирующие внимание на функции политического контроля как выражения концентрации политической власти.
По мнению профессора Ч. Райта, главное отличие современных
коммуникативных систем – это их общественно-массовый характер. В варианте политической теории, наиболее полно использующем наследие классического марксизма (английские социологи
Г. Мердок и П. Голдинг), на первое место вышла роль политических
факторов в работе СМИ.
Теория массового общества описывает и объясняет патологию
общества; в ней социальные и личностные отношения рассматриваются с учетом возрастания роли масс в истории. В этой теории
в центре внимания находится взаимодействие различных социальных институтов; СМИ интегрированы в эти институты и поэтому
они способны оказать большое влияние на политические решения,
принимаемые органами власти.
Эта теория особо выделяет роль СМИ в формировании общественного мнения. На первой ступени анализа рассматриваются
политические особенности коммуникативных систем, на второй –
их функциональные проявления в зависимости от типологии политических условий, на третьей – результаты использования тех или
иных форм, структур, информационных процессов. Одним из пионеров проблематики массового общества является Г. Блумер. Массу он характеризовал как спонтанно возникающую коллективную
группировку. Его работы способствовали концептуализации определений массовой коммуникации и создали методологическую
предпосылку для установления теоретических ориентиров в исследовании массовой аудитории.
42
К разряду теорий, основанных на представлении о доминировании материально-экономического фактора, можно отнести концепции, ориентированные на классическое понимание роли СМИ.
«Массовой» называют социальную структуру, в которой человек
нивелируется, становясь безликим элементом. В социально-экономической сфере массовое общество связывается с индустриализацией и урбанизацией, стандартизацией производства и массовым потреблением, в сфере коммуникации – с широким распространением различных средств массовой коммуникации (СМК). Ч. Р. Миллс,
Э. Фромм, Д. Рисмен подвергают критике современное массовое общество за экономическое, политическое и социальное отчуждение,
централизацию власти и упадок автономии промежуточных организаций, конформизм массового человека, распространение стандартизированной культуры.
Рисмен рассматривает два типа характера, соответствующих
аналогичным типам общественного устройства: первый – «традиционно ориентированный, конформный», второй – «изнутри ориентированный», формируемый в индустриальном обществе, характеризуемом неразвитостью массовых коммуникаций, где ослабляются традиция, внутригрупповая коммуникация, контроль со
стороны первичных групп. Фромм разработал учение о социальных
характерах как форме связей между психикой индивида и социальной структурой общества. Миллс подверг критике концепцию
Парсонса об искусственном языке, которую считал ширмой, скрывающей нищету реального содержания. Т. Парсонс, А. Этциони
и Д. Белл не соглашаются с критическими оценками упомянутых
исследователей, данными в отношении как первичных групп и организаций, так и ценностных ориентаций индивидов, под влиянием которых происходит восприятие СМК. Парсонс рассматривает
человеческое действие как самоорганизующуюся систему, где используются символические механизмы регуляции (язык, ценности
и пр.), нормативные ценности (зависимость индивидуального действия от общепринятых норм). Д. Мартиндейл, Д. Белл, Э. Шиле,
анализируя социальные и культурные институты, утверждают, что
под влиянием массового производства и потребления, СМК происходит процесс становления однородности общества.
Критическая теория общества представляет собой разновидность неомарксистского (в большей части – немарксистского) подхода
к анализу социальных процессов. Она создавалась ведущими представителями Франкфуртской школы раннего периода (1930-е годы)
в Институте социальных исследований во Франкфурте-на-Майне
43
М. Хоркхаймером, Г. Маркузе, Т. Адорно. Одна из важнейших тем
их исследований – манипулятивные функции СМИ и их роль в идеологизации общества. В более поздний период франкфуртцы сосредоточили внимание на изучении массовой культуры как продукта
индустриального и постиндустриального общества и культурологического функционирования массовой коммуникации. В философской «критической теории общества» имела место попытка сочетать
почерпнутые у Маркса элементы критического подхода к буржуазной культуре с идеями гегелевской диалектики и психоанализа
З. Фрейда.
Теория гегемонии массовой коммуникации – система положений,
раскрывающих господствующую роль СМК в обществе, их возможности оказывать непосредственное и опосредованное воздействие на
сознание и поведение людей. Основой для разработки данной теории явилось положение критической теории о СМИ как мощном механизме, способном организовать изменения в обществе. Это, в свою
очередь, требует разработки и внедрения корпоративной информационной этики, не допускающей монополизма в информационном
бизнесе. Представителями этой теории стали французский социолог-политолог греческого происхождения Н. Пулантзас и французский философ Л. Альтюссер. Рассматриваются различные формы
отображения значимой для общества информации, а также механизмы, обеспечивающие формирование сознания масс и укрепление теоретических постулатов. Теория эгалитарной массовой коммуникации, разрабатываемая автором, исходит из постулата предоставления всем гражданам права равного доступа к СМК и права
выбора канала коммуникации для получения любой интересующей их формации. Разновидностью теории эгалитарной коммуникации является модель равных возможностей, которая предполагает кроме отмеченной возможности доступа к каналам коммуникации и интересующей информации возможность высказывания
в СМИ и направления в другие СМК любых нестандартных, спорных и даже контрастных точек зрения. Для защиты отмеченных
прав предлагается создание Федеральной комиссии по обеспечению
эгалитарности массовых коммуникаций. В 1969 году Ж. Д’Арси
впервые провозгласил необходимость признания права человека на
коммуникацию.
Советская социологическая школа разрабатывала теорию массовой коммуникации как вид социального общения. Одним из ее
постулатов является положение, согласно которому массовая коммуникация реализуется лишь тогда, когда люди обладают выра44
женной общностью социальных чувств и общим социальным опытом. Наряду с изучением духовной деятельности и общественного
мнения большое внимание уделялось идеологической пропаганде.
Наиболее существенные исследования социального аспекта массовой коммуникации были проведены под руководством Б. А. Грушина: изучалось влияние СМИ на формирование массового сознания
и общественного мнения. Под руководством Б. М. Фирсова были проведены исследования, главным образом, на материале телевидения.
Структурно-функциональные направления превратились в стройную теорию благодаря Т. Парсонсу и Р. Мертону. Согласно Р. Мертону все действия в обществе обусловлены его потребностями. Идеологические факторы при этом не рассматриваются, а СМИ были
представлены им как самоорганизующаяся и самоконтролируемая
подсистема, функционирующая в пределах установленных политических рамок. Согласно Парсонсу, каждая социальная система
имеет предпосылки адаптации, целедостижения, интеграции, воспроизводства и сохранения структуры. Еще Г. Спенсер считал, что
каждая часть структуры может существовать только в рамках целостности. Общество, с точки зрения структурных функционалистов, складывается из множества индивидов, их социальных связей, взаимодействий и отношений. Индивидуальные связи, действия и отношения в целостной системе образуют новое, системное
качество. В коммуникативистике структура и функции массовой
коммуникации рассматриваются с позиций системного подхода.
В соответствии с этой концепцией выделяются три основные функции коммуникативного процесса в обществе: контроль обществом
состояния окружающей среды для предупреждения возможных
разрушений в экологической системе; поддержание взаимосвязей
общества и природы; сохранение и передача следующим поколениям социально-культурного наследия. Структуралистские идеи и методы в коммуникативистике основаны на сравнительном анализе
механизмов передачи и усвоения информации в природных, общественных и автоматизированных технических системах.
Авангардистское направление в коммуникативистике – деконструктивизм. Некоторые авторы называют его постструктурализмом, поскольку его теоретические построения зиждятся на
трансформированной методологической основе структурализма.
Деконструкционалисты выступают против авторских прав на художественные произведения, мотивируя это тем, что так ограничивается творческий процесс. Они поддерживают идею вседозволенности и свободной реинтерпретации, апеллируя к принципам
45
алогизма, абсолютизации спонтанности и непредсказуемости экспериментов.
Современный социокультурологический подход к пониманию
массовой коммуникации и роли СМИ разрабатывается с позиций
интереса к человеческой личности, ее духовных и социальных потребностей. В связи с интегративными тенденциями в развитии гуманитарного и естественно-научного знания сейчас активно развиваются «гибридные науки». Такое новое научное направление
в социологии, как социономика (от лат. societas – общество и греч.
nomos – правило, закон), имеет своим предметом изучение общих
для всех гуманитарных наук законов, теорий, категорий, методов
и методик. Целью такого изучения является создание единой для них
теоретико-методологической основы, которая необходима в практическом использовании их результатов ради формирования и развития
социальной сферы и удовлетворения социальных потребностей людей. Социономика призвана выделить все общее, что есть у разных
гуманитарных наук и сыграть в отношении их коммуникативную
роль, а в перспективе должна претендовать на роль интегральной
гуманитарной науки.
Авторы концепции свободного потока информации, являющиеся сторонниками Нового международного информационного и коммуникационного порядка, выступили с призывом относиться к информации как к социальному благу и продукту культуры, а не как
к предмету материального потребления и торговли. Они считают,
что прежде чем начать изучение влияния информации на различные социальные группы, необходимо провести анализ положения,
которое та или иная группа занимает в культурной сфере общества.
Наиболее последовательное отражение культурологическая сфера
нашла в работах Т. Адорно, в которых было показано негативное
воздействие на личность со стороны стереотипов массовой культуры, распространяемых посредством СМК. Адорно сделал попытку
замерить мобильность типов личностей, сформированных под влиянием стереотипов телепередач.
С противоположным взглядом на роль массовой культуры в обществе выступила Бирмингемская школа, одним из наиболее авторитетных представителей которой является С. Холл. Его последователи попытались более тщательно исследовать роль СМИ в процессе взаимодействия массовой культуры и различных социальных
структур, представляющих субкультуры молодежи, рабочих, этнических меньшинств и др. При этом подчеркивается позитивная, интегрирующая роль массовой культуры.
46
Основные тенденции в развитии культуры путем анализа ее текстовых моделей, а не деятелей (представителей) культуры и искусства исследуются направлением методологического коллективизма.
Культурологическую теорию коммуникации представляют канадский социолог и публицист X. МакЛюэн и французский социолог
А. Моль. МакЛюэн утверждал, что СМК формируют характер общества, а массовая культура приобщает человека к духовным ценностям. В «глобальной деревне» с помощью электронной коммуникации организуется свободное общение людей. Исторически развивающиеся системы культуры МакЛюэн разделял на устную, письменную
и аудиовизуальную, считая главным для решения задачи успешного
взаимодействия людей изучение коммуникативных средств. При чтении книги, подчеркивал он, люди думают линейно и последовательно,
а при чтении электронной информации «мозаично», через интервалы.
Эта привычка укореняется и при чтении книг, когда они просматриваются «по диагонали», для того чтобы выловить интересующую информацию. «Мозаичность» культуры, создаваемой при помощи СМИ,
изучал и Моль. Теории обоих исследователей трактуют создаваемую
СМИ культуру как новый этап социального общения.
Культурологическое направление в коммуникативистике ставит
задачу изучения комплекса различных явлений в глобальном информационном пространстве для поддержки культурно-просветительских функций вещательных средств коммуникации, повышения их
роли в сохранении языковых и литературных ценностей в многообразии национальных культур. Концепция культурного плюрализма обосновывает необходимость сохранения множества этнических культур
в противовес «культурному колониализму». Теории нонкоммуникации
придерживаются культурологи деструкционалистской ориентации.
Они оценивают коммуникативные возможности СМИ пессимистически. Нонкоммуникационисты осуждают современные СМИ за манипулирование сознанием аудитории, за превращение ее в инертную
и безвольную массу, за увод людей в миражи, за приведение их к отказу от волеизъявления и обновлений в коммуникативных процессах.
4. Политическая коммуникация и особенность её проявления
в рамках информационного общества
Широко используемый сейчас термин «информационное общество» применяется для обозначения особого вида общественной
формации, поздних разновидностей постиндустриального общества и нового этапа развития человеческой цивилизации. Наиболее
47
яркие представители этого направления – А. Турен, П. СерванШрайбер, М. Понятовский (Франция), М. Хоркхаймер, Ю. Хабермас,
Н. Луман (Германия), М. МакЛюэн, Д. Белл, А. Тоффлер (США),
Д. Масунда (Япония) и другие. В качестве основного условия формирования информационного общества рассматриваются высокотехнологичные информационные сети, действующие в глобальных
масштабах. Информация как основная социальная ценность общества является и специфическим товаром.
Основой теории информационного общества является концепция постиндустриального общества, разработанная Д. Беллом.
В виде теории информационного общества доктрина получила широкое развитие в период компьютерного бума 1970–1980-х годов.
Культуролог О. Тоффлер в книге «Третья волна» сделал заявление о том, что мир вступает в новую, третью, стадию цивилизации,
в судьбе которой решающую роль будут играть информационные
демассированные средства связи и основу которой будут составлять
компьютерные системы, соединяющие частные дома со всеми заинтересованными субъектами коммуникаций.
Сегодня уже смело можно заявлять, что человечество в начале нового тысячелетия вступило в четвертую стадию развития,
а «четвертая волна» способна захлестнуть весь мир не только бесконтрольными коммуникациями, но и окончательно оторвать человека от его природной сущности и межличностного общения, перенеся его в виртуальную сферу.
Решение задач интегрирования имеющихся теоретических положений и результатов экспериментов для сохранения традиционных социальных коммуникаций может быть успешно выполнено только на основе единой теории, в рамках которой получает свое обоснование взаимодействие трех базовых составляющих социальных коммуникаций:
социальной структуры, коммуникативных систем и способов коммуникации. Теория коммуникации призвана дать целостное представление
о закономерностях и существенных связях в различных типах коммуникации. Слабая разработанность всех аспектов теории коммуникации (теоретико-методологических, прагматических и прикладных) не
позволила пока сформировать целостное представление о коммуникации как о структуре, явлении и процессе. Такая незавершенность исследования социальной коммуникации, возможно, объясняется активностью политологов и ученых в области политической коммуникации как более локальной проблемы в области политики. В этой связи
любопытным,на наш взгляд, является исследование политической
коммуникации, предложенное немецким ученым Н. Луманом.
48
Политика может делать только политику. Она может выстраивать и модифицировать свои собственные структуры, только производя собственные самореферентные операции. Политическая система воспроизводит себя через коммуникации, в то время как люди
репродуцируют себя как психологические системы через сознание.
И поскольку эффективно коммуницировать могут только сопрягаемые структуры, как отмечает Луман, то люди и социальные системы никогда не смогут по-настоящему найти общий язык. Таким
образом, политическая речь и политическая коммуникация представляют собой, согласно взглядам Лумана, «не человеческое действие» (keine menschliche Handlung).
Политическая коммуникация не укладывается в традиционную модель отправитель–получатель. Этот вид коммуникации действует как социальный механизм, воспроизводящий социальные
системы, в которые сам этот механизм непосредственно включен.
Политическая речь, составляющая содержание политической коммуникации, согласно Луману, обязана воспроизводить коммуникационную систему политики. Вся политика – это не более и не менее, чем коммуникация и только через коммуникацию она может
вводить в заблуждение как других, так и себя.9
Политическая речь как один из видов коммуникации стремится
к тому, чтобы сохранить свою целостность посредством своей внутренней дифференцированности. В соответствии с теорией Лумана такая
коммуникация включает три вида селекции, а именно: селекцию информации, селекцию сообщения и селекцию в плане понимания.
Все три вида селекции Луман рассматривает как социальные
процессы. Последующая логика такого теоретического подхода означает, что именно социальная система решает и определяет, что
включить в разряд информации, а что и в какой степени подать как
сообщение. Социальная система также решает, какой аспект политической риторики оказывает воздействие на реципиента в плане
понимания, а что следует рассматривать как непонимание или неправильное понимание. Проблему понимания Луман анализирует
в контексте так называемых присоединительных операций социальных систем, в результате которых понимание становится тем,
что в коммуникативном действии рассматривается фактически как
присоединительная коммуникация.10 9 См.: Юдина Т. В. Теория общественно-политической речи. М., 2001. С. 30.
же.
10 Там
49
Такая тождественность политики и коммуникации вряд ли допустима. Скорее всего, в языковом оригинале речь идет о политике
и коммуникации как о категориях, дополняющих друг друга. При
этом бесспорным является то, что политическая речь призвана воспроизводить коммуникационную систему политики, будучи формой выражения коммуникационного общения между людьми.
Общеизвестно, что политика не существует вне человеческой деятельности и различных способов взаимодействия ее носителей,
вне коммуникационных процессов, связывающих, направляющих
и инновациирующих общественно-политическую жизнь. Политическая коммуникация выступает своеобразным социально-информационным полем политики. Ее роль в политической жизни общества сопоставима, по образному выражению французского политолога Ж.-М. Коттрэ, со значением кровообращения для организма
человека.11
Началом изучения явлений политической коммуникации в развитых странах можно считать исследования пропаганды в период
первой мировой войны. Фундаментальные работы в этой области,
равно как и сам термин «политическая коммуникация», появились
в конце 40-х – начале 50-х годов. Выделение исследований политической коммуникации в самостоятельное направление на стыке социальных и политических наук было вызвано демократизацией политических процессов в мире во второй половине XX века, развитием кибернетической теории, возникновением и возрастанием роли
новых коммуникационных систем и технологий.
Одно из наиболее полных толкований сущности политической
коммуникации было предложено Р. -Ж. Шварценбергом. Он определил это понятие как «процесс передачи политической информации, благодаря которому она циркулирует от одной части политической системы к другой и между политической системой и социальной системой. Идет непрерывный процесс обмена информацией
между индивидами и группами на всех уровнях».12
Профессор Массачусетского технологического института Л. Пай
подчеркивал, что «политическая коммуникация подразумевает не
одностороннюю направленность сигналов от элит к массе, а весь диапазон неформальных коммуникационных процессов в обществе,
которые оказывают самое разное влияние на политику. Политиче11 См.: Cottret J. M. Gouvernants et gouvernes. La communication politigue. Haris.
1973. P. 9, 112.
12 Шварценберг Р. Ж. Политическая социология: в 3 ч. М., 1992. Ч. 1. С. 174.
50
ская жизнь в любом обществе невозможна без устоявшихся методов
политической коммуникации».13 Известны три основных способа коммуникации: через неформальные контакты, общественно-политические организации (институты), СМИ. К ним можно отнести и особые коммуникативные
ситуации или действия (выборы, референдумы и т. п.). Как отмечают авторы англо-американского «Словаря политического анализа»: «В политической коммуникации – обыкновенно имеют дело
с написанным или произносимым словом, но она может происходить и при помощи всякого знака, символа и сигнала, посредством
которого передается смысл. Следовательно, к коммуникации надо
отнести и символические акты – самые разнообразные, такие как
сожжение повестки о призыве в армию, участие в выборах, политическое убийство или отправление каравана судов в плавание по всему свету. В значительной своей части политическая коммуникация
составляет сферу компетенции специализированных учреждений
и институтов, таких как СМК, правительственные информационные агентства или политические партии. Тем не менее она обнаруживается во всякой обстановке социального общения, от бесед
с глазу на глаз до обсуждения в палатах национального законодательного органа».14
Сущностной стороной политико-коммуникационных процессов
является передача, перемещение, оборот политической информации – тех сведений, которыми в процессе конкретной общественнопрактической деятельности обмениваются (собирают, хранят, перерабатывают, распространяют и используют) «источники» и «потребители» – взаимодействующие в обществе индивиды, социальные
группы, слои, классы. Политическая информация представляет
собой совокупность знаний, сообщений о явлениях, фактах и событиях политической сферы общества. С ее помощью передается политический опыт, координируются усилия людей, происходит их
политическая социализация и адаптация, структурируется политическая жизнь.
Политическая коммуникация – это смысловой аспект взаимодействия субъектов политики путем обмена информацией в процессе борьбы за власть или ее осуществление. Она связана с целенаправленной передачей и избирательным приемом информации, без
13 Pye L. Political Communication // The Blackwell Enncyclopaedia of Political
Institutions. Oxford – n. y. 1987. P. 442.
14 The Dictinary of Political Analysis / Ed. J. C. Plano. R. E. Riggs. H. S. Rodin //
ABC – Clio. Canta Barbara USA – Great Britain. 1982. P. 112.
51
которой невозможно движение политического процесса. Посредством коммуникации передается три основных типа политических
сообщений: а) побудительные (приказ, убеждение); б) собственно
информативные (реальные или вымышленные сведения); в) фактические (сведения, связанные с установлением и поддержанием контакта между субъектами политики). Политическая коммуникация
выступает как специфический вид политических отношений, посредством которого доминирующие в политике субъекты регулируют производство и распространение общественно-политических
идей своего времени. В современных исследованиях политическая коммуникация
рассматривается как компонент, неотъемлемая составная часть политической системы общества, которая устанавливает связи между
институтами политической системы. Значение этой подсистемы велико, ибо люди, как известно, способны оценивать действия, в том
числе и политические, лишь при наличии определенного объема
знании и информации. Если в демократических обществах средства
массовой информации достаточно независимы, то в авторитарных
и тоталитарных они полностью подчинены правящей элите. В целом политическую коммуникацию можно охарактеризовать
как информационно-пропагандистскую деятельность социального
субъекта по производству и распространению социально-политической информации, направленную на формирование (стабилизацию
или изменение) образа мыслей и действий других социальных субъектов. Эта деятельность осуществляется при посредстве специфических социально-политических институтов – СМИ, роль которых сегодня рассматривается несколько в ином аспекте. До тех пор пока
весь информационный поток был преимущественно официальным
и однонаправленным, т. е. пока пресса, радио, телевидение информировали читателей и зрителей о принятых где-то решениях и событиях и тем самым воздействовали на аудиторию, термин «средства массовой информации и пропаганды» (СМИП) был совершенно
точным. Однако в последнее время стали уделять больше внимания
механизму обратной связи – реакции публики на увиденное и услышанное. Передача информации превращается тем самым в коммуникацию, взаимный обмен, общение с аудиторией. Поэтому субъект массовой информации правильнее будет тоже называть субъектом массовой коммуникации. Это логичнее также еще и потому,
что массовую информацию сегодня связывают в основном со средствами, которые ее распространяют – печатью, радио, телевидением, хотя массы производили социальную информацию на протяже52
нии всего своего исторического развития. Ведь журналистика или
СМИП – это всего лишь небольшая, хотя и существенная часть массовых информационных процессов. Это элемент в системе СМК, куда входят все виды массового общения – и технические, и устные. Принято различать два взаимодополняющих способа коммуникации: естественная коммуникация характеризуется прямой
связью между коммуникаторами и наличием «живого» текста, который может подвергаться изменениям в зависимости от моментальной реакции относительно небольшой по размеру аудитории;
техническая – наличием материально закрепленного текста, отсутствием прямой связи между коммуникаторами и наличием численно больших рассредоточенных аудиторий. При этом, несмотря на
стремительное развитие новых информационных технологий, естественная коммуникация по-прежнему играет весьма важную роль
в системе СМК. Межличностное общение – это тот микроуровень
массовой коммуникации, который оказывает существенное воздействие на микроуровень СМИП, кино, лекционную пропаганду
и т. д. Ведь информация официального субъекта массовой коммуникации принимается и успешно усваивается людьми только тогда, когда она положительно оценена неофициальным субъектом,
поддержана им. Любое важное сообщение, как правило, обсуждается и получает свою оценку в семье, трудовом коллективе, неформальной группе. Именно эта оценка, позиция близких человеку
людей больше всего влияет на его отношение к тем или иным официальным информационным источникам. Если у аудитории складывается стойкое отрицательное отношение к официальной информации, например, из-за замалчивания отдельных фактов, проблем,
то на эффективность и действенность СМИ в этом случае рассчитывать не приходится. Иными словами, межличностное общение
служит фильтром для усвоения официальной информации, дает ей
свою оценку и имеет решающее значение в политическом ориентировании личности.
Коммуникация в значительной степени зависит от социальных, политических и технических условий ее развития. В систему
средств массовой коммуникации (ССМК) обязательно входят две
подсистемы: тексты (от материально не закрепленных до материально закрепленных в символах, знаках, образах, звуках) и аудитории этих средств: от малых, сконцентрированных до численно
больших, рассредоточенных. Самой древней по времени возникновения является первичная система средств массовой коммуникации (ССМК-1) – она соответствует первобытному обществу, когда
53
носителем текста выступает сам человек, а главную роль играет
межличностное общение. Далее развитие этих подсистем идет синхронно: появление ССМК-2 соответствует периоду разложения
первобытной общины, когда появляются аудитория в собственном
смысле этого понятия и организаторы коммуникативного процесса,
происходящего преимущественно в форме собрания как действия;
возникновение ССМК-3 в период становления индустриального общества связано с развитием книгопечатания, материальным закреплением текста-письма, а ССМК-4 – собственно с комплексом СМИ
в эпоху развитых индустриальных и постиндустриальных обществ.
Разумеется, на практике указанные системы могут сосуществовать
и параллельно, в составе комплексов ССМК-1 – ССМК-2, ССМК-2 –
ССМК-3 и т. д., взаимодополняя друг друга. Уровень развития системы средств массовой коммуникации, особенности их использования достаточно полно характеризуют социально-информационную базу политической культуры, ее приоритетные цели. В свою
очередь, доминирующая политическая культура как бы «задает»
политико-коммуникативным процессам систему ценностных ориентаций, правил, образцов функционирования.
Массовая коммуникация, охватывая все многообразие социальных связей – межличностных, массовых и специальных – отражает и выражает культурные ценности субъектов политики, несет
в себе социально-политическую информацию как содержание,
включая процессы обмена этим содержанием, а также семиотические и технические средства, используемые в этих обменах, и технические каналы этих обменов. Коммуникаторы при массовой коммуникации целенаправленно формируют массовую аудиторию,
массовая коммуникация подразумевает также тесные развивающиеся взаимосвязи внутри массы, в свою очередь, воздействующей на коммуникаторов. В общем случае имеют место всесторонние
коммуникативные связи и отношения, которые неразрывно связаны с политической и общей культурой общества.
Между тем, как справедливо отмечает профессор А. И. Соловьев,
даже формальная логика подсказывает, что в различных областях
социальной жизни место и характер информационно-коммуникативных процессов отнюдь не одинаковы. Например, оборот информации, предстающей в виде «собственности» или «товара», продуцирует качественно иные контакты и взаимоотношения акторов,
чем оборот информации, выступающей как «ресурс власти». Поэтому политику уместнее рассматривать не в качестве одной из
многочисленных форм воплощения общесоциальной природы инфор54
мационно-коммуникативных обменов, а как особый тип общения
и контактных связей, возникающих в специализированной деятельности человека политического. В свою очередь концепт «политической коммуникации» описывает не универсальный, а уникальный тип коммуникативного процесса, которому присущи
собственные источники информационных контактов, особый тип
организации социальных взаимоотношений, специфические функциональные нагрузки в рамках общества, своя морфология, многократно опосредованный стиль общения макросоциальных групп
и ряд других свойств. Только такой, ставящий во главу угла предметный характер общения подход в состоянии высветить онтологические основания коммуникативных процессов в политической
сфере общественной жизни.15 Такой подход в рассмотрении политики, на наш взгляд, не позволяет отделить понятия «политика» и «политическая коммуникация». Основная причина в том, что если согласиться с мнением
Соловьева и рассматривать политику как особый тип общения, то
такого же рода общение мы обнаружим и в политической коммуникации. Кроме того, политическая коммуникация – это действительно уникальный тип общения людей при решении политических проблем. Сама политика – это искусство управления в самом
широком смысле этого слова, и политическое управление коммуникативного характера в большей степени связано с решением специфических политических проблем, а потому – это уникальный тип
коммуникативного процесса.
Учитывая вышеизложенное, правомерно утверждать, что политическая коммуникация есть частный случай успешной реализации информационных обменов, попыток коммуникатора (например, властных структур) вступить в контакт со своим контрагентом.
Таким образом, ее можно идентифицировать как форму общения,
установленную на основе направленной передачи информации, которая предполагает осмысленный ответ реципиента на вызов коммуникатора. Понятно, что подобная трактовка указывает на возможность трех ситуаций в информационном взаимодействии: предкоммуникативной, коммуникативной и посткоммуникативной. Учитывая, что коммуникация основывается на общении, можно
представить каждую из трех ситуаций в информационном взаимодействии на уровне шести взаимодействующих стадий.
15 См.: Соловьев А. И. Политическая коммуникация: к проблеме теоретической
идентификации // Полис. 2002. № 3. С. 6.
55
Предкоммуникативная ситуация – ориентировка в окружающей действительности. Выбор места встречи, расположение коммуникатора и реципиента, дистанция взаимодействия – пространственная ориентировка. Как видно, доминирующей основой первой
стадии предкоммуникативного общения выступает перцептивная
его сторона. Вторая стадия – привлечение внимания собеседников.
Задача коммуникатора – «навязать свое общение» реципиенту, используя для этого разнообразный арсенал «крючков»-приемов.
Коммуникативная ситуация предполагает появление осмысленного ответа реципиента и для этого на первой стадии важно использовать разнообразные элементы аттракции, что позволяет, по определению К. С. Станиславского, зондировать душу объекта. Здесь же
на второй стадии общения происходит обмен информацией и поиск
общей совпадающей точки зрения по заданной теме.
Посткоммуникативная ситуация – это результирующая форма
общения, когда на первой стадии возникает проблемная ситуация,
столкновение мнений и очень важно доминирующее мнение коголибо из общающихся сторон. Вторая стадия предполагает принятие собеседниками определенного решения на основе разработок
предыдущей стадии, осмысление значимости информативного сообщения.
Исходя из того, что политическая коммуникация обязательно предполагает обратную связь, нельзя не согласиться с мнением
Т. Дризе, видящей различия между коммуникацией и информационными процессами в том, что «если коммуникация – это отношение субъекта с субъектом с обратной связью, т. е. двунаправленной
связью, осуществляемой в режиме диалога, то информационные процессы однонаправлены и там диалог присутствует не обязательно.»16 Вместе с тем, как отмечает А. И. Соловьев, в истории можно найти множество примеров «униполярного» коммуникативного взаимодействия, когда власть просто информирует массы пассивных
и занятых своими частными проблемами индивидов либо политически «продавливает» решения, реализация которых не ассоциируется в сознании людей с их собственными интересами. В этих случаях интерпретация гражданами информационных сообщений –
это смысловой ответ народа на послание власти и он предопределен
самой идеологией существующего политического режима. Запланированное согласие как всеобщее «одобрям» не может быть вклю16 Дризе Т. М. Социальная коммуникация и фундаментальная социология
на рубеже ХХI века // Вестник МГУ. Сер. 18. Социология и политология. 1999.
№ 4. С. 93.
56
чено в структуру корректировки имеющихся планов партии и правительства. Одобрение на самом деле будет всеобщим, и в дальнейших директивах власти его представят как волю народа.
Как бы то ни было, в настоящее время приложение законов обращения информации к объяснению социальной коммуникации, по
сути, равнозначно интерпретации последней как некой целостности, внутренняя интегративность которой затмевает специфику отдельных ее сегментов (экономических, правовых и иных). При этом
попытка вычленить собственно политические параметры коммуникации отходит на второй план. Как отмечает Е. Ю. Кольцова, исследование социальной и политической сфер жизни по сей день затрагивает главным образом «устную коммуникацию и уровень единичных высказываний».17
Пожалуй, с этим трудно не согласиться, но нельзя не отметить
и то, что обращения исследователей к проблемам социально-политической коммуникации в последнее время обретают доминирующую актуальность.
Вопросы для самопроверки
1. Особенности коммуникативного общения в рамках социальной политологии. Приведите примеры.
2. Какова взаимосвязь бихевиоризма и символического интерракционизма ?
3. В чем сущность идей социального конструктивизма в трудах
П. Бергера, Т. Лукмана, А. Шютца?
4. Сущность классической парадигмы коммуникации Г. Лассуэлла.
5. Покажите взаимосвязь политики и коммуникации в условиях
информационной среды общества.
Литература к главе 2
1. Сирота Н. М., Мохоров Г. А. Субъекты политики: учеб. пособие. СПб., 2009.
2. Халипов В. Ф. Наука о власти. Кратология: учеб. пособие. М.,
2008.
3. Лукашина Ю. Политические технологии ХХ1 века // Власть.
2012. № 1.
4. Кравченко В. И. Власть и коммуникация: проблемы взаимодействия в информационном обществе: монография. СПб., 2003.
17 Кольцова Е. Ю. Теория массовой коммуникации // Социс. 1999. № 2. С. 28.
57
Глава 3
Политическая власть
1. Сущность политической власти
Объектом политологии является не всякая власть, а только
власть публичная, политическая, под которой понимается способность класса, группы или индивида создавать определенные отношения между собой и разрешать их, осуществляя свою волю. Основной вопрос политических отношений – это вопрос публичной власти, рассматриваемый, прежде всего, в плане проведения в жизнь
социально-политических интересов.
Отношение является политическим, если оно связано с реализацией социальных интересов и функционированием публичной,
т. е. политической власти. В связи с этим понятие политической
власти шире понятия государственной. Известно, что политическая
деятельность осуществляется не только в рамках государства, но
и в таких ассоциациях, как партия, профсоюзы, группы и т. д.
Государственная власть обладает монополией на легальное использование средств принуждения и формально играет роль арбитра в распределении благ. Существует опасность, что государственная власть будет распределять их в свою пользу. В связи с этим
в демократических обществах имеет место плюрализм и состязание
политических влияний различных субъектов политики (партии,
лобби, общественные движения и т. п. ), участвующих в процессе
принятия государственных решений, которые естественно шире решений политического плана. Государственная власть имеет определенные характерные черты. Bo-первых, осуществление власти происходит с помощью обособленного аппарата на определенной территории, на которую распространяется государственный суверенитет.
Во-вторых, эта власть имеет возможность использовать средства организованного и законодательно установленного насилия. В таком
виде государственная власть представляет собой наивысшее, наиболее полное выражение политической власти.
Сложность выяснения сущности власти, в том числе и политической, объясняется многообразием ее проникновения во все сферы общественной жизни. Проблема власти дает нам ключ к пониманию сущности политической системы, политических институтов,
политических движений. Особенностью исследования политической власти является то, что она как любая власть существует
в виде отношений, которые реализуются в интересах определенных
58
слоев общества. Во всяком обществе на определенном этапе его развития неизбежно возникают политические отношения, складываются и функционируют политические организации, формируются политические идеи и теории, но политическая власть возникает
невсегда.
История свидетельствует о том, что власть в условиях первобытнообщинного строя была не политической. По своей природе она
была непосредственно общественной властью. В качестве властвующего субъекта выступал род, а подвластными были все его члены.
Практически субъект и объект власти были тождественны. Власть
принадлежала обществу и использовалась для управления делами
общества. Никаких профессиональных управленцев, особых органов принуждения не существовало. Вся власть осуществлялась
непосредственно обществом. С возникновением же государства как
силы, регулирующей отношения между классами, власть становится политической. В настоящее время она является сложным и многомерным общественным явлением, поскольку доминирующим фактором такой власти выступает политика. Что же такое политика?
В переводе с греческого «politike» – искусство управления государством – деятельность, связанная с отношениями между классами, нациями и другими социальными группами, ядром которой
являются завоевание, удержание и использование государственной
власти. Как сфера общественной жизни политика включает также
политические идеи и соответствующие им учреждения, отношения
между классами.
В этимологии политика понимается как особого рода деятельность, регулирующая отношения членов общества, объединенных
в различные социальные группы и классы, с целью сохранения
определенной общественной структуры и организации, а также
с целью ее дальнейшего развития и совершенствования в интересах
как правящего класса, так и общества в целом.
С этой точки зрения можно, видимо, утверждать, что политика создавалась как относительно самостоятельная сфера общества.
В основе ее создания были, прежде всего, потребности людей.
На ранних стадиях человеческого общества, когда люди были
объединены кровнородственными связями, необходимости в политике не было. Это не значит, что внутри родов и племен не существовало властных отношений, что не было управления. Поскольку
в процессе организации общественной жизни между людьми складывались отношения руководства и подчинения, можно предполагать,
что власть в таком обществе уже существовала в виде отношений.
59
Естественно выбирались старейшины родов и племен, племена объединялись в более крупные общности – народности. Внутри последних выделялись группы людей по имущественному признаку, и появилась необходимость улаживать конфликты, возникающие из-за
материальных ресурсов и ценностей. Делать это с помощью прежних органов власти (старейшин, совета старейшин) становилось невозможным, поскольку конфликты возникали между большими
группами людей из-за территорий, касались распределения прибавочного продукта и т. д. В связи с этим возникла потребность в наличии некой иной «силы» организации общества для разрешения
конфликтов. Кроме того, со временем развития общества повышается уровень сложности взаимоотношений людей, приобретают большую значимость общественные проблемы, например защита своих
территорий от нападения со стороны других народностей. «Отсюда
следует, что всякое государство – продукт естественного возникновения, как и первичные общения: оно является завершением их,
в завершении же сказывается природа».1 Итак, необходимость урегулирования человеческих взаимоотношений, повлекшая образование публичных органов власти, а также социальных ассоциаций, где люди объединялись в целях защиты тех или иных интересов, породила политический уровень
общественных отношений. С появлением политики общество стало постепенно отходить от социальной организации, где его целостность и интеграция граждан осуществлялись на основе локальных
родственных связей людей, без четко выделенных функций управляющих и управляемых.
Почти одновременное появление в истории развития общества
таких явлений, как «государство» (сила, регулирующая отношения
между классами) и «политика» (искусство управления), могло породить расхожее мнение о власти как о силе, поскольку не существует универсальных приемов политического управления. В действительности правомочно говорить отдельно о государстве как
о некой «силе» и о политике как «силе управленческой». «Насилие
отнюдь не является нормальным или единственным средством государства – об этом нет и речи, но оно, пожалуй, специфическое для
него средство»,2 – отмечает М. Вебер. Политика, по мнению Вебера,
охватывает все виды деятельности по самостоятельному руководству, но за основу рассуждений Вебер не берет такое широкое пони1 2 60
Аристотель. Указ. соч. Т. 4. С. 378.
Вебер М. Изб. произв. М., 1990. С. 576.
мание и предлагает говорить о руководстве или оказании влияния
на руководство политическим союзом, то есть в наши дни – государством, которое и является единственным источником права и насилия.3 И тогда политика, по Веберу, «означает стремление к участию
во власти или оказанию влияния на распределение власти, будь то
между государством, будь то внутри государства между группами
людей, которое оно в себе заключает».4 Для понимания сущности политической жизни общества и политики как формы общественного сознания важно подчеркнуть,
что интересы одной группы общества неминуемо затрагивают положение иных общественных групп, что и предполагает вовлечение
в межгрупповые отношения людей некой «третьей силы» государства. Деятельность государства, направленная на разрешение всякого рода общественных проблем, является основой политических
отношений в обществе.
Между группами людей в обществе существуют политические
отношения, включающие в себя сочетание интересов экономически
господствующих групп с общими интересами населения. Такое сочетание интересов, как правило, носит противоречивый характер,
что определяет потребность во власти, основанной на праве применять насилие одной группы людей по отношению к другой посредством государства. Так возникает государственная власть. Политический характер общественных отношений предполагает, что
группы и общности должны избирательно оценивать свои властно
значимые интересы. Содержание политических интересов вырисовывается только в процессе специфической рефлексии, осуществляемой как группой в целом, так и каждым ее представителем
в отдельности. Сущность политического осознания социальных потребностей состоит в понимании групповой специфики интересов.
Иными словами, политическое осознание интересов группы не может быть реализовано без вмешательства государственной власти.
Политическое сознание готовит, оформляет социальные потребности групп для участия их в диалоге с другими субъектами и институтами власти. Значимость политического сознания состоит
в том, что от степени осознания политически значимых интересов непосредственно зависят границы политической сферы деятельности,
свойство политики проникать в другие области общественной жизни или, напротив, уступать место иным социальным регуляторам
3 Вебер М. Указ. соч. С. 576.
же. С. 645.
4 Там
61
человеческих отношений. Исходя из понимания политики как искусства управления неверно было бы полагать, что политика – это
область сознательных действий властных структур. Именно в политике чаще всего происходят действия не только стихийные, но и
крайне иррациональные. Например, что могла означать рокировка
лидера правительства (Черномырдин – Кириенко – Черномырдин)
в течение полугода (1998 г. ), так и осталось непонятным до сих пор.
Не менее интересное и загадочное явление мы наблюдаем сегодня
в предвыборной гонке за президентское кресло с предполагаемой
рокировкой (Путин – Медведев). Как писал великий русский философ Н. Бердяев, «...в русской государственности скрыто темное иррациональное начало и оно опрокидывает все теории политического
рационализма, оно не поддается никаким рациональным объяснениям. Действие этого иррационального начала создает непредвиденное и неожиданное в нашей политике».5
Таким образом, политическая сфера жизни общества возникает
в связи с реализацией таких интересов групп, которые затрагивают общественное положение социальных и национальных общностей и потому требуют вмешательства государственных или иных
институтов публичной власти. Отсюда политику можно определить
и как систему отношений между людьми, и как деятельность, которые возникают по поводу организации и использования государственной власти в обществе.
Существование политической деятельности немыслимо без наличия определенной системы политической власти. В самом общем
виде она представляет собой совокупность элементов, являющихся
официально признанными исполнителями политической власти.
Сюда входят государственный аппарат, политические партии, профсоюзы, различные общественные организации. Все они являются
главными составными элементами разветвленного и крепко спаянного системного целого, механизма, с помощью которого осуществляется политическая власть в обществе.
В политологических исследованиях по проблемам анализа структуры политики определились различные аспекты. Дифференциация подходов к рассмотрению структуры политики определяется целым рядом
факторов. Среди них более существенными, пожалуй, являются такие,
как сложность и многогранность самой политики как общественного
явления, а также специфика контекста того или иного исследования.
5 Бердяев Н. Судьба России: Опыты по психологии войны и национальности.
М., 1990. С. 54.
62
Не претендуя на полный и, тем более, системный анализ критериев выделения структурных элементов политики, рассмотрим
некоторые из них. В качестве основных критериев можно назвать
следующие: сущностный или субстанциональный, по сферам функционирования, по субъектам политической жизни, институциональный и др.
В соответствии с сущностным критерием речь идет о выявлении
основных элементов содержания политики как общественного явления. Это те самые грани, стороны, элементы политики, которые
выступают как необходимые, без которых политика не может быть
представлена как целостное явление. К таким элементам можно,
например, отнести политическую власть, политическую деятельность, политические отношения, политические потребности и интересы, политическое сознание (политическую психологию и идеологию), политическую культуру, систему политических институтов
и механизмов реализации власти.
Политика, политическая жизнь, формируется и функционирует во взаимодействии различных субъектов. Исходя из этого нельзя не учитывать и субъективный критерий выделения элементов
структуры политики. В качестве элементов, уровней политики
в этом плане можно рассматривать, например, общенародную политику, социально-групповую, классовую, национальную, политику
государства и общественных организаций, движений и объединений. Данная трактовка структуры политики, исходящая из субъективного критерия, несомненно, может быть уточнена, дополнена, но
она имеет право на существование.
Многие политологи указывают на необходимость учета особенностей методов, механизмов реализации политики в различных
сферах общественной жизни. Выделение различных уровней, компонентов политики в зависимости от сфер общественной жизни также представляет важное направление анализа структуры политики. Среди разновидностей политики следует назвать такие, как:
внутренняя и внешняя; экономическая, социальная; политика
в области государственного устройства и развития демократии, политика в духовно-идеологической сфере, правовая политика, военно-административная и др. Важно отметить, что системный анализ
политики как целостного действенного явления невозможен без
учета таких ее составляющих, как государство, политические партии и объединения.
Естественным и оправданным становится поэтому институциональный критерий структурного членения политики. В рамках
63
подобного подхода правомерно выделение таких элементов политической жизни, как государство, политическая система, политические партии, политическая организация, общественные организации, объединения, движения. Уже краткое перечисление
некоторых подходов к структурному анализу политики приводит
к признанию необходимости дальнейшего продолжения исследования структуры политики, выявления новых критериев и на их основе новых граней, элементов структуры политики. Внутренне структурированы и все виды политической деятельности, политического
сознания, политических институтов и т. д. Взаимосвязь всех элементов образует целостность политики как явления общественной
жизни, и это проявляется в самых различных формах. Например,
хорошо известно, что определяющими поведение человека факторами выступают в конечном счете экономические факторы. Однако
там, где проблема связана с государственной властью, экономические интересы действуют через политическое сознание, политические интересы, политические мотивы, порождая опосредованно те
или иные формы политической деятельности. Кроме этого, политическая сфера жизни обладает относительной самостоятельностью
и ей присущи свои специфические тенденции, закономерности
функционирования и развития.
Вероятно, в политической теории нет более сложного и запутанного вопроса, чем выяснение структуры властных отношений. Как
уже отмечалось, под понятием «власть» скрываются десятки различных смысловых оттенков, отражающих самые разные аспекты
и компоненты этого сложнейшего социального механизма. Большинство исследователей проблемы власти едины в том, что общепризнанным источником власти является сила. С этим можно согласиться, если «силу» понимать как понятие или категорию.
В чистом виде сила не всегда может выступать в качестве доминирующего аргумента, возможны варианты: сила интеллекта, сила
традиции, обычая, сила аффекта. В таком своем проявлении силовое воздействие всегда очевидно. Важно отметить, что независимо
от доминирующего аргумента, мы в любом случае приходим к тому, что власть есть присущее обществу волевое отношение между
людьми. Власть необходима, подчеркивал Аристотель, прежде всего для организации общества, которое немыслимо без подчинения
всех участников единой воле, для поддержания его целостности
и единства.6
6 64
См.: Аристотель. Указ соч. С. 376.
Политическая власть вторична по отношению к общей власти.
Она формируется в результате делегирования части прав и концентрации воли множества в одном субъекте. Однако политическая
власть не тождественна любой другой общественной власти. Политическая власть существовала, как известно, невсегда. В примитивных обществах, т. е. в обществах социально не структурированных,
общая власть еще не носит политического характера, так как нет
проблем, которые вызывают к жизни политику – проблем достижения согласия. Политическая власть возникает в обществе, где люди разделены разными интересами, неодинаковым положением.
В примитивном обществе власть ограничена родственными племенными связями, в то время как политическая власть определена пространственными, территориальными границами. Политической
властью обеспечивается порядок на основе принадлежности человека, группы к данной территории, социальной категории, приверженности идее. Пока в обществе отсутствует политическая власть,
не может быть жестких различий между управляющими и управляемыми, но появление такой власти всегда предполагает наличие
господствующего меньшинства – элиты.
Политическая власть возникает на основе соединения процесса
концентрации воли множества и функционирования структур (учреждений, организаций, институтов), взаимосвязи двух компонентов: людей, которые сосредотачивают в себе власть, и организаций,
через которые власть концентрируется и реализуется. В этом смысле политическая власть, являющаяся ядром политической системы
общества, ее организационным и регулятивным контрольным началом, определяет все другие институты и отношения в самой политической системе общества. Прямо или косвенно политическая
власть воздействует на развитие всех других общественных систем – экономической, социальной, духовной и др. К понятию «политическая власть», конечно, применимо общее определение власти через отношения, имеющие многочисленные формы проявления. Но вместе с тем политическая власть имеет, в отличие от других форм власти, свою специфику. Ее отличительными признаками
являются:
– верховенство – обязанность ее решений для всего общества и,
соответственно, для всех других видов власти. Она может ограничить влияние всех других форм власти, поставив их в разумные
границы, либо вообще устранить их;
– всеобщность (публичность) – политическая власть действует
на основе права от имени всего общества;
65
– легальность – признание власти и ее действий большинством
населения;
– моноцентричность – существование общегосударственного
центра (системы властных органов) принятия решений.
К числу отличительных признаков необходимо добавить:
– законность – деятельность власти в соответствии с принятыми
законами;
– конституционность – правомерность и законность существования данной власти;
– гласность – своевременное и открытое освещение происходящих событий в коридорах власти.
Нетрудно заметить, что появление политической власти связано с определенной формой цивилизованного развития общества,
с появлением государства, ряда политических организаций, партий, которые включены в единую политическую систему общества.
Эффективность работы последней в немалой степени связана с совершенствованием механизмов управления (искусством управления) в политической сфере жизнедеятельности людей.
Таким образом, понимая власть в самом общем плане как систему отношений (социальную форму движения материи), нельзя не
признать, что совершенствование форм власти предполагает наличие политики как искусства управления. Связующим звеном между властью и политикой выступает политическая деятельность.
В самом общем виде политическую власть можно обозначить как
одну из форм общественного сознания, которая, будучи нематериальной, все же оказывает непосредственное влияние на людей
в процессе их жизнедеятельности.
Осуществление политической власти в обществе происходит
с помощью особого политического механизма, главными составляющими которого являются господство, руководство, управление,
организация и контроль.
Господство основано на разделении общества на управляющих
и управляемых, т. е. тех, кто осуществляет политическую власть
и тех, по отношению к кому она осуществляется. Это отношение
предполагает определенную дистанцию между ними и подчинение
одних другим. В господстве всегда присутствует приказ, предполагающий его выполнение. Господство обычно получает законодательное оформление в государственно-правовых актах.
Руководство заключается в выработке и принятии принципиально важных для общества в целом решений, в определении его
целей, планов и стратегических перспектив.
66
Управление осуществляется через непосредственную практическую деятельность по реализации принятых руководством решений. Конкретной управленческой деятельностью занят обычно административный (бюрократический) аппарат, чиновничество.
Организация предполагает согласование, упорядочение, обеспечение взаимосвязи отдельных людей, групп, классов, других общностей людей.
Контроль обеспечивает соблюдение социальных норм, правил
деятельности людей и социальных групп в обществе. Контроль
также исполняет роль обратной связи, с помощью которой власть
следит за тем, какие последствия имеют ее управленческие воздействия.
Важную роль в механизме власти занимают процессы принятия и реализации политико-управленческих решений. Это предполагает проведение таких операций, как сбор и систематизация
необходимой информации, разработка на этой основе альтернативных предложений и проектов, формализация решения, т. е. придание ему обязательной силы. Формализация политических решений
осуществляется высшими государственными органами: парламентом и правительством. В современных условиях важнейшую роль
в подготовке, а затем и реализации решений играет чиновничье-бюрократический аппарат. Именно здесь, в канцеляриях и департаментах, осуществляется основная управленческая работа, принимаются практические решения. После того как принято решение,
наступает, пожалуй, самый ответственный момент в осуществлении власти – реализация властной воли. Несколько упрощая ситуацию, можно назвать четыре необходимых условия эффективного
решения намеченных целей.
1. Последовательная деятельность политического руководства
по выполнению поставленных целей. В случае необходимости может быть осуществлена в установленном порядке корректировка
принятого решения. Главное – не отступать от принятого решения
до тех пор, пока не будут реализованы его основные задачи.
2. Способность мобилизации средств, обеспечивающих максимальное использование ресурсов общества в процессе выполнения
принятых решений.
3. Необходимость нейтрализации действий, направленных против поставленных властью целей.
4. Способность обеспечить для выполнения принятых решений
поддержку тех социальных групп, интересы и действия которых
особо значимы в ходе реализации решения.
67
Основной аспект структуры властного общения затрагивает отношения управление (руководство) – давление (участие), связанные
с самим институциональным механизмом властвования, способами
государственного управления, а также с механизмом обратной связи т. е. поддержкой и давлением снизу групп гражданского общества. Эти противоположные стороны властного общения представляют собой взаимонаправленные силовые векторы. В этом аспекте весьма наглядно проявляется способность потенциала власти
и влияния раскрываться в конкретном политическом контексте не
только в виде управленческих и административных решений, но
и в виде силового и морального давления управляемых.
Одно дело стяжать власть, другое – ею распоряжаться. Последнее предполагает искусство встраиваться во всегда высокий темп
жизненных изменений и формировать инструменты их контроля,
осуществляя прямую и косвенную регуляцию взаимодействий людей и поддерживая оптимальный ритм общественного существования. Как пишет профессор В. В. Ильин, профессионально распоряжаться властью – это, значит, уметь придерживаться определенных
исконно существенных ее принципов.
2. Основные принципы власти
Принцип сохранения. Отношение к власти как преимущественной, едва ли не единственно подлинной ценности. Аналогично традиционным законам сохранения данный принцип выражает требование стабильности, воспроизводимости, пролонгируемости власти, ее независимости, устойчивости ко всякого рода перестройкам,
возмущениям, изменениям. Главное здесь – удержание и умножение власти всевозможными способами.
Принцип действенности. Властитель не анализирует обстоятельства, он справляется с ними. Политику нужно дело, а не разговоры о нем.
Принцип легитимности. Обеспечивающая выполнение первого
принципа (принцип сохранения) беспредельная тактика не должна
оборачиваться тактикой беспредела. Лучшее средство удерживать
власть – опора на закон, законотворчество. Закон всегда сильнее
власти.
Принцип скрытности. Лишь плохая власть не знает иного пути кроме прямого. Власть должна умело пользоваться широким
арсеналом неявных, латентных средств и инструментов (тайная
дипломатия, секретная переписка, закрытые встречи, конгрессы,
68
форумы, слушания и т. п.), нацеленных даже не столько на охрану государственных, политических или партийных тайн (хотя и это
немаловажно), сколько на соблюдение правила: самое опасное для
власти – говорить правду раньше времени.
Принцип реальности. Внутренняя несвобода властителя, проявляющаяся в его зависимости от обстоятельств, исключает априорную мотивацию властедействий. Последние всегда и везде – результирующие, возникающие как баланс сил заданного политического
пространства.
Принцип коллегиальности. Сила власти в партнерстве, кооперативности: предпочтительнее быть первым среди равных, чем первым без равных.
Принцип толерантности. Высокая терпимость, благожелательность властителя – признак широты взглядов, отличие ума дальновидного, противящегося опрометчивым агрессивным действиям.
Принцип приставки «со»: соучастие и сопричастие, сомыслие
и содействие. Цивильная власть как доминирование, проистекающее не из права силы, а из силы права, базируется не на угодничестве, а на легальном, добровольном сотрудничестве.
Принцип конъюнктурности. Логика власти ситуативна, что затрудняет соблюдение в ней правил, принципов. Необходимость сделок, компромиссов, блоков, объединений, размежеваний делает
власть занятием в полной мере своекорыстным.
Принцип самокритичности. Власть чахнет от высокомерия, от
частых и незаслуженных побед, самонадеянности.
Принцип принуждения. Чем произвольнее власть, тем она не
предсказуемей и агрессивней. Сочувственно относясь к сформулированному Макиавелли принципу преступления как основе политики, Бакунин говорил о дополняющем его принципе искусственной и, главным образом, механической силы, опирающейся на
тщательно разработанную, научную эксплуатацию богатств и жизненных ресурсов нации, организованной так, чтобы держать ее в абсолютном повиновении.
Принцип культурности. Власть – не дар делать все ничтожным.
Причина упадка власти состоит в отставании культуры правителей
от народной культуры. Так как общественная история людей есть
всегда лишь история их индивидуального развития, крайне важен
показатель культуроемкости властедержателей.
Принцип меры. Фактор персонального обеспечения: властитель
не схимник, не аскет, ничто человеческое ему не чуждо, однако
он – лицо умеренное, избегает излишеств, пресыщения, владеет
69
собой, противодействует губительной зависимости от собственных
аффектов и страстей. Властитель, следовательно, имеет меру во
всем, кроме служения обществу.
Принцип позитивности. Сила власти состоит в способности возделывать – сохранять, передавать, умножать.
Принцип подстановки. Мощь власти – не в публичности, а в прочности связей, умении выжидать, уходить от ответа, владеть секретами, больно и расчетливо жалить. В целях самосохранения властитель окружает себя защитным поясом из всевозможных приближенных и доверенных лиц, уполномоченных на переговоры; они
амортизируют его отношения с социумом.
Принцип твердости. Власть почитаема за логичность, последовательность, несгибаемость, связность действий, за готовность по
необходимости идти на последние и крайние выводы.7
Центральным институтом политической власти является государство. Государственная власть реализуется посредством установления законов, управления, суда. Как известно, еще Аристотель
различал законодательную, исполнительную и судебную деятельность учреждений. Современная политическая система основывается на механизме разделения властей, механизме баланса интересов и политических противовесов. Принято считать, что политологи Нового времени положили начало серьезному исследованию
проблемы разделения властей, как необходимого условия обеспечения свободы в обществе и предотвращения деспотизма и тирании.
В частности, Н. Макиавелли в своем труде « О духе законов» отмечает: «Для того чтобы предупредить... злоупотребление властью,
необходимо, как это вытекает из самой природы вещей, чтобы одна
власть сдерживала другую. Когда законодательная и исполнительная власти объединяются в одном и том же органе... не может быть
свободы. С другой стороны, не может быть свободы, если судебная
власть не отделена от законодательной и исполнительной ... И наступит конец всему, если одно и то же лицо или орган, дворянский
или народный по своему характеру, станет осуществлять все три вида власти».8
Не секрет, что античные политико-правовые идеи оказывали
огромное влияние на мыслителей Нового времени. В частности,
в трудах Аристотеля впервые речь идет о политике и трех видах
власти. Однако к концу XVII – начала XVIII века в Европе сложи7 8 70
См.: Ильин В. Собр.соч.: в 12 т. М., 1994. Т. 4. С. 152.
Монтескье Ш. Л. Избранные произведения. М., 1955. С. 378.
лась совсем иная, по сравнению с античной эпохой, ситуация. Она
характеризовалась нарождавшейся борьбой третьего сословия, других социальных слоев за политическую свободу. Для достижения
целей такой борьбы было необходимо ограничить власть монарха
в текущий политический момент, а в будущем не допустить концентрации власти в одних руках.
Считается, и не без оснований, что первым теорию разделения
властей стал разрабатывать английский философ Д. Локк. В основном эта теория изложена в работе «О гражданском правлении».
Локк – сторонник самых передовых в то время теорий естественного права и общественного договора. Именно исходя из этих теорий
он и формулирует свое понимание разделения властей. Теория разделения властей, по Локку, отдаленно напоминает современные ее
интерпретации и не лишена некоторых внутренних противоречий.
Во-первых, Локк выделяет несколько иные ветви власти, чем это
принято сейчас. В его теории фигурируют законодательная и исполнительная власти, но ни слова не говорится о власти судебной.
Третьей властью, по его мнению, является федеративная, которая
увязывается с понятием естественного права и общественного договора. Федеративная власть существует, «поскольку в каждом
государстве общество обладает правом войны и мира, правом участвовать в коалициях и союзах, равно как и правом вести все дела
со всеми лицами и сообществами вне данного государства». По сути дела, получается, что федеративная власть у Локка – это не что
иное, как исполнительная власть в области внешних сношений. Это
подтверждается и дальнейшим его рассуждением. Например, Локк
предлагает законодательную власть вручить специальному органу,
избираемому народом, а исполнительную власть оставить за монархом. В то же время он пишет: «Что касается исполнительной и федеративной властей, то они действительно отличаются друг от друга,
но все же эти два вида власти всегда объединены и их вряд ли стоит
разделять и передавать одновременно в руки различных лиц».9 Таким образом, фактически Локк выделяет всего лишь две власти – законодательную и исполнительную и нигде не говорит прямо
о власти судебной.
Второе и основное противоречие теории Д. Локка относительно
вопроса разделения властей обусловливается его отношением к законодательной власти. С одной стороны, он, исходя из теории естественного права и общественного договора, справедливо утверждает,
9 Локк Д. Избранные произведения. М., 1960. С. 84.
71
что законодательная власть «не является и не может являться абсолютно деспотической..., ведь она представляет собой лишь соединение властей всех членов общества, переданную тому лицу или
собранию, которые являются законодателями; она не может быть
больше той власти, которой обладали эти лица, когда они находились в естественном состоянии».10
С другой стороны, Локк говорит о том, что законодательная
власть является верховной, священной и неизменной. Исполнительная же власть является подчиненной законодательной власти и может быть по ее желанию изменена и смещена.11 Такая позиция Локка по тем временам вполне объяснима. Острие разделения властей
было в первую очередь направлено на ограничение власти монарха,
отсюда же и возвышение роли парламента. Гораздо хуже, что эти
локковские идеи служили и служат теоретической базой для многочисленных обоснований верховенства представительных, законодательных органов (парламента) и попыток свести на нет роль органов исполнительной власти. Следует, однако, заметить, что все
дальнейшее развитие теории разделения властей, особенно начиная
с Монтескье, пошло по пути признания равноправия всех ветвей
власти, и, действительно, только такое понимание разделения властей соответствует его сути.
Традиционно считается, что французский мыслитель Монтескье
развил и дополнил учение Д. Локка, хотя существует и другое мнение о том, что Монтескье самостоятельно пришел к своей концепции разделения властей. В действительности же концепция Монтескье не лишена внутренних противоречий, что заслуживает специального исследования, однако несомненным остается тот факт, что
Монтескье пошел дальше своего предшественника Локка в разработке концепции разделения властей.
Во-первых, несомненной заслугой выдающегося французского
мыслителя является вывод о том, что разделение властей – это не
простое отделение их друг от друга, но и их взаимное сдерживание.
Так, по Монтескье, исполнительная власть в лице монарха имеет
право «вето» в отношении решений законодательного собрания. Монарх устанавливает регламент работы законодательного собрания
и может распустить его. Законодательная власть со своей стороны
контролирует исполнение законов исполнительной властью, привлекает к ответственности министров за нарушение законов. 10 11 72
Локк Д. Избранные произведения. С. 84.
Там же.
Во-вторых, Монтескье, выводит еще одну разновидность власти,
которую называет «регулирующей». Речь идет о том, что законодательная власть, в свою очередь, разделяется еще на две. Одна часть
законодательной власти принадлежит собранию, избираемому народом, а вторая – собранию знати. Последнее как раз и осуществляет «регулирующую» власть. Сам Монтескье по этому поводу пишет, что регулирующая власть позволит удержать членов законодательного собрания от крайностей. Эту задачу очень хорошо может
выполнить та часть законодательного корпуса, которая состоит из
знати. Здесь, скорее всего, речь идет об идее двухпалатного парламента, верхняя палата которого действительно играет роль сдерживающего фактора в отношении поспешных решений нижней палаты. Верхняя палата, в принципе, должна формироваться из людей
мудрых и знающих. Недаром такие палаты в современном мире
имеют обобщенное название «сенат», происходящее от латинского
senex – старик, старый. У Монтескье сенаторы – это представители
знати. По всей видимости, разрабатывая теорию «регулирующей»
власти, философ имел в виду структуру современного ему английского парламента с его палатой лордов – представителей высшей
аристократии. Во всяком случае, концепция Монтескье имеет хорошую перспективу для дальнейшей разработки, как в теоретическом
плане, так и в целях практического применения в организации
и функционировании государственного механизма. Для примера
можно отметить, что именно такое разделение властей можно увидеть в полупрезидентской республике, где и исполнительная власть
оказывается разделенной между президентом и правительством.
И, наконец, в-третьих, не совсем совпадают позиции Локка
и Монтескье по вопросу законодательной власти. Если Локк прямо называет эту власть верховной, то Монтескье об этом нигде не
заявляет категорически, однако некоторые положения его работы
«О духе законов» по этому вопросу можно истолковать двояко. С одной стороны, он называет исполнительную власть «ограниченной
по своей природе» , что косвенно указывает на верховенство законодательной власти. Но, с другой стороны, эта же самая «ограниченность» исполнительной власти Монтескье дает основание утверждать, что законодательная власть не должна ограничивать
исполнительную власть. Она не вправе останавливать решения исполнительной власти, которая по своей природе ограничена, и нет
смысла ограничивать ее еще один раз.12 Более того, Монтескье,
12 См.:
Монтескье Ш. Л. Указ. соч. С. 295–297.
73
наоборот, подчеркивает роль исполнительной власти в ограничении
ею власти законодательной. Предоставляя исполнительной власти
право определять время созыва и продолжительность заседания
законодательного собрания, он утверждал, что если исполнительной власти не будет предоставлено такое право, то у законодательной власти появится возможность присвоить себе любую власть,
какую она только пожелает, очевидно, она уничтожит все прочие
власти.13 Таким образом, представленная Монтескье классическая
концепция разделения властей применительно к периоду Нового
времени является актуальной и в наше время.
Не менее актуальной во все времена является проблема легитимности власти. Нынешнее состояние российской действительности
характеризуется в большей степени политической нестабильностью и напряженностью в области социальной жизни. Как известно, кризисное состояние общества сопряжено с разрушением общественных связей и с диффузным характером социальных интересов. Возникает такая ситуация, когда на первый план выступает не
«выражение» интересов как неких объективно заданных параметров, определяемых социальными и политическими положениями
субъектов, а полагание интересов, связанных с их декларированием и последующим отстаиванием в разного рода конфликтах.
Разнообразные противоречия переходного периода в нынешней
России стали настолько очевидными во всех сферах общественной
жизни, что сама страна превратилась в огромный полигон (лабораторию) для самого тщательного и всестороннего изучения причин,
породивших такую ситуацию.
3. Легитимность и делегитимность власти
Одним из вопросов исследования можно было бы назвать вопрос
или, вернее, проблему легитимности власти. От решения данной
проблемы, от точного определения причин, ее породивших, зависит, на наш взгляд, не только характеристика нынешней власти, но
в определенной степени и прогнозирование власти нового демократического государства.
Любая общественная власть в процессе возникновения, развития
и функционирования может по-разному оцениваться людьми. При
этом диапазон оценок достаточно широк – от безусловного признания
данной власти до категорического ее игнорирования. Положительная
13 74
см.: Монтескье Ш. Л. Указ. соч. С. 295–297.
оценка, принятие населением власти, признание им ее права управлять и согласие подчиняться этой власти означает ее легитимность.
Сам термин «легитимность» (от лат. legitimus – законный) возник в начале XIX века во Франции и выражал стремление сторонников монархии восстановить после революции власть короля как
единственно законную в отличие от власти узурпатора. Тогда же
легитимность приобрела и другой смысл – признание данной государственной власти и территории государства на международном
уровне. В настоящее время легитимность – это обязательный признак цивилизованной власти, признание гражданским обществом
и мировым содружеством ее правомерности.
Необходимо отметить, что легитимность власти не означает ее
юридически оформленную законность, ибо законность понимается
как действие через закон и в соответствии с ним отражается категорией «легальность». Легитимность и легальность в категориальном
плане близкие, но не тождественные понятия политической науки,
несмотря на их схожесть.
«Легитимность» как понятие носит оценочный, этический и политический характер, а «легальность» – юридический и этически
нейтральный.
Любая власть, издающая законы, даже самые непопулярные,
и обеспечивающая их осуществление, легальна. В то же время она
может быть нелегитимной, то есть не приниматься народом, издавать законы по своему усмотрению, использовать их как оружие организованного насилия. В обществе может существовать не только
нелегитимная власть, но и нелегальная, например власть теневиков, мафиозных структур и т. п.
Легитимная власть основана на признании гражданами права
носителей власти предписывать нормы поведения членам общества,
на согласии принять правление и власть данного класса, социального строя, иерархии. Не случайно говорят, что легитимен всякий режим, с которым согласен народ. Однако это не значит, что абсолютно
все граждане страны принимают данную власть. Всегда существует определенная часть общества (несогласное меньшинство), которая не признает и не принимает даже законно избранную власть.
Поэтому легитимность означает, что большинство членов общества
признает имеющуюся власть и выполняет ее законы и указы, подчиняется этой власти. Если исходить из общего определения власти, в основе которого обычно лежит право субъекта и его возможности править (властвовать), то тогда легитимность власти означает правовую обоснованность власти, признание ее таковой в глазах
75
общества, соответствие власти законам государства и традициям
политической жизни. Легитимность власти противостоит узурпации власти, ее захвату и т. п., она обеспечивает стабильность
и устойчивость власти, обеспечивает целостность общества, единство объектов и субъектов политики и властных отношений.
Особенность приведенного определения в том, что помимо освещения самого понятия «легитимность власти» здесь подчеркивается основное предназначение власти.
Легитимность власти – многоуровневая категория. В политической литературе обычно выделяют три уровня легитимности власти: идеологический, структурный и персоналистский.
Идеологический уровень легитимности основан на соответствии
существующего в обществе режима власти взглядам и убеждениям
народа. Суть идеологической легитимности состоит в оправдании
существующей власти с помощью идеологии, вносимой в массовое
общественное сознание. Идеология обосновывает соответствие власти интересам народа, нации или класса. При этом в зависимости от
того, к кому апеллирует идеология и какие цели и идеи она использует, идеологическая легитимность может быть классовой и националистической.
В странах командно-административного социализма широко использовалась классовая легитимность. Во второй половине XX века многие молодые государства в попытках получить признание и
поддержку населения прибегают к усилению националистической
легитимности. Этот вид легитимности в большей или меньшей степени присущ всем современным государствам. В тоталитарных
странах он осуществляется специально созданной системой идеологической обработки народов, в демократических государствах –
механизмами социализации, действующими как стихийно – в ходе
повседневного усвоения человеком господствующих в обществе политических норм, так и целенаправленно – через систему общего и
политического образования и СМИ.
Особенностью идеологической легитимности является то, что
она воздействует на сознание и поведение людей с помощью методов
убеждения и внушения. При этом большое значение для нее имеет
пропаганда ценностей, на которых зиждется проводимая властью
политика. Государственная пропаганда служит функциональной
социализации, то есть признанию массами государственной политики и власти, проводящей эту политику.
Структурный уровень легитимности власти отражает беспристрастную веру народных масс в законность структуры властных
76
органов и правовых норм, на основе которых функционирует власть.
Структурная легитимность характерна для устойчивых общественных систем, где установленный порядок формирования властных
структур стал привычным для народа. Люди признают власть потому, что сформирована она на основе существующих правил. Стержнем такой легитимности является убежденность граждан в правомочии существующей общественной власти.
Персоналистский уровень легитимности власти непосредственно связан с персональными качествами субъекта власти. Персонализированная (личная) легитимность заключается в одобрении
конкретного властвующего лица. Причины этой легитимности различны. Лидер может идентифицироваться с идеалом или личным
выбором. По своему содержанию персонализированная легитимность очень близка к харизматическому типу и может перерасти
в него. Однако между персонализированной легитимностью и харизматической – больше различий, чем сходств. Главное различие,
по мнению Ю. Мельникова, состоит в том, что лидеру с персонализированной легитимностью, хотя и доверяют, питают к нему симпатии, но в целом относятся к нему рационально, а вернее, расчетливо. Харизматический лидер всегда вызывает у людей восторг и поклонение, готовность к полному подчинению его воле.14 Пожалуй, такое утверждение автора вряд ли можно признать
бесспорным и, прежде всего, вот почему.
1. Исходя из самого определения харизматичности как «божьего
дара», который люди сами видят в лидере, можно согласиться, что
они с восторгом воспримут его прогрессивные действия, реформы.
Это может быть в начале утверждения лидера как личности-харизмата (например, М. С. Горбачев в начале перестройки). Но что было
потом? Харизма рассеялась или народ перестал замечать ее в лидере? Пожалуй, больше второе, и вместе с этим прошел и восторг.
2. Поклонение и готовность к полному подчинению больше связаны не с рациональностью отношения к власти (М. Вебер), а с состоянием аффекта или тупой привычки.
Таким образом, нельзя, согласиться с мнением Мельникова,
что харизматический лидер вызывает у людей восторг, поклонение
и полное подчинение. Это, скорее, желаемое, чем действительное.
Наличие многопартийности в стране, в частности в России, позволяет говорить об еще одном уровне легитимности, а именно партийном.
14 См.: Мельников Ю. Легитимность как понятие // Власть. 1996. № 4. С. 78.
77
Партийный уровень легитимности, на наш взгляд, основывается
на общих принципах идеологического и структурного уровней. При
этом характеризуется особым менталитетом определенной части
людей. Этот уровень может иметь разные «окраски»: ортодоксальности, традиционности, легальности, партийной харизматичности
и др. Наличие такого уровня возможно только при существовании
многопартийности в стране.
Субъекты власти в соответствии с реальным значением того или
иного уровня легитимности формируют политику легитимации
власти, используя для этого различные средства, важнейшими из
которых являются технократические, социотехнические, идеологические и психические (психологические).
Технократические средства, например, сводятся к научному и техническому обеспечению политического и экономического курса власти в законах, инфраструктуре, налоговой системе, финансах и т. п.
Социотехнические средства используются для поиска наиболее
безболезненного решения важнейших социальных проблем, например: снижение уровня безработицы, усиление экономической защиты населения и др.
Идеологические средства направлены на пропаганду ценностей,
на которых основывается политика властных структур, формирование общественного мнения в пользу власти.
Психологические средства связаны с борьбой за умы людей, их
миропонимание, их жизненные, социальные и духовные ориентиры. Эти средства направлены на внедрение в сознание людей соответствия власти интересам народа с помощью методов убеждения,
внушения и др., например: «голосуй, а то проиграешь», «голосуй
сердцем», «голосуй разумом» и т. п.
В процессе формирования политики легитимации власти большую роль играет интенсивность или степень проявления легитимности. Саму легитимность довольно трудно измерить, однако существуют определенные показатели, которые могут быть использованы в зависимости от степени их надежности. Среди них – уровень
принуждения, необходимый для проведения властной воли в обществе, количественный и качественный анализ попыток свержения
правительства или его лидера, сила проявления гражданского неповиновения, забастовки трудящихся, митинги протеста и т. п. Кроме
этого интенсивность или степень легитимности можно определить
по результатам выборов, массовым демонстрациям, проявлениям
поддержки или, напротив, оппозиции существующему правительству, но такое определение степени легитимности будет, по большей
78
мере, ситуационным или локальным. Отсутствие принуждения при
осуществлении государственной политики и ее программ также указывает на степень легитимности власти. При этом следует учитывать, что легитимность не тождественна популярности, хотя эти два
понятия могут основываться на харизматическом проявлении авторитета власти. Последнее, наиболее ярко отражает реальность думских и президентских выборных кампаний 2011–2012 годов.
Легитимность в большей степени зависит от эффективности власти, поскольку эффективность власти – это ее результативность,
степень выполнения ею тех функций и ожиданий, которые возлагают на нее большинство населения и, прежде всего, наиболее влиятельные экономические и политические силы (слои) – элита.
В современных условиях легитимность на основе эффективности – решающий фактор доверия к власти и ее поддержки гражданами. Любая разновидность легитимности (рационально-правовая,
харизматическая и др.) связана с надеждами населения на эффективность власти. Многие авторитарные режимы, носившие нелегитимный характер (например, в Чили, Бразилии, Южной Корее
и других странах), благодаря успешной экономической политике,
эффективному наведению общественного порядка и повышению
благосостояния населения, в значительной степени приобрели легитимность своей власти.
В настоящее время в мировом сообществе большое количество
государств переживает кризис легитимности власти. На протяжении многих десятилетий наиболее остро он проявляется в форме политической и экономической нестабильности, частых государственных переворотов, особенно в странах «третьего мира».
В последние годы проблема легитимности власти крайне актуальна и для большинства посткоммунистических стран, в том числе государств бывшего СССР и, в частности, самой России.
В этой связи следует отметить, что для поддержания легитимности используются самые разнообразные приемы (меры): изменение
законодательства и государственного управления в соответствии
с новыми требованиями времени; создание такой системы власти,
легитимность которой основана на традициях населения и потому
не только стабильна, но и косвенно влияет на поведение граждан;
легальные меры предосторожности; использование личных харизматических черт руководителей государства и правительства; отделение политических институтов от вооруженных сил; успешное
осуществление государственной политики, экономических и социальных программ; поддержание законности и правопорядка и т. п.
79
Использование вышеперечисленных приемов было свойственно
России и в какой-то мере имеет место и сейчас, когда страна переживает процесс затянувшейся «перестройки» в различных эшелонах
власти. В течение последних лет это особенно было заметно, правда,
эффективность подобных мероприятий далека от идеала, все больше
срабатывал принцип «хотели как лучше, а получилось как всегда».
Как показывает практика, в конечном, счете процесс поддержания
легитимации власти, ее прочность и эффективность зависят от интеллектуального потенциала и энергии ее субъектов, от их способности
воспользоваться благоприятными факторами и умения нейтрализовать неблагоприятные. Легитимность не стоит на месте. Только постоянное воспроизводство легитимности делает власть прочной и надежной, однако любая попытка оценить состояние легитимности власти
оказывается достаточно субъективной, прежде всего, в силу приблизительности и неточности полученных данных. Нередко за наличие
легитимности режима принимается сам акт отсутствия социального
взрыва. Трудности самого переходного периода принимаются массами
как фатальность, проявление судьбы. Сюда же к признакам легитимности ошибочно относят мнение об отсутствии прямого государственного насилия. На самом деле это, скорее, псевдолегитимность, которая
обеспечивается либо апатией, либо привычкой к подчинению любой
власти, которая на индивидуальном уровне может восприниматься
даже как крайне непопулярная. Однако такое состояние общества не
имеет ничего общего с демократизацией и потенциально открывает
возможности для любых путчей и переворотов.
Политическая наука располагает довольно большим перечнем
признаков нелегитимности режима, которые позволяют достаточно
точно определить состояние общественной лояльности.
Признаком провала деятельности правительства, как правило,
выступает институциализированная коррумпированность, захватывающая все более широкие сферы от правительственных чиновников и полиции до судов и преподавательского состава в школах
и университетах. Однако, как ни парадоксально это звучит, пишет
Т. Алексеева, разоблачение взяточничества и коррумпированности
в высших эшелонах власти и всевозможные скандалы в кругу общественных политиков не только не являются признаками нелегитимности, но, наоборот, косвенно поддерживают свободу слова
и устойчивость режима в целом.15 Впрочем, здесь, как и в других
15 См.: Алексеева Т. Личность и политика в переходный период: проблемы легитимности власти // Вопросы философии. 1998. № 7. С. 66.
80
случаях, определяющим выступает чувство меры и масштабы явления. Если дело доходит до импичмента президенту, то становится
ясно, насколько серьезным испытанием для любой системы общества может оказаться данное мероприятие. Например, импичмент
американского образца и импичмент российского образца не прошли в 1999 году, и причины здесь самые разные. Во-первых, они как
по форме (в силу определенного политического строя государства),
так и по содержанию отличались друг от друга. Во-вторых, неудавшийся импичмент в Америке – это результат деятельности масс,
как показали социологические опросы. В то время как неудавшийся импичмент в России президенту Б. Н. Ельцина – это результат
непоследовательности тех, кто предлагал импичмент и добивался
обсуждения самой идеи в Думе.
Таким образом, провал импичмента в Америке показал стойкость существующего режима и еще раз обратил внимание сенаторов и всякого рода чиновников на соблюдение законности и правопорядка в стране, а в России – это оказалось по форме и по содержанию
спектаклем с непредсказуемым концом. Что касается моральных
требований, то данный случай подтвердил правоту Макиавелли,
который отмечал, что государь имеет право быть лживым, хитрым,
поскольку живет по законам политики, а не морали. Тем не менее
нельзя исключать опасность импичмента для общества, переживающего переходный период, поскольку сама процедура импичмента
может усилить недоверие народа к существующей власти.
Принципиальное различие имеется между легитимностью и доверием, а именно, если концепция легитимности относится ко всей
политической системе и ее постоянной природе, то концепция доверия ограничивается конкретными правителями, осуществляющими власть на основе сменяемости. Конкретным примером в этой
связи может быть нынешняя Россия, когда векторное улучшение
общей легитимности власти стало очевидным после смены президента, а вместе с тем и повышение доверия к власти в целом.
Введение различия между легитимностью режима и доверием
к конкретным политическим институтам или власть предержащим
соответствует плюралистическим демократиям. Никакая политическая власть, даже самая демократическая и стабильная, не является совершенной. Ни один институт, по существу, не остается вне
критики со стороны какого-то сегмента общества, ибо единство –
это смехотворная претензия, прежде всего, тоталитарных режимов.
Люди теряют веру в лидеров значительно чаще и легче, чем доверие к системе. Иными словами, резкая критика «партии власти»
81
вовсе не означает угрозы легитимности самого режима. Помимо того, что сама критика может быть «дымовой завесой», как видимость
активности одной партии и ее преимущества над другой, наличие
самой критики «партии власти» может формировать общественное
мнение о том, что уход критикуемой партии приведет к авторитаризму. Это характерные признаки незрелой демократии, или применительно к России – «управляемой демократии».
Далеко не последнюю роль в процессе легитимности играет интеллигенция. Когда интеллектуальная элита в целом доверяет режиму, тогда можно предсказать ему оптимистическое будущее.
И наоборот: если интеллектуалы противостоят режиму, легитимность последнего представляется крайне хрупкой. Возможно, поэтому власть, особенно в реформируемом обществе, должна уделять
предельное внимание настроениям в интеллектуальной и, в частности, студенческой среде, демонстрировать ее представителям свою
заботу и поддержку, искать формы сотрудничества и взаимодействия, поскольку именно эта среда общества формирует общественное мнение и может провоцировать кризис власти. С этой точки зрения политика нынешнего руководства России в отношении науки
и образования представляется предельно близорукой, если не сказать самоубийственной для последующего развития России. «Остаточный принцип» финансирования на фоне развития коммерческой
системы образования не может не сказаться на общем уровне подготовки специалистов, особенно, если речь идет о подготовке врачей,
юристов, учителей и т. д.
В отдельных случаях определенными факторами легитимности
власти могут выступать и другие сегменты общества: армия, рабочий класс, духовенство, однако это зависит от конкретно-исторической действительности и определенной ситуации в стране.
Иными словами, ограничения легитимности и потеря доверия
могут объясняться как «дурной» (коррумпированной) политикой,
так и трудностями управления в плохо регулируемом обществе,
что, по мнению Т. Алексеевой, характеризует нынешнее состояние
России.16 Сегодня можно в процессе обсуждения данной проблемы не соглашаться с рядом позиций, высказанных Алексеевой и другими,
но очевидным является то, что «доверие» как категория в политике
и политологии относится к числу тех социально-психологических
характеристик общественных отношений, которым при всей их
16 См.:
82
Алексеева Т. Указ. соч. С. 62.
«неосязаемости» принадлежит важнейшая роль в жизни общества,
отдельных его слоев, семьи, личности. Действительно, если отношения строятся на доверии, они могут выдержать груз тяжелейших
испытаний. В свое время в СССР возник и возрастал дефицит доверия к власти. Но подлинный кризис доверия в отношении населения к власти стал отличительной чертой общественных настроений
в России в период 90-х годов. В это время со всей очевидностью определились симптомы делегитимации существующей власти, причем
в последующие годы, вплоть до настоящего времени, эти симптомы
проявились в деградации управления, в негативном отношении народа к курсу реформ, проводимых существующей властью, и наконец, в падении доверия к органам власти. Доверие населения к государственной власти определяется двумя основными моментами:
целями, которые она ставит, и тем, насколько соответствуют эти цели интересам населения, входящих в его состав социальных групп
и слоев, а также эффективностью управления, т. е. тем, насколько
успешно эти цели достигаются.
В научной и массовой печати обсуждались различные сценарии
дальнейшего развития социально-экономической и социально-политической ситуации, однако наиболее общими являются предложенные две разнонаправленные тенденции развития такой области
социальных настроений, как доверие населения к власти. Первая
тенденция – продолжение ухудшения условий жизни большинства
населения, увеличение показателей недоверия власти, в том числе
и по отношению к правительству. Вторая тенденция обусловлена
надеждами на то, что декларированное и по ряду позиций начатое
изменение курса в сторону усиления роли государства, социальной
ориентации политики, поддержки отечественного производства,
контроля над СМИ и т. д. принесет в ближайшее время свои плоды.
Рассмотрение категории «доверие» в рамках политической науки как фундамента легитимности власти еще раз подтверждает, что
симптомы делегитимации власти представляют один из острых моментов перехода общества к качественно новому его состоянию, но
это, как говорится, вопрос будущего, а пока же респонденты на вопрос: кто управляет экономикой России – безапелляционно отвечали: олигархи, воры в законе, бюрократы, спецслужбы России, спецслужбы иностранных государств, зарубежные финансисты, главы
регионов и т. п.
В последнее время, в результате проведения разного рода исследований, в литературе появились такие понятия, как плутократия
(власть богатства) и клептократия (власть коррупции). Вероятно,
83
в перспективе комбинированный анализ таких понятий может стать
одной из несущих конструкций, как пишет Л. Гевелинг, политической теории деструктивных способов организации власти. Истоки
коррупции, как и различные производные от ее «кратии», по мнению
большинства исследователей, лежат в области столкновений традиций с деятельностью современного государства (слабо контролирующего свой административный аппарат) и иностранного бизнеса.17
Другие социологические данные показывают, что люди нашей страны в моменты кризисных ситуаций высказывают некоторую обеспокоенность по поводу отсутствия «твердой руки» в форме власти. По
мнению многих респондентов, это могло бы обеспечить в стране порядок и тем самым придать власти истинную легитимность.
Подобные предложения в силу своей субъективности могут быть
приняты в большей степени как «желаемое» в определенной ситуации, но это является еще одним подтверждением того, что потенциал недовольства имеет тенденцию к усилению и часто доходит до критической точки. В этом случае люди не просто игнорируют власть, а предпринимают решительные шаги для смещения
существующих режимов, поскольку сама власть не может отвечать
за свои действия. В связи с этим, универсальным показателем легитимности власти, пожалуй, можно назвать ее ответственность за
обещанное и содеянное.
4. Ответственность как необходимость
совершенствования власти
«Ответственность» как понятие или категория рассматривалась
преимущественно как духовное, нравственно-психологическое качество (чувство ответственности) свободной и зрелой личности,
определяющей свою жизнь, ее содержание и направление. Это осознание человеком своей призванности посвятить жизнь осуществлению цели, дающее ему самоусиление и способность преодолевать
внутренние и внешние препятствия на пути к ней, заставляющее
постоянно сверять сделанное с должным, судить свои дела и поступки по совести и чести. Считалось, что такое чувство должно быть
развито у всех профессионалов (учителей, врачей, военных и т. п.),
но особенно у государственных деятелей.
Такой подход характерен для русских философов Н. Бердяева,
И. Ильина, В. Соловьева и др. М. Вебер считал решающими для
17 84
См.: Гевелинг Л. Контуры российской плутократии // Власть. 2002. № 10. С. 15–19.
политического деятеля три качества: страсть, чувство ответственности и глазомер. Эта позиция была поддержана в свое время многими обществоведами с учетом идеологической направленности
времени.
Со временем ответственность как философская категория стала
рассматриваться не только как свойство личности, но и институциональных субъектов – различных государственных и общественных структур, коллективов. Усилилось внимание к взаимодействию и единству ее многообразных форм: личностной и корпоративной, духовной и материальной, политической и юридической,
экологической и экономической, нравственной и административной, идеологической и психологической и т. д. Особенно важен подход к ответственности не только как к «божьему дару», имманентному свойству части людей, но и как к результату культивирования
этого свойства у всех на основе специальных мер, выработанных обществом.
Принцип ответственности как понятие по своему содержанию
включает:
– комплекс политико-юридических норм, требований, установок, определяющих ответственность субъектов власти за качество
политики, руководства – за принимаемые решения, действия и поведение;
– государственные и общественные гражданские институты,
обеспечивающие и побуждающие власть выполнять установленные для нее требования (в том числе, осуществляя суд и наказание,
вплоть до самых высоких должностных лиц);
– систему развития духовно-нравственных мотивов, стимулов
к добросовестному выполнению долга у субъектов власти;
– способность общества предупреждать и устранять безответственность, произвол и беззаконие из действий власти;
– сама ответственная деятельность субъектов власти, дающая
эффективные результаты на благо общества и граждан.18 Такое наполнение понятия «ответственность», предложенное
В. Серебрянниковым, на наш взгляд, является необходимым, но не достаточным в силу того, что сама власть, как властвование, – это процесс, видоизменяющийся вместе с самой жизнью. В связи с этим можно, очевидно, всегда найти дополнение к тому набору терминов, которые будут составлять общее содержание понятия «ответственность».
18 См.: Серебрянников В. Ответственность как принцип власти // Свободная
мысль. 1998. № 3. С. 17.
85
В самом широком плане ответственность государственной власти есть соответствие ее качеств (в том числе устройств) и деятельности условиям и задачам, вставшим перед страной, глубокое осознание субъектами власти жизненно важных интересов общества
и страны, своей призванности самоотверженно бороться за их осуществление, способность вырабатывать качественную политику,
принимать наилучшие решения, осуществлять их с максимальной
пользой для общего блага.
В истории нашей страны можно найти много примеров тому,
какую беду может причинить власть, предоставленная сама себе.
Джон Локк еще в XVII веке писал, что общество, не заботящееся об
ответственности власти перед собой, уподобилось бы глупому крестьянину, который защищает свое хозяйство от хорьков, зайцев
и лис, забывая о волках и грабителях.
В правовых государствах политико-юридические документы
(декларации, конституции, специальные и общие законы, кодексы
и т. п.) определяют параметры ответственности власти: за что именно она ее несет; перед кем (субъекты спроса); в каких формах.
В конституциях правовых государств предусматриваются меры
против безответственности парламентов и их членов: исключение и
отзыв депутата, привлечение к уголовной ответственности в случае
преступления и т. д.
То же касается правительства и его членов. К примеру, по конституции США президент, вице-президент, министры и другие высшие чиновники могут быть отстранены от должности не только за
государственную измену, взяточничество, но и за «мисдиминоры» –
мелкие преступления, такие как использование служебного транспорта в личных целях, сквернословие, неприличное поведение в общественных местах и т. п.
Интересно, в каком бы свете предстали наши депутаты типа общепризнанных «хохмачей» Жириновского, Марычева и др. и что
могли бы предъявить в качестве оправдания наши «сенаторы-драчуны»? История свидетельствует, что главным источником и стимулятором ответственности субъектов власти (политических деятелей, институтов, органов, государственных служащих и т. п.)
выступают общественно значимые идеалы, глубокое осознание интересов и потребностей народа и страны, их главных внутренних и
внешних задач. Если нет глубоко обоснованных целей, которыми
должны руководствоваться субъекты власти, то их место занимают
узкоэгоистические устремления, как личные, так и кланово-групповые, идущие вразрез с интересами общества.
86
В современных непростых социально-экономических, культурных и политических условиях все меньше подвергается сомнению
тезис о том, что эффективность и демократичность любого государства предполагает наличие таких категорий, как «легитимность»,
«ответственность», «законность» и т. п.
В свое время Авраам Линкольн очень верно определил роль демократического государства в служении своим гражданам: «Законное правительство должно делать для сообщества людей все,
что должно быть для них сделано, но только то, что они не могут
сделать сами своими разрозненными индивидуальными усилиями.
Во все остальное правительство не должно вмешиваться».19 Отделить «зерна от плевел» – вот основная задача, стоящая перед правительством любого демократического государства. От того,
насколько грамотно будет определен круг вопросов, за решение которых ответственно правительство, во многом зависят и авторитет
власти, и ее легитимность.
Сильное государство должно защищать, прежде всего, основные
ценности, превалирующие в сознании населения – как ценности,
важные лично для человека, так и как ценности, важные для страны. Сегодня у большинства россиян отношение к сильному государству далеко неоднозначно.
Сегодня в научной литературе высказываются разного рода предложения, направленные на реформирование власти, укрепления её
легитимности и поскольку наибольший ущерб причиняется стране
абсолютной и бесконтрольной властью наверху, то самое главное –
реально ограничить эту власть. В политическом сознании общества
развивается ряд вариантов решения этой проблемы: ликвидация
поста президента и переход к парламентской республике; ослабление монополизма власти в руках одного лица введением поста вицепрезидента; изъятие у президента функции Верховного главнокомандующего, а также функций определения внешней и внутренней
политики; постановка президента под контроль парламента, прокуратуры, суда; понижение статуса президента; избрание его не всенародным голосованием, а парламентом или коллегией выборщиков; введение коллегиального высшего института власти и др. Наличие подобных предложений говорит уже о том, что российскому
народу не безразлично, какая власть в стране, ему несвойственны
инертность и безволие, о чем так часто пишут наши СМИ. Обобщив
19 Цит. по: Антонова В. Легко ли власти быть сильной? // Власть. 2002.
№ 7. С. 41.
87
разного рода предложения, направленные на улучшение реформирования России, можно выделить некоторые из них по преодолению
общего государственного кризиса.
1. Изменение всей конструкции власти: предоставление широкой самостоятельности правительству, установление его подотчетности парламенту и повышение роли последнего; обеспечение подлинной независимости судов, особенно Конституционного и Верховного.
2. Введение гражданского контроля над силовыми структурами,
ликвидация косвенного подчинения СМИ какой-либо ветви власти
(бюджетная зависимость), обеспечение их самостоятельности.
3. Реформирование системы выборов в органы власти для исключения подкупа избирателей и фальсификации результатов голосования.
4. По мере возможности преодоление традиций авторитаризма,
укоренившихся в общественной психологии, политической культуре и социальной пассивности определенной части граждан.
5. Создание законов об ответственности высшей власти за состояние страны, призванных определить основные общенациональные
интересы, недопустимые формы, средства и способы властвования
и установить обязательную отчетность президента и правительства
перед населением по образцу других стран. Высокая должность не
должна быть защитой от Конституционного суда, прокуратуры.
6. Внедрение демократических норм общегосударственного масштаба, что позволит увязать между собой такие политические категории, как «свобода» и «ответственность власти». Элементарная
политическая свобода связана с индивидуальным или коллективным обладанием ресурсами власти. Само выражение «обладание
властью» тавтологично, указывает на исходную нерасчлененность
владения власти и воли, которые так или иначе связаны с представлениями о порождающей причине целедостижения.
Свободен тот, кто властен, владетелен, а тем самым и самостоятелен. Условием такой свободы является сохранение и приумножение ресурсов власти, их защита от посягательств чужаков.
Конечно, введение рассмотренных предложений по преодолению
общегосударственного кризиса и кризиса власти вряд ли возможно сразу, поскольку не одно десятилетие власть сама игнорировала
свои же законы. Примеров тому можно привести много, но основная проблема в том, что власть сама себя освободила от ответственности и вместе с тем парализовала себя внутренними противоречиями. В результате сегодня мы получили, наверное, самое свобод88
ное общество – к сожалению, свободное даже от законов, порядка
и морали.20
Очевидно, власть – это действительно тяжелейшее бремя ответственности, как говорил Е. М. Примаков, обязанность делать благо
для общества, умение находить оптимальные решения, исправлять
ошибки и признавать свои промахи во властвовании.
В настоящее время, при сохранении видимых отрицательных
тенденций в развитии нашего государства можно сказать, что довольно зримо создаются предпосылки для внутриобщественных
конфликтов. Условиями для их вызревания являются: вооружение народа, боевой опыт (получаемый населением в «горячих точках»), наличие лидеров разного рода движений, обнищание народа,
рост безработицы и политическая апатия. Такие условия в нашей
стране не только созданы в полном объеме, но и обладают тенденцией опасного развития. В связи с этим, идея сильной России не
может объединять народ без совместной работы власти с населением по наказанию тех лиц, которые виновны в бедственном состоянии страны; без судебных процессов над коррумпированными чиновниками; без возвращения в страну вывезенных капиталов; без
подъема экономики и реального улучшения жизни. Общественно
важные приоритеты в развитии государства должны быть четко
обозначены. Вот тогда власть вернет доверие сограждан, изменит
мотивацию их общественного поведения и объединит все население вокруг себя, что и приведет к прорыву во всех сферах общественной жизни, сделает Россию действительно сильной и могучей
державой.
Политическая власть по-своему уникальна. Особенность ее
в том, что хотя она и носит общественно-опосредованный характер,
поскольку проявляется в общих решениях и решениях для всех,
в функционировании институтов (президент, правительство, парламент, суд), но при этом непосредственно оказывает влияние на
весь образ жизни людей. В отличие от правовой власти, регулирующей отношения между конкретными субъектами, политическая
власть мобилизует на достижение целей большие массы людей, регулирует отношения между группами в период стабильности, общего согласия, является, в том числе, барометром политической стабильности.
20 См.: Серебрянников В. Указ. соч. С. 27.
89
Вопросы для самопроверки
1. В чем сущность политической власти?
2. Назовите основные механизмы и принципы осуществления
политической власти.
3. Сущность системы «сдержек и противовесов» Ш. Л. Монтескье.
4. Легитимность и делигитимность власти: проблема противоречий.
Литература к главе 3
1. Сирота Н. М., Мохоров Г. А. Субъекты политики: учебное пособие. СПб., 2009.
2. Халипов В. Ф. Наука о власти. Кратология: учебное пособие.
М., 2008.
3. Танов Г. Политика и менеджмент // Власть. № 1. 2012.
4. Лукашина Ю. Политические технологии ХХ1 века // Власть.
2012. № 1.
90
Глава 4
Местное самоуправление – новая форма власти
1. МСУ: история становления и развития
Опыт истории убедительно показывает, что движение современной цивилизации к самоуправлению народов – длительный, сложный и весьма противоречивый процесс. Практическая реализация
принципов самоуправления приносит пользу обществу лишь тогда,
когда опирается на объективно назревшие экономические и социальные потребности, выражает требования общественного прогресса.
Важнейшей составной частью процесса совершенствования политической системы в России является реорганизация механизма
государственной власти. Качественно новый элемент здесь – реализация концепции местного самоуправления, которая, как показывает опыт многих развитых стран, является необходимой структурой демократического режима в правовом государстве. Охватывая
своими институтами почти все стороны демократической организации местной жизни, местное самоуправление даёт возможность
рациональным способом децентрализировать и деконцентрировать
многие функции государственной власти, перенести принятие решений по всем вопросам местной жизни в территориальные сообщества, тем самым, стимулируя активность граждан и обеспечивая их
реальную сопричастность таким решениям.
Становление демократического правового государства невозможно без развития института местного самоуправления, поскольку оно является важнейшим механизмом формирования гражданского общества и его неотъемлемой составной частью. Включение
членов местного сообщества в процесс принятия общественно значимых решений необходимо для реального осуществления народовластия. Кроме того, органы местного самоуправления играют
ключевую роль в решении множества задач, связанных с удовлетворением основных жизненных потребностей населения. Решая
эти задачи, местное самоуправление призвано обеспечить социально-политическую стабильность в каждом регионе и, следовательно, в стране в целом. Именно поэтому реформа в сфере местного самоуправления является составной частью общих преобразований
в стране.
Самым дискуссионным вопросом до настоящего времени остается вопрос о самостоятельности местного самоуправления. Принцип
91
организационного обособления местного самоуправления в системе управления обществом и государством (ст. 12, 131 Конституции
РФ) подразумевает, что органы местного самоуправления не входят
в систему органов государственной власти. Органы и должностные
лица государства не имеют права назначать и отстранять должностных лиц местного самоуправления, вмешиваться в решения органов местного самоуправления (если они не противоречат законодательству) и т. д.
Исследование перманентной проблемы самостоятельности местного самоуправления предполагает изучение динамики возникновения и развития МСУ, его структуры и функций. Исследование последнего, на наш взгляд, не возможно без освещения таких аспектов, как исторический, правовой, политико-коммуникативный,
социально-политический и др.
Возникновение, становление и развитие всякого государства берет свое начало с древнейших родоплеменных отношений. Доисторические племена разных народов, имеющие много общих черт
существования и жизнедеятельности, являются прообразами современного местного самоуправления. Очевидно с исчезновением
родоплеменных связей потребность групп людей, сообществ, общин,
компактно проживающих в крупных населённых пунктах, городах
и селениях в необходимости самостоятельного управления и решения местных вопросов социальной, экономической и хозяйственной
жизни сохранилась не только как традиция родоплеменных отношений, но и как объективная закономерность жизнедеятельности
человеческого общества. И потому термин «местное самоуправление» или «муниципальное управление» (как правовое понятие) берёт своё начало ещё с Древнего Рима. Муниципалитетами там называли города, пользовавшиеся правами самоуправления. Важно, на
наш взгляд отметить тот факт, что проблема организации местного
самоуправления (иначе говоря, проблема управления территориями) оказалась актуальной для российских верховных властителей
на протяжении почти всей истории России как таковой – со времени
образования Московского царства и до сегодняшнего дня. При этом
в течение рассматриваемого периода непрерывно менялось и само
государство: оно постоянно росло, инкорпорируя новые территории
и народы, эволюционируя от достаточно компактного и по преимуществу мононационального к полиэтническому имперского типа.
При изучении процессов, происходивших в организации местного управления, следует иметь в виду, что менялся менталитет самих правителей, их ценностные ориентиры, представления об иде92
альной форме правления. Так, государям XV–XVI вв. был свойствен
средневековый образ мышления, и именно поэтому вновь присоединяемые, завоеванные территории, как правило, еще долго рассматривались как чужеродные, где сохранялись традиционные
особенности управления. Русский царь как бы принимал на себя
функцию бывших правителей некогда самостоятельных государственных единиц (что выражалось в его титуле), благодетельствуя
тем самым население этих земель. Признание их особенности выражалось в создании специальных центральных ведомств для
управления ими. Так было, в частности, с Казанским и Астраханским царствами, Новгородской землей, с Сибирью, несколько позднее – со Смоленском. Здесь нужно подчеркнуть еще один аспект: если собственно территория Mосковского княжества воспринималась
как родовая вотчина великого князя, то статус новых территорий
для власти был иным. Это, впрочем, не означает, что они воспринимались ею как автономии. Единственной автономией стала после
1654 году. Украина, условия принятия которой под скипетр Московского государя были закреплены Переяславской радой (в частности, было оговорено и сохранение особенностей местного управления – деление на полки, выборный гетман и пр.). Подобные принципы по отношению к завоеванным территориям сохранялись до
начала XVIII веке – когда в 1710 году дворянство завоеванных в ходе Северной войны прибалтийских провинций принесло присягу
на верность Петру I, и тогда он гарантировал лифляндскому и эстляндскому рыцарству сохранение его привилегий, полученных от
шведских королей, также традиционных органов самоуправления.
Впоследствии все вступавшие после Петра на российский престол
эти гарантии подтверждали. Стоит отметить, что подобный подход
к статусу вновь завоеванных земель принципиально отличается от
наблюдаемого в более позднее время. Когда Александр даровал конституции Польше и Финляндии, это был акт царской милости, не
подтверждавший уже существующий особый статус, но создававший его заново в том виде, в каком это было угодно царю.
Несколько иначе складывались в XIV–XVI веках взаимоотношения московских государей с бывшими удельными княжествами. Когда тот или иной удельный князь «отъезжал» на службу
к Московскому князю, он тем самым как бы заключал с ним договор, передавая под его верховное правление свою вотчину, одновременно номинально сохраняя и собственные властные полномочия.
Такой договор, на первый взгляд, создавал взаимоотношения, подобные тем, что существовали между королями и баронами в Западной
93
Европе, т. е. отношения вассально-сюзеренного характера. Однако
особенности русского государства того времени были таковы, что
в реальности удельный князь не поступал на службу, условия которой оговаривались бы договором и которая (по крайней мере формально) могла быть прервана одной из сторон, а приносил присягу
служить великому князю и его потомкам. Иначе говоря, он становился слугой, холопом великого князя; возникали отношения министериалитета, или «вручения себя». Сами великие князья постоянно стремились к ликвидации уделов, что в основном и было
завершено во второй половине XVI веке Иваном Грозным. Парадоксально, что, осуществляя опричную политику в целях, как считают некоторые историки, борьбы с уделами за централизацию,
Иван Грозный фактически разделил страну на две части – земщину
и опричнину. Таким образом, опричная политика явилась причиной видоизменения политико-коммуникативной формы правления
как более совершенной.
При рассмотрении истории местного управления в России нужно
помнить, что его создание почти никогда не было самоцелью. Проблема местного управления – это в значительной мере его соотношение с центральным управлением. Местная власть учреждалась
сверху и в интересах центра, а не территорий. Соответственно, история местного управления – это история поисков оптимальной, эффективной модели руководства страной, при которой провинция
как можно лучше будет удовлетворять интересам центра.
Экспериментируя на протяжение нескольких столетий с различными моделями управления, верховная власть постоянно испытывала огромные трудности связанные, во-первых, с беспрецедентно
огромной территорией страны и слабо развитыми коммуникациями и, во-вторых, с постоянной нехваткой средств и кадров. Лишь со
второй половины XVIII веке центр постепенно начинает понимать,
что его интерес – не просто в том, чтобы сделать провинции максимально управляемыми и «выкачать» из них все возможное, а чтобы
развивать эти территории экономически и социально. Однако даже
когда эта идея становится очевидной для большинства, ее реализация входит в противоречие с самим характером власти, наталкивается на отсутствие в стране гражданского общества и его институтов, на неразвитость правового пространства и пр. Помимо этого,
в огромной стране (с разнообразными природными условиями, различными культурными, политическими и хозяйственными традициями) организация местного управления, удовлетворяющего,
прежде всего, потребностям самого населения, создавала бы реаль94
ную угрозу раздробления страны. Таким образом, история местного
управления – это еще и история борьбы унитарного и федеративного
первоначал, борьбы за сохранение единства страны.
При анализе возникшей в XVIII веке губернской системы следует прежде отметить, что она складывалась уже в условиях империи, когда вырабатывались новые принципы управления страной
(причем на выбор тех или иных его форм влияли как практические,
подчас сиюминутные, потребности государства, так и знакомство
с новыми политическими идеями и теориями неевропейского происхождения). К тому же осуществленная Петром I губернская реформа 1708–1710 годов была лишь этапом полномасштабной административной реформы, необходимость которой объяснялась как
нехваткой средств, так и тем, что старая система управления не
справлялась с задачами военного времени. Именно провинция была тем источником, из которого власть черпала все виды ресурсов.
В историографии начало реформы традиционно увязывается с указом 18 декабря 1708 года, однако, по мнению Е. В. Анисимова, уже
с 1701 года началось образование особых административных округов, обладавших судебной и финансовой независимостью от центральных приказов. А в 1707 году появился указ, приписывавший
города страны к шести крупнейшим ее центрам.
В центре обсуждения губернской реформы Петра оставался актуальным вопрос, – означала ли она децентрализацию власти путем перераспределения полномочий между центром и провинцией
(в том числе, передачу на места части функций старых приказов)
или, напротив, усиление центральной власти. На наш взгляд, такая реформа Петра стала причиной нового витка в изменении содержания политической коммуникации того времени. Реформа по
сути укрепила, выражаясь современным языком, вертикаль исполнительной власти: центр в результате не только не ослаб, но, наоборот, усилился. Будучи назначенцами государя, губернаторы стали
«глазами и руками» самодержца на местах.
Усилению централизации способствовало и создание в 1711 году
Правительствующего Сената вместо целого ряда территориальных
приказов. Теперь местная власть оказалась замкнутой на единую
инстанцию, говоря современным языком, политическая коммуникация стала «моноцентричной».
Есть еще одно обстоятельство, на которое нужно обратить внимание: губернская реформа была важной частью политики унификации, т. е. установления единообразия в управлении страной. Это
стало первым этапом превращения России в унитарное государство,
95
где отсутствуют даже элементы автономии отдельных территорий.
По сути, именно в петровское время была выбрана форма правления
в российской империи (губернская), определившая траекторию, по
которой и в дальнейшем развивались отношения между местной
и центральной властями.
Можно в определенной мере сказать, что такого рода губернская
политико-коммуникативная форма правления, просуществовав более двух столетий, доказала как собственную жизнеспособность,
так и способность обеспечить определенную устойчивость и прочность всей системы власти в российском государстве.
К тому же губернская реформа Петра как часть административной реформы, включавшей изменение центрального и местного
управления податной структуры, обеспечила переход к реализуемому через коллежскую систему отраслевому принципу организации
центрального управления. Губернатор являлся высшим должностным лицом в иерархии местной власти, которая включала множество учреждений на уровне провинций, уездов и отдельных городов. При этом реформа городского управления, начатая Петром еще
в 1699 году и проводимая весьма непоследовательно, сочетала в себе
принцип как выборного самоуправления, так и полицейские меры.
Гораздо более распланированной и продуманной была коллежская
реформа 1718 года. За ней должно было последовать и упорядочение
системы местных учреждений, однако довести дело до конца Петр
не успел.
После смерти царя-преобразователя его преемники столкнулись
с острейшим финансовым кризисом, вызванным несоответствием
нового статуса великой державы, требующего непомерных затрат
на военные нужды, ресурсам страны. В этих условиях было принято решение о сокращении расходов на содержание государственного
аппарата, следствием чего явилось упрощение всей системы местного управления, ее унификация и ликвидация ряда учреждений,
дублировавших друг друга. Однако одновременно были восстановлены должности городовых воевод, которым вменялись сперва судебные, а затем и иные функции. Это означало укрепление властной
вертикали, поскольку воеводы подчинялись непосредственно губернаторам, тогда как некоторые из петровских учреждений – тем
или иным ведомствам.
Новый период в истории местного управления начался с приходом к власти в 1762 году Екатерины II. В отличие от своих предшественников, она имела вполне определенные представления
о принципах управления и конкретную политическую программу,
96
которую последовательно осуществляла на протяжение всего своего царствования. Во-первых, Екатерина была убеждена, что «великая империя, подобная России, разрушится, если будет учреждено
иное, кроме самодержавного, правление, ибо оно единственно может служить потребной быстроте для нужд отдаленных областей;
а всякая другая форма – гибельна по медлительности сих действии».1
Во-вторых, она не сомневалась: необходимо ввести унитарную систему управления на всей территории Империи, что подтверждает
ее секретная инструкция от 1764 года вновь назначенному генералпрокурору Сената князю А. А. Вяземскому: «Малая Россия, Лифляндия и Финляндия – суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями; нарушить оные все вдруг весьма
непристойно б было, однако ж и называть их чужестранными и обходиться с ними на таком же основании есть больше, нежели ошибка, а можно назвать с достоверностию глупостию. Сии провинции,
также и Смоленскую надлежит легчайшими способами привести
к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть, как волки в лесу... Когда же в Малороссии гетмана не будет, то должно стараться,
чтоб навек и имя гетманов исчезло».2
При Екатерине была постепенно сведена к минимуму автономия
Украины, а вновь включаемые в состав империи земли (в результате разделов Польши, аннексии Крыма и т. д.), в отличие от предшествующего времени, сразу же получали тот же статус, что и общероссийские территории. Таким образом, реформы Екатерины II
привели к образованию новой формы политико-коммуникативного
правления – «коммуникативный абсолютизм».
Важнейшим этапом осуществления Екатериной ее политики стала губернская реформа 1775 года. Еще в 1763 году были утверждены новые штаты местных учреждений, однако их практическая реализация натолкнулась на отсутствие как финансового
обеспечения, так и квалифицированных чиновников. Новое административно-территориальное деление страны было основано на
чисто формальном признаке – численности населения отдельных
единиц. Никакие исторические, национальные или хозяйственные
факторы во внимание не принимались, что еще раз свидетельствует
о стремлении, прежде всего, к единообразию, к унификации системы управления. Однако границы новых губерний в значительной
1 Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II. М., 1993. С. 72.
Русского Императорского Исторического общества. Т. VII. СПб.,
1871. С. 346–348.
2 Сборник
97
мере совпали с границами бывших провинций, а границы наместничеств – с прежними губерниями. Следуя утверждению профессора А. Б. Каменского,3 мы можем говорить о том, что в 1775 году процесс создания генерал-губернаторств был только начат. Как
и другие екатерининские реформы, эти преобразования осуществлялись поэтапно и постепенно. 13 июня 1781 года был издан именной указ «О новом расписании губерний с означением генерал-губернаторов», по которому было образовано 19 наместничеств. Большинство из них состояло из двух губерний. Естественно, что на
посты генерал-губернаторов назначались лица, пользовавшиеся
особым доверием императрицы. Прекрасно разбиравшаяся в людях, она всегда умела находить талантливых администраторов,
способных беспрекословно исполнять ее волю. Будучи верной ученицей французских просветителей, Екатерина первостепенное значение придавала именно разработке «фундаментальных» законов
и верила в действенность созданных на их основе институтов, где
конкретные люди выступали лишь в роли исполнителей. Не желая
ни в коей мере абсолютизировать институциональную екатерининскую форму правления, хочется заметить, что институт генералгубернаторства всегда оказывался наиболее эффективной формой
правления в России в наиболее сложные периоды её развития.
Справедливости ради следует заметить, что помимо России основы правовых муниципальных систем большинства европейских
стран, а также США, Японии и других государств были заложены
в ходе муниципальных реформ в XIX веке, хотя традиции общинного, городского самоуправления, как уже говорилось выше, уходят своими корнями в глубину веков к первичным ячейкам общества: полисной демократии античного мира, городским и сельским
общинам средневекового сословного государства.
Следовательно, муниципальные реформы XIX века основывались на фундаменте, который закладывался для них уже в средние
века. Средневековые города с их административным, финансовым
и судебным правлением, купленным или отвоеванным у феодалов,
в условиях сословного самоуправления несли зародыш современного буржуазного муниципализма. Конституционное движение, толчок которому в европейских странах дала Великая французская революция, привело не только к появлению новых форм организации
власти в сфере высшего государственного управления, но и с неиз3 См.: Каменский А. Б. Взгляд на историю местного самоуправления // Полис.
№ 5. 2000. С. 27–31.
98
бежностью поставило задачу преобразования местного самоуправления по новому типу, свободного от сильной бюрократической опеки центральных органов власти.
Взаимоотношения личности и государства, местных сообществ
и центральных органов власти в условиях демократического, правового государства принципиально иные, нежели в абсолютистском государстве, которое Кант называл государством произвола. Поэтому
вполне естественно, что идеи местного самоуправления, становились
лозунгами политических движений и правовых реформ XIX века.
Так уже в первой половине этого века разрабатываются теоретические основы учения о местном самоуправлении. Одним из первых, кто привлёк внимание к этим проблемам, был А. Токвиль,
французский государственный деятель, который выделил положительные и отрицательные стороны демократии, а систему местного
самоуправления рассматривал как одну из возможностей «идеального» политического управления на местах. Значительный вклад
в разработку теории местного самоуправления внесла германская
юридическая школа.
Первоначально немецкие учёные, обосновывая природу и сущность местного, общинного самоуправления, выдвинули теорию
свободной общины (теорию естественных прав общины), основы
которой они заимствовали из французского и бельгийского права.
Теория свободной общины доказывала, что право общины заведовать своими делами имеет такой же естественный и неотчуждаемый характер, как и права и свободы человека, ибо община исторически возникает раньше государства, которое должно уважать свободу общинного управления. Таким образом, эта теория опиралась
на идеи естественного права.
Теория свободной общины выдвигала следующие основополагающие начала организации местного самоуправления:
а) избираемость органов местного самоуправления членами общины;
б) положение о разделении дел, которыми ведает община, на собственные дела и дела, препорученные ей государством;
в) местное самоуправление – это управление собственными делами общин, отличными по своей природе от дел государственных;
г) органы местного самоуправления – органы общин, а не государства;
д) государственные органы не вправе вмешиваться в собственную концепцию общины. Они должны лишь следить за тем, чтобы
община не выходила из пределов своей компетенции.
99
Идея неотчуждаемости, неприкосновенности прав общин, характерная для теории свободной общины, была, однако, достаточно уязвима, ибо трудно обосновать неотчуждаемость прав, например крупных территориальных самоуправляющихся единиц (областей, регионов и др.), установленных государством, со ссылкой на
их естественный характер.
На смену теории свободной общины приходит общественная
теория самоуправления (или общественно-хозяйственная теория
управления), которая так же, как и прежняя теория, исходила из
противопоставления государства и общины, из принципа признания свободы осуществления своих задач местными сообществами.
Однако обосновывая основной признак местного самоуправления,
данная теория на первый план выдвигала не естественный и неотчуждаемый характер прав общины, а негосударственную, преимущественно хозяйственную природу деятельности органов местного самоуправления. Самоуправление, согласно общественной теории, – это заведование делами местного хозяйства. Вместе с тем эта
теория, как отмечали критики, смешивала самоуправляющиеся
территориальные единицы со всякого рода частноправовыми объединениями (промышленными компаниями, благотворительными
обществами и т. п.). Но принадлежность человека к какому-либо
частноправовому объединению зависит от него, как и выход из данного объединения. В то время как принадлежность к самоуправляющимся единицам и подчинение органам самоуправления устанавливается законом и связано с местом проживания человека.
Практика также показала, что органы местного самоуправления осуществляли функции, носящие не только частноправовой,
но и публично-правовой характер, свойственные органам публичной власти (принятие общеобязательных решений, сбор налогов,
дорожное благоустройство, заведование образованием, культурой,
здравоохранением и др.). Данные вопросы представляют интерес не
только с точки зрения местного населения, но и государства.
На основе этих взглядов, критически оценивающих общественную теорию, получает своё развитие государственная теория самоуправления, основные положения которой были разработаны немецкими учёными XIX века Л. Штейном и Р. Гнейстом.
Согласно этой теории самоуправление – это одна из форм организации местного государственного управления. Все полномочия
в области местного самоуправления даны государством, имеют источником государственную власть. Однако в отличие от центрального государственного управления, местное самоуправление осу100
ществляется не правительственными чиновниками, а при помощи
местных жителей, заинтересованных в результате местного самоуправления. Передача некоторых задач государственного управления в ведение местных сообществ с точки зрения государственной
теории обусловлена тем, чтобы обеспечить более эффективное решение данных вопросов на местном уровне.
Общественная и государственная теории местного самоуправления имели своих сторонников и в дореволюционной России, осуществившей в XIX веке земскую и городскую реформы. Основные начала общественной теории самоуправления получили своё обоснование
в работах В. Н. Лешкова, А. И. Васильчикова. Лешков, основываясь
на идеях о самобытности русской общины и её неотъемлемых правах, выступал за независимость местного самоуправления от государства, за необходимость равного участия в выборах всех членов
земств, потому что они связаны одинаковыми общественными, земскими интересами. Васильчиков, противопоставляя местное самоуправление бюрократическому государственному порядку управления, приходил к выводу, что местное самоуправление чуждо политике: оно имеет свою особую цель и особую деятельность.
Государственная теория самоуправления получила своё развитие в работах таких видных дореволюционных юристов, как
А. Д. Градовский, В. П. Безобразов, Н. И. Лазаревский.
В частности Лазаревский определял местное самоуправление
как систему децентрализованного государственного управления,
где действительность децентрализации обеспечивается рядом юридических гарантий, которые, с одной стороны, ограждают самостоятельность органов местного самоуправления, а с другой стороны,
обеспечивают тесную связь с данной местностью и её населением.
Основные теоретические положения о природе и сущности местного самоуправления, выдвинутые и обоснованные в трудах Токвиля,
Штейна, Гнейста и других учёных XIX столетия, лежат в основе современных воззрений на муниципальные органы, их место в демократической системе управления обществом.
Современные зарубежные учёные, как правило, трактуют муниципальное управление как относительно децентрализованную
форму государственного управления на местах. Так, по мнению
датских учёных, муниципалитеты не являются нерегулируемым
«государством в государстве», но выступают в качестве местных политических единиц с относительно большой независимостью, которая вписывается в общую систему государства. Финские учёные,
подчёркивая связь местного самоуправления с государственной
101
организацией, вместе с тем отмечают, что в правовой теории не нашлось общего мнения в том, как надо понимать положение муниципального самоуправления в государстве. Одни подчёркивают, что право коммун на самоуправление выдано государством в законодательстве, и коммуны, таким образом, не обладают суверенным правом на
управление своей территорией как государство. Другие придерживаются той позиции, при которой коммуна и государство равноправны и
существование их не зависит друг от друга. Фактом остаётся, что традиции местного самоуправления старше традиций государства. Следовательно, нецелесообразно подчёркивать положение государства как
органа, который дал права на самоуправление, и представлять его как
первоначальный субъект общественного правления.
2. Теории и концепции местного самоуправления
Двойственный характер муниципальной деятельности (самостоятельность в чисто местных делах и осуществление определённых
государственных функций на местном уровне) находит своё отражение в теории дуализма муниципального управления. Согласно этой
теории муниципальные органы, осуществляя соответствующие
управленческие функции, выходят за рамки местных интересов и,
следовательно, должны действовать как инструмент государственной администрации.
В основе теории социального обслуживания делается упор на
осуществление муниципалитетами одной из основных своих задач:
предложение услуг своим жителям, организация обслуживания
населения. Основной целью всей муниципальной деятельности данная теория называет благосостояние жителей коммуны.
Наряду с названными теориями существуют и социал-реформистские муниципальные концепции, которые исходят из возможности
социалистической эволюции буржуазного местного самоуправления, как об одном из путей безреволюционной трансформации современного общества в социалистическое. Социал-реформистские
взгляды на природу местного самоуправления были распространены в своё время и в России. Так профессор М. Д. Загряцков писал
в 1917 году, что современные классовые буржуазные государства
создают юридические формы, облегчающие переход к социалистическому порядку. Из этих юридических форм наиболее совершенной является самоуправление.
Основной задачей демократического государства является создание наиболее благоприятных условий для реализации прав и сво102
бод его граждан. При этом вопрос рационального государственного устройства сводится к созданию такой системы власти и управления, при которой эта задача решалась бы наиболее эффективно.
Объективно существуют проблемы, которые могут быть решены
только на общегосударственном уровне с привлечением централизованных средств и ресурсов. К таким проблемам следует отнести
обеспечение территориальной целостности, независимости, создание единой правовой базы, разработку и реализацию государственной политики во внешнеполитической и внешнеэкономической областях, конституционное признание и гарантии основных нрав
и свобод граждан, принятие и реализацию государственных программ в области науки, культуры, образования, здравоохранения,
социальной защиты, правопорядка и безопасности и т. п.
История России свидетельствует, что попытки решить эти задачи с помощью централизованной структуры власти и управления
обречены на провал.
В книге «Земство и земская реформа» (1918 г.) Б. Б. Веселовский
писал: «При крепостном праве, до 60-х годов прошлого века, Россия управлялась всецело чиновниками и помещиками, которых
Николай I называл своими полицмейстерами... Несовершенства такого управления и таких порядков становились все яснее и яснее
по мере того как жизнь развивалась и русское государство должно
было равняться по другим цивилизованным государствам... Приходилось подумать, как улучшить это управление. И уже в начале XIX века правительство стало составлять разные проекты, как
исправить дела местного управления... Составлялись секретно разные проекты, как бы ослабить гнет крепостного права, однако боялись поступить решительно, боялись восстания крестьян, боялись повредить и интересам помещиков. Но жизнь делала свое дело
и в конце концов пришлось отказаться от крепостного права (реформа 19 февраля 1861 г.). Одновременно с этим был поставлен и вопрос,
как улучшить управление на местах. При крепостном праве нельзя
было улучшить местное управление; упразднение же крепостного
права сразу выдвинуло и вопрос о таком улучшении».4
Те же проблемы существовали и в городской жизни. По существу
своему понятие о самостоятельности местного самоуправления несовместимо с предоставлением администрации права утверждать
или не утверждать должностных лиц, а тем более – назначать их по
своему усмотрению. Если органы городского самоуправления могут
4 Веселовский Б. Б. Земство и земская реформа. Петроград, 1918. С. 30–32.
103
самостоятельно управлять делами города, то им должно быть предоставлено и право выбирать подходящих лиц для выполнения своих предначертаний.
Уже в XIX веке специалистам было ясно, что при таком способе
управления граждане перестают быть субъектами управленческой
деятельности, превращаясь в пассивные, а в некоторых случаях,
и в активно противодействующие объекты (как это было со столыпинской реформой). Ни то, ни другое не способствует эффективному функционированию государства, а главное, реализации прав
и свобод граждан.
XX век принес понимание того, что демократическое, правовое
государство, гражданское общество может решать свои основные
задачи только при наличии развитой системы самоуправления как
местного, так и общественного. Жители населенных пунктов должны иметь возможность самостоятельно, под свою ответственность
решать вопросы организации своей жизни, используя формы как
прямой демократии, так и через избранные ими органы самоуправления. Причем объем полномочий этих органов должен определяться возможностями их реализации и ничем иным. Только при таком
подходе возможно оптимальное сочетание интересов государства
в целом и его граждан. Только такой подход обеспечивает в максимальном объеме права, свободы и интересы граждан.
Наряду с двумя отмеченными основными тенденциями на всех
этапах развития государственности иногда явно, иногда в менее заметной мере проявлялась и третья – становление и развитие местного самоуправления. В периоды разобщенности самоуправление было одним из инструментов управления для региональных властей.
При усилении центральной власти самоуправление было в значительной мере компромиссом между верховной властью и входящими в состав единого государства территориями. Признание прав
территорий на самоуправление сглаживало остроту противостояния центра и провинции.
В той или иной мере самоуправление в России существовало на
всем протяжении её истории. При этом немаловажным обстоятельством является то, что, как и в настоящее время, государство сознательно шло на возрождение самоуправления в периоды кризиса государственной власти, принуждаемое неизбежной необходимостью
проведения реформ.
Циркуляром Наркомата внутренних дел от 6 февраля 1918 года были распущены городские и земские органы самоуправления,
выступающие против советской власти, а остальные органы само104
управления вливались в аппарат местных Советов, «дабы не было
двух однородных органов, ведающих одной и той же работой».
Идея местного самоуправления, предполагающая известную децентрализацию власти, независимость и самостоятельность органов самоуправления, (кстати являющаяся составной частью марксистко-ленинского учения о социалистическом государстве и построении коммунизма), вступила в противоречие с практическими
задачами государства пролетарской диктатуры, являющегося по
самой своей природе государством централизованным.
В основу организации власти на местах был положен принцип
единства системы Советов как органов государственной власти.
Местные Советы и их исполнительные комитеты выступали как
местные органы государственной власти и управления, являясь
структурной частью единого централизованного государственного
аппарата управления.
После принятия Конституции СССР 1936 года и Конституции
РСФСР 1937 года все звенья представительной системы России,
как и других союзных республик, стали избираться на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права при тайном голосовании. Все представительные местные органы государственной
власти стали именоваться Советами. Теория советского государственного права рассматривала местные Советы как представительные органы нового типа, сочетающие в своей деятельности
принятие решений, их исполнение и контроль за проведением решений в жизнь. Этот принцип был сформулирован В. И. Лениным,
который развил применительно к Советам положение К. Маркса
о Парижской Коммуне как «работающей корпорации», в одно и то
же время законодательствующей и исполняющей законы. Критикуя теоретические воззрения о развитии демократии, самоуправления буржуазных (с точки зрения Ленина) правоведов и учёных,
он писал, что зачастую спорами и разговорами о далёком будущем
ученые подменяют насущный и злободневный вопрос сегодняшней
политики, в частности, экспроприацию капиталистов, превращение всех граждан в работников и служащих одного крупного синдиката, полное подчинение всей работы всего этого синдиката государству действительно демократическому, государству Советов
рабочих и солдатских депутатов. Реализация этой ленинской идеи
(чтобы «любая кухарка могла управлять государством») осуществлялась на протяжении всего советского периода. Местные Советы
являлись самыми многочисленными органами государственной
власти. В СССР насчитывалось свыше 50 тысяч, а в РСФСР – около
105
28 тысяч местных Советов, в которых работали миллионы советских
граждан.
Местные Советы имели собственный исполнительный аппарат,
который ими формировался (из состава же депутатов Совета) и действовал под их руководством. Кроме того, депутаты образовывали
различные постоянные комиссии Советов (например комиссии: по
промышленности и транспорту; здравоохранению; народному образованию и культуре и т. д.), а также вели работу в своих избирательных округах. На сессиях Советов заслушивались отчёты о работе исполнительных комитетов, отделов управлений исполнительных комитетов, постоянных комиссий, других органов, образуемых
местными Советами. Вся работа местных Советов проводилась на
основе перспективных планов, состоявших из наказов избирателей,
принятых к исполнению данным Советом и других мероприятий,
которые якобы должны были бы способствовать решению общегосударственных и идеологических задач дальнейшего совершенствования социализма и построения коммунизма. Однако местные Советы так и не обрели качеств «работающих корпораций», т. е. органов,
самостоятельно решающих вопросы местной жизни, фактически
реализующих свои конституционные полномочия, позволяющие
существлять не только нормотворческую, но и управленческую
функцию. Реальная власть на местах находилась в руках аппарата
партийных органов, волю которых выполняли Советы.
Партийное руководство Советами всех уровней осуществлялось
по следующим основным направлениям:
а) разработка мероприятий и политической линии Совета по реализации политики партии;
б) руководство формированием представительных органов, подбор,
расстановку, обучение воспитание кадров, работающих в Советах;
в) контроль за деятельностью советских органов по реализации
партийных директив.
Кроме того, местные Советы находились также и в зависимости
от исполнительных и распорядительных органов. Формально исполнительные комитеты были подотчётны и подконтрольны Советам, а на практике получалось так, что аппарат исполнительных
комитетов видел в депутатах своих общественных помощников,
«реализаторов» постановлений и решений исполкомов.
В конце 80-х и в начале 90-х годов (в связи с перестройкой) были
сделаны первые шаги на пути утверждения принципиально иных
начал организации управления на местном уровне, нежели те, что
были при советской организации власти. Однако попытка ввести
106
местное самоуправление путём принятия союзного (1990 г.), а затем
российского (1991 г.) законов о местном самоуправлении, не реформируя, по сути, прежнюю систему, не дала ожидаемых результатов.
Местное самоуправление было декларировано, но не было обеспечено ни в материальном, ни в организационном, ни, в должной мере,
в правовом отношении.
3. Становление местного самоуправления в России
Не отрицая того, что в советский период идеи местного самоуправления не были полностью чужды доктрине и практике тех лет,
нужно признать, что понятие «местное самоуправление» в то время отсутствовало и в законодательстве страны, и в практической
деятельности местных органов власти. Официальное и публичное
признание местного самоуправления как института народовластия,
независимого от государственной власти и отражающего процесс
демократизации в гражданском обществе произошло лишь в последние годы. Конституция Российской Федерации 1993 года, признавая и гарантируя местное самоуправление (ст. 3, п. 2), выступила в качестве важнейшей правовой основы дальнейшего процесса
становления и развития новой системы местного самоуправления.
Тем самым на конституционном уровне впервые закреплено существование независимой от государства системы власти народа для
решения вопросов местного значения. Именно такой подход к содержанию властных полномочий органов местного самоуправления
отражает ст. 130 (п. 1) Конституции РФ: «Местное самоуправление
в Российской Федерации обеспечивает самостоятельное решение
населением вопросов местного значения, владение, пользование
и распоряжения муниципальной собственностью». Эта же статья
Конституции (п. 2) закрепляет основные организационно-правовые
способы осуществления местного самоуправления: референдумы,
выборы, иные формы прямого волеизъявления, выборные и другие
органы местного самоуправления.
Процесс становления местного самоуправления в России начался с 90-х годов прошедшего столетия, но идёт он сложно и противоречиво. Его развитие сдерживается, прежде всего, экономическими
причинами, отсутствием необходимых материальных предпосылок для осуществления местного самоуправления, неотлаженностью взаимодействия органов местного самоуправления с экономическими субъектами. Для решения возникших проблем и создания необходимой правовой базы, обеспечивающей реализацию
107
конституционных прав местного самоуправления, в 1995 году, принимается Федеральный закон «Об общих принципах организации
местного самоуправления в Российской Федерации», а чуть позже
постановлением Правительства РФ от 27 декабря 1995 года, принимается Федеральная программа государственной поддержки местного самоуправления.
С 1 сентября 1995 года Федеральный закон «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» вступил в действие. Основная задача, решаемая данным законом, – обеспечение САМОСТОЯТЕЛЬНОСТИ (главное для закона
слово!) местного самоуправления, гарантированной Конституцией
Российской Федерации. Это достигается через:
– право на самостоятельность населения в формировании органов местного самоуправления для решения своих повседневных
проблем (вопросов местного значения) и самостоятельность этих органов от государственной структуры управления (системы органов
государственной власти), реализующей, как правило, интересы государства «вообще» – т. е. ориентирование органов местного самоуправления, прежде всего, на интересы населения, их избравшего;
– способность органов местного самоуправления решать проблемы избравшего их населения (законодательное наделение необходимой для этого неотъемлемой компетенцией и соответствующими правовыми гарантиями); возможность населения и его органов
местного самоуправления реально решать свои проблемы, – т. е. наличие у местного самоуправления финансово-экономической базы
и права самостоятельно ею распоряжаться.
Таким образом, Федеральный закон « Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» – это не
только и не столько закон о самостоятельности местной власти (хотя
это, безусловно, важнейшее условие), это закон о реальных механизмах осуществления народовластия в России. Он устанавливает порядок реализации прав граждан на местное самоуправление, предоставляет населению широкую свободу в выборе форм его осуществления,
определения структуры органов местного самоуправления. В законе
четко разграничены полномочия органов местного самоуправления и
органов государственной власти и установлены обязательные прямые
выборы населением органов местного самоуправления.
Из текста закона следуют три направления реализации его положений:
1) создание законодательной и нормативной базы местного самоуправления;
108
2) создание организационных структур местного самоуправления;
3) проведение разграничения полномочий, финансов и собственности (включая землю) между органами государственной власти
и органами местного самоуправления.
Эти направления должны реализовываться (в рамках их компетенции):
– на федеральном уровне – органами государственной власти
Российской Федерации;
– на уровне субъекта Федерации – органами государственной
власти соответствующего субъекта Федерации;
– на уровне местного самоуправления – населением муниципальных образований и созданными им органами местного самоуправления.
Однако прописать все в деталях Федеральный закон не может, да
и не должен, так как Конституция Российской Федерации предусматривает, что установление общих принципов организации местного
самоуправления, развивающих конституционные положения о местном самоуправлении, относится к совместному ведению Российской
Федерации и ее субъектов. Ряд наиболее крупных «блоков» вопросов
должны быть разрешены в федеральном законодательстве – это, прежде всего, вопросы, которые трудно решаются на уровне области, республики: собственность, земля, финансы, урегулирование конфликтов между местным самоуправлением и органами государственной
власти субъекта Российской Федерации (первый шаг в этом направлении сделан законодателем в новом Гражданском Кодексе, где впервые
субъектом гражданских отношений наряду с Российской Федерацией
и субъектами Федерации выступают и муниципальные образования).
Основная масса организационных вопросов должна определяться законодательством субъектов Российской Федерации и уставами
самих муниципальных образований, так как при осуществлении
местного самоуправления особенно велика роль местных условий
и традиций. В организации местного самоуправления в субъектах
Российской Федерации не должно быть единообразия. Задача законодателя заключается в том, чтобы при необходимом многообразии
и учете местных традиций в законодательстве субъектов Российской Федерации не допустить прямого иди косвенного ограничения
прав населения на самостоятельное осуществление местного самоуправления, закрепленное в Конституции Российской Федерации.
Все приведенные выше правовые акты значительно расширили
полномочия субъектов Российской Федерации в области правового
109
регулирования вопросов местного самоуправления. Кроме этого, формирование и развитие местного самоуправления и, особенно, муниципального права в Российской Федерации осуществляется с учётом не
только отечественного опыта организации местной власти, но под значительным влиянием зарубежного муниципального опыта. Основные
принципы развития местного самоуправления, его правового регулирования взяты из Европейской Хартии о местном самоуправлении.
В рамках Совета Европы, членом которого Российская Федерация стала в 1996 году, получил признание принцип субсидиарности – общий принцип институциональной организации власти
и управления. «Основополагающая идея, стоящая за принципом,
заключается в том, что политическая власть должна вмешиваться
только в тех пределах, при которых общество и составляющие его
группы, начиная от индивидуумов до семьи, местных общин других более крупных групп, не в состоянии удовлетворить различные
потребности». Данный принцип нашёл своё отражение в Европейской Хартии. Её значение для развития местного самоуправления
и муниципального права в России состоит в следующем:
1) в Хартии обобщён лучший европейский опыт, который может
быть использован в России;
2) Хартия показывает, что развитие местной демократии, местного самоуправления обеспечивает стабильность в обществе через
привлечение граждан к решению вопросов их жизнедеятельности;
3) Хартия закрепляет принципы организации местной власти,
которые обязательны и для России как члена Совета Европы. Следовательно, муниципальные образования России получили (кроме
федеральных гарантий своих прав) и международные гарантии;
4) Хартия – это документ, который отражает ценности, объединяющие народы всех государств. Благодаря Хартии, Конгрессу,
местных и региональных властей Европы, стали эффективно взаимодействовать не только государства, их центральные органы, но
и население, граждане в лице своих органов самоуправления.
Таким образом, именно Хартия определила мощный толчок развитию местной демократии в Российской Федерации, поиску наиболее оптимальных форм самоуправления и его правового обеспечения с учётом лучшего европейского опыта.
В настоящее время динамика совершенствования деятельности
местного самоуправления со всей очевидностью вскрывает ряд проблем, решение которых остается перманентно важным и актуальным.
1. Необходимо способствовать повышению прозрачности местных бюджетов и повышению доступности бюджетной информации к
110
ак ключевого механизма контроля над местными финансами со
стороны граждан. Для этого нужно четко установить все бюджетные процедуры в муниципальном образовании в соответствии
с бюджетным законодательством. Местные бюджеты должны составляться и исполняться в строгом соответствии с ведомственной, функциональной и экономической классификациями доходов
и расходов местных бюджетов.
2. Необходим более жесткий контроль за исполнением местных
бюджетов, утверждением отчетов об их исполнении. В связи с этим
целесообразно расширение полномочий Контрольно-счетной палаты с предоставлением ей права производить проверку исполнения
местных бюджетов вне зависимости от факта перечисления средств
городского бюджета в бюджет муниципального образования.
3. Учитывая то, что именно в расходах на благоустройство особенно велика доля так называемых «откатов», т. е. хищения бюджетных средств через «дружественные» должностным лицам местного самоуправления, исполняющим бюджет, фирмы, контроль со
стороны Контрольно-счетной палаты и Комитета финансов должен,
по крайней мере теоретически, привести к уменьшению нецелевых
расходов и обычного воровства.
4. Органы местного самоуправления по самой своей сути должны быть предельно доступны для жителей. Депутаты должны регулярно проводить прием избирателей, заседания представительных
органов должны быть открытыми, акты муниципальных Советов
должны публиковаться в открытой печати. К сожалению, пока это
лишь желаемое, но не действительное.
Конечно, предложенные меры по повышению эффективности
работы МСУ не бесспорны, однако их актуальность очевидна для
современной России, где повсеместно наблюдается процесс становления «управляемой» демократии, как новой формы политизации
власти местного самоуправления. Очевидным является тот факт,
что, то обстоятельство, что современная ситуация в нашей стране
потребовала возрождения институтов местного самоуправления
и генерал-губернаторства, свидетельствует о том, что эта форма
местного управления не отмерла окончательно, а напротив, признается достаточно эффективной и в экстремальных условиях. Начиная с середины первого десятилетия XXI века в стране осуществляется процесс искусственного взращивания и селекционирования политических партий с последующей политизацией всех
уровней управления. Официальной, заявляемой причиной данного
процесса является укрепление авторитета политических партий,
111
формирование реальной многопартийности, создание условий для
их развития и конкуренции на федеральном, региональном и местном уровнях. Как заявил президент РФ Д. А. Медведев, «политическая конкуренция на низовом уровне будет способствовать укреплению доверия к партийной системе и повышению ответственности партий перед избирателями».5 То есть партии должны выйти
из пределов Садового кольца и вспоминать о гражданах не только
в преддверии федеральных выборов. Сформировавшаяся российская политическая система «достаточно адекватно учитывает настроения основной массы населения, умело подстраиваясь под них
при каждом новом повороте конъюнктуры. Настроения же таковы,
что пресловутой «вертикали власти» не составляет особого труда
к ним приспосабливаться».6 Поэтому, видя пассивность населения
на местных выборах, государственная власть стремится распространить свое влияние на самые низовые органы власти.
Процесс политизации и партеизации начался с федерального
уровня власти, когда в 2007 году депутатский состав Государственной Думы РФ стал избираться полностью по партийным спискам
по пропорциональной избирательной системе. Также был увеличен
заградительный барьер, составивший 7%, что привело к отсечению
партий-новичков и партий с недостаточной электоральной поддержкой. Справедливости ради стоит отметить, что сейчас федеральная
власть стала вновь выступать за возвращение 5-процентного заградительного барьера. Введение пропорциональной системы привело
к тому, что кандидаты в депутаты стали приглядываться к крупным политическим партиям с целью попадания в федеральные или
региональные партийные списки.
Таким образом, у депутатов была фактически утрачена связь с избирателями, но укрепилась связь депутата с партийной организацией. Вместе с тем власть решила важный вопрос: обеспечила максимальное представительство партии власти в Государственной Думе,
устранила угрозу проникновения в нижнюю палату парламента популярных, но оппозиционных депутатов-одиночек. Процесс политизации и партеизации на этом не остановился, а был перенесен на уровень субъектов федерации. Региональные выборы в законодательные
органы субъектов РФ в 2008–2011 годах уже проводились по смешанной или пропорциональной системе. Известно, что в 2009 году были
5 Послание Президента РФ Федеральному Собранию. М., 2010. С. 6.
Коргунюк Ю. Г. Псевдодоминантная партийная система и предпочтения
российских избирателей // Полития. 2009. № 4. С. 139.
6 112
приняты нормативно-правовые акты, которые усиливали роль политических партий в региональных политических процессах. Партия,
победившая на выборах в региональные законодательные органы,
получала право на предложение кандидатуры на должность главы
субъекта РФ. Для небольших партий было сделано бесполезное послабление в виде одного депутатского мандата, если партийный список набрал меньше 7% и больше 5% голосов избирателей.
Рассмотрим более подробно целесообразность подобных нововведений для уровня местного самоуправления и свяжем с дальнейшими перспективами развития муниципальной реформы. При этом
будем опираться на данные социологического исследования, проведенного в 2009 году в Пермском крае и посвященного оценке гражданами местного самоуправления.
Что же думают сами граждане о проблемах выборности и назначаемости, партийности и беспартийности кандидатов в органы
местного самоуправления? В проведенном нами социологическом
исследовании по проблемам муниципальной власти респондентам
задавались вопросы, в том числе о месте и роли политических партий на муниципальном уровне.
Достаточно показательно мнение респондентов в отношении выборности глав местного самоуправления. Опрос показал, что большинство респондентов выступают за избрание руководителей местного самоуправления населением на свободных выборах (78,7%).
Всего 8,4% опрошенных заявили, что их должен назначать глава
субъекта РФ. 12,4% затруднились с ответом на подобный вопрос
(0,5% вопрос оставили без ответа). Таким образом, подавляющее
большинство респондентов выступают за сохранение прежнего порядка замещения должности главы муниципального образования.
Вместе с тем почти каждый третий респондент (31,3%) не смог назвать фамилию главы местного самоуправления своего города (района). Еще меньше респондентов помнят фамилию депутата, прошедшего в местный представительный орган по их округу (9,3%). Возможно, это не принципиально, но в силу того, что в России власть
традиционно персонифицируется, это может указывать на безразличие значительной части представителей местного сообщества
по отношению к власти. Можно не сомневаться, что когда выборы
будут целиком проходить по партийным спискам, то узнаваемость
«народных избранников» будет еще ниже.
На вопрос: «Каким образом, по Вашему мнению, должны выдвигаться кандидаты в местные представительные органы власти (городские думы, земские собрания и т. д.)?» были получены
113
следующие ответы: только политическими партиями — 23,4%,
инициативными группами граждан путем сбора подписей – 45,0%,
посредством самовыдвижения – 7,2% и внесения избирательного
(денежного) залога – 8,3%, остальные (16,1%) затруднились с ответом. Таким образом, видно, что граждане больше склонны поддерживать традиционный способ выдвижения — через сбор подписей
в поддержку среди избирателей.
При выборе качеств кандидата в депутаты местных представительных органов такой признак, как партийная принадлежность,
набрал 7,2% ответов респондентов, существенно уступив честности, порядочности – 56,4%, профессионализму, – 42,6%, наличию
практического управленческого опыта – 24,5% и др. Из этого следует, что большинство граждан прежде всего интересуют личные
и профессиональные качества депутатов, а не их членство или сотрудничество с партиями. Также исследование показало, что значительная часть опрошенных отрицательно относится к избранию
депутатов только по партийным спискам (68,2%), лишь 12,4% – положительно, остальные – безразлично (15,2%) или затруднились
с ответом (4,2%). Из этого следует, что, несмотря на низкую явку
на выборы, демонстрируемую населением на муниципальных выборах, граждане больше тяготеют к голосованию за личность кандидата, а не за относительно обезличенный партийный список.
Практика показывает, что депутаты, избранные по партийным
спискам, как правило, мало интересуются насущными нуждами
населения, а для самих граждан власть приобретает безликий характер, без намека на персональную ответственность. Даже наиболее социально и политически активные граждане в перспективе не
смогут назвать фамилию депутата, представляющего их территорию (избирательный округ). Особенно губительно избрание по партийным спискам в муниципальных районах, небольших и средних
поселениях. В таких муниципальных образованиях почти все кандидаты на выборные посты знакомы людям, и поэтому могут быть
адекватно оценены местным сообществом по личным и профессиональным качествам. Обезличенные списки будут только путать оценочные суждения в сознании избирателей.7
Кроме того, в составлении партийных списков сами представители местного сообщества активного участия не принимают, ибо это
сфера ответственности партийных лидеров и партийных функцио7 См.: Антипьев К. Политизация местного самоуправления в современной России // Власть. 2012. № 1. С. 52–54.
114
неров, причем не всегда из числа местных жителей. Часты случаи,
когда кандидаты высказывают идеи, прямо противоположные партийной программе. Но ведь известно, что самым главным элементом любой политической партии является идеология, так как именно она позволяет влиять на общество, показывать гражданам пути
его реформирования. Известный немецкий социолог Н. Луман обоснованно считает идеологию функциональной категорией, целью
которой является не достижение истины, а лишь ориентация людей
на определенные социальные действия и поведение. То есть, политическая идеология скорее направлена на манипулирование сознанием людей. На местном же уровне требуется решать не идеологические манипуляционные задачи, а регулировать и решать вопросы
местного значения, предоставлять муниципальные услуги, управлять муниципальным хозяйством.8
Как справедливо было кем-то замечено, нет партийных способов
подметать улицы. Проникновение партийности в органы местного
самоуправления вызовет излишнюю политизированность при принятии решений, что для общего дела неправильно, а проникновение
в представительный орган представителей сразу нескольких сил с противоположными взглядами может просто парализовать работу. Хотя
при сохраняющейся монополии партии власти такого пока не наблюдается, но это не означает, что этого не может быть в перспективе.
Если на сами муниципальные выборы приходит незначительное число граждан, то тем более ошибочно предполагать, что избиратели будут изучать избирательные платформы партий, их идеологическую доктрину, ибо написаны они чаще всего с позиции либо популизма, либо прожектерства. Однако нужно признать, что
у процесса политизации и партеизации на местном уровне есть
и ряд безусловно положительных сторон. Среди них:
1) усиление контроля за репутацией кандидатов со стороны партии, так как партии не заинтересованы в продвижении в представительные органы кандидатов с сомнительным прошлым, вызывающих отрицательные реакции электората;
2) усиление политического канала социальной мобильности, позволяющего рекрутировать из местного сообщества наиболее активных представителей, выращивать из них лидеров;
3) активизация партийной жизни на местном уровне и выход политических партий «в народ»;
8 См.: Луман Н. О политических и юридических подсистемах общества. М.,
2006. С. 12.
115
4) развитие партийных структур на местах и усиление групп
поддержки;
5) заинтересованность центральных и региональных партийных
структур в эффективной работе кандидатов, прошедших по партийным спискам;
6) более оперативное создание депутатских объединений по политическому признаку.
Но эти позитивные черты политизации и партеизации не могут проявляться автоматически. Политическая партия, ее низовые структуры должны обладать высоким авторитетом среди
местного сообщества. Пока же политизация и партеизация местного самоуправления, как показывает время, выглядит преждевременной.
Таким образом, все, что происходит сегодня в нашей стране применительно к МСУ, можно с определенной долей уверенностью назвать экстремальной ситуацией, поскольку возникновение новой
власти в лице местного самоуправления внесло существенные изменения в структуру существующей российской политики и политических коммуникаций. В этой связи одной из проблем политической власти является проблема создания разумного механизма
соединения различных частей власти в единую государственную
власть.
В заключение необходимо отметить, что без реально действующих местных органов власти невозможно построение эффективного
гражданского общества, невозможен реальный контроль над властью со стороны общества. Однако столь же очевидно, что местная
власть должна быть ответственной за принимаемые решения и их
осуществление, памятуя, что «Нет власти не от Бога».
Вопросы для самопроверки
1. Назовите исторические особенности новой российской политической власти.
2. Почему, на Ваш взгляд, самостоятельность является правовым аспектом социально-политической организации МСУ?
3. В чем особенности муниципальных реформ ХIХ века в России?
4. Местное самоуправление как последствие «горбачевской» перестройки в России.
5. Особенности политизации местного самоуправления в современной России.
116
Литература к главе 4
1. Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II. М.,
1993.
2. Сборник Русского Императорского Исторического общества.
Т. VII. СПб., 1871.
3. Каменский А. Б. Взгляд на историю местного самоуправления // Полис. 2000. № 5.
4. Рагозина Е. Не делиться властью и деньгами. Бюджет сокращает финансирование местного самоуправления // Ведомости.
2006. 14 нояб.
5. Рабковский А. Муниципальные программы: благо или... распыление денег? // Санкт-Петербургские ведомости. 2005. 13 окт.
6. Веселовский Б. Б. Земство и земская реформа. Петроград, 1918.
7. Антипьев К. Политизация местного самоуправления в современной России // Власть. 2012. № 1.
117
Глава 5
Власть и культура
1. Политическая культура как философская категория
Не так уж много лет прошло с той поры, когда российское общество с надеждой смотрело на перемены в российском руководстве,
на первые шаги реформаторов, вытеснявших с политической арены
коммунистических геронтократов. И это вполне естественно. В кризисные моменты в человеческом сообществе всегда находятся люди,
которые берут на себя тяжесть предводительства – принятия решений, выбора действий. Именно их чуткость, ум, прозорливость, решительность помогают обществу превозмочь невзгоды, обрести спокойствие и уверенность.
Традиционно такие задачи возложены на плечи политической элиты (властьдержащих), которая призвана профессионально управлять делами социума, регулировать конфликты, снимать
противоречия, заботиться о процветании общества. Причем в информационных (постиндустриальных) обществах самостоятельность и значение элитарных кругов становятся все выше и выше.
Эффективность действий политической элиты довольно тесно
связана с особенностью ее политической культуры, как своего рода зеркала политико-коммуникативной реальности. В связи с этим
любые политические исследования редко обходятся сегодня без
упоминания о политической культуре. При этом определение данного понятия обычно не приводится, как если бы его содержание
было общеизвестно и совершенно бесспорно. Однако это не совсем
так. К обсуждению политической культуры часто прибегают, чтобы
объяснить различия между политическими системами. О ней автоматически вспоминают также, если некие политические действия
и реакции, на первый взгляд кажущиеся иррациональными, алогичны, отличны от ожидаемых, лишены закономерности.
В данном случае под политической культурой понимается нормативное отношение группы людей к процедурам принятия решений и правилам поведения в политике. Оно свойственно группе
людей наделенных властью и имеющих согласное видение смысла
«политической игры», в которую они, так или иначе, вовлечены.
У каждого культурно интегрированного сообщества с политическими претензиями – своя политическая культура. Она имеет интерсубъективную природу, возникает и существует только в межличностном общении. Конечно, такое определение можно оспари118
вать – впрочем, как и любое другое. Но чтобы сделать это корректно, следует выйти за рамки совокупности научных убеждений,
с которыми оно непосредственно связано.
За понятием политической культуры стоит некая реальность –
подлинные мысли, чувства и оценки людей, относящиеся к политике. Однако политическая культура не есть подлинная реальность
как таковая. Это аналитическая абстракция, помогающая при изучении политики.
Политическая культура – это обширная сфера общей культуры
человечества, которая непосредственно связана с политикой. Она
выражается в достигнутом уровне, качестве и направленности политического бытия человека, политической жизни общества и, соответственно, в характере политических процессов, политической
деятельности людей, функционирования и развития политических
институтов и режимов, доминирующих политических ценностей и
образцов поведения, теорий и идеологии, политической социализации граждан и коммуникационной системы модернизации общественных отношений. Результат и мера политической культуры –
соответствующий ей «политический человек», человеческая субстанция политики, качество политической жизни общества.
Политическая культура в широком смысле выступает как совокупный показатель политического опыта, уровня политических
знаний и чувств, образцов поведения и функционирования политических субъектов, как интегральная характеристика образа жизни
страны, класса, нации, социальной группы, индивидов. Она представляет собой исторический опыт, историческую память социальных общностей и отдельных людей в сфере политики, их ориентации
и навыки, влияющие на политическое поведение. Этот опыт содержит в обобщенном, преобразованном виде впечатления и предпочтения в сфере как международных, так и внутренних отношений.
Само понятие «политическая культура» сравнительно недавно
вошло в систему категорий политических и социальных наук. Существенную роль в процессе институализации данной категории
сыграли работы американских политологов Г. Алмонда и С. Вербы, которые были опубликованы в конце 50-х – начале 60-х годов
и посвящались изучению общественных явлений, находящихся
как бы на пересечении сферы культуры и сферы политики.1 Однако
изучение характера связей между социальной структурой общества
1 См.: Almond G. Comparative Political Systems // The Journal of Politics. 1956.
Vol. 18. № 3. Almond G.,Verba S. The Civic Culture Political Attitudes and Democracy
in Five Coutries. Princeton, 1963 и др.
119
и культурой, степени влияния традиций и обычаев различных народов и наций на развитие политического процесса, роли психологических факторов в политике имеет давнюю историю. То, что
в настоящее время охватывается понятием «политическая культура», являлось предметом внимания многих мыслителей прошлого:
Аристотеля, Н. Макиавелли, Ш. Монтескье, А. Токвиля, М. Вебера,
Н. Я. Данилевского, Н. А. Бердяева и других. Автором понятия «политическая культура», употребляемого в широком, философском
смысле, является немецкий философ-просветитель И. Гердер (1744–
1803), изучавший проблемы взаимодействия культуры и политики.
Среди теоретиков марксизма впервые пристальное внимание вопросам политической культуры было уделено В. И. Лениным. Необходимость планомерной работы по формированию политической
культуры – политических знаний и навыков в управлении и строительстве нового общества осознавалась с первых лет социалистического строительства. Выступая в ноябре 1920 года на Всероссийском
совещании политпросветов, Ленин не только употребил понятие
«политическая культура», но и определил задачу по формированию
политической культуры для трудящихся как основной в силу сложившихся обстоятельств. В качестве главных задач в области политической культуры Ленин2 называет просвещение, образование
и воспитание трудящихся в тесной взаимосвязи с политикой. Большая роль отводится политической элите, в частности партии коммунистов, в деле воспитания трудящихся масс. Подчеркивается
неразрывная связь политического образования и политической
культуры в вопросах подготовки управленческой элиты.
Политическая культура неотделима от уровня и качества развития человека. Она представляет собой комплекс тех элементов
и феноменов общественного сознания, которые в значительной мере
влияют на формирование, функционирование и совершенствование
политических институтов, придают значимость и направление политическому процессу в целом, политической деятельности и поведению широких масс населения.
Существующие определения политической культуры можно
разделить на две основные группы. В первую из них входят сравнительно узкие трактовки данного понятия, когда политическая
культура сводится по сути к комплексу политических ориентациий, установок и поведения индивидов. Ко второй группе относятся ее расширительные толкования в качестве важного компонента
2 120
См.: Ленин В. И. Полн.собр. соч. М., 1979. Т. 41. С. 404.
общей культуры, связанного с политикой. На наш взгляд, оба эти
подхода не взаимоисключают друг друга. Главное, чтобы не упускались из виду ценностные элементы политической культуры
и их ориентационные характеристики, особенности ее воздействия
на политический генезис сообщества. По-видимому, можно сказать,
что культура и политика соединяются и взаимообогащаются в данном феномене, который предстает, с одной стороны, как культура
политической деятельности и политических отношений, а с другой – как «культурная» политика.
Политическая культура неразрывно связана с политической деятельностью и обусловливает определенный характер, «технологию» ее осуществления. Она тесно взаимодействует с политическим
сознанием индивидов и социальных групп, однако вовсе не сводится к каким-либо отдельным его проявлениям. Поэтому политическую культуру нельзя рассматривать только лишь как совокупность некоторых знаний и ценностей, опыта, традиций и степени
активности субъектов политики. Она выступает также как процесс,
способ реализации конкретных политических интересов людей,
который находит выражение в целях, средствах и результатах
их действий.
В своем реальном движении политическая культура существует в трех основных деятельных формах: духовной (духовно-практической), включающей политический опыт, традиции, нравы, роли,
ценности, ориентации и установки, способы выражения политических чувств и эмоций, осуществления политического мышления;
предметной, охватывающей определенные способы и образцы организации политических институтов, средств политической деятельности, которые материализуют достижения научной мысли,
и функциональной, определяющей способы, стиль, приемы, средства политической деятельности, характер политического процесса. Эти формы тесно взаимосвязаны друг с другом и представляют
конкретно-исторический уровень политической свободы людей, выражающий меру их господства над властью собственного объединения, своего рода «степень отчуждения власти». Чем демократичнее
принципы властвования, чем разнообразнее и гибче способы контроля за политической властью, тем выше уровень политической
культуры. Следовательно, в политической культуре выражается
совокупность служащих определенным интересам образцов, форм,
ценностей политического сознания, которые возникают в ходе политической деятельности, опосредуют процесс политического властвования и политического участия и являются наиболее типичными
121
для политической системы, социальной группы или индивида способами выражения и реализации политической свободы.
Вместе с тем политическая культура – это не изолированное явление, а один из элементов глобальной культуры общества, взаимосвязанный с другими ее подсистемами – экономической, религиозной, правовой, организационной, управленческой, моральной
и т. д. Она представляет собой реализацию политических знаний,
ценностных ориентаций, образцов поведения социальных субъектов в исторически определенной системе политических отношений
и политической деятельности. Она включает зафиксированный
в обычаях и законах политический опыт общества, его классов, социальных групп, индивидов, уровень их представления о власти
и политических отношениях, их способность дать правильную
оценку явлениям общественной жизни и занять в ней политическую позицию, выраженную в конкретных социальных действиях.
Именно поэтому политическая культура влияет на политическую
жизнь общества в целом, на все, что затрагивает проблемы власти
и управления, участия людей в политике, а также пограничные зоны взаимодействия политики и права, политики и экономики, политики и нравственности. Это дает возможность рассматривать политическую культуру не только как один из элементов духовной
жизни, но и как важнейший компонент политической системы общества. Данное обстоятельство существенно расширяет и углубляет наши представления о политике, позволяя дополнить анализ
властно-институциональных структур, политической организации
общества изучением ценностных и иных, собственно человеческих,
измерений общественно-политического развития.
Р. Ф. Матвеев справедливо отмечает, что «важным нововведением теории систем является понятие политической культуры, которая рассматривается в качестве порождения политической системы и одновременно обусловливает политическое действие, выходящее нередко за пределы этой системы в политологическом смысле
слова».3
Политическая культура – это характеристика и отражение творческой деятельности человека в сфере политических отношений,
как прошлой, зафиксированной, «опредмеченной» в политических институтах и ценностях, так и настоящей, основанной на реализации этих ценностей и создании новых. В этом смысле политическая культура является не только результатом, но и единым,
3 122
Матвеев Р.Ф. Теоретическая и практическая политология. М.,1993. С. 41.
динамичным процессом созидания и освоения всех присущих данному обществу политических ценностей и ориентаций. Такой подход позволяет ввести в сферу предметного функционирования политической культуры средства, методы, механизмы и результаты
политической деятельности, характер политических отношений,
складывающихся в обществе. Включение в политическую культуру деятельностного аспекта фракционирования личности не дает
оснований отождествлять конкретную деятельность с самой культурой. Последняя характеризует только качественную сторону деятельности человека в сфере политики, его способ мышления и
поведения, содержащий в себе целостность отношения личности
к процессу и результатам своей деятельности. На это обстоятельство
справедливо обращали внимание Г. Алмонд и С. Верба. Они полагали, что политическая культура есть совокупность индивидуальных позиций и ориентаций участников данной системы: субъективная сфера, лежащая в основе политических действий и придающая
им значение. Индивидуальные ориентации соединяют в себе несколько элементов, а именно: познавательную ориентацию – истинное и ложное знание о политических объектах и идеях; эффективную ориентацию – ощущение связи, вовлечения, противодействия
и т. д. по отношению к политическим субъектам; оценочную ориентацию – суждение и мнение о политических объектах, которые, как
правило, требуют применения по отношению к политическим объектам и событиям оценочных критериев. «Понятие «политическая
культура», – отмечали американские исследователи, – указывает
на специфические политические ориентации – установки в отношении политической системы и ее различных частей и установки в отношении собственной роли в системе... Когда мы говорим о политической культуре общества, мы имеем в виду политическую систему,
интериоризированную в знании, чувствах и оценках его членов».4
Политическая культура общества может быть проанализирована как по суммарным показателям уровней политических культур
его членов – граждан, их социальных групп и слоев, классов, так
и по показателям, характеризующим только общество как единый и неделимый организм. К числу последних следует отнести характер существующей политической организации общества, формы и методы функционирования политических институтов, степень и способы участия граждан в политической жизни общества,
4 Грачев М. Н. Политика. Политическая система, политическая коммуникация.
М., 1999. С. 108.
123
накопленный социально-политический опыт, существующие политические традиции и обычаи, систему политических идей, знаний,
принципов, используемых в общественном развитии.
По мнению польского социолога А. Боднара, к политической
культуре следует относить:
а) знание политики, фактов, заинтересованность ими;
б) оценку политических явлений, оценочные суждения, касающиеся того, как должна осуществляться власть;
в) эмоциональную сторону политических позиций, например
любовь к родине, ненависть к врагам;
г) признание в данном обществе образцов политического поведения, которые определяют, как можно и следует поступать в тех или
иных ситуациях.5 2. Политическая культура как многоаспектное явление
С точки зрения российского исследователя В. А. Щегорцева, категория «политическая культура» может быть рассмотрена в следующих аспектах:
– как центральный важнейший элемент общей системы культуры;
– как характеристика степени знания, понимания, усвоения
и претворения в жизнь массами политики государства;
– как характеристика уровня знания о гражданских правах
и свободах, степени их использования;
– как характеристика включенности в политическую жизнь общества и государства;
– как характеристика глубины политической убежденности
и сознательности;
– как характеристика степени развитости политических институтов;
– как характеристика существующей политической системы,
степени ее демократичности и эффективности.6 Политическая культура – это многоаспектное явление, имеющее
глубокие исторические и психосоциальные корни. Наряду с рациональными позициями и целевыми действиями в ее рамках существуют феномены, обусловленные нерациональными и, в силу этого, не поддающимися простому причинно-следственному объяснению факторами.
5 См.: Nauka o Politike: Podrecznik akademicki pod redakcje A. Bodnara.
Warszawa, 1988. S. 185.
6 См.: Щегорцев В. А. Политическая культура: модели и реальность. М., 1990. С. 31.
124
Различные элементы политической культуры обладают неодинаковой степенью устойчивости и функциональной значимости и
при этом находятся в определенном соподчинении. Имея в виду это
обстоятельство, американский социолог У. Розенбаум предлагает
выделять компоненты ядра политической культуры, т. е. такие ее
элементы и феномены, которые играют основополагающую роль
в формировании «политического порядка нации», и рассматривает три основные группы ориентации, которые, вероятно, позволяют получить необходимое представление о политической культуре
данного общества. Это ориентации в отношении правительственных структур; ориентации в отношении других политических
систем; ориентации в отношении собственной политической деятельности.7 Первая группа включает «ориентации режима», т. е. оценку основных правящих институтов, их символов, официальных лиц
и «ответ» на них, а также «ориентации в отношении правительственных «входов» и «выходов», имея в виду, что требования в сфере публичной политики – это «вход» в политическую систему принятия решений, а сами решения, принимаемые правительством
(режимом), – это «выход».
Вторая группа ориентации представляет «политические идентификации», т. е. самоотождествление субъекта с определенной нацией, народом, племенем, государством, городом, деревней, географическим регионом, историческими символами, группами людей (семья,
коллектив, друзья), к которым он испытывает чувство привязанности, обязанности, долга, лояльности, дружбы, любви; «политическое
доверие» к тем, с кем приходится взаимодействовать в ходе политического процесса, а также «правила игры, которыми должен руководствоваться субъект политических отношений и процессов».
Третья группа ориентации охватывает «политическую компетентность», участие граждан в политической жизни и использование ими доступных средств обеспечения этого участия, а также
«политическую эффективность», ощущение возможности оказания
влияния на политический процесс.
Классификация У. Розенбаума раскрывает значимость ценностного ряда некоторых компонентов политической культуры. Вместе
с тем, американский исследователь не рассматривает все пространство политической культуры, в пределах которого и должны анализироваться ее структурообразующие элементы.
7 См.:
Rozenbaum W. Political Culture. N. Y., 1975. P. 6–7.
125
Определяя ареал политической культуры, следует исходить из
того, что применительно к сфере политических отношений она характеризуется всеобщностью присутствия. Политическая культура
как бы растворена по всей совокупности отношений, складывающихся между участниками политического процесса. Иначе говоря,
эти отношения пронизаны, оплодотворены определенными политико-культурными феноменами, несут на себе следы их воздействия.
Почему речь идет именно об отношениях? Убедительный ответ
на этот вопрос, на наш взгляд, дает российский политолог, специалист в области политической культуры Э. Я. Баталов. Он отмечал,
что именно политические отношения представляют собой не только
форму проявления, но и способ существования культуры.
Исследования отношений в различных социальных аспектах
жизнедеятельности людей отражают реальность, как в области политики, так и в области политической культуры.
Политическая культура, как мы привыкли ее понимать, вторична по отношению к культуре социальной. Последнюю же принято
связывать с нравами и обычаями, с наблюдениями ума и жизненным опытом, которыми люди обмениваются друг с другом и которые они передают следующим поколениям. Она возникает и существует в процессе и в результате коммуникации.
Коммуникация – процесс двусторонний. Чтобы ум другого человека откликнулся на ваши соображения и представления, вам необходимо средство коммуникации, доступное восприятию органами чувств вашего респондента – какой-то жест, звук, листок бумаги
с начертанными на нем символами. Языку, на котором идет общение, в культуре отведена особая роль.
Уже в XVIII веке издавна предпринимавшиеся попытки теоретического осмысления культуры привели к оформлению философии
культуры, в области которой одной из основных величин признают
немецкого мыслителя И. Г. Гердера. Гердер считается, кроме того,
основоположником лингвистики и сравнительного языкознания,
а также методов сравнительного изучения религий и мифологии.
Наконец, его считают первым, кто употребил интересующее нас
словосочетание «политическая культура».
Гердер отвергал представление, будто возникновение религии вызвано бессознательными страхами примитивного человека, и выдвинул взамен теорию, согласно которой религия – это одна из первых
по времени попыток человека в доступной для него форме объяснить
окружающий мир. Таким образом, Гердер связал религию с мифологией и примитивными формами поэзии. В то же время в своем
126
важнейшем, хотя и не оконченном, произведении – «Идеи к философии истории человечества» – он рассматривал человека как часть
природы, а разнообразные формы развития человеческой культуры – как следствие влияния на него естественных условий.
Оппонентом Гердера выступил И. Кант, согласно представлениям которого человек познающий, в конце концов, освобождается от
влияния внешнего мира. Поведение человека определяется тогда
только его собственным разумом, когда он следует моральному императиву. Если Гердер считал, по-видимому, что культура помогает
человеку более ясно увидеть окружающий мир, то, по мнению Канта, выходит, что она, напротив, в конечном счете начинает мешать
постепенному проявлению в нем качеств подлинной индивидуальности, рациональной свободной воли. Подобный спор не находит
непосредственного разрешения, увязая в разногласиях между эпистемологиями и социальными теориями.8
Эпистемология, как известно, есть раздел философии, имеющий
дело с природой нашего знания, его достижимостью, адекватностью
поставленной познавательной задаче, отношением знания к реальности. Из всего многообразия возможных эпистемологий выделим
три (объективизм, конструкционизм и субъективизм) как особо полезные в типологии и сложившихся западных подходов к политической культуре.
Объективизм приписывает познанию постижение реальных
предметов и объективных идей. По мнению объективиста, политическая культура есть культура поведения в политике. Ее назначение сводится к тому, чтобы обеспечить взаимную предсказуемость
действий политических акторов. При более пристальном рассмотрении обнаруживается, впрочем, что под культурой в таком случае,
по сути, принято понимать нечто вроде «черной дыры», в зоне которой происходит трансформация преференций акторов в реальную
политику, понимаемая как своего рода «окультуривание».
Объективист позитивистского направления предполагает при
этом, что политическое поведение нужно строить в соответствии
с принципом объективной целесообразности, на основании учета
каждым разумным человеком реальных фактов и причинных связей между ними. Политическая культура предстает как умение человека правильно реагировать в сфере политики на внешние вызовы, угрозы его образу жизни и существованию, иначе говоря – как
8 см.: Стрежнева М. В. Политическая культура в различных интерпретациях:
анализ социального понятия// Общественные науки и современность. 2002.
№ 5. С. 142.
127
следствие влияния на человеческую жизнь не зависящих от воли
и сознания самого человека экзогенных факторов (географических,
климатических и социальных условий, исторических и религиозных традиций). Так, к примеру, Ш. Монтескье законы политической жизни различных стран объяснял их природными особенностями и историческим опытом. Его наиболее усердный ученик
А. Токвиль изучал климат, религию, законы, принципы политического управления, обычаи и нравы американцев, постаравшись
через описание сочетания данных факторов в импрессионистском
ключе передать общий дух наступающей новой демократической
эры. Такого рода исследования могут встречаться и ныне под маркой изучения «политической культуры», хотя прежде чаще прибегали к таким терминам, как «политическая идеология», «национальный характер» и «политическая психология».
Ученый-позитивист стремится как бы «высветить», уменьшить
или ликвидировать зону неизвестности, которую составляет для
него не подлежащая прямому наблюдению политическая культура,
т. е. сделать трансформацию преференций в политическое действие
как можно более явной, однако в процессе изучения политической
культуры он нередко утрачивает непосредственный объект такого
изучения. Ведь его интересуют в данном случае не культурные факторы, а, скорее, неформальные и скрытые от посторонних, но тем
не менее обязательные для соблюдения непосредственными участниками политического процесса правила и приемы адекватного поведения в политике, т. е. определенная часть политических институтов, о которых позитивист судит по внешним проявлениям – поведенческой практике.
Под правилами подразумеваются здесь особые предписания
или запреты, которым подчинены действия политических акторов.
Приемы – это процедуры принятия решений, к которым чаще всего прибегают, чтобы сделать коллективный выбор. Границы между
культурой и институтами позитивист в целом не чувствует. Это проявляется в узком понимании им норм как стандартов поведения, облеченных в форму политических прав и обязанностей.
Истоки иного варианта объективистской трактовки политической культуры мы находим в философии прагматизма. Авторство прагматической философии культуры принадлежит американцу Дж. Г. Миду. Ее основная категория – социально принятая система верования. Коллективная вера интерсубъективна
по происхождению, поэтому овладение культурой не очень зависит от сознательных умственных усилий члена данного общества.
128
По логике прагматизма главный принцип политического поведения состоит в слепом следовании нравственным высшим установлениям. Таким образом, верно судить о политической культуре как
своде нравственных норм, которые в некоем сообществе формируют
ситуационно специфические способы политического поведения, посторонний наблюдатель сможет, если сумеет поставить себя на место членов изучаемого коллектива, доподлинно почувствует себя
в их состоянии и взглянет на мир их глазами.
По Миду, человек становится личностью потому, что он принадлежит к какому-то сообществу, правила которого он принимает как
свои собственные. Личностная идентичность формируется в процессе коммуникативного взаимодействия. Люди должны смотреть
на самих себя как на социальные объекты, а это возможно только
в том случае, если они примут точку зрения других. Такой процесс
начинается в детстве. В игре ребенок учится мыслить с позиции
«обобщенного другого», а позднее подобный образ мысли переносится на социальные (политические) институты. Наконец, возможен
и романтический подход, отражающий общее критическое отношение к культуре, как к навязыванию человеку созданных некими
людьми искусственных правил поведения, подавляющих его лучшие естественные побуждения, свободный разум и волю. Последний представлен в писаниях Ж.-Ж. Руссо. Естественно, что в таком
варианте вопрос обеспечения адекватного соблюдения индивидами
политических правил, их «окультуривания» уже не стоит.
Совершенно другие перспективы открывает субъективистская
эпистемология. С этой точки зрения, в мире культуры и социальной
жизни нас окружают не естественные данности, но, прежде всего,
«среда, понятийно выстроенная».
Политическая культура при этом трактуется как нормативное отношение к политике, которое люди воспринимают некритично, как
нечто само собой разумеющееся, тогда как по существу оно таковым
не является, поскольку никакой смысл и никакое значение нельзя
apriori считать простыми и очевидными, а уж тем более единственно
возможными. Роль политической культуры при таком подходе сводится к навязыванию акторам политических ролей и ориентации соответственно сложившимся в сообществе субъективным представлениям.
Подобное видение культуры разрабатывалось М. Фуко в его концепции «власти-знания», где назначение культуры усматривается в продуцировании определенных форм властных отношений в обществе.
Центральным для данной концепции является понятие дискурса,
подразумевающее текст вместе с заключенными в нем способами
129
обсуждения выбранной темы, образцами постановки проблем и подхода к их решению. Всякий дискурс структурирован соответственно определенным правилам, которые ограничивают набор возможных дискурсивных артикуляций. Это не произвольная смесь высказываний, от каждого из которых легко отказаться впоследствии,
а детерминированное и ограниченное смысловое пространство. Таким образом, политическая культура как совокупность культурных кодов не есть органическая данность, независимая от того, что
мы о ней говорим и думаем. Она может быть изменена, а господствующее на какой-то момент понимание происходящих политических
событий – впоследствии оспорено и отвергнуто, даже поставлено
с ног на голову. Тем не менее политическая культура не может меняться произвольно, по индивидуальному желанию. Она выступает как результат коллективного употребления соответствующих слов и понятий в совокупности разных дискурсов. Участники политического действия предстают при этом не субъектами, но
агентами.
В значительной своей части теория постмодернизма аполитична. Постмодернизм, стремясь к преодолению противопоставления
субъекта объекту и усматривая в нем способ навязывания структурных отношений контроля, господства, подчинения, взамен предлагает противопоставление публичной (политической) и частной сфер
жизни человека. Последняя в принципе для постмодерниста значительно более интересна. При данном подходе специалисту, если
интерес к публичной сфере еще не до конца им утрачен, логичнее
заняться анализом структур языка, литературных текстов, предметов и явлений искусства, мифов, ритуалов. Подразумевается, что
в голове у человека осуществляется конструирование объекта познания, посредством которого индивидом как бы «мысленно присваиваются» находящиеся вне мышления объекты реальной политики.
Если согласиться с тем, что политика – это только и исключительно политические правила, которые зависят от нормативного отношения к ним, то с исчезновением нормативного отношения
к правилам исчезает и вся политика. По крайней мере, она постепенно сокращает свое присутствие в отношениях власти и общества. Происходит деполитизация социальной жизни, сокращение
сферы властного вмешательства в нее. Таким образом, мы получаем
негативистский тип в трактовке политической культуры.9
9 См.: Соловьев А. И. Политический облик постсовременности. Очевидность
явления // Общественные науки и современность. 2001. № 5. С. 67–71.
130
Если же вслед за Ю. Хабермасом признать, что современная «политика постепенно превратилась в вопрос администрирования процессов, которые подрывают статус гражданина»,10 во власть без
ответственности, то влекущий за собой подобную ущербную политику нормативный вакуум потребуется вытеснять искусственно –
путем включения механизмов критического обсуждения ценностей, т. е. продуцируя культуру. В результате мир политики будет
трансформирован и станет таким, каким его хотело бы видеть большинство людей. Хабермас считает, что это осуществимо через консенсуальную коммуникацию, способную обеспечить координацию
и социализацию действий на основании социокультурных норм, которые граждане готовы были бы разделять и поддерживать. Общезначимость политической культуры в таком случае зиждилась бы
на постоянно возобновляемом конвенциальном соглашении всех
граждан сообщества по поводу целей и смысла проводимой политики. Нормативное политическое действие становится, таким образом, возможным даже вопреки культурному плюрализму. Таков
критико-рефлективный тип субъективистского подхода к политической культуре.
Наконец, имеет хождение и набирает популярность, особенно
в Европе, конструкционистский подход, занимающий как бы промежуточное положение между субъективизмом и объективизмом
в приведенном выше изложении и в практических воплощениях зачастую сливающийся, сближающийся, соединяющийся либо с одним из них, либо с другим. По мнению конструкциониста, политику наделяют смыслами сами мыслящие и чувствующие люди. Но,
в отличие от «чистого» субъективиста, конструкциониста интересует выработка подлинных смыслов и отказ от смыслов ложных, воссоздание поля истинных значений между сознанием и предметами.
Мы не выводим смыслы из ничего, а как бы конструируем их из наличного материала. Поэтому нужно отличать взгляды, которые соответствуют нашему жизненному опыту, от взглядов, ему противоречащих. Именно первые и составляют культуру.
Тут в целом политическая культура определяется уже чисто феноменологически: как нормативное отношение к политике, сказывающееся на стадии формирования идентичности и интересов
политических акторов. При этом нормы трактуются иначе, чем
у объективистов – не как поведенческие стандарты, а как стоящие
10 Habermas J. Citizenship and National Identity // Conditions of Citizenship.
London, 1994. P. 30.
131
за ними моральные принципы и ценности. Всякий конструкционист согласен, что политическая культура – это социальный конструкт. Но типы конструкционистского подхода расходятся в вопросе о том, располагает ли агент онтологическим влиянием на политические институты (зависит ли их существование от существования
агента). При отрицательном ответе на него мы приходим к реалистическому типу, а при положительном – к идеалистическому.
Первый из этих типов восходит к трудам Э. Дюркгейма и М. Вебера – автора теории легитимного политического господства. Здесь
признается, что социокультурные нормы должны как-то отражать
реальную политическую ситуацию, но и политическая власть, чтобы ей подчинялись, в свою очередь, должна соответствовать принятым в обществе культурным нормам.
Так, Вебер считал жизнеспособной только власть легитимную,
т. е. такую, распоряжения которой выполняются добровольно, с готовностью, а не из страха или утилитарной выгоды. Он условно делил легитимную власть на рационально-законную, традиционную
и харизматическую. Основа различий – в логике убеждения, которой те, кем управляют, готовы подчиниться. Одних людей можно
убедить или побудить действовать доводами разума, других – призывами к выполнению нравственного долга, третьих – играя на их
более или менее возвышенных или низменных чувствах.
Рационально-законная легитимность, по Веберу, основана на вере в законность и на готовности граждан подчиняться правилам,
которые формально корректны и вводятся властными инстанциями
с помощью общепринятых процедур. Традиционной легитимности
правители добиваются, апеллируя к религиозному массовому сознанию, опираясь на культурные символы и историческую память
народа, призывая к выполнению нравственного долга. Харизматическая легитимность, в свою очередь, невозможна без эмоциональной привязанности населения к конкретному лидеру, который воплощает для группы людей некую высокую идею, представляется
им образцом исключительной святости или героизма.
Идеалистический тип конструкционистского подхода шире
трактует онтологические возможности агента. Здесь принято считать, что соответствующий политический контекст и связанные
с ним правила становятся невозможными, если люди отказываются играть отведенную им в рамках контекста политическую роль.
Философской основой в данном случае выступает концепция
Л. Витгенштейна, который понимал язык как деятельность, регулируемую по правилам. Тем самым стиралась мысленная грань
132
между лингвистической и нелингвистической активностью человека. По Витгенштейну, значение нельзя понимать как некий объект, автоматически соответствующий тому или иному слову или
символу. Слово обретает значение лишь в специфическом контексте. Витгенштейн ввел понятие «языковых игр», следуя которому
мы и определяем политику как правилосообразную игру. Причем,
хотя политические правила установлены людьми и людьми же могут быть изменены, человек обычно не рефлексирует по их поводу,
а подчиняется инстинктивно, слепо, в силу привычки и воспитания,
навязывающих ему определенную политическую культуру, т. е. заранее сконструированный взгляд на природу вещей в политике.11 Для понимания идущих в политическом пространстве изменений следует особо подчеркнуть и значение трансформаций в информационной (духовной, идеальной, субъективной) вертикали политики, устанавливающей коммуникацию элитарных и неэлитарных
слоев и выступающей базисным элементом организации всей системы политической власти (М. Вебер).
Так, с одной стороны, в отличие от того периода, когда символизация образов политики осуществлялась, как правило, на основе групповых (надличностных) способов идеализации реальности,
в частности на основе доминирования мифологических, религиозных и идеологических матриц, как пишет А. Соловьев12, сегодня
(в силу уже описанных тенденций) шкалирование социальных явлений все в большей степени начинает происходить на основе личностных, индивидуализированных оценок политики. Такие факты демонстрируют, что каждый политический актор начинает посвоему наделять смыслом действия властвующих и подвластных
или отношения между ними, ставить под сомнение принципы формирования институциональной и нормативной среды применения
государственной власти.
По сути, мы являемся современниками того этапа развития, когда идеологии, симулировавшие утверждение групповых ценностей
стабилизации, авторитета, порядка, национальных идеалов, прогресса и других основополагающих ориентиров политической игры,
вытесняются на периферию политической диагностики. Будучи
неразрывно связанными с национальными, классовыми и иными
корпоративными интересами, идеологические концепты поначалу
11 См.:
Стержнева М. В. Указ.соч. С. 145–146.
Соловьев А. И. Политическая идеология: логика исторической эволюции // Полис. 2001. № 2.
12 См.:
133
символизировали острую конкуренцию групповых картин политического мировосприятия (обусловив тем самым расцвет классовой
неприязни и ненависти, ксенофобии, этногегемонизма и других явлений, сопутствующих закреплению во власти коллективных приоритетов), а впоследствии обеспечили и их известное примирение
(в рамках политики центризма). Однако теперь в условиях массовизации общества их когнитивные и иные возможности оказываются чрезмерными и нефункциональными для того, чтобы служить
смысловой ориентации граждан в политике, транслировать их интересы, способствовать балансу отношений элитарных и неэлитарных группировок.
Отчуждение идеологии, прежде всего, детерминируется ее ригидностью, концептуальной жесткостью, неспособностью к обеспечению эффективной связи верхов и низов в условиях нарастающей
динамики социальных и политических взаимосвязей, возрастания
роли культуры в механизмах обеспечения целостности общества.
Идеология оказывается слишком неприспособленной для сплочения в единых политических формах культурного многообразия
уходящего от индустриализма общества. Для внутренне релятивного массового субъекта, подверженного инокультурным искушениям, доктринальность этой формы отношения к власти стала обременительной и неэффективной. Идеология просто не выживает
в нынешнем «культурном хаосе» политики.
Реалии индустриально развитых государств, создав в политическом пространстве множество индивидуальных (микрогрупповых)
ориентационных кодов, во многом уже перестали претендовать
на их объединении метакодами. Нелогичность, двусмысленность,
оправдание одновременного сосуществования конфликтующих
политических версий в отображении жизни, спонтанность эмоциональной реакции людей на действия властей (впрочем, как и на
свои собственные) стали неотъемлемыми спутниками человеческого мировосприятия политики. Доминирующие принципы отношения к политической реальности стали задавать культурные
образцы, символизирующие коллажное восприятие всех проявлений власти, пародическое сопоставление человеком разных политических текстов и смыслов, ироничную реакцию на происходящие
события. Для тех же, кто оказался наиболее подверженным воздействию виртуальных способов общения, ориентиром становится
нормативистика культуры плагги (англ. plug – закупоривать), т. е.
«культуры одиночек», еще более усиливающей отключение человека от общения с властью, партнерами и вообще – другими (не-Я)
134
в политике.13 Данное высказывание сегодня обретает предметную актуальность по мере совершенствования и компьтеризации общества.
По понятным причинам именно такие способы коммуникации становятся серьезнейшим вызовом для объединительной миссии политики.
Неизбежное усечение ценностно-ориентирующей и идеальноконструирующей функций идеологии, а также сужение пространства для ее политического существония, позволяют говорить о том,
что она подвергается исторической маргинализацци. Ее попытки
сохранить некоторые ниши еще могут иметь некоторые шансы на
успех, особенно в связи с активизацией крупных социальных (национальных) групп или помощи государства. Но и в этих случаях
идеологии необходимо заново кодировать себя как духовную силу,
способную продуцировать нормативно-символические формы, создавать конкурентную систему коммуникации. В любом случае использование политическими акторами идеологических конструкций в их прежнем качестве неизбежно (уже сегодня) приближает их
к своим пределам влияния на власть и общественное мнение.
Попутно отметим, что маргинализация идеологии вытесняет
с политической арены и идеологов, профессионально занимающихся смысловой интерпретацией событий. Отсутствие потребностей
в выявлении групповых предпочтений при формировании дискурса
власти с массами лишает былого значения деятельность идеологов
и даже той части интеллектуалов, гуманитарной интеллигенции,
которая отчасти соприкасалась с ними в плане оправдания или отрицания тех или иных моделей организация политических порядков. Их рефлексивные функции в поле постмодернистской политики превращаются в милые чудачества, «игру в бисер», умничанье,
разновидность внецелевого времяпрепровождения.
Уходящие в прошлое претензии идеологов на расколдовывание смысла власти и политического развития общества заменяются установками на оперативные политические коммуникации государства и общества. Отказываясь от услуг идеологии, люди обращаются к разнообразным культурным ориентирам, ценностям,
стереотипам, стандартам, а то и просто к привычкам деятельности,
которые они пытаются имплантировать в сферу политики. Такой
массовый трансцензус (перенос) людьми своих общесоциальных
ориентаций в политическую сферу порождает исключительную
сложность, пестроту мотиваций, форм участия, а следовательно,
13 См.: Землянова Л. М. О постмодернизме в коммуникативистике // Вестник
МГУ. Сер. 10. Журналистика. 1998. № 3.
135
и способов разрешения конфликтов, обеспечения конкуренции
и иных измерений поля политики. Люди, руководствующиеся индивидуальной логикой запросов к власти, вполне удовлетворяются не доктринальными схемами действительности, объясняющими
жизнь и прочерчивающими ее перспективу, а информацией о реакциях, оценках власти или действий тех или иных сил. Их влечет
не борьба с враждебными идеями, проясняющими политическую
конфигурацию сил, а сведения, позволяющие приспосабливаться
к позициям властей в целях удовлетворения своих индивидуальных запросов. Информация, дающая возможность приспособиться к такой динамике позиций, становится гораздо привлекательнее, чем доктринальное объяснение всей панорамы событий. И не
случайно, как справедливо отмечает Н. Кобзев, в таких условиях
«наибольший интерес вызывает не обмен мыслями..., а информацией, что легче мышления, проще, доступней, привлекательней».14
В этом случае индивид, находящийся в политической среде, действует не столько как идейно сориентированный, сколько как «информационно заряженный человек». Сегодня можно констатировать тот факт, что подобная информационная «заряженность» породила не только «кибер» пространство, но и «кибер» человека.
3. Особенности проявления политической культуры
в информационном обществе
Показательно, что такая переориентация с идеологических на
информативные сообщения обусловлена и чисто экономически. Информация о действиях властей становится более востребованной
еще и потому, что ее стоимость значительно ниже, чем у идеологии.
Иными словами, необходимый власти и гражданину эффект политического взаимодействия достигается за счет малой цены необходимых для такого контакта сообщений (например, распространение компромата на лидера той или иной партии позволяет добиться включения избирателя в голосование быстрее, чем разъяснение
программных положений). Это обусловило и широкое распространение соответствующих технологий, например скандалов, утечек
информации и других технологий, рассчитанных на привлечение и
завладение вниманием населения, изменение его настроений, поддерживающих требуемую политическую коммутацию.
14 Цит. по: Брудный А. А. О публичной коммуникации // Методологические
проблемы социальной психологии. М.,1975. С. 84.
136
Нельзя сказать, что в круг политических задач уже не входит
никакая прогностика, постановка широких, опережающих действительность целей. Вся эта гипотетика обретает более инструментальный и прикладной характер, смещаясь при этом в очень узкую сферу
стратегического планирования, связанную с функциями ограниченного круга деятелей в правящей элите. Основным же назначением
политических когнитариев является качественная диагностика актуальных событий и поддержание текущего диалога власти и общества. При этом следует признать, что, казалось бы, внешнее сужение
интеллектуальных функций политических технологов на деле является условием повышения их активности в деле удовлетворения информационных запросов как населения, так и власти.
В рассматриваемом аспекте нельзя не отметить также и то, что
формирование новых структур и механизмов, способных обеспечить информационные связи элит и неэлит, непременно зависит
еще от ряда факторов и, прежде всего, от появляющейся у массы самостоятельной способности к производству политически значимой
информации. Ведь в складывающихся сегодня условиях население становится не только получателем политической информации,
ее потребителем и интерпретатором, но и ее творцом. Массовые образы, мнения, настроения в демократическом пространстве становятся величиной, которую не только невозможно игнорировать при
осуществлении власти, но и наличие которой (учитывая присущие
этой среде эффекты самозаражения, резонанса, тиражирования
стандартов, самомистификации и пр.) провоцирует качественное
видоизменение способов и форм контроля за поведением неэлитарных слоев со стороны правящих кругов.
При таком умножении социальных источников информационного пространства элита уже не может претендовать на уникальность
своих идейных продуктов, которые традиционно были основой информационных связей с низами. Таким образом, и она вынуждена
прибегать к новым способам управления общественным мнением.
Поэтому смысловые контакты элит и неэлит, выстраивание значимой для функционирования власти информационной вертикали
начинают складываться в процессе не простого столкновения целенаправленных потоков сообщений и знаний, а с учетом особого
характера распространения информации именно в массовом субъекте. Существующая в этом случае возможность дискоммуникации
между верхами и низами, цели сохранения должной для государства степени эффективного управления предполагают поиск соответствующих методов компенсации этих новых тенденций.
137
Последние же неразрывно связаны с выходом на политическую
авансцену технотелемедиумов, т. е. новых электронных способов
передачи информации, способствующих возникновению в политическом пространстве гиперспейса (позволяющего акторам осуществлять контакты в четырех и более измерениях), появлению разнообразных социальных эффектов (например, имплозии, т. е. внутреннего взрыва информации, при котором человек, раздвинув границы
физического времени, получает возможность совмещать при отображении реальности события, находящиеся в различных временных
измерениях), установлению киберсвязей и отношений (например, теледемократии), в свою очередь предполагающих и соответствующие
организационные изменения в сфере власти. Именно технотелемедиумы, став, с одной стороны, наиболее адекватным партнером масс
в отношениях с властью, с другой – предопределили и принципиальные изменения в характере политическoгo коммуницирования, институциональном дизайне поля политики, стилистике властвования.
Взаимодействуя с ориентированным на культурные ценности
массовым контрагентом, электронные СМИ за весьма непродолжительное время создали в масштабах общества динамичную и гибко
адаптирующуюся систему политической коммуникации. Практический опыт показал их способность поддерживать осмысленные
информационные контакты элит и неэлит, создавать такие каналы
коммуницирования, которые были основаны, с одной стороны, на
подвижных (но тем не менее объединяющих рядовых граждан) политических чувствах, а с другой – удовлетворяли потребности правящих кругов в исполнении функций по руководству общественным развитием и сплочению населения. В конечном счете технотелемедиумам удалось институализировать новую информационную
вертикаль в отношениях верхов и низов, вполне соответствующую
задачам поддержания стабильности в обществе.
Однако в сложившемся положении задача используемых политическими акторами (и, прежде всего, государством) средств коммуникации стала прежде всего сводиться к повышению степени общительности масс, ее «разогреву» до участия в политике. Причем
основанием для такой поддержки мог стать только конкретный политический проект, затрагивающий те или иные индивидуальные
интересы граждан. Поэтому акторы, предлагая вместо идейных
критериев оценки событий привязанные к реальному контексту информационные поводы (значимые для индивида и способные инициировать его обращение к власти), на политической арене стали
использовать подвижные рыночные способы организации дискурса
138
и прежде всего – политическая рекламистику (представляющую
собой систему маркетинговых принципов, норм и технологий обращения информации, использующихся при обеспечении всех контактов коммуникатора и реципиента в политическом пространстве). Только методики данного типа (включающие инструментарий
рекламы, информационного лоббизма и др.), руководствующиеся
задачей наиболее быстрого и точного удовлетворения потребностей
масс во властно значимой информации, стали способны поддерживать спорадический характер использования людьми механизмов
политики для защиты своих интересов. В этом смысле нынешнее
время наиболее ярко выявило ту сокровенную суть политики, о которой догадывались еще на стадиях среднеразвитого модерна.
Высокий темп обращения информации, затрудняющий ее превращение в смыслозначимые социальные реакции индивида, обусловил и появление особой формы организации релятивных
политических целей – имиджа. Именно последний способен сегодня выполнять сигнальную функцию для верхов и низов, аттестуя
в глазах населения политику властей в той мере, в какой это необходимо людям для прояснения собственных задач, адаптации к существующим порядкам, реализации собственных намерений. Однако, попадая в ретиальные (т. е. массовые, рассчитанные на всех
и сразу) каналы информирования, имидж тем не менее ориентирован на отклики только известных слоев населения, которые, коммуницируя с властью, и выступают социальной основой принятия оперативного политического решения, способного сохранить
требуемый властный баланс. Выхолащивая в традиционном понимании идейность из отношений элит и неэлит, имидж обеспечивает непосредственность эмоционального восприятия человеком
мира политики, сохраняя при этом диалогичность связей верхов
и низов, предпосылки легитимации и стабилизации политических
отношений.15
Будучи способом оформления смысловых контактов, имидж
в равной мере обладает как должной подвижностью, ориентированностью на живого человека, так и той креативностью, которая позволяет выстраивать необходимые власти реакции массы, а следовательно, и соответствующие политические отношения и институты. Таким образом, он в равной степени становится как средством
медиалегитимации власти (со стороны общества), так и органическим элементом медиапопулизма (со стороны властей).
15 См.: Соловьев А. И. Политический облик постсовременности. ... С. 74.
139
Другими словами, имиджевые способы организации политических дискурсов являются выражением нового уровня обеспечения
самостоятельности индивидов в поле власти. Они усиливают свободу выбора человеком своей позиции и одновременно эффективность
отбора им политических альтернатив. Имидж не программирует,
а ориентирует политический выбор человека. Он по сути своей сосредоточен не на выражении групповых интересов, доктринальной
проблематизации социальных конфликтов, а на обеспечении свободного выбора человека и предоставлении ему для этого соответствующей информации, аргументов, склоняющих его к поддержке
той или иной альтернативы в реализации конкретного политического проекта.
Характерно и показательно, что у имиджевых техник коммуницирования устанавливается свой язык общения власти с населением – легкий и тривиальный, но зато привлекательный (в силу
обязательного дополнения элементами развлечения) и способный
к распространению через электронные СМИ. Причем такая тесная – смысловая и техническая – связь имиджа и технотелемедиумов ведет к тому, что политические сообщества начинают формироваться уже сугубо технологическим способом, подрывая тем самым
не только идейные, но и нередко смысловые очертания отношений
населения к власти.
Способность имиджевых стратегий к медиапрезентации политического товара неразрывно связана с формированием гиперреальности, включающей тиражирование и виртуализацию как реально
произошедших, так и искусственно сконструированных событий.
Таким образом, человек оценивает политическое событие через заложенную в имидже позицию коммуникатора, т. е. другой, заранее
сформированный политический текст, транслирующий иное отношение к власти, но в сочетании с которым и проявляется его собственная позиция.
По этой причине реальность и видимость в имидже полностью
идентифицируются, а вольные интерпретации всего и вся занимают политическое пространство, и реальное время в политике ставится в зависимость от рекламного времени, в котором определяется спрос и предложение на политический товар. Показательно,
однако, что при всей своей конъюнктурности такой способ стабилизации режима устойчиво активизирует механизмы обратной связи
в политических процессах и, устраняя приоритеты линейных связей верхов и низов, способствует развитию диалоговых отношений
населения и власти.
140
В то же время избирательность имиджевых стратегий предполагает исключительную чувствительность власти к малейшим
флуктуациям в поле политики, включающим возникновение разнообразных идей, настроений и состояний массового сознания.
Происходящий на этой основе интенсивный, хоть и несколько поверхностный, сопряженный с фильтрацией информации обмен сообщениями между верхами и низами придает должную динамику
политическим институтам, позволяя им отвечать на социальные
вызовы. При таком типе политической реакции на запросы масс накопление властных инфоресурсов происходит быстрее, чем тратится ранее накопленная ресурсная база. Так что обмен сообщениями
между массой населения и властью при посредничестве технотелемедиумов оказывается (если пока еще и не единственно возможным) значительно более эффективным, чем формирование и согласование групповой воли, положенной в основание государственных
решений.
Понятно, что построенная на имиджевой презентации интересов
медиакоммуникация власти с обществом резко усиливает роль технологий, направленных на сознательное конструирование, искусственное выстраивание политических действий и отношений.
Так что имиджевые технологии, превращаясь в глубинный источник формирования политического сознания, начинают не просто замещать, но и созидать реальность, соответствующую потребностям как элитарных, так и неэлитарных групп.
Характерно, что такое режиссируемое формирование политических отношений неизбежно отражается и на характере отображения ключевых фигур власти в массовом сознании. Под влиянием виртуализации политического пространства трансформируются традиционные способы восприятия представителей элитарных
групп привычных фигур политической игры. Политики прежнего
типа в глазах населения становятся фигурами не просто зависимыми от «телекартинки», символически отображающими потребности
населения, но и вполне виртуальными существами, обладающими
выстроенным обликом для контактов с общественностью. (В этом
смыле зрители могут реально взаимодействовать с образом президента, находящегося совсем в другом месте и даже уже умершего.)
Таким образом, элиты начинают исполнять для масс лишь функцию наивного олицетворения и символизации власти.
Исходя из этого можно предположить, что режиссируемое и направляемое через СМИ публичное зрелище и формируемые ими
механизмы политического спектакля апеллируют к собственно
141
культурным ориентирам масс. Поэтому и медиаполитика может
развиваться только в культурном пространстве, где классовые и вообще гpyпповые конфликты не вызывают у людей резких смыслоориентационных противоречий. В этом плане показательно, что такая
в известном смысле декоративная репрезентация властных отношений неминуемо создает и эффект неполитического, т. е. не идейного,
а житейского, предельно плоского понимания политики.16 Если же говорить в целом, то становится очевидным, что поскольку проблематизация интересов и тематизация людьми своих
контактов с властью (ведущая в конечном счете к формированию повестки дня и побуждению деятельности государственных органов),
а равно и креация политических отношений и связанных с ними
имиджей политиков, в решающей степени задаются деятельностью
СМИ (которые способны монополизировать право масс отвечать на
вызовы времени), то и современная политика постепенно начинает
приобретать черты, характеризующие ее как медиаполитику. Иными словами, политика приобретает черты медиакоммуникации, аттестующие ее в качестве более оперативного и одновременно частичного, эпизодического способа поддержания контактов верхов и низов в отношении определенных властно значимых проектов.
Обобщая вышеизложенные подходы, характерные для нынешней эволюции политики и политической культуры, можно сказать,
что профессионально выстраиваемая медиакоммуникация свидетельствует о переходе общества к новой исторической форме его
синтеза с государством. По сути, мы имеем дело с медиаполитической организацией власти, которой присуща политическая культура нового образца в массовом вертикальном обществе. И именно
политика начинает первой оформлять становление массового общества и формы организации власти в этом социуме. При этом медиапринуждение становится элементом не столько силового, сколько
проективного правления, средством воплощения консенсусной политической инженерии, а по содержанию – формой информационно-коммуникативного завоевания и управления массовым сознанием. Можно сказать, что новая информационно-политическая культура и создаваемая таким образом система организации отношений
элит и неэлит отражает новые достижения политико-коммуникативной реальности.
Формирующиеся медиаполитические сети в силу своей принципиальной антигегемонистичности и нарастания индивидуали16 142
См.: Соловьев А. И. Политический облик постсовременности. ... С. 77.
зации технотелемедиумов превращают людей в граждан информационно доступного мира. Пройдя многовековой путь, политика
и политическая культура трансформируются в медиаявление, задавая организации властную форму, которая может описываться уже
как инфократия. В ее границах регулятивный потенциал и способы осуществления государственной власти генетически обусловлены характером коммуникации элитарных и неэлитарных слоев,
а политическое участие последних в конечном счете инициируется
культурнымы формами.
Таким образом, формирующаяся в группе передовых стран траектория постсовременности начинает постепенно превращать политику из универсального, тяготеющего к тотальности механизма распределения статусов и ресурсов, в совокупность рассредоточенных,
с высоким содержанием риска социальных потоков, связывающих
население и власть по поводу конкретных задач и целей (проектов).
В национальном масштабе политика закрепляется на последних рубежах своего исторического существования, причем не всегда как
доминирующая система диагностики планирования (программирования) и согласования интересов. И при этом сама конкурентность
взаимодействия политиков и институтов власти постепенно очеловечивается, превращаясь в диалог людей, измеряющих эти социальные связи не только ролевыми и прочими надличностными критериями, но и естественными для себя культурными смыслами.17 Констатируя обретение политикой качественно иных форм организации власти, можно наблюдать, как она делает шаги к последним
границам и своего исторического существования. Конечно, пройдут
еще многие десятки лет, прежде чем замкнется исторический цикл,
вызвавший к жизни механизмы политического регулирования социальных конфликтов. Однако происходящие изменения в политике
и политической культуре уже свидетельствуют о наступлении новой
эпохи в развитии общества, когда политическая культура наравне
с экономикой отражает существующую реальность.
Вопросы для самопроверки
1. «Власть культуры» и «культура власти»: общее и особенное.
2. Назовите основные формы проявления политической культуры.
3. Г. Гердер и Э. Кант о философии культуры.
4. Особенности политической культуры в поведении современной российской элиты.
17 Там
же. С. 80.
143
Литература к главе 5
1. Сологуб Г. Н. Политическая культура советского общества: монография. Краснодар, 2010.
2. Федотов А. С. Российская политическая культура: аксеологический анализ исследования: монография. М., 2010.
3. Фролова С. Толерантность как универсалия повседневной
культуры // Власть. 2011. № 1.
4. Сирота Н. М. Политология. Курс лекций. СПб., 2006.
5. Еременко В. И. Социально-культурная характеристика парламента как государственного института // Власть. 2012. № 1.
144
Глава 6
Власть и СМИ
1. Функции СМИ (средств массовой информации)
Свобода массовой информации, закрепленная в ст. 29 Конституции России, как и в любом демократически организованном государстве с реально функционирующим гражданским обществом,
должна включать в себя в качестве необходимого компонента механизм ее действенности. Только наличие этого качества способно
наполнить реальным смыслом властную составляющую понятия
СМИ. Правда, власть, понимаемая в данном контексте, не предполагает наличие «своего» вице-премьера в правительстве или сильного журналистского лобби в парламенте. Речь идет только об одном – о правдивости и доступности информации, а также о ее своевременности. Когда население знает о деятельности руководящих
органов, понимает цели и методы, оно четко определяет свои позиции, адекватно реагирует, активно откликается на их призывы.
И наоборот – недостаточная информированность порождает неуверенность, подозрительность, пассивность, противодействие и даже
панику. Особенно это проявляется во время выборных кампаний, референдумов, принятия реформ, связанных с повышением цен, и т. д.
В смягчении последствий негативных явлений, в нормализации
социально-политической обстановки могут и должны играть важнейшую роль средства массовой информации, способные, получая
достоверную информацию, доносить ее до людей. Средства массовой
информации являются неотъемлемой составной частью любой современной общественно-политической системы. Роль и степень влияния СМИ в большой мере определяется их местоположением в системе общество – власть – СМИ.
Самостоятельное и в значительной степени независимое положение сегодняшних средств массовой информации, когда зарождается
новая российская демократия, позволяет им играть определяющую
роль в формировании общественного сознания, в активном диалоге
между властью и обществом, что делает СМИ полноправным участником социального, экономического и политического процессов.
Действия СМИ в качестве независимого арбитра во взаимоотношениях не только элементов нарождающегося гражданского общества и власти, но и между собственно ветвями власти позволяют говорить о СМИ как о самостоятельной «четвертой» ветви власти наряду с законодательной, исполнительной и судебной.
145
На самом деле, если говорить о том демократическом обществе,
которое предполагается построить в России, то необходимо выделить, прежде всего, ряд определяющих функций СМИ:
– информационная, плюралистическая по форме подачи, осуществляемая в условиях, неподконтрольных со стороны официальных властных структур;
– просветительная, обеспечивающая постоянный и эффективный диалог общества и власти;
– общественно-арбитражная, когда возникают конфликты между ветвями власти;
– агитационно-пропагандистская, сводящаяся в основном к пропаганде общенациональной идеи и создающая благоприятный
нравственно-политический фон в обществе.
Все перечисленные функции СМИ можно обобщить двумя – социализирующей и мировоззренческой, которые по своему содержательному направлению и предполагают контроль, агитацию и пропаганду и т. д.
К сожалению, в обществе с переходными общественно-политическими условиями (нестабильными властными структурами, неразвитыми институтами гражданского общества), с хроническим падением производства и уровня жизни значительной части населения
говорить о полной реализации этих основных функций преждевременно, а вернее, нужно понимать или принимать их как желаемое,
но не действительное.
И все же СМИ, ведя невсегда лицеприятный диалог между властью и обществом, призваны пропагандировать курс проводимых
реформ, успех которых в значительной степени будет гарантом их
действительной независимости в дальнейшем.
Нынешнее двойственное положение прессы в переходный период
заставляет СМИ искать компромиссное положение в системе общество – власть – СМИ. В свою очередь, власть, осуществляющая политические и экономические реформы, в поисках дополнительного кредита доверия общества не может не пропагандировать цели и задачи заявленного и проводимого курса, разъясняя последовательность
первоочередных и последующих шагов, объясняя причины неисполнения планов и программ. И в этих далеко не простых условиях для
власти крайне необходимо сохранять в своих руках государственные
СМИ и искать новые, нетрадиционные формы взаимодействия.
Отсутствие реального плюрализма мнений в обществе и подмена его жестким инвариантным понятием «за» и «против» реформ,
а также крайне высокая степень зависимости изданий от бизнес146
структур не позволяют в нынешних условиях четко классифицировать СМИ по политическим предпочтениям. Однако даже в таких
условиях появляются издания, которых становится все больше,
выражающие интересы определенной группы людей («Лимонка»,
«Могучая Русь» и др.).
Более того, в ходе политических процессов многие электронные
и печатные СМИ существенно видоизменяют заявленную ранее политическую позицию, совершая зачастую неоправданные переходы
от правоцентристских к леворадикальным выступлениям. Несмотря на это, именно СМИ остаются основным источником связи власти и народа.
Нет необходимости доказывать, что «четвертая» власть будет работать успешнее, если СМИ будут более самостоятельными и независимыми от «денежных мешков», а журналисты – иметь гарантию
безопасности. Последнее сегодня крайне актуально, если вспомнить
тех журналистов, которые не только погибли на поле чеченской войны, но и оказались жертвами олигархических разборок. Наверное,
поэтому отношения власти и СМИ, средств массовой информации
и общества несут больше философскую проблематику, чем предметно-выраженную. В этих взаимоотношениях много различных аспектов, даже само определение «четвертая» власть было более правдивым
в период существования СССР, когда в руках партии были все три
ветви власти плюс так называемая «четвертая» – СМИ. По мере становления гражданского общества, правового государства, рыночной экономики СМИ (особенно электронные) должны последовательно трансформироваться из институтов партийного государства
в государственно-правовые институты. Одна из основных социальных функций этого института – быть печатным и электронным «общественным оком».
Это является не рекомендательным для СМИ, а достаточным
и необходимым в сложном философском взаимоотношении власти
и прессы.
В противном случае СМИ превратятся в институт, от которого ничего не зависит, что мы и имеем сегодня с приобретением неограниченной власти олигархов над отдельными газетами и каналами ТВ.
Специфика власти СМИ еще в том, что это власть социального
зеркала, в котором отражается деятельность всех ветвей государственной власти: законодательной, исполнительной и судебной.
И если общество будет видеть в этом зеркале какие-то безотрадные
изображения, то оно должно иметь в своих руках действенные механизмы регулировки таких изображений.
147
История свидетельствует, что такие механизмы были, правда,
крайне ограниченные в применении. Еще во времена А. И. Герцена,
в те «шестидесятые», деятельность Вольной русской типографии
в Лондоне обеспечивала оппозиционной российской прессе статус
реальной общественной власти. Одной статьи в «Колоколе» было достаточно для того, чтобы карьера отдельных российских чиновников потерпела крах или нарушилась устойчивость губернаторского
кресла. «Колокол», писали из России А. И. Герцену, заменяет нашему правительству совесть, которая ему не положена по штату,
и общественное мнение, которым оно пренебрегает.1
Подобное издание было в России в первые годы перестройки и даже название имело «Прожектор перестройки», но со временем оно
было упразднено. В 1988 году авторы первого в советской юридической практике инициативного авторского проекта Закона СССР
«О печати и других средствах массовой информации « предусмотрели в нем социальную статью 44 «Ответ на критику». Ее нормы устанавливали, что граждане, объединения и организации вправе требовать от средств массовой информации распространения ответа на
критику с изложением своей позиции. Средство массовой информации обязано распространить ответ на критику.
Авторы законопроекта предлагали, чтобы правовой режим ответа
на критику был бы адекватен правовому режиму опровержения распространенных СМИ сведений, не соответствующих действительности.
Однако ни принятый на основе этого инициативного проекта
12 июня 1990 года Закон СССР «О печати и других средствах массовой информации», ни Закон РФ «О средствах массовой информации», принятый 27 декабря 1991 года, не восприняли этой идеи
инициативного законопроекта. Вместо отдельного права ответа на
критику в СМИ в этих законах было закреплено требование (общее
право ответа), как то: комментарии, реплики гражданина или организации на публикацию в СМИ сведений, ущемляющих их права
и законные интересы либо не соответствующих действительности.
Такая модель отвечает западным стандартам, но у нас есть свои
особенности, которые не учли «наверху».
Позже был принят ряд рекомендаций, конкретизирующих эти
меры и направления последующей деятельности. К сожалению, все
они остались на бумаге. Взаимоотношения во многом сохранились
по существующему давно принципу: журналист пописывает, властный читатель почитывает, а караван, как говорится, идет.
1 См.:
148
Монахов В. Критика власти и власть критики // Власть. 1998. № 6. С. 27.
Причин тому довольно много и главная из них – системный кризис, переживаемый всем обществом и государством. Такое объяснение, на наш взгляд, напоминает время, когда было очень удобно отнести неурожаи в нашей стране за счет плохой погоды – спросить не
с кого. Нельзя отрицать важность кризисной системы, но не скрывается ли за этим определением другая причина непонимания между властью и прессой, – кризис самой системы власти. В последнее
время правомерность таких выводов все очевиднее.
В советское время, когда СМИ отражали только генеральную
и направляющую линию партии, журналистам приходилось находиться «между молотом и наковальней». С одной стороны, журналист обязан был творчески отразить свое мнение в публикации, но
с другой – учесть мнение (порой далеко не творческое) чиновника,
партийца.
Сегодня, наверное, никто не возьмется предсказать то время,
когда СМИ станут поистине «четвертой» властью без кавычек, но
то, что отделить СМИ от власти невозможно – это факт.
Если следовать веберовскому определению отношений народа
к власти, то отношения народа и прессы будут аналогичными.
М. Вебер утверждает, что народ относится к власти в силу наличия трех мотивов: рациональных соображений, тупой привычки
и состояния аффекта. Власть относится к народу, располагая арсеналом: убеждение, страх и интерес – как основы властвования;
а язык, СМИ и принуждение – как резервы властвования. Сюда же
можно добавить власть авторитета, харизму, волю и т. п.
Отношение людей к прессе также построено на рациональном
подходе, тупой привычке, бесплатном приобретении. При этом
средства массовой информации используют те же властные методы:
убеждение через язык СМИ, авторитет издания и его популярность,
диверсификацию спроса.
Воздействуя на народ как на объект власти, сама власть и СМИ
выдумывают изощренные формы пропаганды и агитации. Но если
у власти все же арсенал агитационных методов ограничен, то СМИ
в этом плане неисчерпаемы.
И, тем не менее, у нормального человека не укладывается в голове, что кому-то в государстве может понадобиться превращать народ своей страны в безликую толпу с ущербной психикой. Однако
профессор М. Чукас, главный идеолог кампании СВS, утверждает,
что основной задачей печати, радио и телевидения является «создание... человека, совершенно лишенного способности разобраться
в положении вещей, критически мыслить, человека, низведенного
149
до самого низкого эмоционального состояния, когда он может действовать под влиянием только внешних, а потому искусственных
возбудителей и направляющих сил».2
Очевидно, что ТВ и другие СМИ в данном случае являются социальным механизмом проведения в жизнь сознательно спланированной стратегии низведения общества до интеллектуального уровня человекоподобных животных или биороботов. Вполне понятна цель –
приведение человечества в состояние, удобное для управления этими самыми «внешними силами».
Возникает одна из проблем отношений власти и прессы, а именно культура. Культура, опирающаяся на ликвидацию собственных
духовных ценностей, лишается возможности творческого роста.
Цивилизация биороботов может просуществовать некоторое время за счет захвата извне природных ресурсов, военного подчинения
народов, перемещения к себе талантливых людей, но она обречена
на гибель. Дело в том, что бездуховная культура беззащитна перед
внутренним процессом самоуничтожения, так как социальный механизм устойчивости общества, который опирается на духовность,
приоритет интересов общества над интересами личности – разрушен.
Поэтому неслучайно, что один из самых выдающихся политических деятелей в истории России, да и Запада, императрица Екатерина II в своем главном педагогическом сочинении четко определяла место пропаганды ненасилия в формировании мировоззрения
человека: «Отдалять от глаз и ушей... все худые и порочные примеры. Чтоб никто при детях не говорил грубых слов, непристойных
и бранных слов и не сердился. Отдалять от воспитанников всякие
разговоры, рассказы и слухи, умаляющие любовь к добру и добродетели или умножающие пороки... Пороки вообще уменьшают
смелость и храбрость, добродетели же умножают твердость духа
и укрепляют рассудок, истинную его смелость и храбрость. Истинная смелость состоит в том, чтоб прибывать в том, что долг человеку
предписывает»3.
В советские времена, так критикуемые сегодня, были комитеты и организации или худсоветы, которые четко выполняли свою
функцию «не пускать» то, что не соответствует идеологии времени. Конечно, законы у таких организаций были порой неписанные,
но это был единственный нравственный фильтр, который был так
2 Леплинский Ю. И. Насилие на ТВ и насилие в жизни // Человек и политика.
2000. № 1. С. 48.
3 Там же. С. 50
150
необходим. Альтернативы этому сегодня, к сожалению, нет, и это
невозможно объяснить ни одним экономическим кризисом. Причина как раз в кризисе власти, а именно в той части проблем взаимоотношений прессы и власти, где нравственность должна быть незыблемой, а культивирование высокой духовности – обязанностью.
2. Роль СМИ в манипулировании сознанием человека
Современное телекодирование понимается как навязывание своей воли другому человеку, сидящему перед телевизором. Это можно сделать разными техническими средствами. В последнее время
заправилы СМИ создают, обрабатывают информацию, ловко оперируют ею и полностью контролируют (когда необходимо) распространение информации, которая определяет наши представления, установки, а, в конечном счете, и наше поведение, намеренно фабрикуя
сообщения, искажающие реальную социальную действительность.
СМИ превращаются в манипуляторов сознания по заранее спланированному и выверенному пути.
Согласно определению Пауло Фрейре, манипуляция разумом человека есть средство его порабощения. Это один из способов, с помощью
которого правящая элита пытается подчинить массы своим целям.4
Следует отметить, что манипуляция – не первое в ряду средств,
используемых властью для социального контроля. Пока народ безмолвствует, нет необходимости манипулировать его сознанием, есть
только тотальное его подавление, – это может быть рабство, диктат,
тирания, ложь и т. д.
Как свидетельствует история, лжи разного рода отведена большая роль в человеческой жизни. С пробуждением народа перед властью встает проблема воздействия на людей, и тут кстати приходятся СМИ в любых проявлениях, особенно, если это время зарождающейся демократии или «управляемой» демократии на примере
современной России.
Давно известно, что современный мир захлебывается от лжи, однако ложь как философская категория практически не исследована философами. Справедливости ради, следует отметить, что лгут
не только люди лживые по природе, но и люди правдивые. Лгут
не только сознательно, но и бессознательно. Люди живут в страхе,
и ложь есть орудие защиты. Структура сознания деформируется
функцией лжи, порожденной страхом. Существует несколько типов
4 См.:
Шиллер Г. Манипуляторы сознанием. М., 1980. С. 19.
151
лжи, и наиболее интересен тот тип лжи, который сознается не как
грех и порок, а как долг. Элементарным представляется тип лжи корыстной, как средства для достижения эгоистических целей. Есть
тип лжи бескорыстной, почти художественной, когда человек не делает различия между реальностью и собственной выдумкой. Этот
тип тоже мало изучен сегодня и рассматривается как фиглярство
или хохмачество. Есть еще тип лжи из сострадания, который может быть спасением жизни другого человека. Правдивость не означает формализма и педантизма. Нравственный акт человека всегда творчески индивидуальный и совершается для конкретного случая жизни, единичного и неповторимого. Но наибольшее значение
имеет ложь социальная, утверждаемая как долг. Это она заполняет жизнь государств и обществ, поддерживает цивилизацию, это ею
гордятся, как предохранением от распада и анархии.
Глубоко вкорененные в массовое сознание мифы являются выражением этой лжи. Через эти организованные мифы ложь управляет миром, охраняя человеческие общества. Древние мифы возникали из коллективного бессознательного творчества, и в основании их
всегда были какие-то реальности. Современным мифам свойственна сознательно организованная ложь. В них нет наивности. Это будет звучать пессимистично, но нужно признать, что ложь кладется
в основание организации общества.
Для более полного понимания самого процесса манипулирования обратимся к тем мифам и методам, которые используются СМИ
в западных странах. Это необходимо в силу того, что наши СМИ
в последнее время очень много почерпнули из опыта работы западных коллег, что, естественно, не возбраняется.
Итак, известный английский исследователь Герберт Шиллер называет пять мифов, составляющих основное содержание манипуляции сознанием.
Миф о индивидуализме и личном выборе. Он позволяет, используя концепции философии индивидуализма, воздействовать на человека как на свободную личность, для которой гарантирован индивидуальный выбор поступка и поведения.
Есть достаточно оснований, пишет Г. Шиллер, чтобы утверждать, что суверенные права личности не более чем миф, и общество
и личность неотделимы друг от друга. И все же основой свободы,
как ее понимают на Западе, является наличие гарантированного
индивидуального выбора.
Отождествление личного выбора с человеческой свободой составляет основу всей конструкции манипулизма.
152
Миф о неизменной природе человека. Само противоречие заложено в данном мифе, так как поведение людей не может не зависеть
от теорий, которых они сами придерживаются. Миф доказывает,
что неизменная человеческая природа сама требует насилия, бойни, жестокости. Трансляция такого даже низкопробного материала
притягивает школьников, подростков.
Миф об отсутствии социальных конфликтов. Манипуляторы,
рисуя картину жизни внутри страны, полностью отрицаю наличие
социальных конфликтов. Они подают конфликт как дело исключительно индивидуальное. Все внимание уделяется другим проблемам – в основном стремительному продвижению наверх среднего
сословия, к которому относит себя большинство населения.
Миф о плюрализме средств массовой информации. Эта иллюзия
намеренно поддерживается заправилами СМИ, когда они обилие
средств массовой информации выдают за разнообразие содержания.
При существовании нескольких тысяч радио- и телестанций, включая и коммерческие, все же существуют информационные монополии, ограничивающие информационный выбор. Они предлагают
лишь одну версию действительности – свою собственную.
Миф о нейтралитете. Успех манипуляции гарантирован, когда
человек верит, что все происходит естественно и неизбежно. Иначе
говоря, для манипуляции требуется фальшивая действительность.
Важно, чтобы люди верили в нейтральность их основных социальных институтов. Они должны верить, что СМИ, правительство, система образования и науки находятся за рамками конфликтующих
социальных интересов.
Помимо названных мифов, в системе манипуляции используются методы, формирующие определенные взгляды на события у разновозрастных людей.
В качестве основных методов можно назвать:
– дробление как форму коммуникации. Суть в том, что многочисленные и не связанные друг с другом сообщения выстреливаются в эфир, подобно автоматной очереди. Причем материал подается
с такой настойчивостью, что создается впечатление эксклюзивности и предельной важности сказанного именно сейчас. Журналисты намеренно разбивают статьи и помещают наиболее важную
информацию в конце, тем самым заставляя читателя просмотреть
рекламные заставки на других страницах. Призывы покупать атакуют человека со всех сторон. Реклама на шоссе, в лифте, на доме,
в автобусе и т. д. Реклама врывается в передачу, не считаясь с человеком, цель одна – разбивается взаимосвязь освещаемых социальных
153
явлений. В качестве примера сегодня можно было бы назвать использование рекламных роликов нашим ТВ (реклама о гигиене человека) в любой передаче;
– немедленность передачи информации. Незамедлительность репортажа с места событий это один из главных принципов западной
прессы. Наверное, так оно и должно быть, но всегда ли скорость при
передаче информации можно считать достоинством? Ложное чувство срочности создает впечатление необычной важности информации, которая не обладает таковой на самом деле. Информация
должна быть предана как скоропортящийся товар, независимо от
качества. Мозг превращается в сито, которое должно сортировать
информацию и воспринимать ее по степени важности. Последнее
просто невозможно – концентрация внимания на чем-то одном тут
же разрушает необходимую связь с прошлым.
Таким образом, оба метола позволяют СМИ распылять и лишать
смысла всякую информацию, но они не единственные при манипуляции сознанием людей. Есть более, на наш взгляд, изощренные
приемы, которые используются преимущественно на радио:
– «шотландский душ», который позволяет давать в эфир сначала
правду, по том через некоторое время, сославшись как бы на более
точные и компетентные источники, – полное опровержение информации и, наконец, снова те факты, которые имеют место быть на
самом деле. Цель такого рода манипуляции приучить человека или
подготовить его к самому худшему, что может случиться;
– «усеченный фактор» – с помощью этого приема радиостудии,
особенно «Голос Америки» времен «холодной войны», позволяли давать в эфир такую информацию, которая была такой же стопроцентной ложью, как и стопроцентной правдой. Суть дела в том,
что о событии рассказывают как о случившемся, называя при этом
имена и фамилии действительных участников данного события, но
без комментариев. На самом деле – это сплошная ложь, потому что
названные участники события были действительно там и в то самое
время, но смысл их пребывания был совсем другим.
Пройдет время, и человек узнает истинную роль «героев дня»,
а пока он сам должен в силу своего менталитета понять, где правда,
а где ложь, и отделить «зерна от плевел».
Тенденции развития современного общества указывают на то,
что в начале XXI века рабочая сила распределится следующим образом: половина будет находиться в сфере производства информации (ученые, инженеры, руководители, учителя, артисты), четверть – в сфере производства материальной продукции, в том числе
154
информационных услуг. Таким образом, научно-технический прогресс привел человечество в информационное общество, вступление
в которое знаменует начало информационной эры.
Информация принадлежит всем, но получить ее смогут люди,
обладающие высокими профессиональными знаниями, высоким
культурно-образовательным уровнем. Это можно только приветствовать, если не обращать внимание на вторую половину ситуации. Речь идет о информационной войне. На фронтах этой войны
власть, как никто другой, может себя проявить с разных сторон, но
в борьбе за информационное поле не должен пострадать человек. Сегодня – это проблема номер один, впрочем, она всегда будет главной.
Современная информационная война – это новый виток «холодной войны», но отличие в том, что «холодная война» – это война за
умы людей, и используется в этой войне идеологическое оружие.
А информационная война открывает помимо всего прочего информационное пространство и провоцирует не только поделить это пространство, но и контролировать и управлять процессами, в нем происходящими.
Финансовые средства все больше определяют действия тех, кто
сегодня является «рупором», а тем самым определяют направление
и содержание информационных потоков. Серьезным преимуществом информационного оружия перед другими видами является
его относительная дешевизна. А по критерию эффективность – стоимость оно значительно выигрывает. Именно поэтому во всем мире,
и в России в том числе, идет борьба за СМИ. За СМИ воюют все, кто
представляет «олигархическую силу», а потом воюют с разного рода СМИ, чтобы заставить их отражать реальность в определенном
ракурсе. У нас пример тому – борьба между НТВ, ОРТ и другими
каналами ТВ.
Еще одной особенностью информационной войны является то,
что она не разрушает города, не применяет ядерное оружие, – она
изменяет поведение людей без предварительного их запугивания.
Серьезность намерений в информационной войне определяется наличием финансов. У кого основные капиталы, у того и более совершенное информационное оружие.
Современное общество часто называют «информационным».
И‚ действительно, экономика (производство и обмен благ), политика (управление распределением благ) и другие сферы социальной
жизни сегодня во многом определяются информационным пространством. И если «конец истории», о котором пишут исследователи, действительно наступает, то причина тому не столько рыночные
155
отношения и либеральная идеология, сколько развитие информационного пространства.
В формировании информационного общества можно выделить
два этапа. Первый из них начался в 1960-е годы, прежде всего в связи с широким распространением телевидения; второй в 1990-е, когда с беспрецедентной быстротой стал развиваться Интернет. Каждый из этих этапов повлек за собой принципиальнейшие сдвиги как
в национальных политических системах, так на глобальном уровне.
Превращение телевидения в один из ключевых инструментов политического влияния обусловлено несколькими факторами. Первый и наиболее важный из них – широта телеаудитории. Пожалуй,
в мире не осталось страны, которая бы не имела системы телевещания. Аудитория телевидения охватывает все возрастные категории
и социальные группы, и поэтому с его помощью можно обратиться
ко всей нации (а иногда – и к миру в целом). Кроме того, телевидение – очень эффективный, с технологической точки зрения, инструмент передачи информации: динамическая «картинка» вместе с поясняющим или фоновым звуковым рядом создают оптимальные
условия для восприятия. Эти свойства телевидения активно используются в процессе политической социализации, причем не только
для политического «ликбеза», но и в целях пропаганды. Наконец,
следует отметить, что доверие к телевизионным источникам информации, как правило, существенно выше, чем к любым другим.
Как известно, в современном мире человек получает сведения
о политике (и не только о ней) преимущественно из средств массовой
информации – или от окружающих, которые, в свою очередь, почерпнули их из СМИ. Это означает, что СМИ (и прежде всего – телевидение) – не просто зеркало, отражающее реальность, но инструмент
создания в общественном сознании политической картины мира. То,
как именно телевидение отражает реальность и создает представление об окружающем мире, зависит от структуры информационного
пространства. Представим себе иллюзиониста, который пытается
убедить толпу в возможности левитации. Практика показывает, что
аудитория подобных «сеансов магии» весьма доверчива, но обмануть
зрителей станет очень сложно, если на сцену выйдет другой иллюзионист, который, зная секрет фокуса, подробно расскажет о нем публике. Более того, если после этого на сцене появится человек, действительно умеющий летать, уровень доверия к нему будет не выше, чем
к иллюзионистам с их разоблаченными фокусами.
Приведенный пример наглядно демонстрирует, что публичная
арена подразумевает не конкуренцию идей, а соревнование в спо156
собности убеждать. Это ее свойство хорошо известно со времен античности (когда как нельзя более ценились искусные ораторы), но
наиболее активно оно стало использоваться в ХХ столетии, после
превращения публичной арены в важнейший механизм связи общества и власти.
Еше в первой половине ХХ века сложились два типа информационного пространства – монополистический и плюралистический.
Структура информационного пространства монополистического типа очень проста. Достаточно взглянуть на фашистский или советский тоталитаризм, чтобы понять: в данном случае речь идет о модели, когда на сцене выступает один «иллюзионист». В подобных
условиях СМИ неизбежно превращаются в «средство массовой дезинформации» – не только потому, что правящая элита в состоянии
навязать им трансляцию искаженной картины мира, но и потому,
что в авторитарных и тоталитарных обществах она может сохранить свое положение, лишь закрыв от свободного обсуждения множество тем и событий. Очевидно, что для поддержания информационной монополии требуется сильная (авторитарная или тоталитарная) власть, ибо она должна перекрывать как внутренние, так
и внешние источники альтернативной информации.
Совсем по-иному устроено плюралистическое информационное
пространство. Характер информационных (в том числе политических) программ там определяется, в первую очередь, общественным спросом. Весьма показательны в этом отношении теракты
11 сентября, вызвавшие огромный общественный интерес к проблеме терроризма. Под их влиянием информационное пространство Соединенных Штатов (и многих других стран) сильно изменилось. Кто
угрожает США и насколько реальна такая угроза – второй вопрос,
зато совершенно бесспорно то гигантское значение, которое придают американцы (в массе своей) проблеме терроризма. Неудивительно, что, начиная войну в Ираке, американское правительство мотивировало свои действия необходимостью борьбы с терроризмом
– в противном случае оно не получило бы общественной поддержки. В информационном обществе политика должна опираться на поддержку масс, поэтому власть – какой бы нравственной она ни была –
вынуждена манипулировать общественным сознанием, создавая
мифы и искажая реальную картину мира.
При оценке политической информации направленность последней важнее объективности. Иногда манипуляция массовым сознанием используется для замалчивания проблем и борьбы с оппозицией, а иногда к ней прибегают с целью легитимировать кон157
структивную политическую линию. В зависимости от структуры
информационного пространства данный механизм применятся поразному.
Если в монополистическом информационном пространстве общество не в состоянии повлиять на действия власти, то в плюралистическом – его влияние на политику слишком велико. В итоге
правительству становится очень сложно принимать непопулярные
решения, даже если они совершенно необходимы. При авторитарном или тоталитарном режиме ничего не стоит убедить общество
в оправданности самых безумных предприятий, включая поворот
рек. В демократической же стране, даже когда вы утверждаете, что
2 × 2 = 4, всегда найдутся люди, которые усомнятся в правильности
полученного результата или вообще начнут оспаривать всю систему
расчетов. Такая разноголосица усложняет процесс принятия решений, требующих общественного согласия. Возможно, поэтому Европа никак не может справиться с проблемой иммигрантов: о каких
бы мерах ни шла речь, они вызывают недовольство либо коренного
населения, либо переселенцев. В подобных случаях плюралистическое информационное пространство только тормозит решение назревших проблем.
При демократии приходится считаться со всеми группами интересов, что иногда приводит к диктатуре «снизу». Политический выход из этой ситуации найти крайне сложно. Во всех демократических странах существует проблема информационного популизма,
когда действительно важная и адекватная информация просто не
воспринимается гражданами или не пользуется спросом.
Те, кто с иронией вспоминает о советских новостных программах, сообщавших о битвах за урожай, съездах КПСС и загнивании
капитализма, не отдают себе отчета в том, что в демократических
странах информация тоже фильтруется, просто основным критерием фильтрации там выступает не идеология, а спрос. Наибольшей
популярностью пользуются катастрофы, террористические акты,
встречи президентов и т. д. И если встречи на высшем уровне зачастую действительно являются важным информационным поводом, то новости, начинающиеся с фраз «на западном берегу реки
Иордан», или «самолет, на борту которого находились...», едва ли
углубляют представления граждан об окружающем мире. О зависимости предложения новостей от спроса свидетельствует и своеобразная «синергетическая» тенденция в их тематике: за одним новостным сообщением часто следует информация об аналогичных
происшествиях в других местах. Важно подчеркнуть, что новост158
ной рынок устроен по тем же принципам, что и любой другой. Теракты, «зрелищность» которых автоматически делает их информационным поводом, именно потому и отнесены сегодня к разряду
главных угроз (в частности, в российской и американской концепциях национальной безопасности), что масс-медиа уделяют им особое внимание (хотя это играет на руку террористам). В СМИ освещается практически каждый теракт, что является, чуть ли не самой главной новостью дня. Иными словами, в рыночных условиях,
информационная ценность для журналистов (и политиков) тех или
иных событий мало зависит от реальной значимости происходящего. Мир сильно изменился, и если пару веков назад состояние общественного мнения мало волновало власть (разве только в периоды
нестабильности), то теперь политическая элита в демократических
странах вынуждена зарабатывать общественную поддержку своей
политике. Соответственно, ей приходится внимательно следить за
настроениями масс, что существенно повышает политическую значимость информационной среды. В современных условиях информационное пространство – уже не просто сфера отношений СМИ
и общества, но и полигон политических баталий. И поскольку характер передаваемых новостей определяется общественным спросом, этот спрос становится объектом политических манипуляций.
В манипуляции общественным сознанием посредством регулирования информационного пространства нередко видят серьезную
угрозу демократии. Но политика – всегда манипуляция сознанием:
при любом политическом режиме властные функции выполняет
элита, которая как-то должна управлять массами. Более того, даже
преднамеренное искажение информации нельзя априори называть
аморальным. Ведь когда, например, родители пугают маленького
ребенка Бабой-Ягой, чтобы он не убегал в лес, они делают это в интересах самого ребенка. В жизни происходит тоже самое, что позволяет взглянуть на манипуляцию массовым сознанием как на допустимый и даже необходимый прием в управлении демократическим
обществом.
Информационные технологии – не более чем инструмент влияния на массовое сознание, а будет ли этот инструмент использован
во благо или во вред зависит от того, в чьих руках он находится.
Глобальная информационная среда напоминает сегодня рыночную
экономику периода «дикого» капитализма – она уже вполне свободна, но еще недостаточно моральна. Это состояние информационной
среды совершенно естественно для современного этапа мирового
развития: передовые страны все равно пока не в состоянии решить
159
проблемы третьего мира, а потому нет особого смысла эти проблемы
поднимать.
Но где гарантия, что манипуляция массовым сознанием в демократических странах не будет использована для подрыва демократических ценностей? В действительности такая гарантия заложена
в самой плюралистической структуре информационного пространства этих стран. Истинная демократия есть не правление большинства, как это иногда утверждают, а механизм выражения и защиты
интересов различных общественных групп. Когда СМИ не подчинены государству, они способны отстаивать самые разные интересы,
а потому манипуляция общественным сознанием осуществляется
на основе равноправной конкурентной борьбы в информационном
пространстве. Иногда в этой борьбе побеждает власть (как это было
в недавнем столкновении между правительством Великобритании
и компанией Би-би-си по поводу самоубийства д. Келли), но иногда
ей приходится уступить под давлением СМИ (так случилось, например, в США после Уотергейтского скандала).
Дополнительные гарантии против такого поворота событий, на
наш взгляд, дает переход к информационному обществу, в рамках
которого каждый человек обретает возможность самостоятельно
ориентироваться в информационной среде. Появлению этой новой степени свободы способствует «демассификация СМИ». Единая и универсальная аудитория уходит в прошлое, уступая место множеству
целевых. Реклама, программы кабельного телевидения, отдельные
передачи – все это рассчитано на конкретные целевые аудитории.
Такое раздробление, помогая политикам адресно выстраивать свою
пропаганду, одновременно способствует самоорганизации гражданского общества, внутри которого формируется множество сообществ, объединенных сходными интересами. Очевидно, что в условиях подобной дифференциации гораздо сложнее манипулировать
сознанием, чем при наличии монолитной публики, получающей одну и ту же информацию из одних и тех же источников.
При анализе отношений между властью и СМИ наибольший интерес представляют не развитые демократии (где СМИ могут за себя
постоять) и не авторитарные государства (где ситуация находится
под стабильным контролем), а переходные общества, где СМИ являются одновременно и полем политических баталий, и заложником этих сражений. Особая политическая роль СМИ в подобных обществах объясняется тем, что плюралистическое информационное
пространство, как правило, появляется раньше эффективных демократических институтов.
160
Резкое повышение значимости СМИ в переходных странах обусловлено прежде всего тем, что при утверждении принципа выборности власти они становятся главным рычагом смены элиты. Для
граждан СССР перестройка началась только тогда, когда изменился характер информации, передаваемой СМИ. Но информационная
среда продолжает обновляться: если в начале 1990-х годов популистскими считались лозунги демократии и свободы, то в современной России – призывы к построению вертикали власти и контролю над олигархами. Эта смена системы ценностей (которая привела
к появлению и легитимации режима Путина) полностью определяется информационной средой, ибо политические ценности есть не
что иное, как часть общей информационной среды.
Не менее важно и наличие у СМИ огромного мобилизационного потенциала. В 1981 году телевыступления короля Испании Хуана Карлоса оказалось достаточно, чтобы предотвратить переворот
в стране. И наоборот, СМИ (особенно в развивающихся странах) могут провоцировать демонстрации, волнения и даже путчи.
3. Интернет и СМИ
Специфика информационного общества заключается в том, что
смена политического курса или политической системы зависит
здесь не только от объективных экономико-политических обстоятельств и воли политической элиты, но и от состояния информационной среды. Конечно, и до перехода к информационному обществу политический режим нуждался в легитимации (а значит
и в формировании общественного мнения), но эта потребность была
минимальной и проявлялась главным образом в периоды кризисов.
И хотя манипуляция общественным сознанием существовала всегда, сегодня политическая элита в гораздо большей степени, чем когда-либо раньше, вынуждена прибегать к такой манипуляции.
В условиях доинформационного общества Петру I не нужно было при проведении своей политики заботиться о реакции общества.
Мог не думать об общественном мнении и Брежнев, поскольку при
монополистической структуре информационного пространства
оно выражалось лишь в тех формах, в которых устраивало власть.
С приходом к власти В. В. Путина, такое уже невозможно потому,
что президент, принимая политические решения, должен управлять общественным мнением.
Для нынешнего этапа развития российского информационного пространства характерно отсутствие прямого контроля власти
161
над СМИ при сохранении контроля косвенного, который осуществляется посредством различных политических технологий. Некоторые источники информации, не способные серьезно угрожать политической элите (скажем, радиостанция «Эхо Москвы»), могут открыто выражать оппозиционную точку зрения, а те, чье влияние
действительно велико (например, телеканалы), регулируются благодаря тесным связям их руководства с властью и возможности наказать в судебном порядке (как это было с так называл «командой
Киселева»). Кроме того, в Государственной думе, управляемой как
никогда ранее, уже давно лежит законопроект, принятие которого
может существенно ограничить свободу слова и в Интернете. Подобный закон уже действует в Китае, где строго регламентированы доступ к серверам и условия публикации материалов в Интернете.
С появлением Интернета, обеспечившего создание единой и доступной информационной базы, а также качественно новых коммуникативных возможностей, информационное общество обрело
законченный вид. Единое и общедоступное информационное пространство – это путь к решению проблемы лавинообразного роста
информации, всерьез угрожавшей прогрессу цивилизации. О наличии такой проблемы еще в 1960-е годы писал С. Лем, рассматривавший ее в контексте расширения научного знания. Дабы наука
могла развиваться, информацию нужно как-то хранить. Между тем
в любой научной области ежегодно готовятся все новые поколения
специалистов, каждый из которых должен (хотя бы для получения
научного звания) иметь какие-то публикации. В результате, по заключению Лема, через несколько десятилетий объем литературы
настолько увеличится, что даже при усовершенствовании системы
картотек в огромных библиотеках будет практически невозможно
отыскать нужную информацию среди массы лишнего материала.
Это предсказание неминуемо бы сбылось, если бы не Интернет.
Обусловленный им переворот в структуре научного (и не только
научного) знания сложно переоценить. За считанные годы человечество резко «поумнело». Если раньше для приобретения статуса
ученого (по крайней мере в гуманитарных дисциплинах) было достаточно собрать факты, то сегодня, когда каждый школьник в состоянии найти в Сети нужную информацию по ключевым словам,
главными в науке действительно становятся аналитические способности. По сути дела Интернет превратился в «коллективную память» и что прежде приходилось заучивать или иметь под рукой
в напечатанном варианте, теперь хранится в электронном виде и доступно любому желающему.
162
Эти изменения особенно важны в авторитарных и «переходных»
странах, где искажения и ограничения политической информации
наиболее распространены. Так, в российском Интернете можно обнаружить много интересных сведений о политических фигурах
и событиях, о которых другие СМИ либо просто молчат, либо дают
заведомо недостоверную информацию.
Не менее значимые политические последствия имеют и чисто
коммуникативные функции Интернета: возможность быстро отыскать единомышленников и напрямую связаться с ними принципиально облегчает процесс формирования гражданского общества.
Статистика показывает, что эти возможности Интернета осознаются и используются людьми в полной мере. Сегодня трудно
представить работу любой фирмы без информационной аналитической базы.
Описанные изменения способствуют качественному прогрессу политической социализации. В этой сфере Интернет берет на
себя многие функции школы и семьи, а также межличностного общения, данные тенденции пока не очень сильно отражаются на политическом процессе просто потому, что распространение
Интернета началось совсем недавно. Когда приученное с детства
к Интернету поколение станет взрослым, а глобальная паутина
разрастется до масштабов телевидения (что для многих стран вопрос ближайшего будущего), политическая культура кардинально изменится и политическое манипулирование массовым сознанием станет практически невозможным. Манипулировать сознанием общества можно лишь тогда, когда элита контролирует
и направляет информационные потоки. Между тем новые технологии позволяют получать альтернативную информацию о событиях из независимых от государства источников. На слуху пример
журналиста, который вопреки запрету сфотографировал Ходорковского в тюремной камере встроенным в сотовый телефон аппаратом, и эти фотографии в ту же минуту попали в самые разные интернет-издания. Как бороться с подобными журналистами,
если, даже арестовав их на месте событий, нельзя предотвратить
распространение информации? Конечно, фотография Ходорковского не имеет особой политической ценности, однако съемки
терактов в Ираке, ставящие под вопрос легитимность американской администрации, способны сыграть серьезную политическую
роль, а предотвратить такие съемки и оперативное распространение сюжетов о терактах в нынешних условиях не по силам
никакой власти.
163
На основе вышесказанного можно сформулировать несколько
общих выводов.
1. Состояние политики как в национальном, так и в мировом
масштабе в значительной степени определяется характером информационной среды.
2. Управление информационной средой есть ключ к управлению
обществом, причем в зависимости от структуры информационного
пространства (монополистической или плюралистической) манипуляции массовым сознанием могут пойти как на пользу, так и во вред
общественным интересам.
3. В любом порядке всегда присутствует момент лжи. Ложь – это
своего рода систематизация, которая упорядочивает дисгармонию
в обществе. Ложь коренится в самом существовании, поскольку она
предполагает разлад, используемый в целях систематизации.
4. Современные коммуникации создают благоприятные условия
для жизнедеятельности гражданского общества, которое становится все более автономным.
5. Расширение демократии и процессы глобализации напрямую
связаны с развитием информационной среды.
Итак, информационное общество есть нечто большее, нежели
просто либеральная демократия в глобальной сети развитых стран.
Оно порождает принципиально новые политические и экономические отношения. Развитая информационная среда позволяет совершать трансакции с минимальным количеством посредников и минимальными издержками, что не только оптимизирует экономико-политические процессы, но и уменьшает роль государства как
участника этих процессов. Гражданское общество все глубже проникает в информационную среду, столь благоприятную для его развития. Что же касается политики, то метаморфозы гражданского
общества проявляются здесь главным образом в том, что многие жители развитых демократических стран перестали ходить на выборы, ибо их личное благополучие не зависит от их результатов. Впрочем, аналогичная тенденция наблюдается и в переходных странах,
но актуальность выборов там низка потому, что власть чрезмерно
контролирует общество, в том числе и саму процедуру выборов.
Эпоха глобального информационного общества знаменует собой
«конец истории», по крайней мере – прежней. Конечно, современнику трудно оценить реальную значимость разворачивающихся на его
глазах событий, но все-таки, на наш взгляд, информационное общество действительно означает переход на качественно иную ступень
в развитии мировой политической, экономической и общекультур164
ной среды. В этой ситуации от нашей страны требуется лишь одно –
направить свои усилия на развитие информационной инфраструктуры, и, быть может, наши соотечественники вскоре забудут, что
когда-то Россию причисляли к третьему миру.
Вопросы для самопроверки
1. Назовите функции СМИ и покажите их актуальность для современной действительности.
2. Почему мифы называют манипуляторами сознанием человека?
3. Какие существуют методы манипуляции сознанием человека?
4. Политика и Интернет: плюсы и минусы.
5. Чем обусловлен парадокс лжи и кому это надо?
6. Почему СМИ – это «четвертый вид власти»?
Литература к главе 6
1. Кравченко В. И. Власть: особенности, проблемы перспективы:
монография. СПб., 2000.
2. Сирота Н. М. Политология. Курс лекеций. СПб., 2006.
3. Шиллер Г. Манипуляторы сознанием. М., 1980.
4. Политология: учебно-методический комплекс / Под ред.
Г. В. Стельмашук. СПб., 2003.
5. Доброхотов Р. А. Политика в информационном обществе //
ОНС. 2004. № 4.
165
Глава 7
Власть и толерантность
Относитесь к людям так, как Вы бы хотели,
чтобы к Вам относились другие.
1. Толерантность и веротерпимость
Эта незатейливая житейская мудрость заключает в себе как форму, так и содержание общей проблемы толерантности или человеческого отношения людей друг к другу. Изучение толерантности как
одного из существенных социокультурных явлений традиционно
начинается с исследования этимологии термина эпохи великого
Вольтера, что исторически вполне заслужено.
«Человек традиционно является объектом познания для многих
наук, но, прежде всего, философии… Нельзя не заметить, что, независимо от того, как трактовали взаимоотношения материальной
и духовной субстанции, философы в подавляющем большинстве
стремились постичь сущность проблемы на принципах рационализма, не прибегая к универсальной “отмычке” в виде веры».1
Поскольку религия и, прежде всего, церковь как социокультурный общественный институт вносят существенный вклад в формирование личности современного человека, целесообразно рассматривать толерантность в контексте значения веротерпимости
на примере христианства. В этом плане особое внимание следует
уделить особенностям толерантности как веротерпимости, а также
функциональному влиянию религии на человека.
В функционировании религии и церкви, выступающей в роли
социального института, значение имеют духовно-нравственные феномены – религиозное сознание, религиозная психология, морально-этические правила. Свод морально-этических правил – это представление о праведном образе жизни. Большинство религий предписывают верующим систему заповедей или норм, регулирующих
поведение людей, например заповеди Моисея в Ветхом Завете, заповеди Христа в Новом Завете.
Социология религии уделяет большое внимание выяснению социальных функций, которые выполняет религия в обществе. Известный американский этнограф, создатель социальной антропо1 Адуло Т. И. О социально-философском и философско-антропологическом
измерении человека // Философия XXI века. СПб., 2006.
166
логии Б. Малиновский связывал существование религиозной веры
с потребностью людей в обретении смысла жизни, с их тревогой
о своей судьбе. Он считал, что религия возникает из способности
людей любить и заботиться о ближних, из осознания неизбежности
смерти. Однако религия не только дает утешение перед лицом смерти, она вносит смысл и в другие аспекты человеческой жизни, например дает надежду тем, кто страдает, помогает переносить тяготы
жизни: болезни, бедность, социальное неравенство.2
По мнению психоаналитика З. Фрейда главная функция религии связана с тем чувством психологической защищенности от
жизненных невзгод, которое она дает людям. Как ребенок пытается
найти защиту от своей беспомощности у родителей, так и взрослые
люди, не сумевшие по каким-то причинам приспособиться к жизни,
стремятся найти защиту у Бога.3 В этом и заключается объединяющая (Фейербах) суть религии, как формы общественного сознания,
позволяющей человеку искать защиту у Высшего разума.
Согласно Дюркгейму, религия не только отражает структуру общества, но и укрепляет ее, концентрирует внимание и надежды людей на общих верованиях и объектах поклонения, т. е. вырабатывает общие ценности и нормы, выполняя таким образом функцию
объединения или интеграции членов данного общества. Эта интегрирующая функция религии наглядно проявляется в исполнении
ритуалов.
Суммируя приведенные точки зрения, становится ясно, что одной из важных функций, но далеко не единственной, является регулятивная функция религии и церкви. Любая религия регулирует
социальное поведение своих приверженцев. Это достигается с помощью свода моральных норм, запретов и предписаний, которые реализуются на уровнях индивидуального и общественного сознания
и поведения.4
Наряду с регулятивной функцией религия и церковь выполняют еще несколько социальных функций. Наиболее важные из них:
мировоззренческая – религия организует систему мировоззрения
человека, определяет его понимание мира; компенсаторная – религия компенсирует человеку в рамках его веры то чувство психологической защищенности, которое может быть утрачено под давлением внешних обстоятельств, не поддающихся контролю со стороны
2 См.: Смелзер Н. Социология религии // Социология: пер. с англ. М., 1994. С. 471.
3 См.: Функции религии // Социология: учеб. пособие / под ред. А. Н. Елсукова.
Минск, 1998.
4 Там же.
167
индивида; интегрирующая – заключается в способности религии
объединять своих приверженцев на основе общих для них религиозных ценностей, объектов поклонения, ритуалов, норм поведения,
сплачивать их в единую общность.
Реализуя эти функции не только на уровне индивидуального, но
и коллективного сознания, религия и церковь тем самым выступают одной из форм самоорганизации социума.
Мировоззренческую функцию религия и церковь реализуют
благодаря наличию в ней определенного типа взглядов на человека,
общество, природу. Религия включает миропонимание (объяснение
мира в целом и отдельных явлений и процессов в нем), миросозерцание (отражение мира в ощущении и восприятии), мирочувствование (эмоциональное принятие или отвержение), мироотношение
(оценку) и пр.5
На основе мировоззренческой функции у человека возникает аксеологическое (оценочное) видение мира. Кроме этого религия выполняет компенсаторную функцию.
Религия и церковь выполняют компенсаторную функцию, восполняет ограниченность, зависимость, бессилие людей в плане как
перестройки сознания, так и изменения объективных условий существования. Реальное угнетение преодолевается «свободой в духе», социальное неравенство превращается в «равенство» в греховности, в страдании; церковная благотворительность, милосердие,
призрение, перераспределение доходов смягчают бедствия обездоленных; разобщенность и изоляция заменяются братством в общине; безличные, вещные отношения безразличных друг другу
индивидов возмещаются личностным богообщением (соработой)
и общением в группе. Религия и церковь обеспечивают общение,
осуществляют коммуникативную функцию. Религиозное сознание
предписывает два плана общения: верующих друг с другом; верующих с Богом. Религия и церковь, являясь составной частью культуры, выполняют культуротранслирующую функцию. Она способствует развитию определенных ее слоев – письменности, книгопечатания, искусства, обеспечивает сохранение и развитие ценностей
религиозной культуры, осуществляет передачу накопленного наследия от поколения к поколению.
Нисколько не сомневаясь в наличии функционального влияния
на человека существующих церковных институтов и различных
религий, хочется отметить парадоксальное несоответствие теории
5 См.:
168
Основы религиоведения / под ред. И. Н. Яблокова. М., 1994.
и практики в этом актуальном вопросе. Например, если в 1988 году, когда РПЦ торжественно отмечала 1000-летие Крещения Руси,
в ней насчитывался 21 монастырь, 6893 прихода, две духовные академии и три духовные семинарии. Спустя двадцать лет, а именно сегодня, монастырей уже стало 478, почти 30 тысяч приходов и больше 11 тысяч воскресных школ. Согласно статистике верующих стало больше в тысячи раз, но вместе с тем увеличилось число абортов
среди молодежи, разводов, растет число алкоголиков и наркоманов
и, как результат всего этого, растет число сирот при живых родителях.6 Сам по себе напрашивается вопрос о несоответствии не только
теории практике, но и желаемого действительному.
Современное отношения религии и религиозных объединений
к государству определены в Конституции РФ (1993) (ст. 14) из которой следует: 1) Российская Федерация – светское государство. Никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной
или обязательной; 2) религиозные объединения отделены от государства и равны перед законом. Об этом же говорится в ряде официальных документов, в Федеральных законах «О свободе вероисповеданий» (1990), «О свободе совести и религиозных объединениях»
(1997). Действия государства в достаточной мере показывают, что
сегодня религия признается в качестве одного из важнейших социокультурных институтов, немало сил отдавшего для формирования
российской государственности и культуры.
Один из исследователей христианста Рой Клементс в работе «Христианство в современном мире», характеризуя принцип толерантности указывает, что светское понимание терпимости сводится к тому,
что, опираясь на разум, невозможно доказать истинность той или
иной религии. Такое понимание хорошо иллюстрирует притча Лессинга, напи­санная им в середине XVIII столетия. «У отца было волшебное кольцо, которое он перед смертью должен завещать одному
из трех своих сыновей. Но он любит их всех одинаково и не хочет,
чтобы они обвинили его в выборе любимчика. Тогда мудрый старик
заказывает два поддельных кольца. Теперь все его сыновья могут
получить по кольцу. Каждый сын потом утверждал, что именно его
кольцо вол­шебное. Они долго спорили об этом, пока один мудрец не
рассудил их, сказав: «Позвольте каждому думать, что его кольцо
подлинное, этим вы проявите доброту и терпимость».7
6 См.:
Известия. 2012. 21 марта. С. 7.
Клементс Р. Христианство в современном мире: сборник статей. Новосибирск,
1997. С. 48.
7 169
Традиционно, понимаемая как веротерпимость, категория толерантности в наши дни существенно возросла по своему логическому
объему. Сюда включаются и возможность сдержанного отношения
государства к организациям и индивидам, являющимися носителями явно неофициальной точки зрения, вступающей в противоречия
с основной государственной линией, но не переступающей границ
закона и моральной ответственности. Толерантность – это и пример мирного сосуществования государств, имеющих иногда самые
различные социально-экономические, общекультурные, религиозные и другие принципы, на которых строится их жизнь. Толерантность – та универсальная форма нравственных отношений, которые
исходят из принципа признания наличия и прав «иного», «другого»; толерантность, наконец, интерпретируется как «моральная добродетель», главным свойством которой является уважение права
другого быть самим собой, быть отличным от всех.8
Касаясь религиозного воспитания, толерантность заявляет
о своей проблематичности как внутреннем и коренном противоречии.
Быть терпимым по отношению к другой форме религиозности неизбежно накладывает ограничение на собственное вероисповедальные
принципы. Придерживаясь принципа «возлюби ближнего своего, как
самого себя», «люби врагов своих» можно выявить содержание источника христианской толерантности, но при ближайшем рассмотрении
оказывается, что в нем имеется гораздо больше, чем простое признание наличия иного, «другого» – акт человеколюбия. Терпимость и даже более того, плюрализм, и, уж конечно, терпимость и плюрализм
в религии – относительно новые концепции в истории социальной
и религиозной культуры, рассматриваемые с различных точек зрения,
реализация которых возможна через конструктивный диалог.
Концепция религиозного плюрализма и прославление жизни
в обществе, где существует множество религий, взаимодействующих друг с другом во взаимном уважении, как положительная
идея, которую нужно приветствовать, – в основном продукт конца XX века. Сама по себе терпимость, или «терпимость группы»,
ее желание жить рядом с другими, терпеть их, часто выражается
в понятии «силы» или «безопасности» культуры большинства. Плюрализм, признание и даже принятие явных различий между общинами веры, имеет место только тогда, когда не ощущается угроза
жизнеспособности культуры большинства. Истинно и обратное ут8 См.: Валитова Р. Р. Толерантность как этическая проблема: автореф. дис. …
канд. филос. наук. М., 1997.
170
верждение: для того чтобы принимать участие в жизни плюралистического общества, культуры меньшинств также должны испытывать чувство безопасности. В Библии и Талмуде есть множество
примеров, из которых ясно, что с глубокой древности народ Израиля жил рядом с язычниками, а иногда и среди них. Из слов Торы становится ясно, что «среди них жили и пришельцы». Пришельцев терпели как представителей либо культуры большинства, либо
культуры меньшинства, однако очевидно, что никто не призывал
к религиозному плюрализму. Израиль в этом отношении не был
уникален: многие, если не все, религиозные общины верили, что
обладают истинным словом божества или божеств. Это особенно касалось монотеистических религий.
Последовательное торжество христианства как религиозной
и политической силы, а затем торжество ислама, которые оба произошли в I тысячелетии н. э., потребовали от еврейских религиозных лидеров сформировать свое отношение к этим традициям. Вопрос стоял не о том, можно ли проявлять терпимость по отношению
к христианству и исламу, в том смысле, чтобы позволить им существовать, а скорее о том, допустимы ли отношения (и если «да», то
какие) между евреями и христианами или евреями и мусульманами. С наступлением идеологии Нового времени Просвещение
в Европе способствовало большей «терпимости» к евреям в разных
странах. Интересно, что в течение буквально нескольких лет по обе
стороны Атлантики правители двух стран сделали специальные заявления, обращенные к евреям и касающиеся вопроса терпимости.
Между тем, как отмечает Д. Цукер, «для многих евреев межрелигиозный диалог сохранят двусмысленность: не является ли открытость диалога лишь ширмой для скрытого желания обратить
их в христианство? Снять этот вопрос могут только годы успешного
диалога. Пока что диалог ведет к укреплению веры его участников.
Настоящая опасность диалога состоит в том, что он ведет нас к пересмотру наших глубоких убеждений и позиций. Однако это достойная цена за ту пользу, которую может принести настоящий диалог.
На самом деле, когда продолжающийся межрелигиозный диалог
выйдет за пределы иудаизма, христианства и ислама, он столкнется с новыми задачами, не последней из которых будет поиск новых
оснований, общих с традициями, политеистическими или анимистическими в своей основе».9
9 Цукер Д. Терпимость – плюрализм. Иудейский взгляд // Иудейско-христианский диалог. Словарь-справочник / пер. с англ. М. Серебрякова. М., 2004. С. 257.
171
Религиозный плюрализм – относительно новая концепция. Это
значительный шаг вперед по сравнению с предшествовавшим ему
понятием терпимости. Религиозный плюрализм, как и стремление к культурному многообразию, признает существование многих
действенных путей осмысления и правильных отношений с Источником Бытия. Принято считать, что когда людям угрожают вымирание или какая-либо серьезная опасность, они обычно прибегают
к одной из двух основных стратегий выживания: они либо отступают, либо переходят в наступление. Это справедливо и в отношении многих христианских общин. Когда ранние церкви боролись
за установление собственной идентичности, они увидели, что извне
их осаждают противники. В целях самозащиты эти общины иногда уходили от своих соседей. Они превращались в замкнутые анклавы, в которых им было удобнее разрешать внутренние споры
и сопротивляться нападкам окружающей культуры. В течение большей части своей истории христиане изолировали себя от творческого обмена с другими религиями. Чужаки ведут иной образ жизни,
а поэтому уже само их присутствие бросает вызов общественным
нормам. Более того, когда община убеждается, что ничто уже не
может обогатить истину откровения, тщательно хранимого традицией, у нее нет стимула для участия в диалоге. Когда община видит
себя в осадном положении, мир разделяется на воюющие лагеря.
Стратегии отступления или нападения могут быть понятны, когда
речь идет о выживании общины. Религиозная же нетерпимость может пустить глубокие корни.
Как утверждает Р. Лоренс Мур, «религиозная терпимость была не свободным даром господствующей религиозной группы,
а результатом сложных соглашений между группами, не испытывавшими друг к другу особой симпатии», то каковы перспективы
мирного сосуществования в религиозно плюралистическом мире?10
Терпимость как политическая и социальная необходимость очевидна для большинства. Порождает ли терпимость уважение к другим
людям? Приводит ли терпимость к религиозной ситуации, идущей
навстречу задачам, которые ставят те, кто придерживается другой
веры? Довольно часто терпимость оказывается промежуточным
шагом на пути к межрелигиозному пониманию. Многие христиане
придерживаются мнения, что межрелигиозные отношения, построенные на взаимном уважении, зависят от богословского обоснова10 См.: Литой К. Терпимость – плюрализм. Христианский взгляд // Иудейскохристианский диалог. Словарь-справочник. С. 265.
172
ния религиозного плюрализма. Сторонники плюрализма утверждают, что богословское разнообразие – дар, обогащающий наше
понимание самих себя, других людей и всего мира. Христианские
повествования, литургии и песнопения выражают упование на грядущее, на справедливый мир, ожидающий их впереди, а не позади.
Что могут принести диалог и совместная деятельность иудеев
и христиан? Руководствуются ли они общими этическими принципами? Способны ли они совместно свидетельствовать миру? «Христианско-иудейский диалог может вестись на разных уровнях.
Главный уровень – это тот, на котором происходит знакомство друг
с другом и установление дружеских взаимоотношений. Следующий
уровень подразумевает уже богословский характер диалога: изучение того общего и различного, что имеется в обеих традициях,
стремление к совместной деятельности, которая могла бы принести
пользу обществу. Представители обеих религий осознают, что они
имеют возможность вместе решать многочисленные проблемы, связанные с нищетой и обездоленностью людей, бездомностью и безработицей, проблемы защиты окружающей среды и т. д.
Будут ли в наше время и во благо нашего времени установлены
новые отношения между иудеями и христианами – зависит в большой мере от богословской находчивости, философской проницательности и исторической интуиции лучших умов в каждой из общин. Основную часть этой работы, вместе и по отдельности, по мнению Давида Новака им еще предстоит проделать.11 В «Строматах»
пресвитера Климента Александрийского (III в.) говориться о взаимной связи христианских добродетелей: любви, гостеприимстве,
человеколюбии, благорасположенности. «Мы научены, что надежда как бы за руку ведет нас к любви. Любовь же состоит в единодушии – и по разуму, и по усмотрению жизни, и по образу ее, она есть
общность жизни или дружеское и нежное усердие, соединенное со
здравым пониманием пользы близких. С любовью связано гостеприимство – некое искусство заботиться о благе чужестранцев. … Гостеприимство это связано с тем, что способствует благу чужестранцев:
мы принимаем их гостеприимство, потому, что они гости; мы рады
им бываем, как любезным нашим друзьям… Человеколюбие – дружественное содействие в том, что полезно людям, и происходящее
от него нежное влечение, которое располагает нас к друзьям и близким, равно содействует любви. Благорасположенность же состоит
11 См.: David Novak. «A Jewish Theological Understanding of Christianity in Our
Time», in Toward A Theological Encounter: Jewish Understandings of Christianity,
edited by Rabbi Leon Klenicki. Paulist Press, 1991, Р. 96–101.
173
в неизменной доброжелательности и любви. Последнее представляет собой полное и безусловное доказательство благорасположенности. А любимым быть значит располагать кого-нибудь к себе своим
поведением и привычками. Любовь обусловливается, следовательно, взаимной склонностью, сочувствием друг к другу. Но к взаимному сочувствию приводит нас единомыслие, признание блага друг
в друге и взаимное устремление наших умов к созиданию этого общего блага. Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми
людьми.12
В условиях современной России, несомненно, выдающаяся роль
в сохранении и передаче наследия религиозной духовности упрочении веротерпимости принадлежит Русской Православной Церкви.
Церковь как религиозная организация пытается воплотить в жизнь
то, что для светской науки так же не чуждо и не безразлично: заботу о человеке. Зачастую, непримиримость и взаимная отвергаемость, противостояние принципиального характера, исключение
диалога трактуются как честность и бескомпромиссность, стремление сохранить чистоту научного подхода или догматов веры. Просветительская и проповедническая функция православной церкви
и принципы здравого житейского смысла становятся явными, когда речь идет о воспитании человека, и в первую очередь молодого
человека, о формировании толерантных отношений. В качестве
примера такого взаимодействия на региональном уровне можно назвать совместную деятельность церкви как института и современной российской власти.
В своём послании Федеральному Собранию президент России говорит: «межнациональный мир это она из главных наших ценностей. У нас исторически сложился уникальный и богатейший опыт
толерантности и взаимного уважения. В то же время сохраняются проблемы, способные обострять межэтнические, межконфессиональные конфликты».13 В решении данных проблем уникальная
роль отводится Русской Православной Церкви.
Современный статус Русской Православной Церкви, прежде всего – результат новых взаимоотношений государства и церкви. Эти
отношения обусловлены и неотрывно связаны с процессами становления правового государства и демократизации общества, реализации прав человека, которые служат стимулом повышения соци12 См.: Александрийский К. Строматы // Отцы и учители церкви III века.
Илларион (Алфеев): в 2-х т. Т. 1. М., 1996.
13 Медведев Д. А. Из Послания к Федеральному Собранию. Ноябрь, 2008.
174
альной активности общества и утверждения взаимопонимания
и сотрудничества между людьми вне зависимости от их отношений
к религии и церкви. Оформившись и вписавшись в систему современного общества, Русская Православная Церковь постоянно вступает во взаимодействие с государством и его различными структурами, представляя собой хорошо отлаженный аппарат, приспособленный для формирования мировоззрения и взглядов на многие
социальные явления, в том числе и толерантность.
2. Христианский экуменизм и толерантность
В качестве одного из элементов толерантности в христианстве
возможно считать экуменизм.14 В греческой форме слово oikoumene
обозначало как саму Римскую империю, так и то религиозное единство, которое ей соответствовало. Экуменизм представляет собой
современный термин, применяющийся для обозначения попыток
объединения христиан, начало которым положил Международный
миссионерский съезд в Эдинбурге 1910 года «Когда мы оглядываемся вокруг, мы видим мир, полный страха и недоверия, в котором
все скрывается или, наоборот, обнажается для того, чтобы разрушать, а не для того, чтобы строить; мир отчуждения, одиночества,
тирании и бессилия… Бремя, лежащее на плечах экуменического
движения – сотрудничать с Богом в том, чтобы из oikoumene сделать oikos, домашний очаг, дом, семью для мужчин и женщин,
молодых и старых, людей разных талантов, разной культуры, разных возможностей, где воцарятся открытость, доверие, любовь
и справедливость».15
Сегодня термин экуменизм широко употребляется, под ним подразумеваются диалоги между христианскими церквями, попытки сближения между религиями Писания (иудаизмом, христианством, исламом), т. е. любые переговоры межрелигиозного характера. Перевод и издание Библии на различных языках мира играет
немалую роль в экуменистическом движении. В январе каждого года проходит неделя молитв о ниспослании единства, которая связывает тысячи верующих, принадлежащих ко всем христианским
конфессиям. Папа Павел VI, по решению которого (энцеклика
14 См.: Экуменизм // Словарь религий: иудаизм, христианство, ислам / пер.
с франц. Е. А. Терюковой. СПб., 2008.
15 Philip Potter. One Obedience to the Whole Gospel, The Ecumenical Review,
vol. 29, no. 4, 1977, Р.363.
175
Ecclesiamsuam, 1963 г.) церковь должна существовать и функционировать лишь в условиях внутреннего и внешнего диалога, также
создал Секретариат (сегодня Совет) для межрелигиозного диалога
и Секретариат для диалога с агностиками и атеистами. Экуменизм
среди христиан может служить образцом, который преследует своей
целью охватить все человечество для достижения всеобщего мира.16
В то же время далеко неоднозначное мнение об экуменическом
движении мы находим в работе протопресвитера Александра Шмемана. В книге «Церковь, Мир, Миссия: Мысли о православии на Западе», в главе «Экуменическая боль» Шмеман рассуждает о «Хартфордском призыве». В январе 1975 года семнадцать американских
богословов, принадлежащих к большой группе церквей США,
встретились в Хартфорде (Коннектикут), что бы выработать общее
отношение к «превратным, ложным и деструктивным мнениям».
На встрече был выработан ряд тезисов. Особенно нас заинтересовал тезис №5: «Все религии одинаково приемлемы – выбор зависит
от предпочтения и стиля жизни». Шмеман пишет – «мы утверждаем важность исследования и пристального внимания ко всем проявлениям религиозных поисков и изучения богатства других религий. Мы отвергаем вышеприведенный тезис, ибо он сглаживает
различия и игнорирует противоречия. Этим он не только затемняет
смысл христианской веры, но и подрывает уважение к аутентичности других верований. Важна истина, поэтому различия между религиями имеют очень серьезное значение».17
Профессор Н. С. Гордиенко, изучая, как и почему возникло экуменическое движение, какие политические и религиозные цели оно
преследует, охарактеризовал идеологию современного экуменизма.
В книге «Современный экуменизм» (1972) он отмечает: «Попытки таких объединений предпринимаются во многих религиях, имеющих
всемирное распространение, но лишенных централизации. Поисками
путей к религиозной интеграции заняты в частности поборники буддизма. Ищут формы религиозного единства мусульмане, разобщенные на множество враждующих между собой течений, направлений и
сект. В таком же духе действуют и приверженцы христианства – самой
распространенной религии современности. Экуменизм представляет
собой важный фактор современной религиозно-общественной жизни
христианских церквей и объединений всего мира. В нем видят не только
16 См.: Экуменизм // Словарь религий...
Шмеман А. Церковь, Мир, Миссия: Мысли о православии на Западе: пер.
с англ. М., 1996. С. 67.
17 176
способ преодоления бесконечных церковных расколов, но и средство
решения наиболее острых социально-политических проблем».18
Диакон Андрей Кураев в работе «Вызов экуменизма» пишет
«опыт, к которому мы оказались причастны, налагает на нас долг
быть верными именно ему, свидетельствовать о нем, осмыслять и отстаивать его уникальность. И значит, порою, христианин обязан быть
«нетерпимым». У слова нетерпимость есть несколько значений. Еще
больше значений придают полемисты слову эку­менизм. В каком-то
смысле мы, православные, терпимы и экуменичны. В каком-то –
етерпимы и не экуменичны. Поэтому разговор о «нетерпимости» или
об «экуменизме» обязательно должен сопровождаться уточнением
смысла этих слов». Кураев выделяет несколько точек зрения на феномен экуменизма. Он пишет: «Надо пояснить, что слово экуменизм
разные люди понимают весьма по-разному. По своему собственному
смыслу слово эку­менизм означает движение за сближение и соединение разных религиозных традиций. Но понимание смысла, конечной
цели и средств экуменичес­кой деятельности весьма разнится. Одни
считают, что экуменическое движение касается только христианского мира и что оно при­звано объединить христиан, принадлежащих
к разным конфессиям. Другие считают, что экуменическое движение должно вовлечь в свою орбиту все мировые религии».19
Первоначальное видение экуменизма совсем не похоже на то восприятие экуменизма, которое характерно для нашего времени. При
своем зарождении экуменизм – это сотрудничество христианских
конфессий в проповеди Евангелия и в борьбе с язычеством.
Второе представление об экуменизме предпо­лагает, что христиане в своем диалоге должны преодолеть некоторые стереотипные негативные пред­ставления друг о друге, должны лучше узнать друг
друга. И это тоже необходимо. В самом деле, зачем же ограничиваться лишь чтением книг о про­тестантизме, о католичестве, о православии, если есть возможность прямо встретиться с носителя­ми
этих традиций и непосредственно выслушать их интерпретацию
дискуссионных вопросов? Такое общение поможет преодолению
ложных и поверхностных представлений друг о друге.
Третий взгляд на смысл экуменизма есть частный случай второго. Экуменические контакты есть способ ознакомления западного
христианского мира с православием.
18 Гордиенко Н. С. Современный экуменизм. Движение за единство христианских церквей. М., 1972. С. 199.
19 Кураев А. Вызов экуменизма. М., 1998.
177
Четвертый взгляд на экуменизм предполагает заимствование
православием доброго опыта (научного, богословского, социального, эстетического, миссионерского, порой и духовно-нравственного)
из не православного мира. «Если заимствуемое соответствует целям
и духу Православной Церкви, – подчеркивает А. Кураев, – если оно
служит не подлаживанию православия под не православные стандарты (которые в данную эпоху понимаются как «общечеловеческие»), то такой экуменизм можно лишь приветствовать.»
Пятый взгляд на смысл экуменического движения – в осознании
формулы блаженного Августина: «В главном – единство, во второстепенном – многообразие, и во всем – любовь». В экуменических
диалогах, по сути дела толерантных отношениях, мы учимся отличать второстепенное от главного. Есть серьезные основания для
разделения православия и неправославных христианских групп,
а есть такие различия, которые не стоят серьезных дискуссий и никак не могут выступать в качестве мотива для разделения.
Шестой – и тоже позитивный – смысл экуменических диалогов
в том, чтобы сотрудничать в области решения обычных человеческих
проблем. Бедность, болезни, неграмотность, социальная несправедливость. Есть реальная человеческая боль. И если голодного будут
кормить вместе православ­ный, католик и протестант, то вряд ли
это будет отступлением от православия и от Евангелия. Хотя мы
и не являемся сторонниками всех ре­лигий мира, но все же мы едины со всем человечеством. Ведь человек сложен, и каждый из нас
многообразен. А потому, в каких-то гранях нашей жизни, мы можем сотрудничать с теми, кто в религиозной сфере думает иначе,
чем мы, но во вне религиозной сфере своей жизни близок к нам. Так
что отсутствие единства в религиозных вопросах никак не означает, что люди с разными религиозными позициями не смогут в иных
сферах жизни ощущать свою общечеловеческую солидарность.
Седьмой – уже не богословский, но нередко подразумеваемый
смысл слова экуменизм предполагает обычную терпимость к человеку иных убеждений. И в этом смысле православный христианин
просто обязан быть экуменистом. Как бы ни разнились наши взгляды, как бы не приемлемы были для меня верования встретившегося
мне человека, но к его личности я не должен испытывать неприязни
и ненависти.20
Каждый человек в своей жизни, так или иначе, совершает свой
выбор, будь то простой поступок или жизненно важное решение.
20 См.:
178
Кураев А. Указ. соч.
И если в период детства и отрочества ему помогают совершить этот
выбор родители, то молодежь, еще не прочно «стоящая на ногах»,
как правило, не всегда имеет поддержку. Как ребенок нуждается в семье, тепле и заботе, так и современная молодежь нуждается
в защите в виде социальных, государственных гарантий по защите
прав, мировоззрения, возможности выбора молодежи.
Актуальным в данном случае является тот факт, что в поле деятельности экуменического движения, оказалась современная молодежь. Всемирная конференция ВЦС в 1990 году в Корее выдвинула
заявления, непосредственно касающиеся молодежи. «Излагаемые
ниже заявления по злободневным проблемам свидетельствуют о том,
что справедливость, мир и целостность творения поставлены на
карту. Представляя твердые убеждения, сложившиеся за многие
годы экуменического диалога и борьбы, мы делаем эти заявления
как христиане, отдавая себе отчет в том, что многие люди живых
вер и идеологий разделяют наши тревоги и заботы, хотя исходят из
своего понимания справедливости, мира и целостности творения;
мы стремимся к диалогу и сотрудничеству с ними, руководствуясь
заботой о будущем, о выживании нашей планеты. Сделав эти заявления, мы одновременно признаем свои недостатки и ошибки и снова исповедуем чаяние Божьего Царствия. Это значит, что необходимо противостоять – в наших помыслах, словах и делах – силам разделения и разрушения и активно помогать страждущим».21
Таким образом, экуменистическое движение как составной элемент толерантности в первую очередь проявляется в религиозной
сфере и является неотъемлемой частью культуры прошлого и современной культуры. Поэтому в самом общем представлении особенности толерантности можно свести к следующему:
– это необходимое условие выживания с целью сохранения самобытности и мировоззрения той или иной культурной группы (включая в первую очередь общины, этнические группы и т.д.);
– это межкультурный диалог, на основе которого возможно мирное сосуществование разных культур и религий;
– это взаимная переносимость культур, т. е. необходимый момент межкультурного взаимодействия;
– это умение понимать главное не только в своей, но и в другой культуре, видеть в чужой вере ценностные начала, вычленять
21 Заявление о справедливости, мире и целостности творения // Социальная
мысль экуменизма: на пути к солидарности и в борьбе человечества. Экуменическое
движение. Антология ключевых текстов. Великий Новгород, 2002. С. 377.
179
идеологические обоснования, не противоречащие духовным ценностям.
Оригинальным решением проблемы толерантности, на наш
взгляд, стало предложение премьер-министра Великобритании Девида Кемерона, который публично признал, что все попытки сконструировать на берегах туманного Альбиона идеальное мультикультурное общество в рамках толерантности и тем самым решить
проблему интеграции мусульман провалились.
«Политика мультикультурности нас подвела, настало время либерализма с мускулами» – это программное заявление Кемерона
процитировали все мировые масмедиа.
Справедливости ради следует признать, что в последние годы
британцы делали все, чтобы идеи мультикультурности, толерантности проникали в общество. Причем делали это под флагом государственной доктрины. Мусульманское население, которое растет в десять раз быстрее, чем коренное, получало всякие пособия
и льготы в связи с рождением детей. В стране как грибы росли мечети, культовые здания и т. д. Однако результат оказался плачевным,
поскольку большинство мусульман живут обособленными национальными общинами и не желают интегрироваться в британское
общество и, естественно, не разделяют его либеральных ценностей.
Особенно опасные тенденции происходят в молодежной среде, когда молодые люди попадают в руки исламских экстремистов. Поэтому вместо пассивной толерантности премьер предлагает «мускулистый либерализм». Вместо поддержки раздельного существования
западной и мусульманской культур – активную пропаганду либеральных ценностей, и прежде всего среди мусульманского населения. Причем ценности называются общественные и давно разделяемые западным миром – свобода слова, свобода вероисповедания,
демократия, равные права независимо от расы, пола или сексуальной ориентации и др.
Казалось бы, что еще можно предложить более оригинальное
для решения проблемы толерантности, однако очевидна концептуальная проблема, а именно все названные ценности имеют христианское происхождение, а ислам некоторые из них не разделяет.
Все это может создать почву для конфликтов, тем более, что «мускулистый либерализм» подразумевает активные формы его распространения через языковые, квалификационные, образовательные
и иные программы.
В истории нашей страны подобный опыт проводился в период
брежневской демократии, когда была предпринята попытка создать
180
новую историческую общность «советский народ». Как известно,
история повторяется дважды: сначала в виде трагедии, потом в виде фарса.
Нисколько не отрицая религиозную основу толерантности, нельзя не признать наличие и других сторон и особенностей её исследования. Психологи пишут о поведенческих проявлениях и предпосылках инди­видуальной и групповой толерантности; этнографы изучают особенности вос­приятия идей толерантности теми или
иными этнокультурными сообществами; социологи рассматривают
социальные условия и последствия этноконтактных ситуаций; философы рассуждают о ценностном измерении толеран­тности; политологи исследуют тематику толерантности применительно к ключевым сюжетам политической науки. Наконец, правоведы разрабатывают юри­дические аспекты толерантности.
Можно, конечно, еще долго перечислять признаки толерантности, однако все они, на наш взгляд, характеризуют само понятие «толерантность» как «человеколюбие». В свою очередь особенностью человеколюбия является тот факт, что любой человек
совершает свои социальные действия с учетом законов и прав.
Соотнесение толерантности с правозащитной проблематикой –
сравни­тельно недавнее явление, обусловленное рядом факторов.
Наряду с этим имеет место различное понимание понятия «толерантность».
Толерантность рассматривается как: признак, присущий гражданскому обществу; морально-этическая норма, психологическая
установка на положительное или, во всяком случае, тер­пимое
отношение к «инакости» и «чужести»; отражение баланса сил между группами интересов, конкурирующими между собой; самостоятельная разновидность прав человека или гарантия их соб­людения и, наконец, формирование у человека толерантного сознания.
Необходимость последнего продиктована самой жизнью: происходящими мировыми процессами глобализации, скачкообразным ростом миграции, который вызвал взаимодействие различных этносов, культур, конфессий в пределах одного государства и ряд других факторов.
Прежде даже в многонациональных государствах и колониальных империях существовало целостное по своим этническим
и культурным свойствам ядро. Оно обеспечивало этнокультурную цельность, выступавшую так или иначе основанием социальных, политических и даже экономических институтов госу­дарств
Запада. Теперь подобная гомогенность, которая ранее могла быть
181
достигнута в рамках государственных границ, бесповоротно уходит
в прошлое.22
Между тем этнокультурная гетерогенность преодолевается гораздо труд­нее, чем гетерогенность социальная, с которой, собственно, были связаны как юридическое неравноправие, так и его преодоление. Действительно, ста­новление прав человека и большая
часть их эволюции – и в доктринальном, и в нормативном ракурсах – являлись скорее не конструированием неких новых прав,
но поступательным расширением круга лиц, получающих воз­
можности, некогда доступные лишь для немногих. В результате
обоснован­ного Просвещением отказа от сословного устройства, осуществленного в ходе европейских революций XVIII – XIX веков, на
массу были распространены пра­ва, которыми при старом порядке
располагали лишь привилегированные слои.
Несмотря на то, что из формального правового равенства не вытекает напрямую равен­ство социальное, однако оно все же создает
действенные предпосылки для измене­ния в сторону улучшения социального статуса общества. Между тем механизм, позволяющий
аналогичным обра­зом видоизменять этнокультурный статус, отсутствует. Ни вписывание в ката­лог прав человека новых разделов,
ни ускорение социальной мобильности не способны устранить этнокультурную разнородность.
«Размывание базовых сообществ, еще недавно выступавших
фундаментом этнокультурной однородности, сопровождается так
называемой деальбеуссизацией, как сокращением удельного веса
европеоидов в общей массе населения, сопро­вождаемым бурным
ростом “видимых меньшинств” (термин, обозначающий лиц с антропологическими признаками, отличными от основного населения). Вместе с тем на обозримую перспективу, очевидно, отсутствует какая-либо альтернатива иммиграции из стран слаборазвитого
Юга в страны развитого Севера по причинам как демографическим
(компенсация старения и депо­пуляции), так и по социально-экономическим (неизбежность оттока рабо­чей силы из неблагополучных
районов)».23
Исследования показывают, что в сравнении с гражданами государства, иммигранты традиционно поль­зовались меньшим набором
прав. Прежде всего, конечно, речь шла о поли­тических правах, но
нередко ограничения распространялись и на другие обла­сти права.
22 См.: Карцов А. С. Права человека и толерантность // Полис. 2010. № 6. С. 116–117.
23 Там
182
же. С. 117.
В частности, это касалось трудовых прав, когда возможность про­
фессиональной деятельности неразрывно связывалась с наличием
граждан­ства (например, нотариат, фармация и т. д.). Либеральная
демократия, не сглаживая полностью различия в статусах гражданина и иммигранта тем не менее последовательно сужает пакет
правомочий, эксклюзивно принадле­жащих гражданам. При этом
предполагается, что тем самым достигается более успешная социализация «неграждан», их более полное и прочное включение
в жизнь принимающего общества. Однако стирание некогда существовавших формально-статусных разграничений при одновременном сохранении тех этнокультурных различий, которые массовое
сознание склонно воспринимать в качестве значимых, ведет подчас
лишь к усилению напряженности в отношениях между гражданами и иммигрантами.
О том, что этнокультурная разнородность обладает ощутимым
конфликтным потенциалом, свидетельствует как поднимающаяся
в странах постиндустриального Севера (преемника индустриального
Запада) волна экстремистских и популистских движений, протестующих против иммиграции, так и наблюдающийся в среде мигрантов
подъем этнорадикализма и религиозного фундаментализма.
К такому ходу событий оказались не готовы ни население стран,
ни правовая система государств, принимающих потоки переселенцев.
Примечательно, что проводимые в странах Европейского Союза
опросы иммигрантов, принадлежащих к иным расовым сообществам, показывают непло­хую осведомленность опрашиваемых по
поводу их прав наряду с отсутствием уверенности не столько даже
относительно реализуемости этих прав, сколько в реальности собственно концепта «права человека» как такового. Немалая часть,
зная о существующих правозащитных механизмах, демонстрировала непони­мание сути самого понятия прав человека. Глубинные
причины такой «функциональной неграмотности» следует, вероятно, искать не в невежестве, кото­рому можно противопоставить
большую информированность, но, не в последнюю очередь, в присущих соответствующим культурам антропологических и деонтологических представлениях.24
Нельзя не отметить тот факт, что многие понятия, которыми
оперируют современные международные акты о правах человека, а также имплементирующие их национальные законы, в свете
24 См.:
Карцев А. С. Указ. соч. С. 118.
183
культур-антропологического знания утрачивают свою однозначность, получают новые, подчас трудно совместимые друг с другом значения. Противоречивыми смыслами оказываются наполнены даже те понятия, которым в контексте дан­ных актов отводится роль универсальных, а потому краеугольных ценностей,
защите которых и призваны служить предусматриваемые данными
соглаше­ниями конкретные институты и механизмы.25 Например,
категория «челове­ческое достоинство», которая в настоящее время
оказалась малоизученной, хотя, на наш взгляд, она по сути своей
тождественная толерантности. В итоге универсальность и неотъемлемость как атри­буты прав человека все чаще ставятся под сомнение не только культур-антропологами, но и некоторыми теоретиками права.
В этих условиях толерантность становится неизбежным ответом на сов­местное существование различных культур, этносов
и конфессий, позво­ляющим снизить риски конфликтов между ними и предотвратить непред­сказуемые по своей разрушительности
последствия такого рода столкнове­ний как для отдельных социально-экономических и политических институ­тов, так и для государственности в целом.
3. Толерантность – как мировоззренческая категория
«Толерантность – в сравнении с такими ценностями как свобода,
спра­ведливость, равенство (одновременно выступающими и объектами прав человека) – менее многозначна. А это, в свою очередь, сообщает ей требуе­мую операциональность, позволяя на основе более
или менее единообразного ее понимания как принципиального допущения различий налаживать нена­сильственное этнокультурное
взаимодействие» – отмечает А. С. Карцов.26
Главным объектом воздействия политики толерантности оказываются мировоззренческие установки, определяющие восприятие
«инакости» и, соо­тветственно, характер отношений между различными этнокультурными сообществами (как «принимающими», так
и «прибывающими»; как титуль­ными, так и меньшинствами).
Симптоматично, что в актах международного сообщества толерантность получила свое закрепление не столько на нормативно-правовом, сколько на программно-идеологическом уровне, пре25 См.: Карцов А. С. Указ. соч. С. 118.
же. С. 119.
26 Там
184
имущественно в виде деклараций. Таковы, например, Декларация
о ликвидации всех форм нетерпимости и дискриминации на основе религии или убеждений ООН (1981 г.) и Декларация 2 принципов толерантности ЮНЕСКО (1995 г.). Толерантность трактуется
в них как принцип, позволяющий снизить межконфессиональную
и межэтническую напряженность, стабилизировать межгрупповые
отношения. С точки зрения юридической техники выбор подобной
формы означает, что данные документы ставят вопрос не об утверждении новых прав, а о новом подходе к уже существующим правам,
ориентируя на претворение в жизнь уже имеющегося комплекса
прав сквозь призму провозглашаемого принципа. Поэтому и успех
политики толерантности зависит не столько от законодательных и в
целом нормотворческих, сколько от правоприменительных усилий.
Действительно, ситуации, вынуждающие прибегать к такого
рода методам, могут быть равным образом квалифицированы либо как вмешательство в част­ную жизнь, нарушение норм о защите персональных данных, превышение властных полномочий, либо
как выполнение государством своего долга поддерживать публичный порядок и безопасность.
Показательно, что гуманитарное право ни в универсальной, ни
в одной из региональных своих вариаций (в том числе, европейской)
не дает легально­го определения такого «этнопрофилирования»
и не устанавливает правовых рамок, позволяющих оценить допустимость таких процедур или, напротив, их про­тивоправность.
Для России в настоящий момент особенно важна трезвая оценка
зару­бежного опыта проведения политики толерантности, включая
соответ­ствующие правовые механизмы. Однако здесь, вероятно,
стоит исходить из двух сооб­ражений методологического порядка.
Во-первых, в каждом обществе и культуре присутствует потенциал достижения большей степени толерантности относительно той,
которой они располагают на данный момент. Во-вторых, механический перенос той или иной «культуры толерантности» далеко не
всег­да помогает реципиенту улучшить ситуацию у себя. В-третьих,
универсальных методов формирования толерантности быть не может в силу конкретно исторических и этнологических особенностей
развития общества.
Безусловно, необходимы конкретные подходы к исследованию
самой проблемы толерантности, что в свою очередь порождает
ряд задач, а именно: предварительная научная экспертиза, социолингвистическая экспертиза; прогностика состава и уровня миграционных потоков; осуществление исследований по изучению
185
криминальной ситуации в среде иммигрантов; подготовка и публикация аналитических и статисти­ческих отчетов по проблемам
иммиграции, финансирование специализи­рованных центров при
ведущих высших учебных заведениях и научных учреж­дениях
по изучению проблем толерантности и адаптации; проведение экспертных семинаров и круглых столов с участием профильных специалистов: этнопсихологов, культурологов, конфликтологов, социологов, религиоведов) и т. д.
На отбор и последующее внедрение наиболее подходящих для
отечест­венных условий методов проведения политики толерантности нацелена реализуемая Правительством Санкт-Петербурга Программа гармонизации межэтнических и межкультурных отношений, профилактики проявлений ксе­нофобии, укрепления толерантности на 2006–2010 годы. Таковы, в частности, многие мероприятия
по про­филактике проявлений нетерпимости на почве этнокультурных и конфес­сиональных различий; акции предупредительного
и воспитательного харак­тера, адресованные школьникам и студентам; образовательные программы среди государственных и муниципальных служащих, работников правоох­ранительных органов и т. д. В своих усилиях по интеграции трудовых мигран­тов
в петербургское городское сообщество городские власти опираются на исторически сформировавшиеся этнические диаспоры, большинство из которых имеют сегодня свои национально-культурные
автономии.
В современных условиях для Санкт-Петербурга повышенное
значение, в срав­нении с предшествующим периодом, приобретают
проблемы адаптации трудовых этнических мигрантов (особенно
в первом поколении). Органичное включение этой категории жителей города в петербургскую социокультурную среду стало основной
задачей проекта Программы «Толерантность 2.0», рассчитанной на
2011–2015 годы. Концепция этой Программы в большей степени нацелена на адаптацию мигрантов, приезжающих в Санкт-Петербург
на долгосрочный период (в част­ности, с целями постоянного проживания, длительного трудоустройства, полу­чения высшего образования и т. п.).
Центральное место в ней отведено вторичной социализации трудовых этни­ческих мигрантов к новому месту проживания, его культуре и традициям. Ориентируя на разрешение наиболее острых
проблем, возникающих в свя­зи с устойчивым ростом миграции,
проект предусматривает осуществление комплексных интеграционно-адаптационных мероприятий, направленных на включение
186
российских и зарубежных трудовых мигрантов в новую для них
культурную среду и систему социальных отношений. При этом первоочередное внимание Программа уделяет культурной, языковой
и бытовой интеграции молодежи, принадлежащей к данной группе жителей города. В число целе­вых групп Программы включены
все основные профессиональные сообще­ства, на которые ложится
задача воспитания толерантного сознания и пове­дения (сотрудники правоохранительных органов; государственные служащие, оказывающие услуги мигрантам; работники детских воспитательных
и обра­зовательных учреждений; активисты профильных неправительственных организаций; работодатели, использующие труд этнических мигрантов и тем самым вовлеченные в процесс их адаптации).
Предусматриваемая проектом «Толерантность» политика интеграции мигрантов в городское сообщество включает в себя четыре
направления:
1) инструментальная интеграция – знание русского языка, социальной инфраструктуры, имеющихся предложений для мигрантов
в сфере заня­тости;
2) экономическая интеграция – доступ к петербургскому рынку
труда, систе­ме повышения квалификации или переквалификации
и образованию в целом;
3) социальная интеграция – налаживание контактов между
представите­лями различных социальных групп мигрантов и основной части городского населения;
4) культурная интеграция – приобщение и восприятие мигрантами базо­вых элементов культуры петербургского общества (идей,
ценностей, норм поведения, его институтов и истории).27
Следуя такому интегративному принципу решения проблемы
толерантности, можно предложить не менее актуальные направления интегративности в условиях современных отношений между
Россией и другими странами:
– геополитическая интеграция – решение территориальных вопросов (Россия – Япония), связанных с Курильскими островами.
В этом случае достижение соглашения возможно либо на основе
взаимного обмена территориями, либо сдачи в аренду части островов на определенный срок;
– семейно-брачная (фемилистическая) интеграция – решение проблемы толерантности путем заключения брачных союзов (Дальний
27 См.:
Карцов А. С. Указ. соч. С. 126.
187
Восток, РФ и Китай). В настоящее время это происходит по обоюдному согласию сторон на основе торговых соглашений:
– языковая интеграция – изучение языков других государств
методом погружения. В этом случае происходит перманентный процесс освоения ценностей народов других государств, а каждый человек становится «богат настолько, сколько языков он знает»;
– правовая интеграция – приобщение мигрантов к правовым нормам международного и российского законодательства. На наш взгляд,
такого рода направление не только актуально, но и перспективно.
В целях недопущения достижения определенными группами
мигрантов в общей численности городского населения удельного веса, который, ослаб­ляя стремление к интеграции, стимулировал бы
проявления неприязни на поч­ве этнокультурных и фенотипических
различий, в проекте программы «Толерантность 2» подчеркивается важность диверсификации миграционных потоков. Признавая
необходимость дифференцированного подхода в интеграционной
политике к различным груп­пам мигрантов, Программа нацелена
на обеспечение миграционного прироста лиц с высшим образованием, на повышение уровня образования и трудовой квалификации
мигрантов-иностранцев.
Современное понятие «толерантность» многогранно и вбирает
в себя разные аспекты, в том числе правовые, её можно определить
как вос­требованную современностью и совокупность методов нормотворческой и пра­воприменительной деятельности в правозащитной области. Иными словами, толерантность становится актуальным подходом к реали­зации прав человека, которые меняются вместе с изменением общества.
Таким образом, толерантность с правовой точки зрения можно
определить как совокупность социально-правовых норм, определяющая уровень «человечности» любого общества. Поскольку человек как родовое существо может быть толерантным только в определенных социальных рамках, а по сути человек «есть политическое
животное» (Аристотель), которому свойственны иррациональные
действия на основе инстинкта, то, на наш взгляд, толерантность не
может иметь завершенного или окончательного определения. С большой долей условности можно толерантность определить как «человечность», что и обяжет человека жить как «должно» (В. Соловьев).
Применительно к современным условиям российской действительности любой подход в исследовании проблемы толерантности
можно рассматривать как возможность расширить научное представление о человеке, о его значимости в современном мире.
188
Вопросы для самопроверки
1. «Власть», «толерантность», «экуменизм» как социально-философские категории.
2. Толерантность и человеколюбие – это одно и тоже?
3. «Жить как должно» – право или обязанность? Свободная дискуссия.
Литература к главе 7
1. Адуло Т. И. О социально-философском и философско-антропологическом измерении человека // Философия XXI века. СПб.,
2006.
2. Смелзер Н. Социология религии: пер. с англ. М., 1994.
3. Функции религии // Социология: учеб. пособие / под ред.
А. Н. Елсукова. Минск, 1998.
4. Основы религиоведения / под ред. И. Н. Яблокова. М., 1994.
5. Клементс Р. Христианство в современном мире: сборник статей. Новосибирск, 1997.
6. Цукер Д. Терпимость – плюрализм. Иудейский взгляд //
Иудейско-христианский диалог. Словарь-справочник / пер. с англ.
М. Серебрякова. М., 2004.
7. Литой К. Терпимость – плюрализм. Христианский взгляд //
Иудейско-христианский диалог. Словарь-справочник / пер. с англ.
М. Серебрякова. М., 2004.
8. Philip Potter. One Obedience to the Whole Gospel. The Ecumenical Review, vol. 29, no. 4, 1977, Р. 363.
9. Экуменизм // Словарь религий: иудаизм, христианство, ислам /
пер. с франц. А. Е. Терюковой. СПб., 2008.
10. Карцов А. С. Права человека и толерантность // Полис. 2010. № 6.
189
Глава 8
Партийная власть и партийные системы
1. Функции партии как института власти
Многомерность и сложность такого политического феномена
как партия объясняют существование различных ее определений.
Этимологически понятие «партия» означает часть, сторону целого, элемент политической реальности. Так, Аристотель говорит
о партиях долин, гор и др., имея при этом в виду не партии в современном смысле слова, но ранние политические союзы. Либеральное понимание партии (Б. Констан) трактует ее как идеологическое
объединение. В отличие от него традиционное определение партий
связывается с избирательным процессом, выдвижением кандидатов, предвыборной борьбой, стремлением овладеть законодательной
и исполнительной властью. Это чрезвычайно распространенное
определение весьма уязвимо для критики. Партии могут существовать и при отсутствии выборов, могут и не участвовать в выборах,
чаще из-за государственных запретов или ограничений.
Сторонники марксизма определяют понятие «партия» с классовых позиций, считая ее наиболее сознательной и организованной
частью класса, отстаивающей его интересы. В строгом соответствии
с ленинским проектом партии, изложенным в его работе «Что делать?», ей была придана поистине мистическая функция демиурга,
ведущего за собой не только класс, частью и представителем которого она является, но и все общество, и даже все человечество.
Функционально понятие «партия» определяется исходя из
аспектов еедёятельности и выполняемых ею функций.
Важнейшей социальной функцией партий, выражающей отношение партии к различным социальным слоям и группам, является представительство. Его сущность состоит в выражении социальных интересов, трансформации социальных требований в политические решения. Г. Алмонд называет эту функцию агрегированием
интересов, что является специфическим для партий и отличает их
от групп давления.
Социальная функция партии состоит и в обеспечении социальной интеграции. Партия стремится включить различные группы
в политическую систему, смягчить, примирить конфликтные интересы, придать социально-политическим конфликтам умеренные формы. Обеспечивается это налаживанием социальных и политических коммуникаций между различными слоями населения,
190
между социальными группами и государственными институтами,
согласованием позиций, нахождением компромиссов. Не очень распространенной в западной партиологии и типичной для марксистской традиции является мысль о том, что эффективность выполнения этой функции находится в обратном отношении к количеству
действующих партий. В крайнем выражении эта идея имеет форму
суждения – добиться национальной, всеобщей интеграции возможно только единственной партии, что, безусловно, ведет к авторитарному режиму. Кроме этого, партии выполняют функцию политической социализации. Каждая партия стремится расширить число
своих членов и сторонников, обеспечить преемственность социальной базы партии, вовлечь новых людей в партийную деятельность.
Идеологическая функция партия проявляется в разработке партийной идеологии и партийной пропаганде. Разработка теоретических концепций, партийных программ и резолюций, лозунгов
и т. п. часто осуществляется «мозговыми трестами», специальными
идеологическими учреждениями – научными центрами и институтами партии. С этой целью проводятся исследования, выясняющие
интересы и склонности различных слоев населения, производится
зондаж электората. Современные партийные идеологии чаще всего представляют соединение идеологических деклараций с хорошо
проработанными направлениями политики.
Есть партии, для которых идеологический момент имеет принципиальное значение. Для иных, как, например, республиканская
и демократическая партии США, значение идеологии невелико.
Но даже у них есть некие идеологические ценности, так или иначе проявляющиеся в партийной деятельности, признание которых
или идеологическая идентификация играет принципиальную роль
в формировании привязанности к партии.
Основная политическая функция партии – овладеть государственной властью, которая, в свою очередь, порождает такую функцию как политическое рекрутирование, выражающуюся в подборе,
фильтрации и выдвижении кадров. Партии – это школа, чаще университет политического образования, где на практических делах
выращивают политиков. В осуществлении этой функции партии
являются практически монополистами, что в ряде стран закреплено и юридически, например в Италии и скандинавских странах. Такая практика приводит к выдвижению партией кандидатов, никак
не связанных с избирательным округом (феномен «парашютажа»).
Наиболее ярким примером «парашютажа» можно назвать назначение членов партии на любые руководящие посты во времена
191
советской власти. Причем зачастую даже не учитывалась специализация партийного назначенца. Сплошь и рядом можно было встретить врача, который руководил заводом, а учитель в это время руководил медицинским учреждением. И все это обуславливал принцип
партийного доверия и принцип демократического централизма.
Партии исполняют и электоральную функцию. Они организуют
избирательные кампании, создают их идеологический фон, определяют их ход, готовят избирательные бюллетени, выдают и подсчитывают их. Далеко не лучшим примером исполнения такого рода функции могут служить прошедшие думские и президентские
выборы в России. Исход выборов удивительным образом, хотя это
можно было предугадать, разделил электорат (массу или толпу) на
две части: «за» и « против».
Для партий авангардного типа, существующих в коммунистических и традиционных обществах, ведущей функцией является не
электоральная, как для партий парламентского типа, а управленческая. Партия в этом случае является генератором социальных
и политических изменений, силой, ведущей за собой все общество,
организующей и направляющей действия государства – государственной партией. В развивающихся странах традиционные электоральные и парламентские функции партии дополняются судебными и т. п., а сама она выступает как инструмент мобилизации.
Существуют и другие классификации функций политических
партий. В соответствии с классическим подходом партии выполняют по меньшей мере три функции – формирование общественного
мнения, отбор кандидатов и обеспечение условий деятельности
депутатов.
В структурном отношении партии представляют собой систему,
в которую входят ядро (партийные активисты, партийные лидеры),
рядовые члены партии и сторонники.
В современной политологии сложилось целое научное направление, связанное с исследованием партий. Некоторые ученые говорят даже о формировании особой политической науки – партиологии (науки о партии). В целом в партиологии достаточно отчетливо выделяется несколько направлений – анализ динамики партии
(возникновения н эволюции), изучение партий как политического
института (структуры, деятельности, распределения власти и др.),
исследования взаимоотношений партии с социальной средой (электорального поведения, воздействия партийной идеологии на социальные группы и др.) и политическим окружением (различными государственными органами» движениями и т. п.).
192
Становление политических партий было обусловлено рядом социальных и политических обстоятельств. Введение всеобщего избирательного права открыло доступ к политике широким массам.
Первоначально он ограничивался имущественным цензом, что
определяло ведущую политическую роль экономической элиты.
Смягчение, а затем и снятие избирательных цензов, причем совсем недавнее – ценз для американских негров в США был снят после негритянских волнений в шестидесятых годах прошлого века,
а возрастной ценз был снижен до 18 лет в большинстве стран в семидесятые годы XX века – привели к втягиванию в политику новых
социальных слоев (рабочих, молодежи, женщин и др.), сформировавших социальную базу политических союзов и партий.
Важным фактором, повлиявшим на возникновение и развитие партий, было изменение отношений между государством и обществом.
Ограничение государственного вмешательства в общественную жизнь,
утверждение ряда политических свобод (слова, собраний, союзов), непосредственно влияющих на образование партий, развитие представительной демократии создавало условия, необходимые для цивилизованной партийной жизни. Сказалось также и потепление отношений
между государством и партиями, отход от веками господствовавшего
стереотипа «партия – это разрушительная сила».
Переход от феодального общества к буржуазному также явился
катализатором процесса развития партий. Начала формироваться
более сложная и дифференцированная социальная структура. Появление новых классов – буржуазии и пролетариата, устремившихся к государственной власти, вызвало к жизни буржуазные и рабочие партии. При этом социальная и политическая обстановка, породившая партии, в каждом регионе – США, Европе, России, Азии
и др. имела свою специфику.
2. Особенности классификации партий
и партийных систем России
Формирование партийной системы в России происходило специфическим образом. Первой здесь возникли не крестьянская партия и
не буржуазные партии, что было бы естественно, а марксистская, социал-демократическая рабочая партия. То, что было конечным пунктом в формировании политической структуры западноевропейских
стран, было для России началом формирования партийной системы.
Формирование современных партий связано и с иным типом социальной стратификации. Резко поляризованное общество со зна193
чительно дистанцированными социальными группами, с одной
стороны, способствует партиеобразованию. В таком сегментированном обществе противопоставлены и определены различные социальные интересы, требующие политического оформления, что
вызывает к жизни множество нестойких, немногочисленных, зачастую, локальных партий. С другой стороны, это же обстоятельство затрудняет формирование: общенациональной партии, так как
этому препятствуют различные социальные перегородки – национальные, территориальные и др. Отсутствие более или менее однородного среднего класса осложняет формирование центристских,
консенсусных начал в партийной системе. Поэтому чрезмерная социальная дифференциация порождает соответствующую идейную
и политическую дифференциацию, формирует фрагментарную партийную систему, в свою очередь, усиливающую дифференциацию
общества.
Процесс образования партий в нашей стране по существу идет
теми путями, о которых говорил М. Дюверже в книге «Политические партии».1 Первый – электорально-парламентский – связан
с объединением парламентских групп и комитетов по поддержке
кандидатов, возникающих на местах. Второй путь характерен для
массовых партий, выступающих преемниками непартийных структур – профсоюзов, явившихся основой лейбористской партии Великобритании, философских обществ, различных социальных группировок – крестьянских, религиозных, промышленных, финансовых и др.
Становление многопартийности в нашей стране во многом определяется образованием кружкового, клубного типа, организованных представителями элиты – духовной, экономической и др.
Реже встречается иной путь формирования партий – «снизу»,
когда партии рождаются как следствие, как политическое оформление стихийного социального движения. Так, рабочее движение
породило стачкомы, образовавшиеся в союзы трудящихся и другие
организации политического толка в недрах массовых движений.
Исследованиями установлено, что мажоритарная система благоприятствует складыванию двухпартийной системы.
Кадровые партии возникли в процессе эволюции с середины
XIX века из электоральных комитетов и парламентских групп. Они
отличаются немногочисленностью, аморфным, свободным членством и опираются прежде всего на профессиональных политиков,
1 194
Duverger Maurice. Political Parties. New York. 1954. P. 28.
финансовую элиту, способную обеспечить партии материальную
поддержку. Эти партии ориентированы на электоральные функции.
В них доминируют парламентарии. Вследствие элитного характера
они имеют чаще всего правый уклон и представлены либеральными и консервативными партиями. В качестве примера таких партий обычно приводят республиканскую и демократическую партии США.
Массовые партии характеризуются многочисленностью. Они
возникли позже кадровых в связи с распространением всеобщего
избирательного права, во многом на волне рабочего движения как
пролетарские партии. Они отличаются значительным числом членов (десятки и сотни тысяч), идеологической ориентированностью
и преобладанием идеологической и воспитательной форм деятельности – наличием тесной связи между членами и сравнительно
жесткой организацией. Это, пожалуй, одна из необходимых черт
организации и функционирования партии.
Центризм и волюнтаризм коммунистических партий были порождены их стремлением к гегемонии и лидерству не только по отношению к пролетариату, но и к обществу в целом. Фашистские
партии сформировались преимущественно из движений бывших
военнослужащих и пользуются военными средствами для политической мобилизации масс, основаны на культе силы и жестокости,
имеют антидемократический и антисоциалистический характер.
По отношению к другим элементам политической системы партии разделяются на демократические, авторитарные и тоталитарные. Демократические партии характеризуются большей терпимостью к другим партиям, плюралистическим подходом к партийной
конкуренции. В отличие от них тоталитарные партии стремятся
к абсолютному подчинению других политических • институтов,
в том числе государственных органов и права. Партии этого типа
устремлены к доминирующему монопольному положению в партийной системе, для чего устраняют со своего пути другие партии.
С социальной точки зрения они стремятся объединить всех недовольных, направить все виды социального протеста в одно русло,
ориентированы на подчинение всех социальных групп и слоев. Для
них характерны жесткая регламентация членства, строгая дисциплина, отсутствие фракций и разногласий, доктринальность или
огромное значение идеологического фактора – обязательное требование согласия с идеологией и партийной программой. Авторитарные партии действуют, как правило, в развивающихся странах,
возникают из модернизаторских или национальных движений,
195
противостоящих колониальному правлению. За полную лояльность режиму они пользуются ответной его поддержкой, используют преимущественно силовые методы, ограничивающие политические свободы и представительство социальных интересов.
Демократические партии подразделяются на прагматические,
доктринальные и, партии интересов. Прагматические партии опираются в большей степени на программу или лидера, в меньшей на
идеологию и принципы. Ведущие партии США, Великобритании,
Канады и др. принадлежат к этому типу. Доктринальные партии
в своей деятельности исходят из определенной идеологии – социалистической, религиозной или националистической. Партии интересов выражают стремление определенной социальной или региональной группы добиться своих целей через участие в выборных
органах государства. Примеры – фермерская партия Нидерландов,
женская объединенная партия в Бельгии, «партии пожилых» и др.
Существенный критерий типологизации партий связан с их идеологическими основаниями. Так, Дюверже ввел в обращение понятие «политические семьи», которыми обозначил крупнейшие партийные течения – либералов, христиан, социалистов, коммунистов,
правых. Иногда партии размещаются по шкале политического спектра справа налево. Левыми, в мировой политологии считают тех,
кто выступает за перемены, за социализацию производства, защищает интересы трудящихся; правыми – тех, кто отстаивает сильное
государство, охраняющее частную собственность.
На полюсах этого спектра иногда размещают радикалов, консерваторов и либералов. Различия между консерваторами и либералами определяются их ориентацией на порядок (устойчивость) или
прогресс (изменения). Радикалы в отличие от либералов и консерваторов склонны к использованию незаконных, насильственных
средств.
Наиболее распространенная типология партийных систем основана на количественном критерии – числе партий, реально борющихся за власть или оказывающих на нее влияние. Соответственно
выделяются однопартийная, двухпартийная или многопартийная
системы.
Об однопартийной системе, точнее, однопартийном режиме
функционирования политической системы можно говорить, имея
в виду взаимодействия партии с государством, всем политическим
и неполитическим окружением. Этот режим характерен для авторитарных и тоталитарных обществ. Однопартийные системы возникают вследствие стремления государства слить различные партии
196
в одну политическую организацию, ориентации партии на монополизацию всей политической власти.
Двухпартийные системы или многопартийные не исключают
наличие других партий, которые практически не имеют реальных
шансов прийти к власти. Пример – современная Россия, когда существует около десятка мелких партий, собирающих в последнее время около четверти голосов избирателей и наличие ведущих партий:
Единая Россия, Коммунистическая партия, Справедливая Россия
и т. д. Многопартийные системы возникают, когда в них действуют
три и более партий, каждая из которых собирает на выборах значительное число голосов.
Характер партийной системы зависит от политического статуса входящих в нее партий. Этот статус может быть различным
и определяется числом членов партии, количеством ее избирателей, числом полученных ею депутатских мандатов. Соответственно
партии подразделяются на мажоритарные, имеющие абсолютное
большинство парламентских мест и право на формирование правительства; доминирующие, имеющие относительное большинство депутатских мандатов; миноритарные, получившие незначительное
число мест в парламенте и часто вступающие в коалицию. В зависимости от соотношения партий с различным статусом партийные
системы подразделяются на мажоритарные (чаще двухпартийные),
доминирующие (например, итальянская система с доминированием в течение четырех десятилетий ХДП) и коалиционные.
Стабильность партийной системы определяется устойчивостью
поддержки партий избирателями. Сравнительное исследование послевоенных выборов в девятнадцати странах Запада показало, что
в Великобритании отсутствуют резкие изменения в партийной поддержке от выборов к выборам, существует относительная стабильность в партийной приверженности избирателей. Объяснение этому
усматривается в определенном типе политической культуры – консерватизме политических предпочтений, привычках, склонности
к компромиссам и т. п. Исследование дало основание отнести партийную систему Англии к одной из самых стабильных, чего не скажешь о партийном разнообразии России.
Партийная система нашей страны находится на стадии формирования. Она отличается повышенной нестабильностью и имеет переходный характер. Такая ситуация партийного российского законотворчества невсегда приобретает легитимацию, однако отношение
к партии чаще всего определяется наличием его лидера, как например В. В. Путина, возглавившего в свое время Единую Россию.
197
В настоящее время широко распространено мнение, согласно
которому наиболее приемлемым типом партии должны быть неструктурированные и децентрализованные сообщества, центры
дискуссий и прямой демократии. Вместе с тем очевидно, что такие
организации делают невозможным массовое и целенаправленное
политическое действие.
Более оправданным и реалистичным является мнение: партии
безусловно необходимы, но самой спецификой своего существования обречены на постоянное балансирование между общими и частными интересами, между дисциплиной и демократией.
При относительном сужении роли партий в политическом процессе
они продолжают оставаться наиболее универсальными организациями, действующими в условиях представительной демократии. Любой
режим, претендующий на легитимность, не может обойтись без влиятельных партий и эффективно действующих партийных систем.
Вышеизложенное позволяет сделать следующий вывод. В отличие от государства, которое играет роль посредника между социальными группами, партия выступает в качестве посредника между государством и обществом. Она обеспечивает связь населения
с государственными структурами, институционализирует политическое поведение граждан, заменяя стихийные формы общественной активности упорядоченными, находящимися под контролем.
Многообразие исторических и социокультурных условий разных
стран привело к возникновению партийных структур, отличающихся друг от друга строением, функциями и характером деятельности.
В основу классификации партий могут быть положены различные критерии: социальная база, идеологический облик, место в политическом спектре, отношение к другим элементам политической
системы, принципы организации и т. д.
Исходя из природы социальной базы можно выделить партии,
представляющие интересы: отдельных классов (например, буржуазные, крестьянские, рабочие и т. д.); отдельных слоев и групп (например, интеллигенции, мелкой буржуазии, женщин, пожилых
людей); этнических групп.
В зависимости от отношения к идеологии партии разделяют на
прагматические и доктринальные.
По идеологическому признаку2 партии можно разделить: на консервативные, стремящиеся сохранить общественный строй, допу2 См.: Сирота Н. М., Мохоров Г. А. Субъекты политики: учебное пособие. СПб.,
2009. С. 107–108.
198
ская при этом незначительные изменения; реформистские, ориентирующиеся на значительные преобразования существующего
строя при сохранении его основ; революционные, отвергающие существующий строй и ставящие своей целью его замену; реакционные, ориентирующиеся на частичный или полный возврат к прежнему строю.
В зависимости от отношения к режиму партии подразделяются
на правящие и оппозиционные. Последние, в свою очередь, можно
разделить на: легальные, т. е. зарегистрированные государством;
полулегальные, т. е. не зарегистрированные государством; нелегальные, т. е. действующие в условиях конспирации и подполья.
Обычно среди нелегальных – революционные или радикально-националистические партии, ставящие своей целью насильственное
свержение существующего строя.
Наряду с упомянутыми существуют и другие классификации
партий.
По способу связи партии с ее парламентской фракцией выделяются мягкие и жесткие. Первые (например, Республиканская и Демократическая партии США) не требуют от депутатов обязательного выполнения партийных директив, в том числе при голосовании.
Вторые предписывают своим парламентариям обязательное голосование (левые партии, Консервативная партия Великобритании, германский ХДС и др.).
По характеру политических действий можно выделить умеренные, радикальные и экстремистские партии.
Есть партии с индивидуальным и коллективным членством, когда прием в партию осуществляется опосредованно через другие организации, прежде всего профсоюзы. Пример – Лейбористская партия Великобритании.
Партии могут быть харизматическими, объединившимися вокруг той или иной популярной фигуры и действующими как группы его поддержки (например, «партия Жириновского»). Они могут
быть и так называемыми гротескными, видящими смысл своей деятельности в выражении самобытных пристрастий той или иной
группы граждан (например, «партия любителей пива»). Гротескные партии не претендуют на власть, но весьма настойчиво выражают специфический круг интересов.
К восьмидесятым годам относится появление новых партий –
«движенческого» типа. Обычно они берут за образец организационную структуру и деятельность общественных движений. Так, партия «зеленых» (ФРГ), возникшая на базе экологического движения,
199
отличается полной открытостью внутрипартийной жизни, минимумом профессионального аппарата, отсутствием постоянного партийного лидера и традиционно оформленного членства.
Взаимодействующие друг с другом партии и принципы отношений между ними определяются понятием «партийная система».
Партийные системы структурируют социальные интересы, дают
им возможность выразиться на местном и национальном уровнях,
в частности через механизм выборов. Они являются составной частью политической системы, важным механизмом осуществления
власти.
Развитая, устоявшаяся партийная система, выработавшая эффективные нормы регуляции отношений с государственной властью – гарантия стабильности общества, его способности решать
возникающие проблемы и преодолевать кризисы.
3. Классификация партийных систем
Партийные системы принято классифицировать по качественным характеристикам и по количественному составу.
В зависимости от характера режима можно говорить о демократических, авторитарных и тоталитарных партийных системах.
В соответствии с господствующими в государстве социальными
ценностями выделяют социалистические и буржуазные партийные
системы. С учетом особенностей отношений между партиями и государством различают конкурентные и неконкурентные партийные системы.
Среди критериев типологизации партийных систем наиболее
распространенным является количественный критерий. В капитальном труде «Партии и партийные системы» итальянский политолог Дж. Сартори предлагает семиступенчатую классификацию:
система с одной партией, система с партией-гегемоном, система с доминирующей партией, двухпартийная система, система ограниченного плюрализма, система крайнего плюрализма и атомизированная система. По существу, речь идет о разных типах однопартийности и многопартийности.
Однопартийная система характеризуется монополией на власть
со стороны одной партии. Создание других партий запрещено законом. В такой системе партия срастается с государством. Основные
политические решения принимаются высшими партийными руководителями, роль государственных деятелей в основном исполнительская.
200
Опыт функционирования однопартийных систем в XX веке показал их неэффективность и антидемократичность. Монополизация властных функций одной партией неизбежно ведет к волюнтаризму и преобладанию командных методов управления, в конечном
счете – к отчуждению граждан от политики.
Однопартийные системы существовали при тоталитарном режиме в СССР и нацистской Германии, в Албании, Румынии. В настоящее время они существуют в КНДР и на Кубе.
Система с партией, осуществляющей гегемонию по отношению
к другим партиям, существует в настоящее время в Китае, до недавнего времени была в большинстве стран Восточной Европы.
«Квазимногопартийность» также порождает тенденцию к сращиванию партийного и государственного аппарата, хотя и не в такой степени, как при однопартийности. Являясь вариантом однопартийности, такая система не предоставляет достаточных возможностей для выражения различных идей и интересов, что приводит
к ее кризису.
Система с доминирующей партией характеризуется длительным
пребыванием у власти одной партии при наличии малоэффективной оппозиции. До начала девяностых годов такими были Либерально-демократическая партия Японии и Индийский национальный конгресс. В Швеции доминирующей партией является социал-демократическая. Система доминации позволяет сформировать
стабильное однопартийное правительство, но несет опасность косности и застоя для правящей партии.
Двухпартийная система (бипартизм) предполагает наличие
в стране двух сильных партий, каждая из которых способна к самостоятельному принятию власти и ее осуществлению в результате выборов. Эти партии периодически сменяют друг друга у власти.
Бипартизм не исключает существования в стране и других, менее влиятельных партий. Они также участвуют в политическом
процессе, но не в состоянии реально претендовать на власть.
Классическая модель двухпартийной системы сложилась в США,
где периодически сменяют друг друга у кормила государственной
власти Демократическая и Республиканская партии. В Великобритании борьбу за власть ведут консерваторы и лейбористы.
Классификацию Дж. Сартори целесообразно дополнить системой «двух партий с половиной». Для нее также характерна конкуренция двух крупных партий, но ни одна из них не может получить
абсолютное большинство на выборах в парламент и для формирования правительства должна войти в коалицию с третьей партией.
201
Эта партия играет роль баланса для обеспечения перевеса одной из
ведущих партий. Такая система существует в Германии, где ведущие партии ХДС/ХСС и Социал-демократическая партия Германии (СДПГ) в течение нескольких десятилетий могли сформировать
правительство, только вступив в блок со свободными демократами
(СвДПГ). Подобная система существует также в Канаде, Австралии, где «третьи» партии располагают возможностью выступать
в качестве регулятора власти.
Бипартизм позволяет обеспечить относительную стабильность
власти, так как создает однопартийное правительство, свободное от
неустойчивости коалиционных соглашений. Оппозиционные партии действуют здесь в русле одних и тех же базовых ценностей.
Двухпартийная система упрощает процесс артикуляции и агрегации интересов, поскольку каждая из соперничающих партий
стремится обобщить требования различных социальных групп
с целью максимального расширения своей электоральной базы.
Вместе с тем двухпартийность подвергается критике за то, что отстраняет от участия в принятии решений мелкие партии, выражающие требования меньшинства.3
Главным признаком ограниченного, или умеренного, плюрализма является конкуренция нескольких политических партий, каждая из которых не в состоянии завоевать большинство мест в парламенте и самостоятельно осуществлять политическую власть. Как
правило, при таких системах остро стоит проблема поиска союзников и партнеров с целью создания коалиций. В условиях умеренного плюрализма идеологические различия между партиями невелики. Система умеренного плюрализма существует в таких странах,
как Австрия, Бельгия, Нидерланды, где конкурируют три-четыре
партии.
Система крайнего (поляризованного) плюрализма существует
в таких странах, как Франция и Италия. Она имеет ряд признаков.4
Во-первых, она включает партии, выступающие против существующей системы. Эти партии придерживаются полярно противоположных идеологий – троцкизма, анархизма, фашизма и прочих.
Во-вторых, функционирует несколько политических партий,
объединенных в два или более крупных блока. Эти блоки способствуют консолидации политических сил, преодолению дробности
политического процесса.
3 См.:
4 Там
202
Сирота Н. М., Мохоров Г. А. Указ. соч. С. 111.
же. С. 110.
Так, например, во Франции противостоят друг другу блок левых
сил, возглавляемый Социалистической партией, и блок правых сил
во главе с Объединением в поддержку республики (ОПР).
В-третьих, доступ к формированию правительства возможен
только для партий центра – правого и левого. Крайние же партии,
выступающие против существующей системы, не могут принять
участие в правительстве.
Наконец, для атомизированной партийной системы с рассредоточением политического влияния и ролей характерно существование десятков и даже сотен партий (Малайзия, Боливия).
Опыт показывает, что оптимальной формой и одновременно условием демократического развития выступает многопартийность.
Она имеет объективную основу в виде социально-экономической
неоднородности общества, позволяет проявлять альтернативность
мышления и действия.
Тема многопартийности и идеологического плюрализма приобретает особую актуальность применительно к России, пережившей
безраздельное господство Коммунистической партии. Ст. 13 Конституции РФ закрепляет многопартийность, провозглашает политическое и идеологическое многообразие, запрещая превращение
любой идеологии в государственную или обязательную.
Ученые и практики расходятся в оценках предпочтительности
вариантов многопартийности. Упоминавшийся Дж. Сартори считает, что появление пяти и более партий создает «крайнюю многопартийность», опасную для самого существования государства.
Единого стандарта в оценках эффективности партийных систем,
видимо, быть не может. Важнейшими основаниями для сопоставления их деятельности являются восприимчивость к социальным
запросам и нуждам населения, способность трансформировать их
во властно значимые решения, возможность обеспечить демократический контроль населения за деятельностью элит.
Характер и особенности партийных систем обусловлены множеством факторов – социальной структурой, расстановкой социальноклассовых сил, уровнем политического сознания и культуры, национальным составом, религиозной ситуацией, действующим законодательством.
Чаще всего наибольшую роль в формировании партийных систем играют характер социальной структуры общества, действующее законодательство (прежде всего избирательные законы), социокультурные традиции. Так, в странах, где нет значительных
крестьянских слоев, как правило, не возникают аграрные партии.
203
Если социальная структура пронизана противоборством тех или
иных классов и слоев, то и партийная система будет носить конфликтный характер. Если социальные группы ориентируются на
единую систему ценностей, то и партийной системе будут свойственны более мягкие формы отношений между партиями.
Законы могут влиять на характер партийной системы, ограничивая деятельность тех или иных партий, препятствуя оппозиционным партиям в допуске к выборам, санкционируя насильственные
действия по отношению к нелегальным партийным структурам.
Там, где действуют избирательные системы мажоритарного типа,
в рамках которых победитель определяется по большинству полученных голосов, как правило, формируются двухпартийные системы или системы с доминирующей партией. Пропорциональные избирательные системы, напротив, дают шансы на представительство
в органах власти большему числу партий, инициируют создание
многопартийных систем и партийных коалиций, облегчают возникновение новых партий.
В обществах с множеством экономических укладов, разнообразием культур и языков, многочисленными институтами и каналами артикуляции социальных, национальных, религиозных и прочих интересов, как правило, больше предпосылок для создания
многопартийных систем.
Партийно-парламентский механизм в странах Запада достиг
большой гибкости и отлаженности, но в последние десятилетия обнаружились его слабые стороны. Партии, особенно массовые, стали
громоздкими, возник слой партийных функционеров, обособленный от рядовых членов.
Партийно-парламентская политика все чаще оценивается общественным мнением как сфера, оторванная от жизни, со своим условным языком и стандартами, интригами и не всегда оправданными
претензиями выступать от имени избирателей. Если когда-то неискушенный в политике человек воспринимал как должное стремление партий формулировать его нужды и объяснять, кого и для чего
следует поддерживать, то современный гражданин обладает достаточно широким кругозором и стремится сам разобраться во всем.
Рост масштабов государственного финансирования партий большинства западных стран ослабляет их зависимость от материальных ресурсов гражданского общества. Это обстоятельство ставит
под сомнение общественный статус партий, способствует распространению представлений о них как элементе государственного механизма, орудии власти узких групп населения.
204
В результате партии все больше теряют поддержку общественного мнения, сокращается число их приверженцев, прогрессирует
неучастие в выборах.
В то же время успех нередко сопутствует независимым кандидатам
и партиям «новой волны». Эти партии по своему строению и организационным принципам ориентированы на социальные движения, получившие широкое распространение в последние десятилетия, – экологическое, женское, коммунитаристское, потребительское и другие.
Именно массовые социальные движения рассматриваются значительной частью населения, особенно молодежью, как непосредственные
выразители воли народа. Так, партии «зеленых», выросшие из экологического движения, позаимствовали многие «свободные» и «импровизационные» формы, свойственные подобным движениям. Многие стороны деятельности «зеленых» расценивались общественным мнением
как попытка «взорвать» закоснелые партийно-парламентские традиции: отсутствие постоянного лидера, полная открытость и гласность
внутрипартийной жизни, практический отказ от профессионального
аппарата, даже сам свободный стиль поведения «зеленых» (их депутаты
являлись на заседания парламента в джинсах и свитерах).
«Зеленые» и подобные им партии пробились в ряд национальных парламентов и в Европейский парламент, но в целом феномен
выдвижения новых партий оказался ограниченным. Тем не менее
в парламентско-политической жизни почти всех западных стран наметилась тенденция извлечения уроков из опыта партий-движений.
Прежде всего, наметилась явная переоценка эффективности громоздких партийных структур как механизма завоевания и поддержания политического влияния. В партиях, связанных с рабочим
движением, считалось необходимым иметь рычаги, позволяющие
контролировать партийные массы и приводить их в движение. Теперь подвергается сомнению сама ставка на массовость партий и отдается предпочтение структурам, обеспечивающим гибкость и подвижность. В поиске путей обновления партий европейские политики
обращаются не только к опыту движений, но и к особенностям функционирования американской партийной системы, рассматривая её
в качестве наиболее авторитетной в условиях современной реальности.
4. Партии современной России
Выборная компания 2012 года в России заставила российских политиков задуматься о необходимости обновления не только партийной структуры власти, но и изменить законы о партиях.
205
В этой связи стали особо актуальными поправки президента страны
Д. А. Медведева к закону о партиях. Самые существенные из поправок – снижение минимальной численности партии с 40 тысяч
до 500 человек и наказ Минюсту обстоятельно объяснять партиям причины отказа в регистрации, если такое будет происходить.
Впервые публично к работе над законопроектом допущены представители незарегистрированных партий. Однако главные их предложения – уведомительный порядок регистрации и возможность объединяться в избирательные блоки – были отвергнуты. Итогом дискуссий стало принятие Госдумой президентских поправок к закону
о партиях.
В сложившихся условиях обсуждение последствий принятия законопроекта «О политических партиях» связано главным образом
с минимально возможной численностью партий. Не все рады ее радикальному снижению. Немало представителей думской оппозиции считают, что новые организации растащат ее голоса. КПРФ
предлагала увеличить минимальную численность до 5 тыcяч,
а ЛДПР – до 10 тысяч. Однако число 500 человек для разработчиков законопроекта оказалось принципиальным. А запрет на создание партий под названиями, похожими до степени смешения
на названия существующих партий, предусмотрен. Однако оппозиционеры уверены, что уменьшение минимальной численности – это полумера, ведь чаще всего партиям отказывают в регистрации, придираясь к внутренним бумагам, например к уставу.
Эти вопросы, поставленные оппозицией, власть, по сути, отказалась
обсуждать.
Между тем в Минюст уже поступили уведомления от почти
70 партий, желающих быть зарегистрированными. Среди них –
давно пытающиеся войти в официальную политику партии Воля
и РОТ Фронт, несколько проектов «принадлежат» членам Правого дела, есть новые Союз правых сил и Республиканская партия (не
имеющие ничего общего с прежними структурами с такими же названиями), а также партии: Без названия, Субтропическая Россия,
Добрые люди России, Деревенская партия, Партия любви.
Больше всего системная оппозиция, в особенности КПРФ, должна опасаться того, что кампанию, направленную на создание партий-спойлеров, начнет проводить Кремль, считает вице-президент
Центра политических технологий Ростислав Туровский: «Даже если в качестве партий будут регистрироваться какие-то радикальные группы, то это будет происходить не случайно, а в целях переформатировании нынешней системы и ослабления оппозиционных
206
партий».5 При этом политолог отмечает, что полноценно управлять
большим количеством организаций руководителям страны будет не
под силу: «Партии с серьезными намерениями будут вести двойную
игру. Какие-то отношения с Кремлем у них будут, но при этом они,
разумеется, будут думать и на перспективу. Стратегически мыслящие политические игроки понимают, что изменения произойдут,
если не сейчас, то через шесть лет. Они создадут точки роста, договорившись с властью, но одновременно начнут формировать стратегию, связанную с реализацией собственных интересов».6
Эксперт ассоциации «Голос» Аркадий Любарев формулирует смену отношения власти к ранее принципиальным для нее вопросам так:
Кремль исчерпал возможности «короткого поводка», поэтому теперь будет управлять со средней дистанции. Ростислав Туровский тем не менее полагает, что в перспективе даже «управляемое» послабление пойдет на пользу политической культуре. Правда, остается опасность того,
что часть граждан негативно воспримет «разгул демократии», и это недовольство будет использовано как повод для контрреформы. Но она может и не понадобиться, если новые структуры действительно растащат
голоса партий парламентской оппозиции, что создаст шансы для продления доминирования Единой России или какого-то провластного партийного проекта, который придется конструировать ей на смену.
Анализируя современную ситуацию в России, можно сделать
следующие выводы.
1. Стремление партий к более тесной связи с обществом находит
выражение в омоложении лидеров, в выдвижении на руководящие
посты даже в сугубо респектабельных партиях выходцев из социальных низов.
2. Принятие Госдумой президентских поправок может привести
действительно к разгулу российской демократии, которая, как известно, никогда не дает «самого искусного» правителя.
3. Формирование действительно влиятельных партий вместо существующих нелегитимных (КПРФ, ЛДПР и др), является важным
условием демократического развития России.
4. Процесс формирования современных партий – это разновидность «управляемой демократии» в России, когда невозможно повторить аналогичный процесс западных стран как по причине самобытности национально-культурной традиции, так и в силу необратимости исторического времени.
5 Грядущий разгул демократии. Новая газета. 2012. 26 марта.
же.
6 Там
207
Вопросы для самопроверки
1. Что такое партия, её сущность и предназначение?
2. Какова история партийного строительства?
3. Типология партий и партийных систем.
4. Классификация партий.
5. Зачем нужна партия обществу и человеку? (Мнение студента).
6. Каковы основные подходы к пониманию института политической партии?
7. Дайте определение понятия «политическая партия».
8. Охарактеризуйте основные этапы формирования политических партий.
9. Назовите основные положения работ М. Вебера и М. Дюверже
по проблеме генезиса партий.
10. Перечислите основные функции партий и раскройте их содержание.
11. Какие типы политических партий вам известны?
12. Охарактеризуйте основные типы партийных систем и факторы, влияющие на их формирование.
13. Почему в странах Запада растет популярность партий движенческого типа?
14. Что показали прошедшие выборы в России? (Мнение студента).
Литература к главе 8
1. Политология: учеб. пособие / под ред. А. А. Радугина. М., 1997.
2. Политология. Курс лекций. СПб., 2006.
3. Политология: учебно-методический комплекс / под ред.
Г. В. Стельмашук. СПб., 2003.
4. Кравченко В. И., Стельмашук Г. В., Сирота Н. М. Политология: учеб. пособие. СПб., 2010.
5. Сирота Н. М., Мохоров Г. А. Субъекты политики: учеб. пособие. СПб., 2009.
208
Глава 9
Государственная власть
1. Политика государственной власти
Процессы становления новой миросистемы и глобального миропорядка следует рассматривать в контексте происшедших в мире
глубоких и широкомасштабных сдвигов. Важнейшие сущностные
характеристики международных отношений последних десятилетий – переход от биполярности периода холодной войны к моноцентризму с Соединенными Штатами в качестве единственной сверхдержавы и начавшееся становление многополюсной, полицентрической миросистемы. Биполярность, если и сохраняется, то в остаточных формах конфронтационного внешнеполитического мышления
в России и на Западе, которое нередко приобретает характер фарса.
Идея многополярности является стратегической для внешнеполитических доктрин России, Китая и ряда европейских государств.
Между тем к настоящему времени проблема многополярности не отработана ни в концептуальном, ни в практическом плане.
Предстоит уяснить особенности многополярности, ее достоинства
и недостатки как для мира в целом, так и для отдельных, прежде
всего крупных, держав, консенсус между которыми необходим для
глобального управления. Заслуживает внимания вопрос о том, может ли многополярная система стать основой международной стабильности. Требует глубокого анализа проблема участия России
в построении многополярного мира. Идея многополярности предполагает и учёт культурно-цивилизационного многообразия современного мира, поскольку впервые в новейшей истории глобальная
конкуренция приобретает цивилизационное измерение.
Следует учитывать, что количество и конфигурация полюсов
зависят от сфер их деятельности. Набор и взаиморасположение военно-политических полюсов могут быть не тождественны набору
и взаиморасположение экономических полюсов при возможном
взаимопересечении сфер их функционирования.
Главной системообразующей единицей формирующейся мировой
системы остается государство, хотя в будущем на основе региональной интеграции не исключено появление политических образований
нового типа, существенно отличных от государств и функционирующих одновременно с последними. Сохраняется объективная востребованность в сильных, обновляющихся государствах,способных адаптироваться в быстро изменяющимся условиям современного мира,
209
эффективно взаимодействовать с новыми акторами (прежде всего неправительственными организациями и транснациональными корпорациями), учитывать их интересы и конкурировать с ними.
Любая система международных отношений, стабилизируя мировую политику и придавая ей предсказуемость, функционирует на
основе кондоминиума наиболее влиятельных государств, который
является несущей конструкцией системы. Именно эти государства
вырабатывают основные правила поведения на международной арене и обеспечивают их выполнение. В связи с рассредоточением силы
и влияния между различными акторами для обеспечения управляемости мировым развитием необходимо ядро из таких государств.
Для обозначения ведущих международных акторов широко
используются близкие по смыслу термины «полюс» и «центр силы», когда полюсность, по мнению американских ученых Ч. Кегли
и Г. Раймонда, понимается как точка локализации силы.
В период холодной войны эти термины применялись к СССР
и США, а после ее окончания – к государствам или группам государств, сопоставимым по своему совокупному потенциалу и определяющим структуру миросистемных связей. По мнению некоторых
аналитиков, государство может рассматриваться как «полюс» только в том случае, если оно обладает достаточными возможностями,
чтобы защитить себя от других акторов, уже являющихся «полюсами» или претендующими на эту роль.
Авторы ряда публикаций считают некорректным использование
понятия «полюс» применительно к наиболее влиятельным мировым
державам. Их аргументация состоит в следующем: «полюсность» означает наличие противоположностей, одновременно отрицающих и
предполагающих существование друг друга, более или менее симметричных по своему потенциалу – военному, экономическому, политическому, научно-техническому. Поскольку в рамках одной системы
могут существовать только два противоположных центра, два полюса, международные системы могут быть либо двухполюсными, или
просто полюсными, либо бесполюсными; в последнем случае системы являются моноцентрическими или полицентрическими, которые
американские ученые называют соответственно «однополюсными»
или «многополюсными». Такова, например, позиция отечественных
ученых Э. Я. Баталова, К. С. Гаджиева, известного американского
дипломата и президента Института Брукингса С. Тэлбота.1
1 См.: Баталов Э. Я. Мировое развитие и мировой порядок. С.135; Гаджиев К. С.
К полицентрическому миропорядку // Полис. 2007. № 4. С. 16; Интервью Строуба
Тэлбота//Международные процессы. 2004. № 2 (5).
210
Схожего мнения придерживаются и приверженцы тезиса о вступлении мира в эпоху бесполярности, для которой характерны диффузия силы и влияния, рост числа активных игроков, включая
негосударственных, обладающих значительной мощью. Сторонником тезиса является, в частности, президент Совета по международной политике (США) Р. Хаас.2
Представляется однако, что поскольку термины «полюс» и «центр
силы» утвердились в международно-политическом лексиконе как
отражающие по существу одни и те же реальности, едва ли целесообразно применительно к формирующимся миросистеме и миропорядку отказываться от первого из них в пользу второго. Оба термина нами используются как идентичные по содержанию.
С нашей точки зрения, для международных отношений в обозримой перспективе будет характерно сочетание элементов однополярности (отрыв США от других государств по основным параметрам национальной мощи) и полицентризма (наличие нескольких
центров силы, позицию которых по ключевым проблемам мирового развития вынуждена учитывать единственная сверхдержава).
Такую ситуацию определяют как «одно-многополярность» (unimultipolarity)3или «плюралистическая однополярность».4
В качестве компонентов «национальной силы» государств обычно
называют территорию и географическое положение, численность населения, национальный характер, природные ресурсы, экономический и военный потенциал, уровень научно-технического развития,
качества элит и лидеров, систему союзов, в которых она участвует.
К числу новых факторов силы, выдвигаемых глобализацией, относят
информационно-коммуникативный потенциал страны, ее положение на мировых финансовых рынках, скорость освоения новых технологий, возможность воздействия через международные организации. В рамках разрабатываемой в последние годы новой концепции
силы различают силу «мягкую» (влияние, привлекательность ценностей и идеалов, политического курса страны) и «жесткую» (принуждение с использованием военных и экономических ресурсов).5
2 См.: Хаас Р. Эпоха бесполярного мира //Россия в глобальной политике.
2008. № 4.
3 См.: Huntington S. The Lonely Superpower //Foreign Affairs. 1999. March-April.
4 См.: Богатуров А. Д. Плюралистическая однополярность // Очерки теории
и методологии политического анализа международных отношений. М., 2002. С. 291.
5 Nye J. Jr. The Paradox of American Power: The World`s Super-power Can`t Go
It Alone. N. Y., 2002. P. 8–9, 11; Nye J. Ir. Soft Power. The Means to Success in World
Politics. N. Y., 2004. P. X.
211
Большинством аналитиков, особенно представителями школы
политического реализма, в качестве «полюсов» мировой политики
рассматриваются отдельные государства и группы государств («блоки»). Различаются полюса глобальные и региональные, а также
сочетающие оба вида «полюсности», как это было в недавнем прошлом с двумя сверхдержавами. «Полюсность» выступает в качестве
основного критерия классификации мировых порядков.
При отнесении государств к числу доминирующих среди исследователей имеет место определенный разброс мнений относительно
необходимых для этого факторов и ресурсов. По мнению А. Богатурова, современный ресурсный потенциал государства состоит из
пяти составляющих: 1)военная сила; 2) научно-технический потенциал; 3) производственно-экономический потенциал; 4) организационный ресурс; 5) совокупный креативный ресурс (потенциал производства востребованных жизнью инноваций).6 Американский исследователь Дж. Най на примере США называет экономическую и
военную мощь, массовую культуру, понимаемую широко, включая
идеологическую составляющую.7
Эксперты Национального разведывательного совета США ( National Intelligence Council, NIC) при составлении списков наиболее
влиятельных государств руководствуются моделью International
Futures, учитывающей размеры ВВП, расходы на оборону, численность населения и уровень развития технологий.8
Если в прошлом важнейшим критерием принадлежности к числу великих держав была военная мощь, то уже с середины ХХ века
значимость этого фактора начала существенно снижаться, что проявилось в фиаско Соединенных Штатов во Вьетнаме и Советского
Союза в Афганистане, в неспособности Соединенных Штатов к подавлению партизанских движений в Ираке и Афганистане. В этой
связи исследователи отмечают сдвиг в формах реализации лидерства, заключающийся «…в переходе от стремления разрушать потенциал соперника к приобретению способности искусственно ограничивать, замедлять его рост и далее – к умению “направленно развивать” потенциального соперника, манипулировать его развитием
6 См.: Богатуров А. Д. Лидерство и децентрализация в междунарой системе //
Международные процессы. 2006. № 3.
7 См.: Nye J. Jr. The Paradox of American Power: Why The World`s Super-power
Can`t Go It Alone. N. Y., 2002.
8 См.: Global Governance 2025: At a Critical Juncture. Nic 2010-08. September
2010. P. 10–11.
212
в интересах лидера. Обладание этим умением – решающий признак
способности выступать в роли великой державы».9
Совокупность ресурсов, которыми располагают государства для
оказания прямого или косвенного, военно-политического, экономического или иного воздействия на другие государства и международную среду в своих целях, составляет потенциал его международного влияния. Следует однако отметить, что имеющимся потенциалом можно воспользоваться по-разному – эффективно, не в полной
мере или даже с нежелательными последствиями. С другой стороны, нехватка ресурсов при определенных обстоятельствах компенсируема нетривиальными политическими решениями или дипломатическими акциями.
В соответствии со сложившимися представлениями о «полюсности» структура формирующейся системы международных отношений может иметь следующий вид. Ее верхний уровень образуют
Соединенные Штаты Америки, Объединенная Европа и Китай. Полюсами регионального и субрегионального уровня являются или
могут стать прежде всего Индия. Япония, Россия, Бразилия. Существует вероятность того, что Индия и Япония обретут статус глобальных держав.
Возможно возникновение полицентризма и в масштабах Европы, где крупные державы Германия, Франция, Великобритания,
Италия и Россия способны стать центрами притяжения небольших
государств. Конкуренция между ними чревата нестабильностью на
региональном уровне.
Наконец, реально возникновение лидерства отраслевого уровня, финансового или в сфере энергоресурсов (например, Саудовская
Аравия). Россия заявила о своих претензиях на роль глобальной
энергетической сверхдержавы, а в перспективе и на передовые позиции в сфере нанотехнологий.
Поскольку ведущие мировые державы являются лидерами основных цивилизаций (США – западной, Китай – конфуцианской, Индия – индуистской, Россия – православной и т. д.) нарождающийся полицентризм может принять межцивилизационный
характер.
Очевидно, что при обозначившейся тенденции к полицентризму
в мировой политике формируется многоуровневая динамичная
международная и межгосударственная система, главными акторами
9 Богатуров А. Д. Лидерство и децентрализация в международной системе.
С. 14.
213
которой будут прежде всего ведущие мировые державы и крупные
страны. Наблюдается тенденция к неуклонному увеличению веса
и влияния малых стран, располагающих серьёзным научно-техническим и финансовым потенциалом. Возрастает и относительная
власть негосударственных субъектов – неправительственных организаций, транснациональных корпораций, религиозных организаций, гибридных образований, соединяющих элементы государственных и негосударственных структур.
Государства, особенно ведущие державы, не всегда учитывают
факт выхода на мировую арену новых акторов, активно влияющих
на глобальные процессы, и продолжают действовать согласно традиционной модели, в рамках которой они играют доминирующую
роль в международных отношениях. Это негативно отражается на
состоянии международной среды и препятствует становлению политической системы мира, адекватной современным реалиям.
В 90-е годы произошли серьезные трансформации в балансе сил
«большой тройки западного мира» – США, ЕС и Японии. Если в 70–
80-х общераспространенными были представления об ослаблении
позиций США и относительном усилении роли двух других центров
силы ЕС и Японии, то в последнее десятилетие ХХ века Соединенные Штаты существенно упрочили свои позиции и увеличили технологический отрыв от других ведущих стран Запада.
Представляются реалистичными оценка экспертами Национального разведывательного совета США (National Intelligence Council,
NIC) международного веса ведущих мировых держав в настоящее
время и прогноз динамики его изменения к 2025 году. По их мнению, в 2010 году наиболее влиятельное государство – Соединенные
Штаты, на которые приходится 20% влияния в мире; второе место
занимают страны Евросоюза(17%), третье – Китай (14%), четвертое – Индия (8%), пятое – Япония (4%), шестое – Россия (3%) и седьмое – Бразилия (2%). К 2025 году расстановка сил изменится: США
сохранят лидерство, однако доля их влияния снизится примерно до
18%; на второе место выйдет Китай, который будет обладать примерно 16% влияния, а страны Евросоюза займут третью строчку
(14%); Индия останется на четвертом месте, увеличив долю влияния почти до 10%; Япония, Россия и Бразилия останутся на прежних позициях (соответственно примерно 4, 3 и 2,5% влияния).10
График изменения уровня влиятельности ведущих стран отражает тенденцию становления полицентрического мира, а расчеты
10 См.:
214
Global Governance 2025... P. 11.
основаны на показателях ВВП, расходах на оборону, численности
населения и уровне развития технологий в каждом государстве.
По совокупности слагаемых национальной мощи (экономических, научно-технических, военных, природно-географических и
пр.) США являются ведущим центром силы современного мира,
стремящимся к закреплению своего единоличного лидерства в мире. Мощь Соединенных Штатов беспрецедентна в мировой истории
и позволяет влиять на события и процессы, происходящие в любой
части планеты.
Экономический потенциал Соединенных Штатов не имеет себе
равных. США еще в начале ХХ века обогнали развитые страны Европы по объему производства и с тех пор прочно удерживают лидирующие позиции. Динамизм американской экономики обеспечивается мощным научно-техническим потенциалом страны, развитыми рыночными институтами и механизмами, эффективным
государственным регулированием. В США базируются многие ТНК
и банки, оказывающие значительное влияние на мировую экономику, такие как Международный валютный фонд (МВФ) и Международный банк реконструкции и развития (МБРР).
Американский доллар является основной валютой, используемой при международных расчетах; в долларах содержится значительная часть валютных резервов многих государств. По этой причине большинство стран не заинтересовано в обесценении доллара
и стремится поддерживать стабильность его курса, тем самым фактически субсидируя экономику США.
Экономика Соединенных Штатов демонстрирует способность решать серьезные социально-экономические проблемы, преодолевать
кризисы различной природы, что свидетельствует о ее гибкости
и высокой адаптивности к изменяющимся условиям. Принципиальные черты американской экономической модели, всегда являвшиеся мощным фактором ее эффективности, – особая роль предпринимательства, доминирование частного сектора, высокая трудовая
этика населения, отсутствие многих бюрократических и статусных
преград, присущих другим странам.
В последние десятилетия американскую экономическую модель заметно усилили такие новые характеристики, как постепенный переход к гибкому, диверсифицированному и мелкосерийному производству; повышение наукоемкости; принципиально новая
роль информационной инфраструктуры; особое положение сферы
услуг, где ныне сосредоточены такие важнейшие отрасли постиндустриальной экономики, как наука, образование и здравоохра215
нение. Происходит эволюция в сфере собственности, где все более
определяющую роль играет корпоративная собственность – наиболее эффективная с точки зрения дополнительных капиталовложений, возможности использования новейших управленческих методов и совершенствования трудовых отношений. Все эти тенденции
в долговременном плане укрепляют американскую модель экономики, повышают ее эффективность и создают предпосылки при заметном повышении роли государства для преодоления финансовоэкономического кризиса.11
Экономическая мощь позволяет Соединенным Штатам не только поддерживать на необходимом уровне военные расходы, но и значительно повышать их, как это произошло после террористических
актов 11 сентября 2001 года. В отличие от других стран военная
мощь США сбалансирована по видам вооруженных сил, что позволяет ей действовать одинаково успешно во всех средах – космосе,
воздухе, на суше и на море. США обладают самыми современными мобильными вооруженными силами и уникальным военно-техническим потенциалом (высокоточное оружие, средства радиоэлектронной борьбы и информационной войны), значительно опережая
все остальные государства.
Вместе с тем, как показал опыт Ирака и Афганистана, американская военная мощь малоприменима для решения задач подавления
партизанского сопротивления и борьбы с террористическими сетями. Хотя в обозримом будущем главные угрозы безопасности Соединенным Штатам и мировому сообществу будут носить негосударственный характер, их вооруженные силы ориентированы на борьбу с государствами.
Глобальное экономическое и военное превосходство США подкрепляется сложной системой союзов и партнерств, охватывающих
весь мир. Соединенные Штаты стремятся расширить зону ответственности НАТО за рамки евроатлантического формата, подключив ее к своей глобальной политике.
Важное геополитическое преимущество Соединенных Штатов – их географическое положение: обширная континентальная
территория, уступающая по размерам лишь России и Китаю; значительные природные ресурсы и благоприятный климат; удаленность
от основных зон территориальных конфликтов; непосредственный
выход в Атлантический и Тихий океаны. Действие этих факторов
11 См.: Супян В. Б. Мировой кризис и перспективы американской экономики //
США–Канада: экономика, политика, культура. 2009. № 8.
216
не только укрепляет безопасность страны, но и дает ей возможность
играть роль балансира в отношении существующих и потенциальных центров силы.
Привлекательны политико-идеологические нормы и установки,
объявленные Соединенными Штатами глобальными – демократия,
рыночная экономика, права человека и личные свободы, борьба
против терроризма. Они обладают значительным мобилизующим
потенциалом и кореллируют с главными трендами мирового развития. Однако в последнее время действие этого фактора ослабевает
в связи с гегемонистским внешнеполитическим курсом недавнего
прошлого, информационно-культурной экспансией, пренебрежением к экологическим проблемам.
Единственная сверхдержава сочетает глубокую вовлеченность
в мировые процессы с высокой степенью самодостаточности, опоры
на собственные ресурсы. Процессы глобализации в значительной
степени носят американоцентричный характер. В ближайшем будущем маловероятно появление у Соединенных Штатов соперника,
способного претендовать на мировое лидерство.
Можно согласиться с оценкой места и роли Соединенных Штатов
в современном мире одним из ведущих американских политологов
Зб. Бжезинским: «…На заре ХХ1 века американская мощь достигла
беспрецедентного уровня, о чем свидетельствует глобальный охват
военных возможностей Америки и ключевое значение ее экономической жизнеспособности для благополучия мирового хозяйства,
инновационный эффект технологического динамизма США и ощущаемая во всем мире притягательность многоликой и часто незатейливой американской массовой культуры».12
В качестве мирового лидера Соединенные Штаты обладают умением искусственно ограничивать и замедлять рост потенциала возможных соперников, манипулировать их развитием в собственных
целях. Таким способом они взаимодействовали с Россией в 90-е годы, проводя политику «вовлечения» ее в систему международных
организаций на положении своего «почетного младшего партнера».
По сходной логике, но с меньшей результативностью Соединенные
Штаты строят свою политику по отношению к Китаю.
При относительном сокращении доли Соединенных Штатов
в мировом ВВП (возрастающей в абсолютном значении) этот процесс может растянуться на десятилетия в связи с концентрацией
12 Бжезинский Зб. Выбор: Мировое господство или глобальное лидерство. М.,
2007. С. 7.
217
на американском полюсе гигантского потенциала влияния на нынешние и будущие международные отношения. Запас прочности
в нынешнем положении единственной сверхдержавы настолько велик, что в обозримом будущем не просматривается возможность его
быстрой эрозии или угрозы со стороны конкурентов.
Тем не менее уже в настоящее время Соединенные Штаты при
всем своем могуществе не могут диктовать свою волю мировому сообществу, добиваться принятия другими государствами наиболее
выгодных для себя решений. Это со всей очевидностью продемонстрировано отказом государств различной внешнеполитической ориентации поддержать военные акции США в Ираке. Выявившиеся
в мировом сообществе расхождения по вопросу о путях преодоления
иракского кризиса могут явиться прообразом тех препятствий, с которыми Соединенные Штаты столкнутся в многополярном мире.
Наиболее серьезную проблему для Соединенных Штатов будут
представлять взаимоотношения с Азией вследствие вероятного превращения Китая и Индии во влиятельных политических акторов
на мировой арене, обладающих мощными экономическими рычагами воздействия на страны региона.
Учитывая высокую степень экономической взаимозависимости
между США и Китаем, в Соединенных Штатах известными геостратегами Зб. Бжезинским и Г. Киссинджером была выдвинута идея создания обоими государствами «кондоминиума» по управлению мировым хозяйством, а в перспективе и дележа мира. В политический
лексикон вошло понятие «Чимерика» (Chimerica = China + America)
как единый комплекс политических и экономических интересов.
Трудно прогнозировать, насколько далеко продвинутся Соединенные Штаты по пути укрепления партнерских связей с Китаем,
способных в случае создания дуумвирата кардинально изменить
всю систему международных отношений. Однако качественный
сдвиг во внешней политике обоих государств, который привел бы
к их тесному геостратегическому сотрудничеству, едва ли возможен ввиду несовпадения фундаментальных интересов по широкому
кругу международных проблем.
Наиболее острое соперничество между обоими государствами
разворачивается в Азиатско-Тихоокеанском регионе, где баланс
сил неуклонно изменяется в пользу Китая, а американская политика в отношении конкурента сочетает элементы сдерживания и давления. Усиление роли природных ресурсов в геостратегии Китая
и модернизация его вооруженных сил расцениваются в Соединенных
Штатах как глобальные вызовы. Препятствием для достижения
218
нового уровня американо-китайского сотрудничества будет господствующая в Китае коммунистическая идеология, которой все еще
придерживается китайское руководство, хотя и микширует это обстоятельство.
В стратегии соперничества-сотрудничества с Китаем Соединенные Штаты используют все ресурсы и каналы воздействия на эту
страну, чтобы сдержать ее возвышение в политике и экономике. Заслуживает внимания тот факт, что, выстраивая особые отношения
с Китаем, они в то же время интенсивно сотрудничают и с Индией,
которую американское экспертное сообщество рассматривает как
возможный противовес Китаю и мусульманскому миру.13
Заключенная администрацией Дж. Буша «ядерная сделка»
с Индией предполагает не только полномасштабное сотрудничество
обоих государств в области мирного атома, но и по существу легализует ядерный статус Индии без её присоединения к ДНЯО.14 Изза опасений США, Индии, Японии и Австралии, вызываемых ростом экономической и военной мощи Китая, планируется в духе
«реальной политики» геополитически уравновесить Китай и ШОС
(шанхайская организация сотрудничества) путем формирования
объединения влиятельных демократических государств («четырехугольник демократий»), к которому впоследствии могли бы присоединиться Южная Корея и Индонезия.
Со своей стороны Китай, избегая конфронтации с Соединенными Штатами и расширяя торгово-экономические и финансовые связи, испытывают недоверие к их стратегическим целям и методам
осуществления, видит в них прямые и косвенные проявления стратегии окружения. Как вызов в сфере безопасности воспринимается сближение Соединенных Штатов с Индией, Монголией и Вьетнамом, Серьезная проблема в отношениях между обоими государствами – статус Тайваня. Власти Китая подозревают американские
спецслужбы в разжигании сепаратизма с целью развала страны.
По мнению британского исследователя Рекса Ли, проанализировавшего публикации ведущих ученых-международников КНР,
китайские эксперты уверены в стремлении Соединенных Штатов создать «сетевую структуру» с целью не только воспрепятствовать Китаю в формировании великодержавной идентичности
13 См.: Burns N. America`s Srtategic Opportunity With India. The New U.S.India
Partnership // Foreign Affairs.2007. Vol. 86. N 6. November-December.
14 Договор о нераспространении ядерного оружия, одобренный Генеральной
Ассамблеей ООН 12 июня 1968 г. Индия, Пакистан и Израиль отказались от
подписания Договора.
219
и превращении в соперника США, но и создать угрозу безопасности
самого Китая.15
В целом сближение США и Китая имеет свои пределы, диктуемые прагматическими соображениями. У обоих государств есть
глобальные интересы, которыми они не намерены жертвовать ради укрепления партнерских отношений. Поэтому дуумвират США
и Китая не выглядит как нечто возможное. Можно ожидать углубления американо-китайского сотрудничества по ряду конкретных
направлений, особенно активизации взаимодействия по преодолению последствий глобального финансово-экономического кризиса.
Иллюзорность идеи руководства миром со стороны дуумвирата
состоит не только в фундаментальном различии ценностей и интересов США и Китая, но и в принципиальной невозможности даже
самых могущественных государств навязывать волю другим странам и народам, управлять жизнью всего человечества, которое становится все более многоликим и полицентричным. Стратегической
целью мирового сообщества должно стать создания системы глобального соуправления.
Представляется вполне обоснованной оценка перспектив американо-китайских отношений и военно-политической стратегии США
по отношению к Китаю американским исследователем Р. Капланом:
«Так или иначе, в ближайшие годы сам факт укрепления экономической и военной мощи Китая усугубит напряженность в американо-китайских отношениях. …Можно сказать, что Соединенные
Штаты, гегемон Западного полушария, приложат все возможные
усилия, чтобы помешать Китаю сделаться гегемоном большей части полушария Восточного. И не исключено, что это станет самой
потрясающей драмой нашей эпохи»16.
В перспективе неизбежна постепенная, но необратимая эрозия исключительности американского положения в будущем миропорядке
и убывание глобального влияния Соединенных Штатов. Глобализация ведет к постепенной нивелировке уровней развития государств,
усреднению статуса субъектов международных отношений. С мировой геоэкономической и геополитической авансцены исчезает сам
феномен сверхдержавности в традиционном понимании. Такое развитие мировых процессов прогнозируется и известным приверженцем американского лидерства Зб. Бжезинским: «В конечном счете,
15 См.: Rex Li. A Rising China and Security ib East Asia: Identity Construction and
Security Discourse. London, 2009.
16 Каплан Р. География китайской мощи. Как далеко может распространиться
влияние Китая на суше и на море? // Россия в глобальной политике. 2010. № 4. С. 71.
220
пусть даже не очень скоро, американское доминирование пойдет на
убыль. Поэтому для американцев было бы своевременным попытаться представить, какое наследие оставит эта гегемония».17
Возможности для безраздельного господства Соединенных Штатов начали сокращаться еще до распада двухполюсности. Руководителям этой страны уже с начала 70-х годов приходилось заботиться
не столько об обеспечении американского доминирования с помощью силы, сколько об использовании более гибкой формы влияния
на мировую ситуацию – лидерства путем достижения определенного консенсуса тогдашних «центров силы».
Всё большее количество государств, уступая Соединенным Штатам в сфере военной мощи, смогут отстаивать свои интересы на региональной уровне. Возможное появление у многих из них химического, биологического и/или ядерного оружия повысит цену военных операций со стороны США и их партнеров. Противники
Соединенных Штатов, будь то государства или негосударственные
акторы, будут стремиться минимизировать военное превосходство
сверхдержавы, прибегая к ассиметричным стратегиям, включающим партизанские и террористические методы ведения войны.
Уже в настоящее время важнейшим формирующим фактором
внешней политики США стало усиливающееся осознание уязвимости единственной сверхдержавы. Существенную роль в этом
сыграли террористические атаки 2001 года, ставшие симптомом
происходящих в мире изменений в расстановке сил и перераспределении возможностей оказывать влияние на международную политику.
При всех впечатляющих экономических, научно-технических
и социальных достижениях американской нации нельзя недооценивать остроту и масштабность ее внутренних противоречий. Наиболее серьезное из них, способное создать угрозу для государства, – это углубляющийся кризис в межрасовых, межрелигиозных
и межкультурных отношениях. В этой связи не лишено оснований предупреждение автора теории «столкновения цивилизаций»
С. Хантингтона о том, что рост численности в стране расово-культурных групп, не относящихся к западноевропейской цивилизации, способен поставить под вопрос дальнейшее существование
США как «либеральной демократии».18
17 Бжезинский Зб. Указ. соч. С. 268.
Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М., 2003; Хантингтон С.
Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности. М., 2004.
18 См.:
221
Что же касается появившихся в СМИ ( в том числе американских) сравнений нынешней ситуации в США с «Великой депрессией», сценариев экономического краха США, ликвидации доллара
как национальной и мировой резервной валюты, даже скорого расчленения этой страны, то в этих оценках и прогнозах просматривается тенденция к примитивизации происходящего, стремление
подменить серьёзный социально-экономический анализ сенсационными и поверхностными утверждениями, во многом не соответствующими реалиям.
2. Государственная власть США и её особенности
В действительности Соединенные Штаты имеют реальные возможности для преодоления финансово-экономического кризиса,
но остаются неясными масштабы издержек, которые будут сопутствовать этому процессу. Финансовые потрясения не отменяют того факта, что американская экономика остается самой мощной на
планете как по уровню развития базовых рыночных институтов,
так и по уровню развития своей материально-технической базы.
В этой стране сосредоточены самые современные отрасли обрабатывающей промышленности, крупнейший научно-технический потенциал мира, передовые высшее образование и здравоохранение,
т. е. все то, что обеспечивает постиндустриальное развитие. Фактором, способствующим позитивным переменам в американской экономике, может стать благоприятная демографическая ситуация,
связанная с приростом трудоспособного населения.
В контекст масштабной перестройки американской экономики
(резкое увеличение расходов на социальные цели и цели развития,
экономия на необязательных расходах) органично и выигрышно
в имиджевом плане вписываются политические инициативы администрации Б. Обамы по радикальному сокращению ядерных арсеналов, по «открытию новой страницы с исламским миром», по перезагрузке отношений с Россией путем перехода от «нового сдерживания» к «избирательному сотрудничеству». Они отражают
стремление вписать Соединенные Штаты в мир более адекватно –
в качестве мирового лидера и оплота демократии, сотрудничающего
по конкретным вопросам с самыми разными странами, договаривающегося даже с неудобными партнерами. В какой-то степени это
является возвратом к традиционной для Демократической партии
идеологии внешней политики, которая строится на двух постулатах – поощрение «друзей Америки» и борьба против её врагов.
222
Видное место в идейном арсенале политической элиты США занимает концепция «умной силы» (smart power), над созданием которой работала двухпартийная комиссия «Армититджа-Ная» под
эгидой Вашингтонского центра стратегических и международных
исследований. Создатели концепции определяют «умную силу» как
разумное сочетание «мягкой» и «жесткой силы», исходят из признания необходимости решать актуальные проблемы в режиме диалога с мировым сообществом, руководствуясь прагматизмом, а не
идеологемами.
При демократах наметился отход от курса на силовое распространение демократии, ставшее традиционным для США за последние два десятилетия. Существенно снизилось значение этого аспекта в отношениях с такими крупнейшими международными партнерами, как Китай и Россия.
Вместе с тем традиционная для Соединенных Штатов задача всеобщей и полной демократизации мира не снята, а отодвинута на более отдаленный срок. В долгосрочной перспективе стратегия распространения демократии соответствует американским интересам.
Несмотря на провал силового распространения демократии влиятельные эксперты сходятся во мнении о важности распространения политических свобод как таковых. Известные политологи, авторы сборника «Мировое лидерство. Американская стратегия после
доктрины Буша» полагают, что продвижение демократии за рубежом должно быть частью американской стратегии, если оно не повлечет за собой значительных издержек.19 Они приветствуют идею
создания Лиги демократий (Concert of Democracies), по поводу которой в настоящее время существует широкий консенсус среди политического истеблишмента США, но признают сложность связанного с ней формирования нового институционального порядка.
В работе специального помощника президента по России
М. Макфола «Распространение демократии за рубежом. Почему мы
должны и каким образом мы можем» предлагаются конкретные
направления реализации этой стратегии: оптимизировать потенциал «мягкой силы» и избегать прямого и открытого насаждения
демократии; сосредоточить усилия прежде всего на странах, которые «застряли» с процессе перехода к демократии, где режим носит полуавторитарный характер или демократическое правление
неустойчиво; оказывать преимущественно непрямую поддержку
19 См.: To Lead the World. American Strategy after the Bush Doctrine. Ed. By M.
Leffler and J. Legro. N. Y.: Oxford University Press, 2008.
223
оппозиционным силам, чтобы избежать дискредитации этих сил изза связей с Соединенными Штатами; активно использовать влияние
Соединенных Штатов на межправительственные и неправительственные организации для совместного продвижения демократии,
что избавит США от обвинений во вмешательстве во внутренние дела и существенно расширит ресурсную базу такой деятельности.20
Важнейшим структурообразующим элементов внешней политики США последних лет остается антитерроризм. Комплекс мероприятий по борьбе с терроризмом на основных направлениях (Ирак
и Афганистан) изначально увязан с решением задач геополитического характера. Инкорпорирование антитерроризма в геополитический контекст отражено в формуле, провозглашенной президентом Дж. Бушем и повторенной Б. Обамой, – «Терроризм – явление
глобальное, а потому и ответ ему должен быть дан на глобальном
уровне».21
Позиция администрации Обамы определяется некоторыми экспертами как либерал-реализм, имея в виду ее приверженность традиционным либеральным ценностям и прагматизм в использовании
внешнеполитического инструментария для достижения провозглашаемых целей.22 Помимо президента к группе либерал-реалистов
причисляют бывших членов Конгресса Г. Харта и С. Нанна, известного политолога Р. Легволда, директора института Кеннана
Б. Рубла.
В современных условиях американское лидерство, отнюдь не
бескорыстное и сопряженное с немалыми издержками для других
государств, видимо, предпочтительнее отсутствия всякого лидерства. В той мере, в какой это лидерство будет содействовать выработке согласованных решений, оно будет полезным для формирования полицентрической миросистемы.
Можно согласиться с американским ученым Р. Кейганом, который полагает, что «до тех пор, пока Соединенные Штаты остаются
у руля международной экономики, доминируют в военной сфере
и являются главным апостолом самой популярной политической
20 См.: McFaul. Advancing Democracy Abroad. Why We Should and How We Can.
Lanham, 2010.
21 Цит. по: Шумилин А. И. Фактор антитерроризма во внешней политике
администрации Обамы //США –Канада: экономика. политика, культура. 2009.
№ 7. С. 55.
22 См.: Тарелин А. Политико-экспертное сообщество США: классификация
отношения к России //США–Канада: экономика, политика, культура. 2010.
№ 2. С. 29.
224
философии, до тех пор, пока американская общественность продолжает выступать за господствующее положение Америки, каковым
оно неизменно оставалось в течение шести десятилетий; наконец,
до тех пор, пока потенциальные соперники США внушают больше
страха, нежели симпатии своим соседям, сложившаяся международная система устоит. В мире по-прежнему будет сохраняться одна
сверхдержава при наличии нескольких великих держав».23
Второе после США место в структурной иерархии полицентризма занимает объединенная Европа. Сегодня Евросоюз является пионером в области интеграционных процессов, демонстрируя способность к развитию за счет внутренних и внешних факторов. Если по
параметрам «жесткой силы» он уступает Соединенным Штатам, то
по ресурсам «мягкой силы» опережает их, особенно после того, как
пошатнулась репутация американской модели, изъяны которой послужили одной из весомых причин глобального финансово-экономического кризиса. ЕС рассматривается аналитиками как одна из
наиболее перспективных структур, способных в обозримом будущем сбалансировать возможные проявления американского унилатеризма.
3. Политика объединенной Европы
В начале ХХ1 века совокупный экономический потенциал Европейского Союза по объему сопоставим с американским и достиг
высокого уровня самодостаточности. Претендуя на роль второго полюса мира, Европа ввела единую валюту, конкурирующую с долларом, стремится создать собственную военную промышленность,
независимую от американской, и собственные вооруженные силы
(Европейский корпус). Евро становится фактором глобального экономического влияния Евросоюза.
Накопленный полюсный потенциал дает Европе немалую свободу политического маневра в отношениях с Соединенными Штатами, что наглядно проявилось в связи с иракским кризисом
2003 года. Зависимость Европы от США все более трансформируется во взаимозависимость двух сопоставимых по своему потенциалу
партнеров, объединяемых общими интересами и ценностями. При
всех разногласиях евроатлантическое сообщество остается единым.
В последние годы ЕС все активнее позиционирует себя как влиятельного игрока в системе не только в мировой экономике, но и в си23 Кейган Р. Парадигма 12 сентября //Россия в глобальной политике. 2008.
№ 6. С. 119.
225
стеме международных политических отношений, продвигает концепцию многостороннего миропорядка, в котором нет места американскому доминированию. Разочарование европейцев действиями
администрации Д. Буша и возникшее у них ощущение вакуума лидерства на глобальном уровне подтолкнуло Евросоюз к тому, чтобы самому попытаться выступить в роли лидера. В официальных
документах и практической политике объединенная Европа заявляет о своих лидерских амбициях в вопросах изменения климата,
энергетической безопасности, мировых финансов, глобальной торговли, оказания экономической помощи отсталым регионам мира.
Европейская дипломатия проявляет большую активность по вовлечению ведущих мировых держав в систему обязательств по сокращению выброса парниковых газов.
Становление Европы в качестве полюса будет сопряжено с преодолением многообразных противоречий во взаимоотношениях государств этого континента. Хотя Европейский Союз далеко продвинулся по пути экономической и социальной интеграции, неясно,
насколько европейские государства будут готовы согласиться с такой степенью политической и военной интеграции, которая позволит им выступать единым блоком. Источником противоречий является стремление крупных европейских государств занять господствующие позиции в руководстве Евросоюза. Положение может
осложниться в связи с расширением Евросоюза за счет приема новых членов, ориентированных преимущественно проамерикански.
Расхождения между «старой» и «новой» Европой в области внешней
политики дают Соединенным Штатам значительные преимущества
в соперничестве с Евросоюзом.
В будущем европейскому полюсу, видимо, не потребуется такая
структурная жесткость, которая была присуща Западу в период
глобальной конфронтации с СССР. Координация внешней политики по наиболее значимым проблемам международных отношений
в Европейском Союзе будет сочетаться с определенной свободой действий входящих в него государств. Влияние Европы на международные отношения во многом зависит от ее способности достичь
большей сплоченности.
С вступлением 1 декабря 2009 года в силу Лиссабонского договора начался новый этап политической интеграции Евросоюза, занимающего промежуточное положение между государством и международной организацией. Первостепенным свойством политической
системы ЕС является наднациональность как ключевая характеристика этого интеграционного объединения. Она, по мнению иссле226
дователя интеграционной проблематики И. И. Хохлова, предполагает существование политической власти над или помимо уровня
национального государства, наличие некоторой степени ее автономии от национальных правительств.24 Феномен наднациональности в ЕС – уникальное явление в мировой практике, связанное
с трансформацией политических систем европейских государств
вследствие их участия в процессе региональной интеграции.
Наднациональность как качество политической системы Евросоюза реализуется в деятельности его институтов благодаря принципу субсидиарности, который лежит в основе полномочий и компетенций между акторами, находящимися на разных уровнях
властной пирамиды. Согласно Лиссабонскому договору 2007 года,
субсидиарность означает, что Союз в лице наднациональных институтов принимает меры только в том случае, если цели предполагаемых мер не могут быть эффективно достигнуты государствами-членами на центральном, региональном и местном уровнях.
Развитие ЕС на длительную перспективу определят адаптация
к новым условиям, предусмотренным вступившим в действие Лиссабонским договором, курс на превращение в полноценного самостоятельного политического игрока. Ставка Евросоюза на самостоятельность сочетается с укреплением военно-политического сотрудничества с НАТО и трансатлантических связей.
В отличие от политической интеграции Европы, занявшей сравнительной непродолжительный период времени, более длительным
процессом неизбежно явится формирование коллективной европейской идентичности. Он предполагает глубокие изменения в общественном сознании, укоренение в нём представлений о включенности в некую единую наднациональную общность.25
Европейская интеграция и ее результат – Европейский Союз являются беспрецедентным достоянием новейшей истории. Интеграции граждане ЕС во многом обязаны такими благами, как занятость, потребление, образование, инвестиции, свобода передвижения. Интеграционный опыт и наднациональность ЕС значимы для
формирования глобальной системы управления и создания нового
мирового порядка.
Укреплению потенциала ЕС могло бы способствовать интенсивное
взаимодействие с Россией в рамках партнёрских, а в перспективе
24 См.: Хохлов И. И. Наднациональность в политике Европейского Союза. М.,
2007. С. 23–24.
25 См.: Вайнштейн Г. И. Европейская идентичность: желаемое и реальное //
Полис. 2009. № 4.
227
и союзнических отношений. Оно обеспечило бы Европе постоянный
и гарантированный доступ к энергоносителям России и всей гамме
полезных ископаемых. Стимулируя с учётом специфики и традиций демократические тенденции в развитии России, Евросоюз обрёл бы в её лице союзника в деле расширения сферы демократии во
всём мире.
Представляется, что проблемы социально-экономического развития, с которыми сталкиваются в настоящее время США и Европа, носят преходящий характер. Либеральное жизнеустройство, основывающееся на свободе личности и конкуренции, позволяло западу преодолевать кризисы различных масштабов и глубины. Оно
даёт шансы для успешного выхода из нынешней стагнации.
4. Политика стран Тихоокеанского региона и России
В мощный центр мирового влияния превращается Китай с его
гигантским демографическим, растущим экономическим и военным потенциалом. Он стал главной фабрикой индустриальных товаров для того же Запада, является основным (хотя и гипотетическим) кандидатом на статус второй сверхдержавы.
Благодаря своему выгодному географическому расположению
КНР имеет возможность широко распространять свое влияние на
суше и на море: от Центральной Азии до Южно-Китайского моря, от
российского Дальнего Востока до Индийского океана. Уникальным
резервом внутреннего развития и международной деятельности
КНР является интенсивное взаимодействие с обширной диаспорой,
располагающей значительными финансовыми возможностями.
Китай стремится стать одним из ключевых игроков формирующейся международной системы. Скупая казначейские обязательства США, он по существу является крупнейшим мировым кредитором этой страны. Успешный переход Китая от ресурсоемкой,
экстенсивной модели развития к инновационной, высокотехнологичной и интенсивной способен резко повысить его глобальную конкурентоспособность.
Китайское руководство пытается рассеять опасения мирового
сообщества в отношении возможности территориального экспансионизма со стороны Китая по мере упрочения его глобальных позиций. Оно прилагает значительные усилия для формирования позитивного имиджа страны, заинтересованной в создании «гармоничного общества» и «гармоничного мира» за его пределами. С этой
целью широко используется инструментарий «мягкой силы» – про228
паганды духовных ценностей и достижений модернизации. Термин
«мягкая сила», заимствованный у американской политической науки, стал частью официального партийного лексикона.
Несмотря на заверения китайских руководителей об озабоченности прежде всего проблемами внутренней политики и ненаступательном характере политики внешней, Китай вызывает настороженность. Она в значительной степени вызвана трудностями
в оценке его намерений в мировой политике, вероятным стремлением скрыть действительные планы акцентированием приоритетности экономического развития, отсутствием внутри китайской элиты единства в вопросе о «желаемой» международной роли страны.
Руководители Китая смотрят на мир сквозь призму геополитической конкуренции и баланса сил, но еще не руководствуются
стратегическим видением, а сдержанно и осмотрительно реагируют
на происходящие события. Им ещё предстоит выработать целостное
представление о статусе страны в глобальной политике.
Британский ученый Рекс Ли, анализируя китайское видение
международной системы и места в ней Китая, пришел к заключению, что идущие в этой стране дискуссии о концепции «мирного
возвышения» не дают убедительного ответа на вопрос о том, является ли эта концепция лишь краткосрочным тактическим ходом,
призванным усыпить бдительность других государств, или все же
представляет собой долгосрочную стратегию, предполагающую отказ от использования силовых методов достижения великодержавного статуса. Он избегает высказывать прогнозы относительно будущей внешнеполитической стратегии Китая: «Существует слишком
большое количество переменных, влияющих на дальнейший ход
развития Китая, его внутреннюю и внешнюю политику».26
В современной политике, религии и истории Китая не просматриваются претензии на глобальное доминирование. Однако естественная логика становления великой державы и прежде всего потребности экономического развития могут придать агрессивность
его будущему курсу. Декларируемый руководством переход на качественно новый уровень развития, главным показателем которого
должен стать подъём жизненного уровня населения, реализуем путём получения доступа к колоссальным природным ресурсам.
Представляется, что Китаю будет тесно в своих границах и на пути к их расширению он вполне может пойти на военные конфликты.
26 Rex Li. A Rising China and Security in East Asia: Identity Construction and
Security Discourse. London, 2009. P.226.
229
Экспансия с его стороны возможна необязательно только на Север.
Можно предположить, что объектом экспансии станут и государства, расположенные в Юго-Восточной Азии. При этом под расширением следует понимать не только захват территорий, но и контроль над ресурсами и режимами.
Правы те исследователи, которые прогнозируют рост не только
экономического, но и военно-политического экспансионизма со стороны Китая Можно согласиться с мнением американских аналитиков М. Свэйна и Э. Теллиса о том, что нынешняя «расчетливая
стратегия» (calculative) имеет шансы продлиться, по меньшей мере,
на протяжении нескольких ближайших десятилетий, а в дальнейшем станет более напористой (assertive).27 Заслуживает внимания
и аналогичная точка зрения американского ученого Р. Каплана,
который апеллирует к предупреждению одного из создателей геополитики Х. Маккиндера о возможном распространении влияния
Китая на обширные пространства Земли вплоть до завоевания России, и ссылается на стремительное упрочение позиций этой страны
в различных регионах Евразии и Африки, богатых природными ресурсами.28
Вряд ли следует рассчитывать на соблюдение Китаем международных договоров в ситуациях резкого обострения социально-экономической обстановки в стране, т. е. на жесткий контроль власти
над миграцией населения в сопредельные государства.
Вместе с тем и в ХХ1 веке Китай длительное время будет развивающимся государством, нуждаться в дальнейшем реформировании и интеграции в мировую экономику. Даже если он достигнет сравнимого с американским ВВП, обе экономики едва ли будут
сопоставимы по структуре, а значительная доля богатства страны
пойдет на обеспечение огромного населения, преобладающая часть
которого испытывает материальные лишения. Нельзя исключить
и того, что действие таких факторов, как нехватка сырья и энергоресурсов, хрупкость финансовой системы и государственного сектора экономики, возможное сокращение притока иностранных инвестиций, бедность широких слоев населения и вызываемое им социальное недовольство, коррупция, а также усиление недоверия со
стороны других азиатских государств могут замедлить превращение Китая в великую державу. Существует вероятность внутренней
27 См.: Swaine M. D., Tellis A. J. Interpreting China`s Grand Strategy. Past, Present
and Future. N. Y., 2000. P. 308.
28 См.: Каплан Р. Указ. соч. С. 50–51.
230
дестабилизации страны, которая будет иметь глобальные последствия.
Непростой задачей руководства будет поддержание политической стабильности. У Китая не останется свободных средств для
сопоставимых с Соединенными Штатами военных разработок или
масштабных операций за пределами страны. Наиболее вероятный
курс Китая на американском направлении – сотрудничество в сочетании с конкуренцией в тех областях, где это будет необходимо
с политической и экономической точек зрения.
В формирующейся структуре международных отношений наряду с претендентами на полюсность верхнего, глобального уровня обозначается ряд центров менее высокого ранга – региональных
и субрегиональных.
Сегодня как минимум региональной державой, приближающейся к статусу великой державы, является Индия. Она располагает
значительным людским потенциалом (второе место после Китая по
численности населения – свыше миллиарда), входит в первую пятерку стран мира по ВВП и в «ядерный клуб». Страна расширяет
свое влияние за пределы Южной Азии и в перспективе имеет реальные шансы стать одним из лидеров Азиатско-Тихоокеанского региона, естественным соперником Китая в борьбе за геополитическое
доминирование.
Индийская элита уверенно заявляет о превращении своей страны в одну из ведущих держав мира, участвующих в установлении
глобальных правил игры. Отражая эти настроения, индийский публицист Си Раджа Мохан полагает, что по прошествии более полувека нереализованных возможностей Индия трансформируется
в государство, способное решительно повлиять на глобальное политическое равновесие и играть ключевую роль в великих политических битвах предстоящих десятилетий.29
Достижению Индией нового международного статуса, по мнению Си Раджа Мохана, служит её глобальная стратегия, которая,
в отличие от США, не анонсируется лидерами. «Большая стратегия» Индии делит весь мир на три концентрических кольца. В пределах первого из них, охватывающего непосредственных соседей,
она добивается первенства и права вето на вмешательство со стороны третьих стран. В границах второго кольца, которое включает
в себя так называемое расширенное соседство в Азии и вдоль побе29 См.: Раджа Мохан. Индия и политическое равновесие // Россия в глобальной
политике. 2006. № 4. С. 8–9.
231
режья Индийского океана, Индия стремится уравновешивать влияние других держав и не допускать ущемления ими своих интересов.
В третьем кольце, представляющем собой всю мировую арену, Индия пытается занять место одной из великих держав, ключевого
игрока в вопросах международного мира и безопасности.30
Существует вероятность того, что Индия опередит Китай по темпам экономического роста. Этому могут способствовать следующие
факторы:
– увеличение численности трудоспособного населения, тогда как
в Китае проведение политики «одна семья – один ребенок» приведет
к снижению такового;
– наличие в Индии демократических институтов, структур
гражданского общества и многочисленного среднего класса делает
эту страну менее уязвимой для дестабилизации, чем Китай, перед
которым со всей остротой встанет проблема совместимости тоталитарной по своей сущности политической системы с интересами формирующегося среднего класса и городского населения;
– обладание Индией кампаниями мирового уровня в некоторых важных высокотехнологичных областях, тогда как Китаю еще
предстоит создать таковые.
Укреплению позиций Индии в мире могут способствовать культурно-цивилизационные особенности индийского общества, связанные с культивированием человека, его физического и нравственного совершенствования.
Несмотря на быстрый экономический рост Индии существуют
и факторы, способные воспрепятствовать ее возвышению в рамках
складывающегося миропорядка. Бедность значительной части населения, религиозная, этническая и лингвистическая мозаичность
индийского общества способны послужить источником нестабильности в стране и создать угрозу национальной безопасности.
И Китай, и Индия могут столкнуться с трудностями из-за нехватки различных ресурсов (земли, воды, запасов энергии), которые будут возрастать по мере модернизации обоих государств и потенциально способны послужить причиной политической и экономической нестабильности.
После коллизий во второй половине ХХ века для двусторонних отношений Китая и Индии характерна «вялотекущая нормализация». Вместе с тем по многим параметрам и направлениям
эти страны являются реальными или потенциальными конкурен30 См.:
232
Раджа Мохан. Индия и политическое равновесие... С. 9–10.
тами, а в перспективе, возможно, и военно-политическими соперниками.
В интересах ведущих стран мира содействовать Китаю и Индии
в использовании растущего потенциала на благо всему человечеству. Негативные сценарии в развитии этих государств чреваты катастрофическими последствиями для мирового сообщества.
В условиях нарастающей нестабильности и малопредсказуемости общемировой ситуации известный американский политолог
У. Мид утверждает, что финансово-экономический кризис, ослабляя позиции США, может привести к ещё более тяжелым последствиям для их конкурентов из числа новых центров силы. Ссылаясь
на марксистский тезис о неравномерности развития, он допускает
возможность того, что «рецессия или спад могут привести к социальному взрыву в Китае, который станет угрозой властям, и вызвать схожие социальные последствия в Индии».31
Полюсом регионального, а возможно, и глобального значения
в складывающемся миропорядке будет Япония. Занимая прочные
позиции в мировой экономике и располагая колоссальными капиталами для инвестирования в экономику соседей, она способна вовлечь в орбиту своего влияния многие страны региона. Это может
позволить Японии претендовать на лидерство в Азиатско-Тихоокеанском регионе, соперничая с Китаем и Соединенными Штатами.
Оптимальный для Японии способ обеспечения статуса крупного
центра силы – умеренный внешнеполитический курс, ориентированный на использование инновационных, экономических, а не военно-политических возможностей.
Являясь военно-политическим союзником США в соответствии
с Договором о взаимном сотрудничестве и гарантиях безопасности
1960 года, Япония разделяет восприятие американской стороной
Китая как потенциальной угрозы своим национальным интересам.
Наметившаяся тенденция постепенного изменения в соотношении сил между США и Китаем ставит Японию перед необходимостью просчитывать перспективу отношений с каждой из этих стран.
С учетом перемен глобального масштаба возможен переход Японии на путь лавирования между США и Китаем. Состояние японо-китайских отношений в существенной степени будет зависеть от
стремления Китая привлечь Японию к сотрудничеству на двустороннем и региональном уровне.
31 Mead W. Only Makes You Stronger: Why the Recession Bolstered America // The
New Republic. 4.02.2009.
233
Выгодное геостратегическое положение, гигантский ресурсный
и интеллектуальный потенциал России открывают перед ней перспективу превращения в крупное национальное государство Евразии, играющее весомую роль в глобальных процессах. От осуществления Россией всесторонней модернизации и прежде всего
создания инновационной экономики, выстраивания партнерских,
а в перспективе союзнических отношений с постиндустриальными государствами в существенной степени зависит международная
стабильность.
С нашей точки зрения, реалистичная оценка места и роли России в международных отношениях обозримого будущего дана американским политологом П. Ханной «Второй мир: империи и влияние в новом глобальном миропорядке (Лондон, 2008) и автором рецензии на эту книгу отечественным ученым Вл. Иноземцевым.32
Ханна предложил свою версию деления государств на три мира.
Первый мир – это государства, имеющие глобальные возможности
и проекты: США с их проектом либерализма и глобальной демократии; ЕС с его проектом мирного расширения зоны стабильности,
приоритета права, доминирования экологических целей над сугубо экономическими; Китай – растущая держава с третьей по мощи экономикой, усиливающая влияние в мировой политике. Третий мир – это совокупность стран от Боливии до Мьянмы, от Заира
до Северной Кореи, которые не смогут повлиять на политическую
и экономическую конфигурацию мира в ближайшие 20 лет. Ко второму миру он относит Японию, Россию, Бразилию, Индию – страны, которые не сравняются с первыми державами, не станут сопоставимыми центрами силы, но своим курсом – экономическим
и геополитическим способны изменить баланс сил между основными акторами.
Разделяющий позицию Ханны Иноземцев, видимо, прав, полагая, что современная Россия не может стать новым центром силы,
на что рассчитывают сторонники многополярного мира и ее «экономических прорывов», но способна изменить баланс сил между
другими экономическими и политическими центрами. По мнению
Е. Верлина и Иноземцева, Россия должна решить, что для неё предпочтительнее: стать на время «индустриальным придатком» Европы
32 См.: Khanna Parag. The Second World: Empire and Influence in the Global
World. London: Allen Lane, 2008 (Рецензия: Иноземцев Вл. Первооткрыватель
«второго мира» // Мировая экономика и международные отношения. 2008. № 8.
С. 113–119).
234
или навсегда – сырьевым придатком Китая. Или делать и то, и другое, чтобы выиграть время для решения основных проблем.33
Чтобы стать современным государством Россия нуждается в европейском выборе главным образом не в географическом, а в концептуальном смысле. Этот выбор не сводится к концентрации ее
внешнеполитической деятельности исключительно на Европейском
Союзе или других европейских субъектах, к развитию процессов
объединения Европы. Он должен основываться на осознании принадлежности России к Европе в качестве естественной, неотъемлемой и в то же время уникальной части, отличающейся от других вариантов европейского опыта и бытия.
Значительным потенциалом влияния на мировые процессы обладают группы и объединения крупных развивающихся стран, особенно именуемых «восходящими гигантами». Таковыми являются прежде всего БРИК (Бразилия, Россия, Индия, Китай), Г-5 (Бразилия,
Индия, Китай, Мексика, ЮАР), ИБСА (Индия, Бразилия, ЮАР).
При отнесении тех или иных государств к числу «крупных
стран» принимаются во внимание такие параметры, как большая
территория, многочисленное население (порядка 100 млн и более),
значительные природные ресурсы.34 Эти параметры создают возможности для мобилизации значительных финансовых накоплений, осуществления хозяйственных сдвигов и создания относительно автономных воспроизводственных комплексов, формирования
военного потенциала. В центро-периферийной системе И. Валлерстайна крупные страны отнесены к регионам Полу-периферии.
На фоне не только Латинской Америки, но и мировом весьма весомы габариты, показатели развития и природные ресурсы таких
стран, как Бразилия и Мексика. Среди государств континента на их
долю приходится 52% населения, почти 60% ВВП, более 60% экспорта, львиная доля зарубежных инвестиций.35 Они обладают обширными природными ресурсами и запасами полезных ископаемых.
Для обоих стран характерна немалая продвинутость по пути модернизации, несмотря на различия в характере последней
и широте ее охвата. Сегодня Бразилия – 8-я по размерам экономика и 9-я по объему промышленного производства, доминирующая
33 См.: Верлин Е., Иноземцев Вл. Россия – Китай: время корректировать курс //
Свободное время. 2010. № 8. С. 42.
34 См.: Крупные развивающиеся страны в социально-экономической структуре
современного мира. М., 1990; Глобализация и крупные полупериферийные страны.
М., 2003.
35 См.: Мировая экономика и международные отношения. 2010. № 7. С. 115.
235
региональная держава Южной Америки, государство демократических традиций и европейской культуры. Её хозяйственный
комплекс ориентирован преимущественно на нужды внутреннего рынка, динамику инновационного развития обеспечивают собственные корпорации и научно-технические центры,36 а Мексику
отличает уклон в сторону информационно-сервисной экономики,
характерной для США.37 С точки зрения перспективы бразильский
вариант модернизации обещает гораздо более благоприятные результаты в связи с тем, что развитие происходит при опоре на собственные силы и в социальном плане становится все более сбалансированным.
Бразилия проводит активную и диверсифицированную внешнюю политику, позиционируя себя как респектабельный региональный центр. Она ни с кем не конфликтует и не склонна к экспансии, является вероятным претендентом на статус постоянного
члена Совета Безопасности ООН.
Рост влияния «восходящих стран-гигантов» в мировом сообществе, их усиливающаяся структурно-организующая активность вне
зоны «коллективного Запада» и сплочение в рамках тех или иных
объединений (БРИК, ИБСА, Г-5) дает возможность совместными
усилиями отстаивать национальные интересы и возможно шире
представлять интересы мировой Периферии и Полупериферии, противостоя в этом качестве гегемонии Запада и прежде всего США.
Вместе с тем действенность новых центров силы и образуемых
ими альянсов представляется весьма проблематичной. Неизбежно
скажется влияние таких факторов, как разница в уровне экономического развития, трения между участниками, различное отношение к Западу, цивилизационная несовместимость и др.
Этот набор факторов отчетливо просматривается в объединении
БРИК, истоки которого, видимо, восходят к идее «треугольника»
(Россия – Индия-Китай), предложенной в 90-х годах Е. М. Примаковым. Препятствиями для взаимодействия в рамках БРИК могут послужить политические трения между Китаем и Индией, существующее в России недоверие к Китаю в связи с возможностью территориальной экспансии, цивилизационная несовместимость.
36 См.: Давыдов В. М., Бобровников А. В. Роль восходящих гигантов в мировой
экономике и политике (шансы Бразилии и Мексики в глобальном измерении). М.,
2009. С. 89, 104, 118–119, 158; Brasil as an Economic Superpower? Understanding
Brasil`s Changing Role in the Global Economy. Ed. L. Brainard, L. Martines-Diaz.
Wash.: Brookings Institution Press. 2009.
37 Давыдав В. М., Бобровников А. В. Указ. соч. С. 83.
236
Если Китай, Индия и Бразилия находятся на фазе цивилизационного подъема и в успехах их модернизации просматривается цивилизационная составляющая,38 то Россия находится в состоянии
поиска самоидентификации. Без осознания политическим классом
и социумом геополитической, социально-экономической и иной
специфики страны невозможна столь необходимая ей ускоренная
модернизация. В силу действия отмеченных факторов такой крупномасштабный альянс, как БРИК, может и не состояться.
В настоящее время можно выделить следующие характеристики
формирующихся «центров силы».
1. Увеличение их числа за счет государств, ранее принадлежавших к так называемому третьему миру, прежде всего Китая, Индии, Бразилии. Столь фундаментальных изменений в составе международных акторов не происходило со времени формирования всемирной системы международных отношений (конец ХIХ века).
2. Несовпадение экономической и военной полюсности в мире.
Прежде в системе международных отношений показатели экономической мощи коррелировали с показателями военной мощи. В ближайшие десятилетия, по крайней мере для новых центров экономической силы, такое переплетение может быть нехарактерным.
3. Возрастающее значение эффективного использования структур взаимозависимости государств в наращивании национальной
мощи. От участия государства в экономической интеграции зависит его способность максимизировать национальную мощь и направить развитие национальной мощи других государств в безопасное
для себя русло.
4. Демократизация ряда государств, ведущая к серьезным изменениям в поведенческих характеристиках на международной арене. Это выразится в тенденции к большей «прозрачности» их внешнеполитических механизмов и предсказуемости действий.
Указанные характеристики формирующихся новых полюсов
серьезно повлияют как на их природу, так и на тенденции взаимодействия.
5. Особенности становления полицентрического мира
Становление полицентрического мира будет, естественно, продолжительным и богатым коллизиями. Долговременным станет
конфликт двух тенденций – формирования полицентризма и стремления Соединенных Штатов сохранить однополюсную структуру
38 См.:
Цивилизация в глобализирующемся мире. М., 2009. С. 102–103, 105.
237
международных отношений. В результате взаимодействие «центров силы» будет характеризоваться сочетанием партнерства и соперничества. При этом переход к многополярному миру ограничит
возможности проведения какой-либо державой гегемонистской политики. Неизбежно ужесточение геополитической и геоэкономической конкуренции.
Процессы глобализации, экспансии сетевых структур и механизмов влияния и контроля в будущем могут трансформировать
международные отношения таким образом, что полюсами станут
не только самые сильные государства, но и наиболее могущественные транснациональные корпорации, регионы и даже мегаполисы.
Наряду с полюсами, мироструктуру, видимо, в возрастающей
степени будут определять конфигурации потенциалов, возникающих по принципу «переменной геометрии» для решения конкретных международных проблем. Просматривается перспектива формирования «специализированных» полюсов путем создания коалиций государств с целью не только борьбы с терроризмом, но и,
например, противодействия распространению оружия массового
уничтожения, защиты универсальных ценностей демократии и прав
человека.
Россия, имеющая широкий спектр глобальных и региональных
приоритетов, сможет участвовать в максимально возможном числе подобных «целевых» союзов. Естественно, что вовлеченность
в подобные союзы должна основываться на четком осознании своих
долгосрочных интересов, сроков и форм взаимодействия с другими
партнерами.
Очевидно, будет усиливаться тенденция к сужению возможностей «центров силы» навязывать свою волю другим государствам.
Такие факторы, как, например, выгодное геостратегическое положение «малых» и «средних» государств, обладание природными ресурсами, особенно энергетическими, способно влиять на баланс сил
в их пользу. Реальностью современной политики является противостояние Венесуэлы, Ирана и Северной Кореи Соединенным Штатам,
Грузии – России. Подобные ситуации прогнозируемы и в будущем.
Серьезной структурной проблемой формирующейся миросистемы явится распад государств, обозначаемый термином «state failing». Распадающиеся государства не выполняют свои базовые функции, дестабилизируя международные отношения, образуя среду,
благоприятствующую международному терроризму, преступности
и наркотрафику. В экспертном сообществе дискутируется вопрос
о путях и способах создания государственных институтов в этих
238
странах, придания их экономике и социальной сфере устойчивого
характера.
Для обозначения основных этапов в решении проблемы «несостоявшихся государств» используются близкие по смыслу термины «строительство государства» и «строительство нации». Основная проблема институционального развития видится в недостаточном спросе на институты в развивающихся странах,39 без которого
невозможен перенос эффективных моделей управления. Кроме того, такой перенос не может быть эффективным без адаптации институтов к местным условиям и выработки навыков их использования, что потребует усилий и времени.
В целом существующая конфигурация общемировой структуры
является переходной «плюралистического типа», в рамках которой
сильнейшая держава пользуется преобладающим влиянием в мире, но не располагает возможностями жесткого контроля над происходящими событиями.
Анализ перемен в структуре современного мира позволяет сделать следующие обобщения. Процесс формирования постбиполярной миросистемы незавершён, отсутствуют чёткие общепризнанные критерии принадлежности к числу её ведущих акторов.
Набирает силу тенденция перехода от однополярности США как
единственной сверхдержавы к полицентризму, в рамках которого
«центры силы» будут связаны отношениями партнёрства и соперничества. По мере перехода к полицентризму зависимость мирового
сообщества от Соединённых Штатов будет ослабевать.
Можно согласиться с теми исследователями, которые для характеристики формирующейся миросистемы используют термин «мировой концерт» по аналогии с «европейским концертом» ХIХ века.40 Основными её особенностями, видимо, будут следующие:
– полицентричность подобно «европейскому концерту» и Версальско-вашингтонской системе межвоенного периода;
– как и в предшествующих миросистемах, ведущая роль наиболее влиятельных мировых держав;
– незначительная роль идеологии во взаимоотношениях государств, образующих «мировой концерт»;
39 См.: Fukuyma F. State-Building, Governance and World Order in the TwentyFirst Century. L-n: Profile Books. 2005. P. 47.
40 См.: Пенттиля Р. «Большая тройка» в «большой восьмёрке» //Россия в глобальной политике. 2003. № 3; Батюк В. И. Российско-американское партнёрство
в постбиполярной системе международных отношений // США–Канада: экономика.
политика, культура. 2010. № 9. С. 9.
239
– интенсивное развитие мирохозяйственных связей между субъектами системы международных отношений (СМО);
– снижение значимости военно-политических объединений и возрастание роли экономической интеграции, особенно региональной;
– незначительная вероятность, по крайней мере в обозримой
перспективе, прямых военных столкновений между участниками
«Мирового концерта»;
– наполнение феномена «мирового лидерства» новым содержанием, связанным с успешностью решения актуальных глобальных,
региональных и локальных проблем.
Существенным отличием «мирового концерта» от «европейского
концерта» будет его социально-культурная гетерогенность, связанная с принадлежностью участников к различным цивилизациям.
Это обстоятельство может отрицательно отразиться на уровне доверия и взаимопонимания между ними, стать причиной и «конфликта цивилизаций».
Организация международно-политической системы на началах
полицентризма – наиболее вероятный вариант её эволюции. Нельзя исключать и иного варианта – появления биполярности в новой
форме, в которой роль «полюсов» сыграют, соответственно, США
и Китай или «страны золотого миллиарда» и «обездоленная часть
человечества».
Исторический опыт, особенно ХIХ–ХХ веков, свидетельствует
о том, что мультиполярные системы наименее стабильны, и в их
рамках происходит больше всего конфликтов и войн. Теоретически
такие системы могут быть устойчивыми лишь при относительном
равенстве силовых возможностей «полюсов» и общем или хотя бы
скоординированном видении национальных интересов в глобальном контексте. В реальной действительности неизбежны постоянные нарушения баланса сил, которые будут вызывать турбулентность международной среды.
Учеными и политиками нередко высказываются опасения по поводу того, что на смену биполярной международной системе приходит менее предсказуемое и нестабильное мироустройство, напоминающее Версальский миропорядок. В нынешних условиях такое
устройство представляется ненадежным ввиду глобального характера угроз мировому сообществу, способных поставить под вопрос
само существование человечества. Характерный для Версальского
миропорядка постоянный поиск баланса интересов может привести
человечество к острейшим коллизиям. Представляется, что главными препятствиями на пути такого развития событий явятся уси240
ление взаимозависимости субъектов мировой политики, коллективная ответственность сообщества цивилизованных государств за
будущее человечества.
Можно подвести следующие итоги: 1) полицентрический мир –
это международно-политическая конфигурация, формирующаяся
на основе трансформации однополярного мира; 2) исторические прецеденты полицентризма в международных отношениях свидетельствуют о его нестабильности и непрочности, поскольку оставалось
обширное поле для конфликтов и передела сфер влияния; 3) нет достаточных оснований утверждать, что полицентризм станет основой
и гарантией разумной перестройки международных отношений.
Вопросы для самопроверки
1. Какие проблемы становления полицентрического мироустройства нуждаются в углубленной проработке?
2. Почему кондоминиум самых влиятельных держав является
необходимым условием стабильности системы международных отношений?
3. Какой из терминов – «полюс» или «центр силы» является более корректным применительно к наиболее влиятельным мировым
державам?
4. Назовите традиционные и новые компоненты национальной
мощи государств.
5. На основании каких критериев государства причисляют к доминирующим?
6. Соотнесите понятия «ресурсный потенциал» и «потенциал
влияния».
7. Охарактеризуйте структуру формирующейся системы международных отношений.
8. Каковы место и роль России в международных отношениях
обозримого будущего?
9. Какая из международных систем обеспечивает более высокий
уровень стабильности – биполярная или полицентрическая? Аргументируйте свой ответ.
Литература к главе 9
1. Барановский В. Трансформация мировой системы в 2000-х годах // Международные процессы. 2010. № 1 (22).
2. Батюк В. Постбиполярная ретроспектива мирового порядка // Международные процессы. 2010. №2 (23).
241
3. Богатуров А. Д., Аверков В. В. История международных отношений. 1945–2008: учеб. пособие для бакалавров. М., 2010.
4. Братерский М. И. Экономические инструменты внешней политики и политические риски. М., 2010.
5. Конышев В. Н., Сергунин А. А. Стратегия национальной безопасности Барака Обамы: старое вино в новых мехах? // США–Канада: экономика, политика, культура. 2011. № 1.
6. Кременюк В. Порядок после кризиса: каким ему быть? // Международные процессы. 2009. №3 (23).
7. Лебедева М. М. Мировая политика: учебник для вузов. М.,
2006.
8. Мировая политика в условиях кризиса: учеб. пособие для студентов вузов / под ред. С. В. Кортунова. М., 2010.
9. Основы общей теории международных отношений: учеб. пособие / под ред. А. С. Маныкина. М., 2009.
10. «Приватизация» мировой политики: локальные действия –
глобальные результаты: монография / под ред. М. М. Лебедевой. М.,
2008.
11. Сирота Н. М. Мировой порядок. СПб., 2008.
12. Современная мировая политика: прикладной анализ / под
ред. А. Д. Богатурова. М., 2010.
13. Темников Д. М. Лидерство и самоорганизация в мировой системе. М., 2011.
14. Чихарев И. «Умная мощь» в арсенале мировой политики //
Международные процессы. 2011. №1 (25).
242
Известные политологи и политики
Алмонд Габриэл (р. в 1911 г.) – американский политолог, специалист в области теории политики и сравнительной политологии.
Один из инициаторов бихевиористской (поведенческой) революции
в политической науке – процесса, связанного с проникновением
в политические исследования проблематики и методологии бихевиоризма (поведение). Основные работы: «Сравнительная политология: концепция развития» (1966). Работа Г. Алмонда и С. Вербы
«Гражданская культура» (1963) – одно из первых фундаментальных исследований проблем политической культуры.
Арендт Ханна (1906–1975) – немецко-американский политический философ, исследовавший феномены тоталитаризма, разрушения свободы, революции. Наиболее известная работа — «Истоки тоталитаризма».
Аристотель (384–322 до н. э.) – древнегреческий философ, оказавший (наряду с Платоном) определяющее влияние на интеллектуальное развитие Европы. Один из основоположников политической
науки. Видел в политике высшую форму общения людей. Основное
произведение – трактат «Политика».
Арон Раймон (1905–1983) – французский социальный философ
и политолог. Исследовал проблемы индустриального общества, демократии, тоталитариазма, международных отношений. Основные
работы: «Развитие индустриального общества и социальная стратификация» (1956), «Демократия и тоталитаризм» (1965), «Мир и война между нациями» (1968).
Белл Дэниел (р. в 1919 г.) – американский философ и социолог,
представитель сциентистско-технократического направления в социальной философии, один из создателей теории постиндустриального общества. Основные работы: «Грядущее постиндустриальное
общество; опыт социального прогнозирования» (1973, обновленное
издание 1999), «Культурные противоречия капитализма» (1976,
1979, обновленное издание 1996).
Бжезинский Збигнев (р. 1928) – специалист в области «советологии» и международных отношений. Один из создателей (совместно
с К. Фридрихом) теории тоталитаризма. Основные работы последних лет: «Великая шахматная доска. Господство Америки и её геостратегические императивы» (1997), «Выбор. Мировое господство
и глобальное лидерство» (2004), «Еще один шанс. Три президента
и кризис американской сверхдержавы»(2007). Обосновывает идею
американского лидерства в формирующемся мировом порядке.
243
Вебер Макс (1864–1920) – немецкий социолог и политолог, создатель теории легитимного господства и «рациональной» бюрократии. Основные работы: «Протестантская этика и дух капитализма»
(1905), «Политика как призвание и профессия» (1919), «Хозяйство
и общество» (1921).
Верба Сидней (р. 1932) – американский политолог, внесший значительный вклад в разработку проблематики сравнительной политологии и исследование массового политического поведения. Автор
многих книг, в том числе «Малые группы и политическое поведение: изучение лидерства» (1961), «Гражданская культура: политические ориентации и демократия в пяти странах»(1963; соавт. Г. Атмонд).
Гоббс Томас (1588–1679) – английский философ и политический
мыслитель, оказавший определяющее влияние на формирование
политической философии Нового времени. Создатель теории «общественного договора». Основная работа – «Левиафан» ( 1651).
Истон Дэвид (р. 1917) – американский политолог, специалист
в области теории политики, политических систем и проблем легитимности власти. Адаптировал принципы и методы системного
анализа к изучению политической жизни. Основные работы: «Политическая система» (1953), «Концептуальная структура для политического анализа» (1965), «Системный анализ политической жизни» (1965).
Лассуэлл Гаролд (1902–1979) – американский политолог, психолог и правовед, разрабатывавший проблематику власти, властных отношений, политических коммуникаций. Внес значительный
вклад в утверждение бихевиоризма в политической науке. Основные работы: «Анализ политического поведения» (1947), «Власть
и личность» (1948). «Будущее политической науки»(1963).
Лейпхарт Аренд (р. 1936) – американский политолог, специализирующийся на проблемах многосоставных обществ, форм демократического правления, электоральных систем и методологии сравнительных исследований. Основные работы: «Демократия
в многосоставных обществах» (1977), «Демократия: типы мажоритарного и консенсусного правления в двадцати одной стране» (1984).
Ленин (Ульянов). Владимир Ильич (1870–1924) – политический
мыслитель, теоретик большевизма и основатель Советского государства Основные работы: «Что делать?» (1902), «Империализм как
высшая стадия капитализма» (1916), «Государство и революция»
(1917), «Пролетарская революция и ренегат Каутский» (1918), «Детская болезнь левизны в коммунизме» (1920).
244
Локк Джон (1632–1704) – аглийский философ, с именем которого связано начало эпохи Просвещения в Англии, один из основоположников классического либерализма. Наиболее известная работа – «Трактат о государственном правлении» ( 1681).
Макиавелли Николо (1469–1527) – итальянский политический
мыслитель эпохи Возрождения, один из основателей политической
науки. Обосновал автономность политической сферы и политических знаний, отделил политическую науку от теологии. Предметом
политической науки считал власть во всех ее проявлениях. Основные
работы: «Государь» и «Размышления о первой декаде Тита Ливия».
Маркс Карл (1818–1883) – немецкий экономист, создатель классического марксизма – создатель революционного учения, возникшего в русле европейских рационалистических традиций, один
из основателей I Интернационала. Основная работа – «Капитал»
(1863–1865).
Меррлам Чарльз (1874–1953) американский политолог, сторонник междисциплинарного подхода в политических исследованиях.
Один из основателей Американской ассоциации политической науки. Основные работы: «Американская партийная система» (1922),
«Политическая власть: ее структура и сфера действия» (1934), «Что
такое демократия?» (1941).
Михельс Роберто (1876–1936) – немецкий социолог и политолог,
один из создателей классической теории политической элиты и концепции «железного закона олигархии». Основатель наряду с Моисеем Яковлевичем Острогорским (1854–1919) социологии партии.
Наиболее известное произведение – «Политические партии: социологическое исслендование олигархических тенденций в современной демократии» (1911).
Монтескье Шарль Луи (1689–1755) – французский политический мыслитель, представитель первого поколения просветителей.
Основное произведение – «О духе законов» (1748).
Моска Гаэтано (1858–1941) – итальянский правовед, социолог
и политолог, один из создателей классической теории политической
элиты. Наиболее известное произведение – «Основы политической
науки».
Острогорский Моисей Яковлевич (1854–1919) – российский
правовед и политолог, один из основоположников сравнительного метода в политической науке, разрабатывал социологию политических партий. Основные работы: «Демократия и организация
политических партий» (1902), «Демократия и партийная система
в США» (1910).
245
Парето Вильфредо (1848–1923) – итальянский экономист и социолог, создатель теории циркуляции элит. Наиболее известное
произведение – «Трак