close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

nogovitsinepistemol

код для вставкиСкачать
Федеральное агенТство по образованию
Государственное образовательное учреждение
высшего профессионального образования
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
АЭРОКОСМИЧЕСКОГО ПРИБОРОСТРОЕНИЯ
О. Н. Ноговицин
Эпистемологическая структура
экспериментально-технической
практики
Текст лекции
Санкт-Петербург
2009
УДК 101.1
ББК 87
Н76
Рецензенты:
кафедра философии ГУАП;
кандидат философских наук, доцент О.Н Ноговицын
Утверждено
редакционно-издательским советом университета
в качестве текста лекции
Ноговицин О. Н.
Н76 Эпистемологическая структура экспериментально-технической практики: текст лекции / О. Н. Ноговицин. – СПб.: ГУАП,
2009. – 68 с.
Текст лекции посвящён эпистемологическому анализу структуры
современной инженерно-экспериментальной модели технической
практики, исследованию той формы знания, которая обуславливает
её специфические характеристики, практическую эффективность и
структурные издержки экологического, этического и политического
характера, связанные с её использованием.
Предназначен студентам, изучающим философию, а также технические специальности.
УДК 101.1
ББК 87
© О. Н. Ноговицин, 2009
© ГУАП, 2009
Введение
Обращаясь к рассмотрению современного состояния развития
технической сферы человеческого бытия, мы вынуждены с сожалением констатировать, что технический прогресс, ставший определяющим явлением в жизни человеческого социума в течении последних двух столетий, по существу, даже в общественном мнении
потерял, казавшуюся прежде неразрывной, связь со специфическими этическими координатами, лежащими в основании существования человеческой общности. Несмотря на всю неоднозначность данной связи, прогресс в производстве и использовании технических
устройств долгое время рассматривался в качестве важнейшего
фактора улучшения условий жизни каждого отдельного человека,
предметом утопической веры во всемогущество его творческих возможностей. Современная ситуация даёт всё меньше оснований для
воспроизводства подобных иллюзий. На поверхности явлений жизни современного общества данное положение дел выражается в том,
что инженерная мысль всё более явно определяется, по видимости,
внешними ей принципами экономической выгоды. А это в свою очередь с точки зрения рядового наблюдателя ведёт к непредсказуемым последствиям воздействия техники на природу, в том числе
внутреннюю природу человека. Природные катастрофы, ухудшение
состояния экосферы, которыми оборачивается этически не координированная деятельность инженера, вызывают оправданные опасения в обществе. Предметом не меньшего беспокойства давно уже
стало постоянное расширение сферы конструирования и производства оружия массового уничтожения, прежде всего ядерного, химического и биологического. Это в свою очередь также свидетельствует о том, что деятельность инженеров непосредственно зависит от
социально-экономического и политического заказа. С другой стороны, проникновение технического мышления в область биологии, и,
прежде всего, генетики человеческого тела, ставит перед человечеством специфические вопросы о моральных последствиях подобного проникновения. В научных кругах и СМИ обсуждаются возможности инженерного вмешательства в генотип ребёнка и улучшения
его по выбору родителей, в соответствии с их собственным представлением о благе, о том, как должна сложиться его взрослая жизнь.
Проблема заключается в недопустимости с точки зрения морального
сообщества навязывать частному лицу программу жизни решением
третьего лица. Данный исключительно правовой принцип основывается на этическом представлении об индивидуальном человече3
ском теле, как естественном условии бытия личности. С этой точки
зрения знание о необратимости совершенного искусственного вмешательства в конституцию тела, знание об искусственном происхождении собственных предрасположенностей к выбору, не может не
повлечь непредсказуемых последствий в психической организации
будущей личности, а тем самым и в её моральных представлениях о
себе и других людях. В то же время практическое использование исследований в области анализа человеческого ДНК, оправдывается
генетиками, с точки зрения возможности упреждающего лечения
наследственных заболеваний, хотя данная перспектива неизбежно
влечёт описанные выше непредсказуемые последствия этически неограниченного вмешательства в природу человека как биосоциального существа.1
Названные проблемы (проблема выживания в условиях непрерывного совершенствования оружия массового уничтожения; нарастание экологического кризиса в глобальных масштабах; проблема сохранения человеческой личности, человека как биосоциальной структуры) получили в современной обществоведческой литературе наименование «глобальных проблем современного человечества». Пожалуй, на данный момент ни у кого не вызывает сомнения
утверждение о том, что они являются результатом развития современной техногенной цивилизации.2
По существу, данные проблемы отражают результаты специфической исторической логики развития технического мышления и
форм его реализации. И в первую очередь они непосредственно указывают на экспериментальный характер техники и инженерного
мышления как таковых. А именно, на тот факт, что техническое
изобретение предполагает только вероятностное знание о последствиях своего применения, в отличии от классического понятия
научного знания, направленного на незаинтересованное познание
законов природы. Однако, начиная с конца XIX века, в растущей
степени в �������������������������������������������������������
XX�����������������������������������������������������
веке и до настоящего времени данное различие всё более и более теряется в конкретной практике исследовательской деятельности. Новая техника возникает в качестве побочного продукта
фундаментального исследования. Структура, которая характеризует новый уровень взаимодействия науки и техники в ��������������
XX������������
веке, является ответвлением науки в специальные технические теории или с
1 См.:
Хабермас Ю. Будущее человеческой природы. М., 2002.
Степин В. С., Горохов В. Г., Розов М. А. Философия науки и техники. М.,
1996. C. 42–49.
2 См.:
4
точки зрения техники достижением технических целей с помощью
построения теорий.1
Знание о природе и техника больше не являются лишь методологически эквивалентными и связанными лишь эпистемологической
структурой операционального знания. Они теперь имеют тенденцию к унификации на уровне теории. В XX�����������������������
�������������������������
веке разработка полезной техники через построение научной теории становится возможной и может быть стратегически планируемой. Ее основой являются
удачно сформулированные теории для ряда объективных областей.
Процесс увязывания технических явлений с фундаментальной теорией посредством специальных моделей имеет два дополнительных аспекта. Он включает и формулировку теорий для технических
структур (идеальных объектов техники), и конкретизацию общих
научных теорий.2
Данный процесс привёл к появлению особых технических наук,
дисциплинарно организованных по образцу естественных наук, и
их институализации в виде соответствующих научных учреждений. Однако этот же процесс привёл к постепенному распылению
различий между наукой и техникой.3 С точки зрения «технологической» практики современные техника и наука обладают уже в
основном исключительно институциональным разграничением.
Различие скорее следует проводить между теорией (как технической, так и естественнонаучной) и сферой её экспериментальной
проверки. Что неудивительно в условиях «технологической» цивилизации. Социально-экономические и политические условия функционирования «общества потребления» неизбежно ориентируют
науку на прикладные исследования, а технические дисциплины
приобретают все черты теоретически-проективного способа анализа
природы. Согласно Готтхарду Бехманну: «Важнейшей организационной формой науки, которая пронизывает сегодня все исследовательские области и научные дисциплины, является «проективная»
форма. Проектное исследование является включением научной деятельности в заранее определённые временные рамки (проект имеет
начало и конец) и делает исследование в плане организации зависи1 Степин В. С., Горохов В. Г., Розов М. А. Философия науки и техники. М., 1996.
С. 355.
2 См.: Бёме Г., Ван ден Дале В., Крон В. Сциентификация техники // Философия
техники в ФРГ. М., 1989. С. 124–129.
3 Проблеме различия естественных и технических наук посвящена обширная
литература. Подробная оценка основных позиций в этом споре имеется в кн.: Степин В. С., Горохов В. Г., Розов М. А. Философия науки и техники. М., 1996.
5
мым от других общественных сфер. Проекты являются во временном отношении лимитированными, финансово ограниченными и в
конце должны быть произведены вполне определённые результаты,
которые могут оказать влияние на приложения. При этом методологический характер науки на социальном уровне преобразуется в
некую организационную проблему. Как следствие этого, исследование становится эпизодическим и принципиально незавершённым.
Его высказывания являются достоверными лишь в плане соответствующего состояния организации данных и развития теории и поэтому находятся всегда под знаком их будущей ревизии… Одним из
последствий этого развития является то, что от исследования требуется не только понять, как можно научно схватить мир, но также
то, что мы хотим знать и то, что в данный момент является важным.
Через организацию исследования, таким образом, просматривается селективность научно произведённого знания. Знание зависит от
его организационных факторов и само является зависимым от принятия решений»1.
Стирание различия между наукой и техникой происходит на
фоне изменения самого понятия «природы». Размыта грань между
естественной и искусственной сферами бытия. Если в Новое время
ещё признавалось строгое различие между механической «природой», и органической, естественной формой бытия «природы», то в
современной ситуации данное разграничение становится всё более
и более зыбким. Соответственно, деформируется понятие «инженерной науки». Инженерия традиционно осознаёт себя, прежде всего, исходя из своего предмета: механизма. Но, как понимать ситуацию, в которой технические (проектные) характеристики получают
живые организмы.
Все эти изменения непосредственно определяются экспериментальным характером технической и естественнонаучной практики,
в рамках которой идеализированная модель возможного мира, которая требует экспериментального подтверждения на истинность, постепенно превращается в форму активного изменения реальности.
Этот процесс наиболее отчётливо прослеживается на примере генной инженерии, а так же новых систем управления, моделируемых
для самых различных классов объектов (от различных систем механизмов до социальных групп), с привлечением теоретических раз1 Бехманн Г. Проблемно-ориентированное исследование как новый вид науки
// Философия науки и техники – природа и техника на пороге 3 тысячелетия. М.,
2005. С. 22.
6
работок из самых различных научных и технических дисциплин.1
Более того, большинство объектов естественных наук уже трудно
назвать «природными», в смысле их естественного пребывания в
окружающей человека природе. Например, что в этом смысле можно сказать об атомной энергии. Но и сама окружающая природа, по
существу, уже полностью подвергнута технической обработке. Как
иронично заметил Гюнтер Рополь: «С распространением сельскохозяйственной деятельности и лесоводства по крайней мере в культурно развитых странах была преобразована почти вся поверхность
земли. Ландшафт, который хотят сохранить наши защитники природы, уже давно перестал быть природой (в аристотелевском смысле). Ландшафт стал артефактом точно так же, как и большинство
животных и растений, которых мы встречаем на нем. Забота о природе также уже стала технической категорией, хотя это как-то обходится молчанием в современных экологических дискуссиях»2.
Данный процесс связан с так называемой «системотехнической»
парадигмой технического мышления, характерной для современного состояния техники Во второй половине ХХ века изменяется не
только объект инженерной деятельности (вместо отдельного технического устройства, механизма, машины и т. п. объектом исследования и проектирования становится сложная человеко-машинная
система), но изменяется и сама инженерная деятельность, которая
стала весьма сложной, требующей организации и управления. Наряду с прогрессирующей дифференциацией инженерной деятельности по различным ее отраслям и видам, нарастает процесс ее интеграции. А для осуществления такой интеграции требуются особые специалисты – инженеры-системотехники, организующие
взаимодействие коллектива инженеров и учёных в процессе проектирования и создания сложных технических систем. При этом
выход инженерной деятельности в сферу социально-технических и
социально-экономических разработок привел к обособлению проектирования в самостоятельную область деятельности и трансформации его в системное проектирование, направленное на проектирование (реорганизацию) человеческой (например, управленческой)
деятельности, а не только на разработку машинных компонентов.
Это приводит к тому, что инженерная деятельность и проектирова1 См.: Рополь Г. Моделирование технических систем // Философия техники в
ФРГ М., 1989. С. 323–333.
2 Рополь Г. Техника как противоположность природы // Философия техники в
ФРГ М., 1989. С. 219.
7
ние меняются местами. Если классическое инженерное проектирование (деятельность по разработке чертежей и рекомендаций, правил для действия, проходившая в рамках конструирования механизмов) входит составной частью в инженерную деятельность, то
системное проектирование, напротив, может включать (если речь
идет о создании новых машинных компонентов) или не включать
в себя инженерную деятельность в традиционном смысле слова.
Сфера приложения системного проектирования расширяется, оно
включает в себя все сферы социальной практики (обслуживание,
потребление, обучение, управление и т. д.), а не только промышленное производство1. Формируется социотехническое проектирование, задачей которого становится целенаправленное изменение
социально-организационных структур. Одновременно с этим в обыденном словоупотреблении размывается и понятие инженерии как
таковой, поскольку появляются такие термины как «социальная
инженерия», «генная инженерия» и т. п. Соответствующим образом
деформируется и понятие «эксперимента».
В современных условиях различие между инженерным и научным экспериментом, по существу, размывается не только на уровне
организации конкретных исследовательских проектов, и их предметных определений (сфер деятельности), но и на уровне целей исследовательской практики. По видимости, на данном этапе социокультурного развития технологической цивилизации уже невозможно чётко развести доминантные целевые установки научного
исследования: невозможно однозначно определить, что лежит в его
основе – задача познания закономерностей развития той или иной
системы, или же проект её осознанного изменения и технического
контроля.
И это естественно, поскольку любой эксперимент над социальными группами, или над психофизической организацией живых
существ, предполагает не просто расчёт над, лишь по видимости,
неподконтрольными расчёту сферами бытия, но в первую очередь
выходит за границы нормативных, в том числе этических, определений конкретных предметных сфер бытия, подвергающихся технологическому воздействию. Если подобное воздействие представляется возможным как по отношению к неорганической природе,
так и по отношению к растительной, животной и разумной природам, то с точки зрения технологии все перечисленные основные сфе1 См.: Степин В. С., Горохов В. Г., Розов М. А. Философия науки и техники. М.,
1996. С. 376–389.
8
ры предметного бытия теряют собственную онтологическую и эпистемологическую самостоятельность. В этом случае эксперимент не
только вторгается в реальность природы посредством приписывания ей некоторой идеальной возможности, способной удовлетворить
нужды человека, как нормативно выделенного субъекта рефлексивной оценки всех явлений мира, но непосредственно целевым образом формирует его собственное действительное положение, ограничивая возможности (т. е. свободу) живых человеческих индивидуальностей. А это предполагает в свою очередь, что центром оценки
того, что реально, а что нет, становится сама техника. Человек при
этом превращается в своеобразный медиатор её императивов, правил эффективного проектирования возможной реальности.
В данном виде открывается возможность полной реализации
возникшей на перекрёстке Возрождения и Нового времени проективной формы мышления, ориентированной на экспериментальное
воплощение всех заключённых в ней сущностных потенций. При
этом следует подчеркнуть, что данная форма мышления в качестве
условия своей возможности предполагает специфический этос. Техника как ценностно нейтральное средство достижения социальнозначимых целей получает этическое оправдание, а вместе с ней и целерациональный императив деятельности, направленной на техническое подчинение живой и неживой природы. Как таковая она
оказывается своего рода «судьбой» современной цивилизации, поскольку вписана в её сущностные основания, ментальные процессы
производства знания о мире и ориентации в нём. Границы человеческой деятельности, по существу, очерчены обстоятельствами. Таким фундаментальным обстоятельством для современного человека является технология, к которой он обращается во всех случаях
жизни. Возникает проблема: возможно ли и насколько управление
последствиями технологического развития посредством самой технологии, каков собственный горизонт возможностей технического контроля техники, коль скоро всякая технология представляет
собой определённое знание об объекте воздействия, в соответствии
с которым и формируется в качестве механизма подобного воздействия; и каковы этико-нормативные границы подобной процедуры,
мера ценностной этической нейтральности технологии в пределах
мира реальной человеческой деятельности, а не идеализированной
экспериментальной модели последней, характерной для проективной формы мышления. Ведь невозможно точно определить пункт
остановки проникновения технологии: будет ли это, например, медицинская корректировка индивидуального человеческого геноти9
па, или тотальная форма клонирования человеческих эмбрионов в
самых разнообразных целях. В современной ситуации господства
проективного мышления нельзя сбрасывать со счёта даже самые
фантастические сценарии развития человечества. Тем более что, посредством воздействия средств массовой информации, они уже вошли в виртуальный архив коллективного воображаемого.
Сложившийся к настоящему времени тип инженернотехнической практики непосредственно зависит и, по сути, воплощает в себе все основные черты технологической практики как таковой. Иными словами, он определяется исходя из критериев рациональной эффективности, и соответственно экспериментальной
проверки рассчитанного заранее проекта, ориентированного на эффективность собственного воплощения, т. е. имеет инструментальный характер. В этом смысле инженерно-техническая практика
также заключает в себе причины соответствующих её сущностной
структуре издержек, и порождаемых ими экологических, социальных, экономических, ценностных проблем, проистекающих из подобной формы экспериментального воздействия на природу.
Далее мы попытаемся, учитывая все вышеназванные методологические трудности в осуществлении подобной задачи, ввести общее
ограничение типа инженерно-технической практики и соответствующей ей формы эксперимента, от иных видов практик, использующих экспериментальную проективную методику, и в этом смысле
попадающих в «технологическую» сферу бытия. А также показать
в какой мере элемент технического образа действия, свойственный
инженерной практике, оказывает влияние на характер иных человеческих практик, где технология оказывается востребованной,
т. е. продемонстрировать его границы. Данная попытка во многом
продиктована необходимостью чёткого различения системных характеристик отдельных подсистем технологической практики, т. е.
выделения специфических зон ответственности каждой из них, необходимого для анализа рисков их применения. Иначе говоря, перед нами стоит следующая альтернатива в понимании техники:
– техническая практика и инженерный эксперимент представляют собой лишь один из видов технологии (узкое понимание техники, как предмета классической инженерной науки в её допроектировочном варианте).
– техническая практика и инженерный эксперимент составляют
необходимый элемент всех технологических практик (широкое понимание техники, как средства достижения цели любой практической деятельности).
10
Не трудно заметить, что в обоих случаях возникает один и тот
же вопрос: на каком основании возможно провести различие между
разнообразными видами технологических практик, использующих
экспериментальную методику, при том, что фактически данное различие используется в социальной коммуникации, характерной для
современного общества, и представляется самоочевидным?
Данный вопрос, как мы видели, нетривиален, поскольку касается судьбы современной технологической цивилизации и самого
человечества, стоящего перед угрозой глобальной экологической,
биосоциальной и экономической (исчерпание природных ресурсов) катастрофы. Возможности воздействия современной техники
на природные процессы, как и непредвиденные последствия такого
воздействия, обширны и всё возрастают. В этих условиях естественно невозможно закрывать глаза на специфические проблемы технического развития. Теоретически подобная форма невнимания, как
раз и сводится к констатации того факта, что техника есть необходимый элемент всякой человеческой практики, в качестве универсального средства деятельности обеспечивающий возможность
артикуляции опыта, т. е. возможность достижения поставленных
целей, в том числе и возможность коммуникации. Однако особый
характер современной формы использования техники, выходящий
за пределы адаптивного отношения к природе и общественной среде, ограниченного морально-этическими и нормативными формами
выбора средств (техник) для решения социальных проблем, заставляет задуматься о сущности того переворота в общественной жизни, который связан с развитием современной техники. На данном
различении адаптивной и технологической (использующей) формы
ведения хозяйства и социальных отношений, как раз, и построены
все формы культурной критики технологии. Противопоставление
«техники» и «культуры» (Э. Юнгер, Л. Мэмфорд, М. Хайдеггер, Г.
Маркузе, Ж. Эллюль, Х. Ортега-и-Гассет, А. Гелен, Х. Шельски и
др.), восходящее к социальным теориям Ш.–Л. Монтескье1 и Ж.–Ж.
Руссо2, и симметричное ему противопоставление «цивилизации» и
«культуры», введённое в широкое научное обращение О. Шпенглером3, получившие распространение в научной и публицистической
литературе последнего столетия, являются симптомом, выражающим осознание особого характера современной технологии. Реше1 Монтескье
Ш.-Л. О духе законов. М., 1999.
Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты. М., 1998.
3 Шпенглер О. Закат Европы. Т. 1. М., 1993; Т. 2. М., 1998.
2 Руссо
11
ние вопроса о том, каким образом стало возможным столь широкое распространение проективно-технического мышления в разнообразных сферах бытия современного общества, на наш взгляд,
предполагает решение поставленного выше эпистемологического
вопроса об основании различия технологических практик. Именно прояснение вопроса о границах распространения возможностей
технического знания в человеческой практике, является условием
понимания феномена современной техники и тех перспектив, которые имеются у человечества в его попытках устранить или хотя бы
по возможности ограничить описанные выше негативные последствия технического развития.
Важнейшим элементом всякой человеческой практики является категория «смысла». При этом она выходит за пределы, как категории «цели», так и «знания». Смысл как таковой предполагает
обращение к понятию «конечной цели человеческого бытия», т. е.
к человеческой практике в её целостности и всеобщности. Только
всегда неявная конечная цель существования человека или смысл
жизни, как выражение целостности человеческой практики, наделяет смыслом все конкретные целевые определения деятельности,
т. е. конкретные практики. Иными словами, «смысл» всегда оказывается смыслом этическим, поскольку касается определения формы правильного образа жизни, того «ради чего» она есть. При этом
знание само по себе определяется либо как знание смысла в его всеобщности, либо как конкретное знание, того что и как нужно делать в данный момент. Проблема заключается в том, что в процессе конкретной деятельности её смысл, как правило, представляется
человеку самоочевидным, в противном случае он бы её не осуществлял. Даже раб, отчуждённый от непосредственного смысла своей
деятельности, вынужден вкладывать в неё определённый смысл, и
рассматривает своё положение, как минимум, в качестве условия
выживания. Конечный смысл жизни при этом всегда остаётся на горизонте конкретной практики и выражается в понятии «счастья»,
неопределённость которого очевидна. В силу этого действительный
объективный характер, условия и результат той или иной практической деятельности ускользают от сознания.
Поэтому чтобы ответить на поставленный вопрос об основании
различения технологических практик, или в другой формулировке
о границах распространения технического знания в разнообразных
формах практической деятельности человека, по нашему мнению,
необходимо провести эпистемологический анализ собственно технической практики. Подобный анализ позволит нам указать грани12
цы развёртывания техники и технического эксперимента, уже хотя
бы потому, что эпистемологическое определение практики, как раз
и сводится к определению того, что возможно посредством неё осуществить, поскольку практика, не включающая в себя элемент знания того, что и как нужно делать, не может быть воспроизведена.
Даже игровые виды практики предполагают ограничение возможностей незнания, по крайней мере, на уровне формального ограничения возможных исходов конкретных решений, т. е. на уровне
правил игры1.
Всякая практика предполагает моменты её воспроизводства
(воспроизводства знания) и открытия (изобретения) новых решений
(независимо от того, поддаются они воспроизведению (техника) или
нет (игра)). Первый момент (воспроизводства знания) определяет его
предметную сторону, поскольку всякое воспроизведение практики
направлено на осознанное преобразование предмета в необходимом
направлении, т. е. предполагает, что вещь, человек или процесс уже,
до всяких манипуляций над ним, является собственным предметом
данной конкретной практики, и будет вести себя соответственно
знанию о нём. Второй момент открытия (изобретения) знания определяет его субъектную сторону, поскольку открытие знания обнаруживает не только новые возможности опредмечивания мира, но и в
первую очередь границы такого опредмечивания, границы возможностей определившейся таким образом в определённом знании конкретной практики, т. е. границы деятельности субъекта практики,
круг практических возможностей, которыми он обладает.
Данному различию соответствует и два смысла понятия «эксперимента». Эксперимент как знание, предполагает возможность его
бесконечного воспроизведения, при условии воспроизведения его
начальных условий (свойств предмета и порядка манипуляций над
ним), т. е. является техникой преобразования предмета. Эксперимент как открытие, проявляет сущность всякой конкретной практики и человеческой практики вообще, тот факт, что она осуществляется на фоне незнания.
Таким образом, эпистемологический анализ предметной стороны технической практики и эксперимента позволит нам выявить
характер технического определения человеческих практик с точки
зрения их предметной направленности. В свою очередь эпистемологический анализ субъектной стороны технической практики и экс1 См.: Хейзинга Й. Homo ludens // Хейзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего
дня. М., 1992.
13
перимента позволит нам определить имманентные развёртыванию
технической практики границы влияния технического образа действия на осуществляемые человеком практики.
14
Эпистемологический анализ предметной стороны
технической практики
Для целей эпистемологического анализа технической практики
необходимо, в первую очередь, выделить специфический объективный имманентный (не зависящий от внешних определений) критерий отличия, который отделяет современную научную форму инженерной практики от иных форм человеческой практики. Обычно в
качестве такого критерия принимается определение по предмету,
по тому, с чем имеет дело данная практика. Инженерная практика
традиционно понимается как процесс создания механизмов, а инженерная наука как общая теория механизмов от простейших до
самых сложных. Несмотря на очевидную с точки зрения развития
современных форм инженерии ограниченность, данный критерий,
на наш взгляд, остаётся единственно возможным, поскольку помимо предметной составляющей всякая практика имеет лишь один
критерий для её определения, а именно субъективный телеологический критерий, «ради чего» она совершается, и именно в этом
пункте строгое отличие инженерной деятельности от других видов
практики теряет свою определённость, поскольку все они имеют дело не только с целями, но и со средствами.
Достаточно полное определение инженерно-технической практики с точки зрения её предметного определения, на наш взгляд,
имеется у В. Г. Горохова. Согласно данному определению «техника
должна быть понята:
– как совокупность технических устройств, артефактов – от отдельных простейших орудий до сложнейших технических систем;
– как совокупность различных видов технической деятельности
по созданию этих устройств – от научно-технического исследования
и проектирования до их изготовления на производстве и эксплуатации, от разработки отдельных элементов технических систем до системного исследования и проектирования;
– как совокупность технических знаний – от специализированных рецептурно-технических до теоретических научно-технических
и системотехнических знаний»1.
Соответственно данному определению возможно в свою очередь
специфическое выделение инженерно-технической объективированной формы определения эксперимента, характерного для совре1 Степин В. С., Горохов В. Г., Розов М. А. Философия науки и техники. М., 1996.
С. 345.
15
менной инженерно-технической деятельности. То есть, возможно,
рассмотрение инженерного эксперимента как специфической методической процедуры внутри инженерно-технической деятельности, вне зависимости от его целевых определений, а исключительно
в отношении предмета экспериментальной практики.
Подобного рода предметное объективирование кажется совершенно необходимым, поскольку позволяет, по крайней мере, мысленно избавиться от разнообразных форм недопонимания, ведущих
к фетишизации технической практики как таковой. Техника сама
по себе строго рациональна в своих основаниях и в этом смысле не
имеет потусторонних императиву технического умения (в кантовском смысле) целевых определений, т. е. она есть средство, заключающее цель в самом себе, средство и только.1 Именно поэтому объективный и субъективный моменты в самом по себе техническом решении совпадают, а субъективная значимость, которая придаётся
техническому действию (момент эффективности любого рода практики), непосредственно зависит от характера конкретной практики,
т.е. целей, которые она преследует. В зависимости от этого может
существовать огромное разнообразие техник, главное, чтобы они соответствовали форме практики. Наиболее репрезентативным в данном случае является пример искусства в современном (не античном)
понимании этого слова. Эффективность в искусстве совершенно не
зависит от технического воспроизведения натуры или даже воображаемого объекта. В этом случае предмет искусства перестаёт быть
таковым. В искусстве имеется особая форма техники, которая неизменно сводится в своём понятии к индивидуальному авторскому
стилю. Именно в силу имманентной объективности техники любые
попытки её отрицания логически противоречивы. Характерен в
этой связи пример, приведённый Гюнтером Рополем в статье «Техника как противоположность природы». Он пишет: «Осознание
опасности отсутствует там, где перестает действовать всякое воображение. И если это так, то речь может идти только о том, чтобы исключительно творчески переформулировать цели, для осуществления которых мы должны искать соответствующие средства. И если сослаться на пример из современного экологическою движения,
1 Прекрасным примером критики концепций философии техники, выводящих
технику за пределы имманентных границ человеческого сознания в область трансцендентных идей (Ф. Дессауэр), либо особой бессознательной продуктивности самой природы (Э. Блох), является статья Г. Рополя «Техника как противоположность
природы». См. в кн.: Философия техники в ФРГ. М., 1989. С. 203 – 221.
16
окажется, что в домостроительной технике речь должна идти не о
том, чтобы в то или иное внутреннее помещение подавать столькото тепла [т. е. сокращая потребности в тепле, мёрзнуть], а о том, чтобы сохранить в нём температуру на определенном уровне таким образом, чтобы отопление и теплоизоляция были равнофункциональными средствами»1.
Таким образом, теоретическая объективация инженернотехнических практик необходима именно с целью определения её
границ, т. е. прогнозирования последствий технической деятельности, в противном случае, как это обычно и случается, эти границы
обнаруживаются на практике, когда они уже пересечены, в ситуации кризиса.
Итак, что представляет собой современная научная инженернотехническая деятельность и инженерный эксперимент, как её важнейший элемент, с точки зрения её определения собственным предметом: механизмом? На данный вопрос можно ответить исходя из
исторической перспективы развития инженерии как специфической научной дисциплины, выделив исторически менявшиеся образы инженерной науки и сопоставив их с иными формами технической практики в отношении предметной определённости научных и
донаучных форм инженерии.
Можно выделить три основных этапа формирования научного
определения инженерной деятельности в зависимости от тех структурных изменений, которые она претерпевала.
Первый этап связан с формированием экспериментальной техники, под влиянием идеи естественнонаучного эксперимента. На этом
этапе инженеры впервые переходят от исключительно рецептурнотехнической деятельности к осознанному применению теоретического естествознания в качестве модели для технической деятельности.
Наиболее характерным примером, тем более, что он был, по существу, первым, такого рода соединения естественно-научной и
технической практики был опыт Х. Гюйгенса, попытавшегося применить разработанный Г. Галилеем экспериментальный метод к
решению технических задач. Галилей впервые трансформировал
научный опыт (им является непосредственное наблюдение за явлениями природы) в эксперимент, где соответствие теории и явлений природы устанавливалось техническим путем, то есть искус1 Рополь Г. Техника как противоположность природы // Философия техники в
ФРГ. М., 1989. С. 218.
17
ственно. В опыте природа всегда ведет себя иначе, чем предписывает теория, но в эксперименте природа приводится в состояние, отвечающее требованиям теории, и поэтому ведет себя в соответствии
с теоретически выявленными в науке законами. Галилей показал,
что для использования науки в целях описания естественных процессов природы годятся не любые научные объяснения и знания, а
лишь такие, которые, с одной стороны, описывают реальное поведение объектов природы, но, с другой – это описание предполагает
проецирование на объекты природы научной теории. Иначе говоря,
естественнонаучная теория должна описывать поведение идеальных объектов, но таких, которым соответствуют определенные реальные объекты. При этом такая идеализация могла бы обеспечить
овладение природными процессами, возможность сознательного
управления ими.
Установка Галилея на построение теории и одновременно на инженерные приложения заставила его проецировать на реальные объекты (падающие тела) характеристики теоретических моделей, т. е.
уподобить реальный объект идеальному. Однако поскольку они различны, Галилей расщепил в знании реальный объект на две элементарные составляющие. Одна составляющая точно соответствовала
идеальному объекту (конкретно в исследовании Галилея речь шла о
свободном падении тела в пустоте, описываемом законом равномерного приращения скорости этого тела), другая отличалась от него.
Эта вторая составляющая была представлена Галилеем как идеальное поведение, искаженное влиянием разных факторов – среды, трения, взаимодействия тела и наклонной плоскости и т. п.. Затем эта
вторая составляющая реального объекта, отличающая его от идеального объекта, была в эксперименте техническим способом элиминирована. Точнее она была уменьшена настолько, чтобы ее можно было
не учитывать на уровне эмпирического представления.
Как отмечает Е.В. Милёхина: «Галилеевский эксперимент подготовил почву для формирования инженерных представлений, например представления о механизме. Действительно, физический
механизм содержит не только описание взаимодействия определенных естественных сил и процессов, но и условия, определяющие эти
силы и процессы. Исследования Г. Галилея создали все необходимые условия для осуществления последнего решающего шага – создания первых образцов инженерной деятельности. Разработка (изобретение) эксперимента позволила Галилею задать техническим путем соответствие состояний идеальных объектов теории состояниям экспериментально выделенного реального природного процесса.
18
Установление подобного изоморфизма открывало дорогу для широкого использования теории, для опережающего получения знаний,
для точного определения параметров реального объекта, который
обеспечивал запуск и использование сил и энергий природы»1.
Если Галилей считал заданным определенный природный процесс (свободное падение тела) и далее строил знание (теорию), описывающее закон протекания этого процесса, то Х. Гюйгенс поставил перед собой обратную задачу: по заданному в теории знанию
(соотношению параметров идеального процесса) определить характеристики реального природного процесса, отвечающего этому знанию. Х. Гюйгенс попытался исходя из научных теоретических соображений запустить реальный природный процесс, превратив его
в результат человеческой деятельности. Е.В. Милёхина следующим
образом описывает инженерное решение данной проблемы Х. Гюйгенсом: «Конкретно инженерная задача, стоящая перед Гюйгенсом,
заключалась в необходимости сконструировать часы с изохронным
качанием маятника, т. е. подчиняющимся определенному физическому соотношению (время падения такого маятника от какой-либо
точки пути до самой его низкой точки не должно зависеть от высоты падения). Анализируя движение тела, удовлетворяющее такому соотношению, Гюйгенс пришёл к выводу, что маятник будет
двигаться изохронно, если будет падать по циклоиде, обращенной
вершиной вниз. Открыв далее, «что развертка циклоиды есть также циклоида», он подвесил маятник на нитке и поместил по обеим
ее сторонам циклоидально-изогнутые полосы так, «чтобы при качании нить с обеих сторон прилегала к кривым поверхностям. Тогда
маятник действительно описывал циклоиду».2
Таким образом, исходя из технического требования, предъявленного к функционированию маятника, и знаний механики, Гюйгенс определил конструкцию, которая может удовлетворять данному требованию. Решая эту техническую задачу, он отказался
от традиционного метода проб и ошибок, типичного для античной
и средневековой техники, и обратился к науке. Гюйгенс свёл действия отдельных частей механизма часов к естественным процессам и закономерностям и затем, теоретически описав их, использовал полученные знания для определения конструктивных характеристик нового механизма… Другими словами, Гюйгенс опирался
1 Милёхина Е. В. Философия техники: история и современность. М., 1997.
С. 154.
2 Гюйгенс Х. Три мемуара по механике. М., 1951. С. 91.
19
на установленные Галилеем отношения между научным знанием
(идеальными объектами) и реальным «экспериментальным» объектом. Но если Галилей показал, как приводить реальный объект в
соответствие с идеальным и, наоборот, превращать этот идеальный
объект в «экспериментальную» модель, то Гюйгенс продемонстрировал, каким образом полученное в теории и эксперименте соответствие идеального и реального объектов использовать в технических
целях. Тем самым Гюйгенс и Галилей практически осуществили то
целенаправленное применение научных знаний, которое и составляет основу инженерного мышления и деятельности».1
Таким образом, для инженера всякий объект, относительно которого стоит техническая задача, выступает, с одной стороны, как
явление природы, подчиняющееся естественным законам, а с другой – как орудие, механизм, машина, сооружение, которые необходимо построить искусственным путем. Сочетание в инженерной деятельности «естественной» и «искусственной» составляющей знания заставляет инженера опираться с одной стороны на науку, в
пределах которой он получает знания о естественных процессах, и
на существующую технику, где он заимствует знания о материалах,
конструкциях, их технических свойствах, способах изготовления
и т. д.. Таким образом, посредством теории инженер получает возможность практически свести природный процесс и человеческую
практику.
Как замечает Е.В. Милёхина: «Исследование Гюйгенса интересно еще в одном отношении: в его работе приводятся не только описания соответствующих математических кривых и движущихся по
этим кривым тел (т. е. идеальные объекты математики и механики),
но также изображение конструкции часов или их элементов (например, циклоидально-изогнутых полосок). Такое соединение в одном
исследовании описаний двух разных типов объектов (идеальных и
технических) позволяет не только аргументировать выбор и построение определенных идеальных объектов, но и понимать все исследование особым образом: это и не чисто научное познание, и не просто
техническое конструирование, а именно инженерная деятельность.
На ее основе складывается и особая инженерная реальность. В рамках этой реальности в XVIII, XIX и начале XX столетия формиру-
1 Милёхина Е. В. Философия техники: история и современность. М., 1997.
С. 157–158.
20
ются основные виды инженерной деятельности: инженерное изобретательство, конструирование, инженерное проектирование».1
Изобретательская деятельность представляет собой полный
цикл инженерной деятельности. Изобретатель устанавливает связи между всеми основными элементами инженерной реальности
– функциями механизма, природными процессами и условиями,
конструкциями (при этом все эти элементы находятся, описываются, рассчитываются).
Конструирование в свою очередь представляет собой неполный
цикл инженерной деятельности, поскольку связи между основными элементами инженерной реальности уже установлены в изобретательской деятельности. Задача конструирования состоит в том,
чтобы, опираясь на эти связи, определить (в том числе и рассчитать)
конструктивное устройство механизма. По словам Е.В. Милёхиной,
«Конструирование – это такой момент создания инженерного объекта, который позволяет инженеру, с одной стороны, удовлетворить
различные требования к этому объекту (назначению, характеристикам работы, особенностям действия, условий и т. д.), а с другой
– найти такие конструкции и так их соединить, чтобы обеспечивался нужный естественный процесс (с нужными параметрами), чтобы этот процесс можно было запустить и поддержать в инженерном
устройстве»2.
Проектирование решает задачу определения конструкции инженерного устройства уже исключительно проектным способом. В
проекте без обращения к опытным образцам имитируются и задаются функционирование, строение и способ изготовления инженерного механизма.
Конструирование характерно для второго этапа развития инженерной деятельности и связано с выделением идеальных объектов
технической теории, т. е. с формированием инженерной науки. Выделение таких объектов совершается как поэтапный процесс схематизации инженерных устройств, в ходе которого эти объекты (элементы механизмов) разбивались на отдельные части и каждая замещалась «идеализированным представлением» (схемой, моделью,
т. е. идеальным объектом инженерной теории). Подобные идеализированные представления вводились для того, чтобы к инженерному объекту можно было применить, с одной стороны, математические знания, с другой – естественнонаучные знания. По отношению
1 Милёхина
2 Там
Е. В. Философия техники: история и современность. С. 161.
же. С. 163.
21
к инженерному объекту такие представления являлись схематическими описаниями его строения (или строения его элементов), по
отношению к естественной науке и математике они задавали определенные типы идеальных объектов (геометрические фигуры, векторы, алгебраические уравнения; движение тела по наклонной плоскости, сложение сил и плоскостей, вращение тела).
Данные три типа описания идеальных объектов инженерной теории соответствуют трём типам их схематизации: функциональной
схеме (математический язык), поточной схеме (естественнонаучный
язык) и структурной схеме (технический язык, отображающий конструкцию механизма). Структурная схема фиксирует конструктивное расположение элементов и связей (т. е. структуру) данной технической системы и уже предполагает определенный способ ее реализации. Такие схемы, однако, сами уже являются результатом
некоторой идеализации, отображают структуру технической системы, но не являются ни ее подробным описанием в целях воспроизведения, ни ее техническим проектом, по которому может быть
построена такая система. Это – теоретический набросок структуры
будущей технической системы, который может помочь разработать
ее проект.1
Е.В. Милёхина делает следующие принципиальные выводы,
определяющие формирование инженерной теории и присущую ей
форму знания: «1) законы структурного образования становятся в
инженерной теории общими для всех механизмов; 2) анализ общих
законов структуры механизмов позволяет установить все возможные семейства и роды механизмов, а также создать их единую общую классификацию; 3) структурный, кинематический (поточный)
и функциональный анализ механизмов одного и того же семейства и
класса может быть проведен аналогичным методом; 4) метод структурного анализа дает возможность обнаружить громадное число новых механизмов, до сих пор, не применяющихся в технике».2 Таким
образом, можно считать, что была построена математизированная
теория механизмов.
Инженерный эксперимент в его классическом виде, описанном
нами на примере работы Х. Гюйгенса, в данной теоретической схеме инженерной науки, по сути, замещается конструкторской дея1 См.: Степин В. С., Горохов В. Г., Розов М. А. Философия науки и техники. М.,
1996. С. 361–368.
2 Милёхина Е. В. Философия техники: история и современность. М., 1997.
С. 165.
22
тельностью. Это не означает, что в технических науках не проводится экспериментов. Однако эксперимент не является конечным основанием теоретических выводов. Он выводится на уровень отладки
опытных моделей, создаваемых на основе проектов, в свою очередь
основанных на мыслительном экспериментировании с идеальными объектами технической теории. Иными словами, инженерный
эксперимент сохраняется исключительно на эмпирическом уровне
технической теории. Такое положение дел стало возможным главным образом в силу того, что на начальном этапе формирования
инженерной науки, она уже имела значительный эмпирический
материал (разнообразные технические механизмы и технологические знания, полученные в ходе их производства и эксплуатации).
Особую отрасль инженерии, впрочем, непосредственно зависящую
от исследований в области химии, составляет при этом разработка
новых материалов. В данной инновационной области знания естественнонаучный и инженерный эксперимент неизбежно сохраняют
своё значение.
Описанный процесс отделения технической теории от её эмпирического уровня закономерно завершается в современной форме проектирования, представляющей третий этап развития технической
науки.
Первоначально проектирование (чертежная и расчетная деятельности) непрерывно соотносилась с изготавливаемым и эксплуатируемым образцом, который позволял корректировать чертежи и
расчеты. На современной стадии развития инженерной теории эти
деятельности строятся исходя из самостоятельных принципов. Е.В.
Милёхина выделяет следующие основные моменты проектировочной деятельности:
«1) Принципиальное разделение труда между проектированием
и изготовлением. Проектировщик обязан разработать (спроектировать) изделие полностью, решив все вопросы его внешнего вида,
строения и изготовления, увязав при этом разнообразные требования к объекту. Изготовитель по проекту создает изделие в материале, не тратя времени и сил на те вопросы, за которые отвечает проектировщик.
2) Проектировщик разрабатывает все изделие в семиотическом
плане, используя чертежи, расчеты и другие знаковые средства (макеты, графики, фото и т. п.). Его обращение к объекту (прототипу
или создающемуся объекту) может быть только эпизодическим и
опосредованным (т. е. опять-таки выведенным на уровень знаний,
чертежей, расчетов).
23
3) Для проектирования характерны определенная логика действий и определенные возможности, недостижимые вне этой деятельности. Так проектировщик может совмещать и примерять противоположные или несовпадающие требования к объекту; разрабатывать отдельные планы и подсистемы объекта, не обращаясь определенное время к другим планам и подсистемам; описывать независимо друг от друга вид, функции, функционирование и строение
объекта и затем совмещать их; разрабатывать (решать) различные
варианты объекта (изделия) и его подсистем, сравнивать эти варианты; «вносить в объект» свои ценности».1
С возникновением проектирования изготовление механизма разделяется на две взаимосвязанные части: интеллектуальное (знаковое) изготовление изделия (собственно проектирование), позволяющее решить его оптимальным образом, минуя пробы в материале,
и изготовление изделия по проекту (стадия реализации проекта).
Позднее отработанные на практике и в теории способы и принципы
проектирования начинают переноситься и на другие сферы человеческой деятельности, трансформируя их. Возникают градостроительное проектирование, дизайнерское, эргономическое, организационное проектирование и другие его формы.
Важнейшее основание эффективности проектирования – возможность в ходе проектирования не обращаться к создаваемому в
материале объекту, к испытанию его свойств и характеристик на
практике. Эта фундаментальная особенность проектирования обеспечивается с помощью знаний (научных, инженерных или опытных), в которых уже установлены как основные, обращающиеся в
проектировании функции и конструкции, так и отношения, связывающие функции с конструкциями. При этом под функцией в проектировании понимается не математический способ описания идеального объекта инженерной науки, а специфическое требование к
механизму, определяемое целью его изготовления, т. е. потребностью, которой он должен удовлетворять. «Знание о соотношении
структурных и функциональных особенностей объектов, – как указывают Б. И. Иванов и В. В. Чешев, – является в то же время основным условием проектировочной деятельности. По внешней функции объекта строится цепочка действий внутри объекта и определяется морфологическая структура, в которой такая последовательность осуществима»2.
1 Милёхина
Е. В. Философия техники: история и современность. С. 168–169.
2 Иванов Б. И., Чешев В. В. Становление и развитие технических наук. Л., 1977. С. 61.
24
Проектирование, по существу, выходит за пределы традиционной инженерной теории, поскольку предметом проектирования более не являются исключительно механизмы, напротив, в поле деятельности проектировщика попадают самые разнообразные объекты (от систем управления дорожным движением до разнообразных
форм регулирования социальных отношений). При этом проектная
деятельность в этом случае предполагает свободное использование
разнообразных схем и моделей системного анализа, вне какой-либо
их чётко очерченной иерархии, как это имело место в классической
инженерной теории. Порядок их использования и ранжирования
устанавливается непосредственно применительно к конкретному
объекту.
Проектные модели, например, системотехнические1, учитывают не только «множество ориентированных на потребности, искусственных, предметных образований (артефактов)», но и «множество
человеческих деятельностей и устройств, в которых эти артефакты
возникают, а также множество человеческих деятельностей, в которых эти артефакты применяются»2. Иными словами, проектирование включает в систему технологии структуру «человек – техническая система – действующее окружение». Такая схема позволяет
преодолеть разрыв между идеальными функциональными популяциями механизмов, производимыми в классической инженерии, её
идеальными объектами, и функциями, как операторами реальных
потребностей, существующих в реальности, либо тех, что могут быть
произведены исходя из идеальных моделей системотехнического
проектирования. Как замечает Г. Рополь, ограничение классического инженерного типа модели сказывается именно в условиях её
«возникновения, а именно, когда эта модель технической системы
прикладывается к формулированию постановок конструкторских
задач. В качестве функции технической системы предварительно
определяется лишь то преобразование, которое осуществляется инженерными средствами, и вообще не следует систематически ставить перед собой вопрос, почему эта функция вычисляется именно таким образом, но не ограничивается как-то по-иному. Другими
словами, этот тип модели совершенно не дает возможности систематически обосновывать конструкторские задачи, так как они с само1 См.: Гуд Г.-Х., Макол Р. Э. Системотехника: введение в проектирование больших систем. М., 1962.
2 Рополь Г. Моделирование технических систем // Философия техники в ФРГ
М., 1989. С. 324.
25
го начала рассматриваются так, как будто бы они упали с небес. Тем
самым, однако, важнейший шаг технического творчества лишается возможности систематического применения своих приемов: ведь
изобретение заключается не только в том, чтобы для заранее данной
функции указать новую приборнотехническую структуру, а прежде
всего в том, чтобы открыть новые функции, которые можно было
бы осуществить с помощью инженерных средств. К таким важным
открытиям новой функции принадлежит, например, холодильная
машина, для которой сначала вообще была определена полностью
новая функция – лишить определенное пространство тепла с помощью технических средств. Когда сделано открытие функции, можно в рамках научно-технического типа модели искать структурные
и конструктивные идеи. Однако само открытие функции остается в
этом пространстве неосуществленным и необоснованным»1.
Подобная свобода инженерного творчества, очевидно, является
важнейшим условием функционирования современного «общества
потребления», поскольку в сферу проектирования вовлекается не
только процесс удовлетворения уже имеющихся потребностей, но и
создание новых. По сути, системотехническое проектирование обнаруживает границы возможной механизации мира и составляющих его элементов. С этой точки зрения, как раз, и упраздняются
традиционные различия между «природой» и «механизмом», «естественным» и «искусственным». На их место вступает иное философское различие между «свободой» и «необходимостью». В той мере, в
какой объект проектирования способен вести себя как «свободная
сущность», а именно так поступает сам «проектировщик», он выпадает из рамок, приписываемых ему «механических определений».
Проектирование, о чём уже шла речь, будучи формой технологической деятельности, оторванной от опыта, и в тоже время посредством системы знаний способной его моделировать, производя
в реальности запланированные эффекты, уже само по себе является
элементом инженерного эксперимента. По существу, инженерный
эксперимент в проектировании разворачивается в наиболее полной
мере, достаточно только исполнить проект в реальности. Поскольку проектирование касается человекомерных структур мира, возникает иллюзия отсутствия в проектировании классической формы технического эксперимента, неизменно определяемого исходя
из представления об идеальных условиях, в которых он осуществляется, конструирование которых и обеспечивает возможность его
1 Рополь
26
Г. Моделирование технических систем. С. 325.
бесконечного воспроизведения. Действительно непосредственное
влияние на человека неизбежно влечёт необратимые последствия
в структуре его социально-экономических ориентаций, поскольку
воздействует на сферу его потребностей. Однако и в данном случае
речь идёт о структуре повторения. Просто в каждом случае реализации идеальной проектной модели, в качестве такого случая выступает отдельный индивид, а не моделируемый предмет неодушевлённой природы. Именно отдельный индивид оказывается идеальным объектом эксперимента по производству определённой потребности. При этом товар, который её производит и удовлетворяет, по
существу, становится в случае успеха эксперимента формой существования данного индивида. По такой модели строится любая маркетинговая компания представления и реализации нового товара,
посредством которого реализуется потребность.
Инженерный эксперимент изначально имел подобную форму.
Паровоз, как и атомная энергетическая станция всегда были ориентированны на реализацию определённой потребности максимально эффективным образом. Но это же можно сказать и в отношении
любой, даже самой примитивной техники и всех видов рецептурнотехнического знания. И в этих случаях мы имеем дело с удовлетворением потребности техническим способом. Более того, часто потребность не только удовлетворяется, но и формируется либо как
частный вид уже имеющейся потребности (например, новые выделенные посредством искусственной селекции зерновые культуры,
впервые полученные в ходе так называемой «неолитической революции» при переходе от скотоводства к земледелию), либо в виде совершенно новых потребностей (например, возникновение письменной культуры).
С этой точки зрения просто невозможно провести какого-либо существенного различия между формами технологии и соответственно инженерного эксперимента. Все они нацелены на человека, как
конечный адресат, в возможности поддающийся механической манипуляции посредством создаваемого инженером механизма, который в такой структуре изначально имеет товарную форму. Скажем
для экономического эксперимента именно в этом смысле деньги,
как специфический механизм экономического обращения, оказываются товаром. В социальном эксперименте в качестве механизма,
запускающего его реализацию, оказывается вообще любой культурный предмет или условие (например, содержание группы людей
в информационной изоляции), имеющие или способные приобрести
(в случае если они могут эффективно удовлетворить какую-либо по27
требность) символическую ценность. В этом социальный эксперимент вообще не отличается от психологического эксперимента, поскольку нацелен на испытание и даже трансформацию системы
смысловых значений и связанных с ними потребностей конкретного индивида или групп индивидов. При чём во всех случаях мы будем иметь дело с артефактами, воздействующими на структуру потребностей индивида.
По существу, различие между сферами технологического эксперимента в структуре «общества потребления» возможно только на
основе различения меры удалённости той или иной технологии от
потребителя. С этой точки зрения инженерная деятельность по созданию механизма производства товара и самого товара оказывается
наиболее удалённой от адресата. Далее она включается в цепочку
экономического обмена произведённым товаром и средствами производства. И, наконец, в социально-психологическом эксперименте
(последствия воздействия товара, или его отсутствия, на адресата)
непосредственно доходит до потребителя. В проектировочной фазе
развития инженерной теории, таким образом, осознаётся возможность контроля и регулирования одновременно всех этапов описанного процесса.
Однако было бы наивным полагать, что подобное осознание комплексных возможностей технического воздействия является исключительной прерогативой современной технологической цивилизации. Здесь уместно вспомнить прекрасный анализ социальных
техник контроля, проведённый Л. Мэмфордом, и его теорию Мегамашины, механического типа социально-экономического устройства общества, истоки и первые примеры которого он находит в архаичных цивилизациях Древнего Востока.1 По видимости, следует
согласиться с тем, что современное социально-правовое и философское осознание техники, в качестве глобальной проблемы человеческого существования, обусловлено не столько особенностями эпистемологического определения современной технической практики, сколько глобальными для человечества и среды его обитания
масштабами её воздействия. Иначе говоря, с нашей точки зрения,
общее сущностное определение когнитивной формы технической
практики не имеет исторических вариаций: исторически вариативны конкретные формы технического знания, т. е. его источники.
Соединение научной теории и технической практики, произошедшее в науке Нового времени, и его последствия, с этой точки зрения
1 См.: Мэмфорд
28
Л. Миф машины. М., 2001.
не могут быть описаны в терминах противоположности случайного
и необходимого. Это событие, определившее облик современной цивилизации, имеет место как таковое.
В сказанном нетрудно убедиться, если рассмотреть, прежде всего, предметную сторону эпистемологического определения технического образа действия. С нашей точки зрения её сущность заключается в следующих принципиальных определениях.
1) Технический образ действия строится по форме технического императива умения. Иными словами, механизм осуществления
технического действия (либо механизм при помощи которого оно
осуществляется, что предполагает механизм правильной эксплуатации данного механизма) должен соответствовать критерию целерациональности, т. е. требованию максимальной эффективности
осуществления данного действия. Необходимо отметить, что подобный технический механизм является ни чем иным, как материализованной формой знания о правильном порядке манипуляции над
природным объектом, т. е. преобразования его в соответствии с проектной целью, заданной осуществляющим техническое действие
субъектом. При этом, во-первых, механизм действия или действующий механизм, в котором воплощено техническое знание, в своём
общем определении совершенно не зависит от степени его сложности, от того совершается действие руками, при помощи объективированного машинного механизма (здесь требуется соответствующее
знание-умение по его эксплуатации), одним субъектом или многими. С точки зрения эпистемологического определения сущности
технической практики, т. е. требования целевой эффективности
технического действия, как средства достижения заданной цели,
архаичный ритуал или орудийная деятельность первобытных охотников ничем не отличаются от сложных системных манипуляций
современных инженеров-проектировщиков. Во-вторых, когнитивная определённость технического действия в её общем определении
не зависит от характера источника получения знания, т. е. от того
является ли оно результатом случайного опыта, метода проб и ошибок (рецептурно-техническое знание) или от сознательного применения физико-математических и химических методов научного исследования к инженерной практике. Это обстоятельство подтверждается выше проделанным нами анализом исторического формирования познавательных стратегий технических наук. Все они, в
конечном счёте, создавались по образцу естественно-научных дисциплин знания (и в теоретическом, и в институциональном аспекте), посредством применения научных методик к техническим про29
блемам и предметам, там, где метод проб и ошибок был неэффективен. В-третьих, само определение конечного объекта технической
манипуляции как природного объекта в случае технического действия, является исключительно результатом наивного онтологического представления о том, что техническое действие или продукт
являются чем-то искусственным в противоположность естественности первоначального состояния предмета. На это указывают даже
исторические примеры. Так, при последовательном развитии креационистской онтологии (средневековье), приходится признать, что
весь мир есть искусственное образование. Разница между искусственным и естественным определяется с позиции конечного субъекта технического творчества – для человека творение его рук и ума
есть результат искусства, напротив естественно созданное богом
или природой. Т.е. естественно лишь то, что не создано им самим.
2) Далее, цель технической практики определяется потребностью, опять же вне зависимости от, того каким образом получается
техническое знание и какова степень его сложности. При этом техническое знание как форма практики неизбежно несёт на себе отпечаток эксперимента, при том, что в качестве знания (теории) оно,
как раз, отрицает свой экспериментальный характер. Даже естественнонаучное знание, предполагающее экспериментальное подтверждение законов природы и обязательное качество бесконечной
воспроизводимости любого научного эксперимента, вовсе не нуждается для своего развития в постоянном воспроизведении уже полученных экспериментальных знаний, разве что в демонстрационных
и педагогических целях. По существу, как форма знания правильного порядка манипуляций в целях преобразования объекта технических манипуляций, техническая практика стремится к механической рутинизации собственного процесса. В этом смысле в технической практике постоянно воспроизводятся начальные условия
эксперимента, но последний теряет свой инновационный смысл, т.
е. момент изобретательской деятельности. Данное обстоятельство
характерно и для архаичного ритуала, и для сложной машинной
техники и её эксплуатации, и для современных наукоёмких технических продуктов, например компьютерной техники (в компьютере и компьютерных программах механизированы все доступные
механизации интеллектуальные функции). Это связанно в первую
очередь с системным требованием, характерным для всякой формы
знания: коммуникация элементов системы возможна только при
условии адекватного ответа одного элемента системы на вызов другого элемента. Иными словами система способна функционировать
30
только при условии наличия артикулированных форм взаимодействия её элементов, а для этого требуется квантификация возможных реакций на определённые сигналы внутри системы, сужающая
поле возможных реакций до ожидаемых.1 Напротив, являясь практикой, т. е. протекая на фоне незнания, всякое техническое действие неизбежно связано с экспериментом. Только на уровне субъективного представления, ограничивающего техническое действие
исключительно областью применения адекватных средств для достижения поставленных целей (это, как уже было показано выше,
объективная характеристика технической практики), эксперимент
сводится в техническом образе действия к моменту изобретения
техники (средства), и процессу технического обучения. В этом случае в позиции экспериментатора неизменно оказывается только обучающийся.
3) Объективно экспериментальный характер технической практики, как мы видели, всегда обнаруживается в виде её непредсказуемых последствий, выходящих за пределы целерационального
определения конкретной технической практики, т. е. на уровне систематической связи потребностей и наличия или отсутствия достаточного количества средств (действующих техник) для их удовлетворения. В этом смысле техника является техникой, только если она
работает: так автомобиль в отсутствии топлива уже не техническая
вещь, а археологический экспонат, артефакт, заключенный в прошлом, а не в настоящем технического действия. В качестве экспериментальной практики техническое действие объективно заключено
в настоящем времени, т. е. объективно ограничено временем своего
протекания, теми начальными условиями конкретного технического действия, которые реализуются в соответствующем ему техническом механизме действия или действующем механизме. Иначе говоря, оно всегда сигментированно в соответствии с целями, выражающими конкретные потребности, которые оно удовлетворяет здесь
и теперь таким-то и таким-то образом. Именно поэтому систематическая связь потребностей в реальном процессе их удовлетворения
выходит за пределы конкретной технической практики (и знания в
ней реализуемого) именно в моменте целерациональной эффектив1 Общие принципы информационного системного подхода разработаны Норбертом Винером и Людвигом фон Берталанфи. См.: Винер Н. Кибернетика, или управление и связь в животном и машине. М., 1968; Винер Н. Кибернетика и общество.
М., 1958. Образцовый вариант применения системного подхода по отношению к социальным системам представляют собой работы Никласа Лумана. См: Луман Н. Общество как социальная система. М., 2004; Луман Н. Власть. М., 2001.
31
ности конкретной технической практики. Т.е. экспериментальный
характер технического действия выходит за пределы конкретного технического знания. Связь потребностей в системе определяет
исключительно среду протекания технического действия, в конце
концов, условия, при которых конкретная техническая практика
лишается своей сущностной характеристики – осуществления в настоящем времени (момент историчности конкретных форм технического знания, и конкретных механизмов).
4) Как таковой конкретный механизм (техника) действия в его
предметном определении через потребность существует как бы в
двух временах. С одной стороны в обратимом времени повторения,
или бесконечного возобновления его работы, постоянного механического, и поэтому предаваемого забвению, воспроизведения начальных условий технического эксперимента. С другой, – в необратимом времени эксперимента, отрицаемого конкретным техническим знанием, его обратимым характером, поскольку оно основано
на бесконечном повторении правильного порядка действий. Причина подобной временной дихотомии в эпистемологическом определении технической практики является следствием её изоморфизма
по отношению к конкретной потребности. Механизм не существует
вне пределов конкретного человеческого желания. Механизм должен, по собственной идее, служить вечно, как и человек хотел бы
вечно хотеть. Именно поэтому механизмы одного вида всегда взаимозаменимы, как и люди, в той мере в какой их практика механизирована.
Именно в этом смысле единственной формой различения технологий остаётся их предметная определённость. Механизм как предмет инженерно-технической деятельности, может служить средством в любого рода соответствующей его назначению практической деятельности. В качестве такового он остаётся механизмом,
материальной вещью, произведённой искусственным образом, и в
этом смысле непосредственно зависим от своего воплощения в материи (порядке действий, в том числе чисто вербального характера, или машинной конструкции). В качестве материальной вещи он
способен существовать вне зависимости от экономической, социальной или психологической реальности, поскольку непосредственно
воздействует на потребность, будучи её идеальным коррелятом. Например, автомобиль есть средство передвижения и в этом качестве,
будучи формой удовлетворения потребности, он вовсе не является
ни товаром, ни знаком социального статуса. Как таковой механизм
требует экспериментальной проверки, навыков собственного произ32
водства и использования, которые также приобретаются потребителем в эксперименте, т. е. в действительности воспроизводимом,
соответствующем идеальным правилам эксплуатации использовании.
В этом качестве средства любой механизм (техника) является
специфическим медиумом1 разнообразных практик (экономических, социальных, психологических, культурных), также носящих
экспериментальный характер, и нуждающихся в особых средствах
своего осуществления, технически согласуемых с присущими им
целями. Как раз с этой точки зрения целостное поле потребностей,
удовлетворяемых посредством технической практики, и соответственно поле непредсказуемых последствий воздействия конкретных технических практик, принципиально расположено за пределами её предметного эпистемологического определения, развёрнутого нами выше. В этом смысле техническая практика (техника)
приобретает коммуникативное значение, однако исключительно
в аспекте её инструментального определения в качестве средства,
носителя смысла иных практик. Данная характеристика технической практики выразительно представлена Д.В. Ефременко: «Говоря об изменениях самой техники, природы и общества, необходимо
обратить внимание на отличие результатов технической деятельности от ее воздействий и последствий. Результат есть реализованная цель, итог некоторого целесообразного действия, полное или частичное достижение того положения вещей, которое мыслилось изначально (например, в техническом проекте). Помимо результата,
с течением времени выявляется серия воздействий и последствий,
из которых часть можно было предвидеть в замысле целесообразного (инструментального) действия, тогда как другая их часть характеризуется как вторичные, побочные или непредвиденные последствия. Последствие, таким образом, есть изменение реальности по
причине инструментального действия, которое не было целью этого
действия и которое может обнаруживать себя до и после достижения результата. Иначе говоря, сфера последствий даже после дости-
1 Термин «медиум» применительно к технике впервые использовал Вальтер Беньямин. См.: Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости // Киноведческие записки. Вып. 2. М., 1989. См. также: Бехманн Г.
Техника как медиум – конструктивистское понятие техники // XXI век: будущее
России в философском измерении. Второй Российский философский конгресс. Том.
1, ч. 2. Екатеринбург, 1999; McLuhan, M. The Medium is the Massage: An Inventory
of Effects. New York: Bantam, 1967.
33
жения результатов остается сферой неопределенности, сферой возможностей и рисков.
Категории «результата» и «последствия» выражают два важнейших аспекта технической деятельности – целерациональность
и коммуникативность. Последний аспект, в котором обнаруживается близость техники и знаковых систем, следует рассматривать в
плане воздействия технического развития на процессы социальной
коммуникации. Иначе говоря, техника понимается нами не как
объект, противостоящий субъекту, и не как противоположность
естественного искусственному (сейчас грани между тем и другим
все более стираются), но как медиум, активная окружающая среда, в которую человек погружен и частью которой он во все большей
степени становится. Можно сказать, что эта среда не просто активна, но агрессивна, что она поглощает и подменяет собой природную
окружающую среду, а также воздействует на общество и происходящие в нем процессы.
Понимание техники как медиума означает, что техника (техносфера) не только не является обособленной от социальной системы,
но и не может рассматриваться в качестве автономной подсистемы,
подобно науке, экономике или политике. Миссия техники заключается в ином. Техника выступает в качестве коммуникативной
связующей ткани, воспринимающей исходящие от подсистем общества или от отдельных социальных акторов импульсы. Но техника – это активный медиум, способный не только воспринимать,
но и аккумулировать, преобразовывать, ретранслировать эти импульсы, придавать новое качество и иной темп социальной коммуникации. Технике присуща динамика, создающая впечатление об
автономии и эволюционном характере технического развития. Однако это только впечатление, поскольку технические артефакты и
технологии, абстрагированные от социального контекста их применения, – всего лишь потенциальные функции, тогда как реальная
функция связана с конкретным, социально обусловленным способом применения»1.
Следует подчеркнуть, что техническая практика и воплощённое
в ней техническое знание являются только «потенциальной функцией» коммуникации, поскольку не обладают субъективной размерностью переживаемого субъектом практического действия смысла.
Целерациональная эффективность технического действия, как коррелят потребности, так же как и сама потребность в той мере, в ка1 Ефременко
34
Д. В. Введение в оценку техники. М., 2002. С. 94 – 95.
кой она может быть сведена к процессу её механического удовлетворения, являются лишь внешними предметно объективированными определениями практического действия. В качестве нормативного системного требования эффективной артикуляции действия
в случае технической практики, и психофизической и культурной
предрасположенности в случае потребности. Именно поэтому в отношении механизма (техники) закономерен вопрос «для чего?», а в
отношении потребности – «ради чего?» Совершенно очевидно, что
переход от первого практического вопроса к вопросу о смысле практики для человеческого индивида, обладающего сознанием, целями и ценностями, неизбежен. Данный этический вопрос есть вопрос
о человеческом смысле техники и нормативно-этических границах
её использования. В этом смысле техническое действие, будучи инструментальным, также, как и в случае с коммуникацией, не выражает и смысла инструментального действия. Специфическим определением инструментального действия является «воля к власти»1,
но данный смысл, также выходит за пределы технического действия, поскольку предполагает субъекта его переживающего.
По существу стремление к эффективности действия, всегда играет подсобную роль в отношении смыслового определения потребности, а последнее, с одной стороны, зависит от соответствующих
отдельным потребностям сфер социальных связей, подсистем общества. И с другой стороны, от чисто человеческой претензии на
самостоятельность собственной позиции в мире, на признание его
творческой способности существовать на собственном основании, в
том числе изобретать технические механизмы. Именно данной претензии непосредственно противоречит машинный характер техники. Человеку свойственно стремиться к эффективности собственной практики, но он вовсе не желает быть предметом технических
манипуляций. Именно в этом смысле основное требование которое
предъявляет человек к технике – её надёжность, неспособность к
обману. Но практически получается, что, создавая и эксплуатируя
технику, он обманывает сам себя, становясь предметом манипуляций других людей и манипулируя ими, что неоправданно этически,
либо объектом воздействия непредвиденных последствий собственной деятельности.
1 Исторические коллизии инструментальных импликаций практического смысла в современных философских концепциях подробно обсуждает Юрген Хабермас
в своей знаменитой работе «Философский дискурс модерна». См. русский перевод:
Хабермас Ю. Философский дискурс модерна. М., 2003.
35
Именно поэтому наибольшей внутренней ценностью для человека обладают те виды практики, в которых техническое умение
в наименьшей мере поддаётся механическому воспроизведению, и
которые в этом смысле могут служить основанием его собственной
исключительности, если он их способен осуществлять на высоком
техническом уровне. В эту область входят все виды искусства, а также творческий момент (открытие, изобретение) всякой деятельности, в том числе и технической. Данная констатация переводит осуществляемое нами эпистемологическое исследование технической
практики к рассмотрению её субъектной стороны.
Эпистемологический анализ субъектной стороны
технической практики
Для технической практики и соответственно эксперимента характерно объективное разделение её креативного и технического
моментов, субъектной и предметной стороны технического знания.
В эпистемологическом смысле это означает, что целостная взаимосвязь потребностей, в виде которой обнаруживается смысловое
целое бытия как отдельного человека, так и человечества в целом,
находится за пределами когнитивной структуры всякого конкретного целерационального технического действия. Иными словами,
его собственные начальные условия (свойства предмета и порядок
манипуляций над ним) могут быть воспроизведены только в предметной форме, и при том, как конкретная часть более широкой целостности. В этом смысле техническая практика всегда конкретна и
всегда является отдельным элементом целого, а не целым.
Данное положение имеет, по меньшей мере, два следствия для
эпистемологического анализа субъектной стороны технической
практики и технического эксперимента.
1) Техническая практика сама по себе не обладает размерностью
смысла и, следовательно, зависит от целостного смысла осуществления всех возможных человеческих практик. Как следствие рациональный критерий современной технической практики, эффективность которой ставится в зависимость от математического идеала достоверности знания современных естественных наук, ограничивает
возможности прогнозирования последствий воздействия техники
возможностями достижения целостного знания о природе вещей в
естествознании. Забегая вперёд можно сказать, что невозможность
достижения данного идеал целостного непротиворечивого знания
математически доказана. И, следовательно, возможности матема36
тически точного научного прогнозирования последствий технической деятельности ограничены содержанием знания, воплощённого
в конкретных технических механизмах. При этом точное измерение
воздействия применения той или иной техники также ограничено
морфологическим характером систем, на которые это воздействие
распространяется. Математически строгое знание возможно только
о простых системах с линейным протеканием процессов (описываемых линейными дифференциальными уравнениями).1
2) Смысл конкретной практики требует технической артикуляции. Это – материальное условие его понимания. Как таковая техника артикуляции смысла нормативна, т. е. критерий эффективности техники имеет нормативное определение. С этой точки зрения даже рациональный критерий математической достоверности
для современной техники имеет нормативное значение социального консенсуса о границах технической эффективности. Проблема
прогнозирования воздействия техники в сложных общественных
системах возникает на уровне технической артикуляции норм права (писанного и неписанного). Нормы права выражают целостный
этический смысл бытия человека, как социального существа. Однако правовая нормативная артикуляция данного смысла, не говоря
уже о процедурных аспектах исполнения законодательно фиксированных правовых норм, сама может быть истолкована как форма
идеологической манипуляции2, т. е. как сознательный или бессознательный социальный эксперимент, элементом которого является развитие современных технологий. В связи с этим возникает
проблема определения границ идеологического воздействия разнообразных форм современной техники, т. е. проблема его этических
границ.
Описанные условия составляют проблемное поле эпистемологического анализа субъектной стороны технической практики и технического эксперимента.
Итак, как нами было показано, начальные условия технической
практики могут быть воспроизведены только в предметной форме,
и при том, как конкретная часть более широкой целостности. Применительно к технической деятельности это также означает, что
1 См.:
Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986.
этом см. уже ставшие классическими программные работы Мишеля Фуко
и Пьера Бурдье: Фуко М. Воля к знанию // Фуко М. Воля к истине. М., 1996; Фуко
М. Порядок дискурса // Фуко М. Воля к истине. М., 1996; Бурдье П. Практический
смысл. СПб., 2002.
2 Об
37
всякий технический механизм (техника), в качестве практического
средства, которым владеет субъект деятельности, определяется следующими характеристиками.
1) Всякий технический механизм и знание в нём заключённое,
нуждается во внеположенном ему предмете, в качестве материала для технических манипуляций. При этом конечным предметом
данных манипуляций оказывается потребность, т. е. человек, который ею обладает. Именно к констатации данного факта, сводится
определение техники, как средства преобразования энергии: техническое действие преобразует сырьё (разнообразные вещества и материалы) в предмет потребления, независимо от того насколько сложна цепочка преобразований.
2) Смысл существования технического механизма внеположен
техническому механизму. Более того, технический механизм может
функционировать безотносительно к смыслу собственного функционирования. Это специфическое свойство техники рассматривается
многими философами и социологами (Т. Адороно, М. Хоркхаймер,
Г. Маркузе, М. Хайдеггер, Ж. Бодрийяр, Ф. Хайнеманн, Ю. Хабермас и др.) в качестве важнейшего условия процесса «отчуждения»
человека от сущностных оснований формирования субъективной
идентичности. Социальное отчуждение как процесс с этой точки
зрения представляет собой соединение двух взаимосвязанных явлений: процесса разрушения механизмов открытой (свободной) коммуникации с одной стороны и возрастания власти техники над человеческой личностью с другой.1
3) Будучи закрытой системой, технический механизм, является системой воспроизводства знания в нём заключённого. Соответственно данное знание также заключено в собственных пределах,
т. е. является знанием о начальных условиях воспроизводства данного конкретного механизма (техники). Чем и вызвана невозможность предусмотреть отдалённые последствия применения данной
1 Концепция технического «отчуждения» восходит к социологической концепции «отчуждения» К. Маркса. См.: Маркс К. Экономическо-философские рукописи
1844 года // Маркс К. Социология. М., 2000. Анализ роли машинной техники в капиталистическом производстве проделан К. Марксом в XIII главе «Капитала». См:
Маркс К. Капитал. Гл. ����������������������������������������������������������������
XIII������������������������������������������������������������
// Маркс К., Энгельс Ф. Избр. соч.. Т. 7, М.,1987. См. также: Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика просвещения. М., 1996; Маркузе Г. Одномерный человек // Маркузе Г. Одномерный человек. Эрос и цивилизация. М., 2000;
Сколимовски Х. Философия техники как философия человека // Новая технократическая волна на Западе. М., 1988; Кальной И. И. Отчуждение: истоки и современность. Симферополь, 1990.
38
конкретной техники: точное знание о её воздействии не выходит из
границ знания её рабочих параметров и характера преобразования
сырья ею осуществляемого.
Нетрудно заметить, что между основными характеристиками техники и основными характеристиками потребности имеется
структурное подобие. Потребность также предполагает внеположеный ей предмет, посредством которого может быть удовлетворена;
смысл удовлетворения потребности ей внеположен; начальные условия воспроизводства потребности (собственно желание) заключены
в самой потребности – невозможно захотеть что-либо захотеть, но
возможно стимулировать потребность посредством предмета.
В сравнении с техникой, смысл, средством выражения которого
она оказывается, обладает прямо противоположными характеристиками.
1) Смысл не нуждается во внеположенном ему предмете. Иначе
говоря, он сам является источником энергии, т. е. будучи выраженным, смысл способен оказывать воздействие на того, кто его понимает. Технически артикулированный смысл может быть понят, только если он уже понятен адресату, т. е. если адресат посредством восприятия материальных элементов, артикулирующих части смысла
сообщения, способен на собственном основании (предваряющее понимание смысла) понять целое сообщения, его целостный смысл.
Данная проблема в научной литературе обычно описывается как
парадокс «герменевтического круга» понимания.1
2) Как таковой смысл существует на собственном основании, и
при этом нуждается в средствах своего выражения. Однако необходимость средств выражения смысла, не делает его менее самостоятельным. Любого рода артикуляция знания (в том числе в естественном языке), предполагает наличие понимающего его смысл
адресата, т. е. человека. Только тогда некоторое знание, представленное в сообщении, становится «знанием» в собственном смысле
этого слова. Прекрасным примером в данном случае может служить
теория информации, в рамках которой информация рассматривается именно в качестве специфической техники передачи сообщения.
По словам Умберто Эко: ««информация» имеет косвенное отношение к содержанию сообщения, к тому, что мы из него узнали. Ведь
для теории информации не представляет интереса, о чём говорится в сообщениях, о числах, человеческих именах, лотерейных билетах или графических знаках. В теории информации значимо чис1 См.:
Гадамер Г.–Г. Истина и метод. М., 1990.
39
ло выборов для однозначного определения события. И важны также альтернативы – которые на уровне источника – представляются
как со-возможные. Информация – это не столько то, что говорится,
сколько то, что может быть сказано. Информация – это мера возможности выбора»1. Потенциальный характер информации, как
когнитивного элемента (важнейшего для современной формы технологии2) технической практики, только ещё более проявляет эпистемологически потенциальный характер всякой техники.
3) Смысл является открытой системой. Всякое конкретное смысловое значение представляет всю целостность возможных смысловых значений, а именно форму и акт возможного понимания. Иначе
говоря, смысл отсылает к форме понимания, оказываясь не только
условием любого рода интерсубъективного взаимодействия (этический смысл общности), но и исследования природы. Возможность
разговора определяется в этом контексте не конкретными значениями символических (речевых, мимических, технических в широком смысле) актов, а формальным условием внимания, представлением о том, что нечто (какое-либо явление) может быть понято,
т. е. имеет размерность смысла. То же формальное условие понятности феномена должно соблюдаться и в научной практике. В формулировке М. К. Мамардашвили данное условие, которое он называет «принципом понятности мира», описывается следующим образом: «Принцип понятности мира предполагает следующее: чтобы
мы могли понимать мир, в нём должны выполняться предпосылки
самого существования человека, понимающего этот мир. То есть научное высказывание предполагает некоторое исходное и первичное
сращение человека с миром; что мир сам содержит в себе предпосылки существования такого существа, которое этот мир может познавать и иметь о нём знание»3. Именно поэтому смысл обнаруживается только в конкретном акте понимания. Он по условиям своего существования может только обнаруживаться, открываться, в
тот момент, когда условия его понятности и условия его выражения
1 Эко
У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию. СПб., 2004. С. 53.
основополагающие для концепции «информационного общества» работы:
Белл Д. Социальные рамки информационного общества // Новая технократическая
волна на Западе. М., 1986; Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. М.,
1999; Тоффлер А. Третья волна. М., 1999; Тоффлер А. Шок будущего. М., 2003; Дайзард У. Наступление информационного века // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986; Лиотар Ж-Ф. Состояние постмодерна. СПб, 1998.
3 Мамардашвили М. К. Введение в философию // Мамардашвили М. К. Необходимость себя. М., 1996. С. 75.
2 См.
40
(техника) совпадают, т. е. когда совпадают субъектная и предметная
стороны знания. Как таковой смысл представляет собой форму любого рода креативности, т. е. является актом и формой включения
человека в порядок понимания вещей мира. В этом качестве смысл
противоположен механическому повторению и простому техническому воспроизводству.
Смысл является непосредственной границей разворачивания феноменов построенных на принципе воспроизведения (техника), будучи при этом условием их обнаружения и познания. Именно поэтому фиксированное в артефакте практической деятельности знание теряет значение вне своих смысловых границ. Например, алхимическое знание или первобытный ритуал, стали недоступны для
понимания постольку, поскольку утрачен целостный смысловой
контекст практики, в которой они применялись. Как следствие начальные условия бытия смысла не обладают формой знания, т. е. не
могут быть воспроизведены по желанию субъекта знания. Соответственно всякая практика осмысленна именно в той мере, в какой
она невоспроизводима. Именно в этом контексте современные наука
и техника осуществляются в качестве осмысленной практики постольку, поскольку существуют в режиме перманентного производства индивидуализированных (на уровне исследований отдельных
учёных, научных коллективов и даже научного сообщества в целом1) актов открытия и изобретения нового знания. Напротив, архаичный ритуал или формы повседневного взаимодействия осмысленны постольку, поскольку историческая жизнь коллектива редуцируется и одновременно расширяется до ахронного обнаружения
акта присутствия смысла в его целостности, их мифологического
истока, в качестве которого, как раз, и выступает некое техническое
открытие (культурное изобретение, творение мира, акт профессионального выбора для современных практик повседневности). В этом
случае воспроизведение знания приобретает магический смысл его
нового открытия, циклического возвращения к мифическому началу смысловой идентичности осуществляющего практику субъекта,
его жизненному этосу.
1 В этой связи актуализируется представление Эдмунда Гуссерля об идеале познания, реализуемом научным сообществом, как идее существования европейского
человечества. По его мнению, утрата представления о данном идеале, как смысловом основании научной практики, обуславливает кризис европейской науки и философии. См.: Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия // Гуссерль Э. Философия как строгая наука. Новочеркасск, 1994; Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трнсцендентальная феноменология. СПб., 2004.
41
Как таковой смысловой горизонт практики обнаруживает её экспериментальный характер. Экспериментальность характеризует
момент креативности практики, т. е. момент её осмысленности, непредустановленности оснований и последствий практического действия, и соответственно момент практической свободы его субъекта.
Наиболее отчётливо феномен технической невоспроизводимости, экспериментальной определённости, смысла проявляется в
тех практиках, которые непосредственно направлены на раскрытие функции выражения смысла. Это – практики художественного творчества (художественного эксперимента), «искусства» в современном значении этого слова. Технические правила умения и в
этом роде занятий воспроизводимы и необходимы. И, однако, воспроизведение эстетических правил, не даёт в результате произведения искусства. Так по замечанию И. Канта: «О некоторых произведениях, которые должны были бы хотя бы отчасти, представлять
собой прекрасное искусство, говорят, что они лишены духовности,
хотя с точки зрения вкуса в них нет ничего вызывающего возражения. Стихотворение может быть очень милым и элегантным, но дух
в нём отсутствует. Рассказ – точным и правильным, но лишённым
духовности. Торжественная речь – основательной и вместе с тем изящной, но лишённой духовности. Разговор – часто достаточно занимателен, но дух в нём отсутствует; даже о женщине говорят: она
красива, разговорчива и благопристойна, но в ней отсутствует дух.
Что же здесь понимают под духом?
Дух в эстетическом смысле – это оживляющий принцип в душе.
То, посредством чего этот принцип оживляет душу, материал, который он для этого использует, есть то, что целесообразно приводит
душевные способности в движение, то есть в такую игру, которая
сама себя поддерживает и сама укрепляет необходимые для этого
силы».1
По существу, И. Кант в приведённом отрывке проводит непосредственное различие между духовными и материальными потребностями: первые имеют смысловое (идеальное) определение и поэтому
заключают условия своего бытия (присутствие духа) в самих себе;
вторые имеют свои основания в другом (в технически сформированном продукте потребления – для человека, в предмете инстинктивного желания – для животного). Духовные потребности обнаруживаются в форме вкуса (технических правил способности суждения),
1 Кант
42
И. Критика способности суждения. М., 1992. С. 187.
материальные – как его противоположность, т. е. отсутствие вкуса.
Смысл, как раз, и является идеей заключённой в произведении искусства, тем духом, который объединяет эмпирически доступную
материю художественного предмета (цвета, краски, звуки и т. д.) с
особой идеальной материей смысла. Данная идеальная материя является материей субъективного переживания смысла. Именно поэтому смысл может существовать только в актуальной форме. Данная формулировка неизбежно тавтологична, поскольку способность
реализации смысла и сам смысл (идея) совпадают в едином акте его
выражения, творчестве.
Пример произведения искусства в общей форме приложим ко
всем человеческим практикам. Именно смысл является конечным
принципом их осуществления, поскольку творческое производство
смысла является условием субъективной идентичности (единства
сознания, присутствия духа) как отдельного человека, так и коллектива. Иначе говоря, смысл представляет собой форму практической реализации творческих потенций человека. Именно поэтому человек обнаруживает себя в качестве человека в понимании им
сделанного, в том, что это именно он осуществляет действие, а не
кто-то другой (в случае коллективной практики мы будем иметь дело с сознанием её коллективного единства).
На этом феномене покоится и специфическая диалектика эгоизма и альтруизма человеческой практики, т. е. сознание собственности и его эмоциональный эквивалент чувство собственности. Сделанное (приобретённое) мной или моими предками является «моим» в собственном смысле этого слова. Соответственно, поскольку
формы практики производства, присвоения и дарения собственности разнообразны, как и соответствующие им эмоциональные контексты социальной связи, открывается целое поле исторически и
функционально различных форм практической деятельности. Данное разнообразие, однако, подразумевает целостное единство смысла осуществления человеческих практик на уровне единства субъективной идентичности, как коллективной, так и индивидуальной.
Именно поэтому материальные потребности человека, в отличии от
животного, всегда несут на себе отпечаток смысловой избыточности, умножаются прямо пропорционально увеличению возможности их удовлетворения. Аскетические практики отказа от материального только подтверждают этот тезис. Материальное потребление для человека представляет собой способ подтверждения смысловой определённости его места в мире, несводимый к самим материальным потребностям, т. е. обусловлено специфической духовной
43
потребностью в предметном выражении своей социальной идентичности.
В этой связи характерно, что, по видимости, техническое и научное творчество также имеют единый субъективный источник, особую форму духовной потребности. Так Ян Хакинг в книге «Представление и вмешательство», размышляя об источниках методологии современной науки, показывает, что некоторые характерные
для философской рефлексии определения оснований научной методологии, не вполне соответствуют реальной научной практике.
Методологически важное представление о том, что научная теория
является методическим условием проведения эксперимента, её подтверждающего или опровергающего, является основной формой понимая развития современного научного знания1. Однако, как показывает Я. Хакинг, часто непосредственным источником развития
современных естественнонаучных дисциплин были наблюдения
«поразительных явлений», находивших своё теоретическое объяснение гораздо позже, либо экспериментальная деятельность, направленная вовсе не на подтверждение уже имеющейся теории, а
на то, чтобы понять, как ведёт себя тот или иной предмет наблюдения. При чём, по его мнению, направление движения ума естествоиспытателя, в первую очередь, определяется именно стремлением понять поведение предмета наблюдения, а вовсе не стремлением к подтверждению теории, о чём лучше всего свидетельствует признание
большинством учёных реальности непосредственно ненаблюдаемых
объектов современной физики исходя из возможности моделирования их воздействий. По словам Я. Хакинга: «Существует, конечно,
бессчетное количество объектов и процессов, о которых человечество никогда не узнает. Может быть много таких, о которых мы в
принципе никогда не узнаем. Реальность больше нас. Наилучшее
свидетельство в пользу постулируемого или выводимого объекта
заключается в том, что мы начинаем измерять его или каким-либо
образом понимать его причинные силы. В свою очередь, наилучшее свидетельство того, что мы обладаем этим типом понимания,
заключается в том, что мы можем начать с пустого места строить
машины, которые будут работать достаточно надежно используя ту
или иную причинную силу. Следовательно, лучшим подтверждением научного реализма служит инженерия, а не теория»2.
1 См.:
Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983.
Хакинг Я. Представление и вмешательство. Начальные вопросы философии
естественных наук. М., 1998. С. 280–281.
2
44
Таким образом, прагматически бесполезный интерес к наблюдению и интеллектуальному пониманию природы вещей, оказывается условием практического, и соответственно технически модифицированного, использования полученных о них знаний. Данная
духовная потребность в интеллектуальном понимании составляет
субъективный источник всех форм научного и донаучного знания.
Иллюстрацией этого может служить пример исследования структуры первобытного мышления, проведённого Клодом Леви-Стросом.
В книге «Первобытное мышление» К. Леви-Строс приводит множество свидетельств того, что классификации животных и растений
созданные примитивными народами, соответствующие регионам
их обитания и нашедшие отражение в языках этих народов, гораздо полнее современных научных классификаций, уже в силу того,
что современные языки цивилизованных народов не располагают
соответствующим морфологическим и лексическим аппаратом. К
тому же данные классификации включают не только полезные или
вредные виды, но часто всё их доступное наблюдению многообразие. Как указывает К. Леви-Строс: «Исходя из таких примеров, которые, вероятно, можно позаимствовать во всех регионах мира, мы
легко можем сделать вывод, что виды животных и растений известны туземцам не потому, что они полезны; напротив, их объявляют
полезными или интересными, поскольку ранее они были уже известны. Можно возразить, что такая «наука» не может быть полезной в практическом плане. Но она и не выдвигает на первый план
практическую пользу. Она отвечает интеллектуальным побуждениям, прежде чем или вместо того, чтобы удовлетворять нужды»1.
Далее он следующим образом характеризует субъективную цель
подобной интеллектуальной потребности в классификации: «Вопрос заключается не в знании того, излечивает ли прикосновение
клюва дятла от зубной боли, но, возможно, в определённой точке
зрения: чтобы «совместно действовали» клюв дятла и человеческий
зуб (конгруэнтность, её терапевтическая формула, наряду с прочим, образует и гипотетическое приложение) и чтобы посредством
такой группировки вещей и существ ввести в мир начало порядка. Классификация, какой бы она не была, ценна сама по себе – это
лучше, чем отсутствие всякой классификации»2. В отличии от потребности понять как возможно понимание человеком смысла ми1 Леви-Строс К. Первобытное мышление // Леви-Строс К. Первобытное мышление. М., 1994. С. 120.
2 Там же. С. 120.
45
ра, характерной для философии, или продемонстрировать как это
возможно, чтобы мир наполнился смыслом, характерной для искусства, человеческая интеллектуальная потребность в понимании
мира, таким образом, реализуется исключительно в форме, сколь
угодно гипотетического, знания. Человек, как сознательное духовное существо, просто не способен существовать в совершенно непонятном ему окружении, идентифицировать себя в нём. В результате
интеллектуальная потребность в осмысленном знании оказывается
условием практического овладения миром, в процессе которого полученное знание приобретает характер техники: цель становится
средством её достижения. Что и является специфическим условием развоплощения целостного смысла познания, выражающегося в
дисциплинарно-технической спецификации знания, т. е. в феномене разделения труда1.
Современная наука и техника в данной связи отличается от примитивной мифологической науки и техники, только мерой точности критерия определённости знания, т. е. наличием критерия его
рациональности, выведенного по образцу математической достоверности знания. Как было показано нами выше, современная наука,
основные системные характеристики которой были сформированы
в Новое время, в структурном отношении, как раз и представляет
собой соединение логико-матиматической формы исследования с
формой технического эксперимента, т. е. применение математического аппарата к экспериментальному исследованию природы. Соответственно в современной технике норма рациональности чисто
технического критерия эффективности, характерного для технической практики вообще, определяется критерием математической
достоверности знания, воплощаемого в техническом устройстве.
Как следствие смысловой горизонт современной научной рациональности направляется и одновременно ограничен идеей достижения рационально прозрачной (непротиворечивой) картины мира. В
свою очередь современное техническое знание (особенно отчётливо это проявляется, как мы видели на стадии проектирования) направляется и одновременно ограничено идеей тотального научного
прогнозирования возможностей производства всех возможных видов технических устройств и последствий их использования.
1 Философские и социологические импликации данного процесса в современной
науке и технике великолепно представлены Теодором Адорно. См.: Адорно Т. О технике и гуманизме // Философия техники в ФРГ. М., 1989.
46
Крушение надежд, связанных с возможностью достижения названных целей, произошедшее в XX веке до сих пор определяет состояние кризиса, характерное для самосознания и критической
рефлексии современной науки и техники. По точному замечанию В.
Руднева1, наука XX века сделала три важнейших открытия в области осмысления собственных эпистемологических границ.
1) Действительность шире любой описывающей ее системы.
Этот принцип был доказан Куртом Гёделем в теореме о не­полноте
дедуктивных систем (невозможности полной формализации всей
существующей математики и логического доказательства ее
непротиворечивости).2
2) Поэтому, для того чтобы адекватно описать какой-либо объект
действительности, необходимо, чтобы он был описан в двух противоположных системах описа­ния. Это – принцип дополнительности,
сформулиро­ванный Нильсом Бором в квантовой механике,3 а затем
перенесенный на любое научное описа­ние.4
3) Невозможно одновременно точно описать два вза­имозависимых
объекта. Это – расширенное понима­ние так называемого соотношения неопределенностей Вернера Гейзенберга, доказывающего невозможность одновременного точного измерения координаты и им­
пульса элементарной частицы.5 Философский аналог этого принципа был сформулиро­ван Людвигом Витгенштейном в его последней
работе «О до­стоверности»: «341. ...вопросы, которые мы ставим, и
наши сомнения зиждутся на том, что для определённых предложений сомнение исключено, что они словно петли, на которых держится движение остальных [предложений]. 342. Иначе говоря, то, что
некоторые вещи на деле не подлежат сомнению, принадлежит логике наших научных исследований».6 Другими словами, для того чтобы сомневаться в чем бы то ни бы­ло, необходимо, чтобы нечто при
этом оставалось несомненным.
1 Руднев
В. Прочь от реальности. М., 2000. С. 7–8.
Нагель Э., Ньюмен Д. P. Теорема Гёделя. М., 1970.
3 См.: Бор Н. Атомная физика и человеческое познание. М., 1961.
4 См.: Лотман Ю. М. Культура как коллективный интеллект и проблема искусственного разума. М., 1977.
5 См.: Гейзенберг В. Физика и философия. М., 1963; Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М., 1987.
6 Витгенштейн Л. О достоверности // Витгенштейн Л. Философские работы.
Ч. 1, М., 1994. С. 362.
2 См.:
47
Эти три от­крытия могут быть приняты в качестве методологических оснований эпистемологического определения субъектной стороны технической практики. Техническое знание, как мы уже отмечали, ограничено знанием того, как и что может быть сделано,
но не включает смысловой размерности вопроса «ради чего?» нечто
делается. Данные эпистемологические принципы ограничивают,
таким образом, возможности прогнозирования технического воздействия содержанием знания, воплощённого в конкретных технических механизмах, и соответственно (со стороны предмета воздействия) простыми системами с линейным протеканием процессов,
уже на уровне научного определения системы знания как целого. О
сложных процессах, описываемых нелинейными дифференциальными уравнениями, возможно только вероятностное знание.
Другим следствием данных открытий является утверждение невозможности онтологического различия между природными и искусственными феноменами, природой и культурой (в том числе техникой в широком смысле средства деятельности, как необходимого
элемента всякой культурной практики). Культура – это технически
воплощенный в предметах физической реальности смысл, не существующий вне воспринимающего его сознания. Реальность же мыс­
лится нашим сознанием как принципиально непричаст­ная ему,
способная существовать независимо от нашего знания о ней. Однако, опираясь на данные эпистемологические принципы, можно
утверждать, что природа и культура – сугубо функциональные феномены, различающиеся не столько онтологически, с точки зрения
бытия, сколько прагматически, то есть в зависимости от точки зрения субъекта, который их воспринимает. Культура, знаковая система, техника, с одной стороны, и реальность, естествен­ная система,
природа, материя, с другой, – это одни и те же объекты, рассматриваемые с противоположных точек зрения.
Различие между ними имеет эпистемологический характер.
Специфическим элементом человеческого знания о природе является представление о конечном характере физической реальности,
точнее её индивидуальных органических форм, в том числе самого человека. Иными словами, экзистенциально время органической
жизни, которое совпадает с эпистемологическим временем эксперимента (если понимать последний как форму действия в условиях
незнания его обстоятельств), является необратимым. Это – время,
протекающее от рождения к смерти. Именно в этом смысле говорят
«живём один раз». Представление о существующей независимо от
нашего сознания реальности с этой точки зрения противоречиво (т.
48
е. отменяет себя), поскольку невозможно знать о том, что не является предметом сознания. Данное знание предполагает полное отсутствие самоидентичности его субъекта, и в этом смысле невозможно.
Реальность с этой точки зрения – это всегда то, чего человек не знает.
Современная физика переносит представление о конечности органической природы на природу в целом. Со второй половины XIX
века наиболее общеприня­той в рамках естественно-научной картины мира явля­ется интерпретация временной необратимости через
второй закон термодинамики, согласно которому энтро­пия (функция, протекающих в одну сторону физических процессов) в замкнутых системах может только увеличиваться, что ведёт к остановке
процессов в них протекающих, т. е. к разрушению системы.
Связь временной необратимости с возрастанием энтро­пии была статистически обоснована в конце XIX века великим австрийским физиком Людвигом Больцманом и в середине XX века подробно разра­ботана философом-позитивистом Гансом Рейхенбахом.
«Общая термодинамика, – писал Л. Больцман, – придерживается
безусловной необратимости всех без исключения процессов природы. Она принимает функ­цию (энтропию), значение которой при всяком событии может изменяться лишь односторонне, например, уве­
личиваться. Следовательно, любое более позднее состояние Вселенной отличается от любого более ранне­го существенно большим значением энтропии. Раз­ность между энтропией и ее максимальным
значением, которая является двигателем всех процессов природы,
становится все меньше. Несмотря на неизменность полной энергии, ее способность к превращениям ста­новится, следовательно, все
меньше, события природы становятся все более вялыми, и всякий
возврат к преж­нему количеству энтропии исключается».1 По определению Г. Рейхенбаха, направление време­ни совпадает с направлением большинства термодина­мических процессов во Вселенной – от
менее вероят­ных состояний к более вероятным.2 Человек не может
ока­заться в прошлом потому, что в мире за это время произошли
необратимые изменения, т.е. общее количество энтропии возросло.
Г. Рейхенбах установил три постулата о необратимости энтропийного времени: 1) прошлое не возвращается; 2) прошлое нельзя из-
1 Больцман
2 См.:
Л. Лекции по теории газов. М., 1956. С. 524.
Рейхенбах Г. Направление времени. М., 1962.
49
менить, а будущее возможно; 3) нельзя иметь достоверного знания
о будущем.1
Принцип необратимости протекания физических процессов в
положительном направлении для макромира, прямо противоречит механической картине мира, характерной для классической
физики (классическая механика Ньютона и её окончательный вариант представленный Лапласом, исходя из формулировки закона
сохранения энергии). С точки зрения классической механики время протекания механических процессов обратимо, т. е. при точном
воспроизведении начальных условий эксперимента (в чистом виде
первоначального состояния Вселенной) процесс пойдёт в том же направлении, что и первоначально, и, наоборот, при полном знании
конечных параметров процесса возможно восстановить всю картину процесса вплоть до его начала. Проблематичным в данной системе являлось полное эмпирическое исчисление всех условий протекания сложного процесса.
Собственно работа идеального технического механизма, как раз,
и понималась исходя из подобной модели, в которой естественная
конечность реальных механизмов замещалась принципом их эквивалентности, т. е. бесконечной взаимозаменимости. Однако именно
в пределах инженерной практики обнаружилась специфическая неравновесность системы механизм – окружающая среда, что и привело к формулировке второго закона термодинамики. При построении теории «реальных» (в отличии от «идеальных» описываемых
посредством идеального цикла превращения тепловой энергии в механическую Карно) тепловых машин, проделанном Уильямом Томпсоном, обнаружилось, что реальный цикл Карно предполагает необратимые потери механической энергии. Как указывают И. Пригожин и И. Стенгерс: «На теплопроводность, математическую теорию
которой построил Фурье, Карно указал как на возможную причину энергетических потерь в тепловом двигателе. Так цикл Карно,
уже более не идеальный, а «реальный», стал точкой конвергенции
двух универсалий, открытых в XIX в.: превращения энергии и теплопроводности. Сочетание этих двух открытий привело Томсона к
формулировке его нового принципа: существования в природе универсальной тенденции к деградации механической энергии… Мир
Лапласа был идеальным вечным двигателем. Начиная с Томсона,
космология перестает быть только отражением нового идеального
теплового двигателя, но и включает последствия необратимого рас1
50
См.: Рейхенбах Г. Направление времени. С. 35–39.
пространения тепла в мире, в котором энергия сохраняется. Этот
мир космология Томсопа описывала как машину, в которой тепло
превращается в движение лишь ценой определенных необратимых
потерь и бесполезной диссипации. Соответственно уменьшились
различия в природе, способные производить механический эффект.
Мир использует эти различия при переходе от одного превращения
к другому и стремится к конечному состоянию теплового равновесия – «тепловой смерти». В соответствии с законом Фурье при достижении миром конечного состояния исчезнут всякие различия в
температуре, способные производить механический эффект»1.
Современное открытие необратимых процессов с противоположным направлением энтропии (её уменьшение) в микромире (молекулярный уровень), так называемых процессов «самоорганизации материи», приведших к созданию синергетической парадигмы, прежде всего, в физико-химических и био-химических дисциплинах,
всё же не меняет общего положения дел в области прогностического
анализа. С одной стороны, данные процессы являются локальными для Вселенной, и попытки перенести синергетические модели
на исследования макромира пока не увенчались успехом.2 С другой
стороны, данные процессы также являются необратимыми, т. е. не
поддаются каузальному анализу и описываются в виде вероятностных математических моделей.
Кроме того, очевидно, что идеальным пределом подобного научного исследования оказывается идея реального достижения бессмертия, т. е. специфическая нормативно-этическая граница представления о том, что идентичность человеческого сознания поддерживается идентичностью тела, как материального носителя сознания. Но данное нормативное (моральное) представление именно в
горизонте достижения физического бессмертия обнаруживает свою
противоречивость, поскольку предполагает искусственное вмешательство в процессы телесной организации.
В эпистемологическом контексте исследования смысл практики, как мы видели, не совпадает с её технической артикуляцией.
С этой точки зрения механическое воспроизведение смысла невозможно. Открытие возможности достоверного воспроизведения
смысла (достижение идеала, в том числе и реализация идеи бессмертия, Бога) означало бы исчерпание функции возрастания эн1 Пригожин
И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986. С. 174–175.
2 Общие тенденции, характерные для исследований в данном направлении очер-
чивают И. Пригожин и И. Стенгерс в заключении своей книги «Порядок из хаоса».
51
тропии, т.е. приведение мира к состоянию идеальной машины (вечный двигатель) с обратимым порядком временных связей, точнее с
полным их упразднением в вечности. Данному состоянию в физикохимических науках почти абсолютно соответствуют кристаллические структуры с жёсткой структурой молекулярных связей. Однако в данном случае, когда функция возрастания энтропии превращается в нуль, функция энтропии достигает максимума. При этом
система неизбежно забывает свои «начальные условия».1 Иными
словами, идея временной обратимости при «равновесном» (равновесные термодинамические процессы) или «стационарном» (слабонеравновесные термодинамические процессы) состоянии системы
теряет свой смысл. В этом она подобна этической идее абсолютного
прощения, т. е. возможности сделать бывшее небывшим или даже
исправить неисправимое. Очевидно, что простейший вариант психологического выхода из ситуации, в которой эта идея актуальна, –
забвение самой ситуации. Но такая возможность означает исчерпание смысла данной идеи. С этой точки зрения идея временной обратимости, как функции идеального двигателя, имеет смысл только
в качестве идеи, т. е. в виде бесконечного процесса её достижения.
В этой связи как раз и появляется возможность говорить об инфинитизме новоевропейской и современной науки (В. Хёсле)2 и о совершенстве (стремление к бесконечному совершенствованию) современной техники (Ф.Г. Юнгер)3.
По существу, данная идея является идеей абсолютной коммуникации или ситуации абсолютного понимания (другого человека,
природы, Бога), переформулированной с точки зрения рациональной познавательной стратегии, предполагающей возможность достижения состояния абсолютной транзитивности смысла, посредством технической артикуляции его выражения и соответственно
достижения знания, при помощи которого подобная полная артикуляция возможна. Невозможность этого, как раз и демонстрирует
второй закон термодинамики.
Основатель кибернетики Норберт Винер в этой связи поставил
показательный мысленный эксперимент. С точки зрения теории информации, поскольку в сторону возрастания энтропии на­правлены
не все термодинамические процессы в раз­ных частях Вселенной, а
только большинство из них, существует гипотетическое представ1 См.:
Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986. Ч. 2. Гл. 5.
Хёсле В. Философия и экология. М., 1993. С. 41–75.
3 См.: Юнгер Ф. Г. Совершенство техники. СПб., 2002.
2 См.:
52
ление о том, что в тех частях Вселенной, где энтропия изначально
велика и поэтому имеет тенденцию уменьшаться, время дви­жется
в обратном направлении. Связь с такими мирами невозможна, так
как то, что для нас является сигналом, посылающим информацию
и тем самым уменьшающим энтропию, для обитателей этих миров
сигналом не является, так как у них уменьше­ние энтропии есть
общая тенденция. И наоборот, сигналы из мира, в котором время
движется в противополож­ном направлении, для нас являются энтропийными по­глощениями сигналов. По словам Н. Винера: «Если
бы разумное существо, живущее в мире с противоположным ходом
времени, нарисо­вало нам квадрат, остатки квадрата представились
бы нам любопытной кристаллизацией этих остатков, все­гда вполне объяснимой. Его значение казалось бы нам столь же случайным,
как те лица, которые представля­ются нам при созерцании гор и утесов. Рисование ква­драта представлялось бы нам катастрофической
гибе­лью квадрата – внезапной, но объяснимой естествен­ными законами. У этого существа были бы такие же представления о нас. Мы
можем сообщаться только с мирами, имеющими такое же направление времени»1. Иными словами, коммуникация с идеальным
для нас миром (в этическом представлении – миром «вечного блаженства», счастья в его полной реализации) невозможна, поскольку любой сигнал из того мира, нам будет представляться в качестве
естественного случайного процесса, и наоборот. Показательно, что
креативный момент открытия, соответствующий моменту удачного
окончания эксперимента, в коммуникативном смысле имеет тоже
значение. Человек как физическое существо (тварь) даже не способен вступить в коммуникацию сам с собой, в качестве креативного
начала (творца), т. е. не ведает что творит, и более того по эпистемологическим основаниям к этому не способен.
Вадим Руднев поясняет данную ситуацию на примере игры в кости. «Когда кость бросается «просто так», то есть когда мы не следим
за результатом бросания, то этот результат не несет никакой информации. Происходит причинно-следственный процесс от менее вероятного состояния («повисания» кости в воздухе) к более вероятному
(к ее падению на землю в силу закона тяготения). Энтропия здесь
накапливается, время движется в положительном направлении.
Но процесс бросания кости как игровой заключается в том, что на
чисто физическую равноверо­ятность каждого из шести возможных
1 Винер Н. Кибернетика, или управление и связь в животном и машине. М.,
1968. С. 85.
53
исходов наклады­вается семиотическая неравновероятность ожидания определенного результата. Нам не все равно, какой гра­нью упадет кость, шестерка для нас лучше, чем едини­ца. Поэтому падение
кости определенной гранью несет информацию, энтропия исчерпывается, и этот процесс переоценивается как знаковый, являясь в
этом случае не причинно-следственным, а целевым.
В каком смысле при переживании бросания кости как знакового процесса можно говорить о том, что время здесь движется в противоположном направле­нии? Допустим, в нашем мире господствует «извращен­ный» принцип тяготения. Тогда кость «оттолкнется»
нижней плоско­стью от земли и «прыгнет» в руку. При этом конечное
состояние кости на земле становится начальным взаи­модействием,
а начальное взаимодействие кости с ру­кой станет следствием, то есть
конечным состоянием. Теперь представим, что наше семиотическое
сознание так же извращено, что нам нужно не накапливать, не со­
общать информацию, а стирать ее. Тогда кость из поло­жения «шестерки» прыгнет в руку, и тот факт, что вме­сто шестерки мы получили неопределенность, и будет нашим «сообщением». В этом случае мы добиваемся увеличения энтропии, погашение «шестерки» и
есть на­ша цель. И в этом случае время сообщения движется в положительном направлении»1. Иными словами, для человека как существа живущего в физическом времени, творец в нём самом является началом неопределённости, источником переживания страха
и желания, сопровождающих всякую практику, в осуществлении
которой он видит смысл. Что и приводит к избыточной информативности культурных практик, в том числе и технических форм их реализации.
Таким образом, поскольку энтропия и информация суть величины, равные по абсолютной величине, но противоположные по направлению (то есть с увеличе­нием энтропии уменьшается информация), то время увеличения энтропии и увеличения информации
есть времена, направленные в противоположные стороны. При этом
физическое время увеличения энтропии соответствует философскому и научному детерминизму, утверждающему, что всякая причина
имеет свое следствие, а отрицатель­ное информативное направление
времени соответству­ет телеологическому представлению действительности, согласно которому все вещи существуют с определённой
целью, т. е имеют смысл. Любой культурный артефакт есть сигнал,
передающий информацию и тем самым уменьшающий, исчерпыва1 Руднев
54
В. Прочь от реальности. М., 2000. С. 21–22.
ющий количест­во энтропии в мире, конечно до тех пор, пока его духовное потребление имеет смысл. Именно поэтому, например, уничтожение литературного произведения не тождественно уничтожению его материальных экземпляров. Оно исчезает, когда его перестают читать. То же самое происходит и с машиной (но гораздо быстрее): она перестаёт существовать, когда престаёт работать. Иначе
говоря, смысл и соответственно культурный предмет, субъективно
наделяемый смыслом, не тождествен своей материальной субстанции.
Как таковой смысл представляет собой специфический этос, форму целостного представления мира, т. е. идеал правильной жизни.
А культурный артефакт является его носителем. Именно поэтому
он и привлекает внимание, т. е. имеет ценность. В нём воплощена
смысловая форма практики (ценность). В этом качестве неизменно
выступает и сам человек, культурная привлекательность которого определяется тем, что он делает. Иными словами, смысл всегда
обладает этическим измерением, при том, даже если конкретный
смысл того или иного поступка, кажется нам этически отвратительным. В этом случае мы данный поступок просто не понимаем, и
воспринимаем действие и его производителя как угрожающую нашей человеческой целостности непроницаемую для понятия вещь,
поскольку совершает его существо, наделённое человеческим обликом. Одновременно это непонятное может оказаться также и условием понимания, в том случае если поступок «чудесным образом»
совпадает с нашим практически несформулированным представлением о правильности и истинной человечности действия, если некто
совершает то, что мы не можем совершить, и при этом даёт надежду,
что это возможно сделать и нам самим. Только невозможное, требующее сохранения и заботы обладает для человека действительной
этической ценностью.
Однако именно в качестве практики, поскольку последняя подразумевает техническую артикуляцию её осуществления, разнообразие образов жизни превращается в поле идеологических иллюзий, своеобразных моральных (ценностных) коллизий индивидуальных людских судеб. Применительно к технически произведённым продуктам потребления данная констатация очевидна. Частным её случаем является, например то, что Д. Джонсон называет
поддержкой воплощенных в технике ценностей: «Техника является
ценностно нагруженной в том смысле, что ее использование поддерживает ценности, создавшие ее. Например, используя пластиковые
пластмассовые бутылки для воды, человек поддерживает нефтяную
55
зависимость, а значит и империалистические правительства. Ценности воплощены в технике в том смысле, что акт покупки и / или
использования техники неявно влечет за собой поддержку институтов, действующих лиц и типов политики, в которых воплощены
ценности»1. Моральный выбор, которого требует осознание данной
ситуации структурно прост: либо отказаться от удобств предоставляемых потребительскими товарами, либо закрыть глаза на аморальность собственной практики.
Приведённый пример, по существу, представляет не только прямые идеологические импликации технически произведённых потребительских товаров, но в скрытой форме демонстрирует общий
механизм идеологического воздействия технологии в современном
«обществе потребления». Товарное производство, ориентированное
на самые различные формы потребления, а также формирующее запросы потребителей в опережающем режиме, для него характерное,
создаёт иллюзию индивидуальной и коллективной безопасности,
бесконфликтности существования, психологическое чувство комфорта и ощущение заботы, создаваемое наличием техники, освобождающей от рутинных форм деятельности. В мире общества потребления всё кажется обратимым без особых усилий. Любой потребительский товар можно легко заменить, либо без труда вернуть
ему прежний вид: об этом заботится техника, т. е. социальная система, позволяющая гражданам пользоваться её благами.
Подробный анализ частных форм подобного воздействия техники в рамках общества потребления провёл Жан Бодрийяр в известной работе «Система вещей». Обсуждая характер воздействия формы представления товара в «обществе потребления» (реклама), он
следующим образом проясняет телеологический и моральный контекст его идеологии: «В современном обществе, с его повышенной
интеграцией, индивиды уже более не соперничают друг с дру­гом
в обладании благами, они самореализуются в своем по­треблении,
каждый сам по себе. Лейтмотивом является те­перь уже не конкурентный отбор, а персонализация для всех. Одновременно и реклама от коммерческой практики обра­тилась к теории потребительского «праксиса», которая увен­чивает собой все здание общества. Такая теория излагается в американской рекламе (Дихтер, Мартино
и др.). Логика ее проста: 1) общество потребления (вещей, товаров,
рекла­мы) впервые в истории предоставляет индивиду возможность
1 Джонсон Д. Ценности, воплощенные в технике // Актуальные проблемы инженерной этики. М., 1998. С. 34.
56
вполне раскрепостить и осуществить себя; 2) система потреб­ления
идет дальше чистого потребления, давая выражение личности и
коллективу, образуя новый язык, целую новую культуру. Таким образом, потребительскому «нигилизму» про­тивопоставляется «новый гуманизм» потребления.
Итак, пункт первый: самоосуществление личности. Д-р Дихтер,
директор Института исследований мотивации, так определяет проблемы изучения этого нового человека: «Перед нами сегодня стоит задача позволить среднему аме­риканцу чувствовать себя нравственным человеком даже тогда, когда он флиртует, тратит деньги,
покупает себе вто­рую или третью машину. Одна из фундаментальных проблем нашего процветания – санкционировать и оправдать
в гла­зах людей пользование его благами, доказать им, что делать
из своей жизни удовольствие – нравственно, а не безнрав­ственно.
Разрешить потребителю свободно пользоваться жизнью, доказать
ему его право окружать себя вещами, обо­гащающими его быт и доставляющими ему удовольствие, – такова должна быть одна из первейших задач любой рек­ламы и вообще любого проекта, служащего
стимулированию спроса». Итак, благодаря этой управляемой мотивации мы вступаем в эпоху, когда реклама берет на себя моральную
от­ветственность за все общество в целом, заменяя пуританскую мораль гедонистической моралью чистого удовлетворения, создавая в
лоне сверхцивилизованного общества как бы но­вую природность…
«Свобода быть собой» фактически означает свободу проецировать
свои желания на промышленные из­делия. «Свобода наслаждаться жизнью» означает свободу вести себя иррационально и регрессивно, тем самым приспосабливаясь к определенному социальному
строю производства. Такая «философия» сбыта не останавлива­ется
перед парадоксом: она приписывает себе рациональ­ную цель (объяснять людям, чего они желают) и научные методы – и все это для
того, чтобы стимулировать у челове­ка иррациональное поведение
(согласиться представлять собой лишь комплекс неопосредованных
влечений и до­вольствоваться их удовлетворением). Впрочем, сами
влече­ния тоже опасны, и новейшие колдуны от потребления бла­
горазумно избегают освобождать человека ради столь взрыв­чатой
цели, как стремление к счастью. Они предоставляют ему лишь разрядку напряжений, то есть свободу «по недостатку»: «Всякий раз,
когда создается, порождая чувство фрустрации и побуждая к действиям, некоторая разность на­пряжения, всегда есть основания надеяться, что тот или иной новый товар, отвечая стремлениям целой группы, уничтожит это напряжение. Тогда велики шансы и на
57
то, что этот товар утвердится на рынке». Цель состоит в том, чтобы
влечения, ранее блокировавшиеся теми или иными психическими
инстанция­ми (такими как табу, сверх-Я, чувство вины), могли кри­
сталлизоваться в вещах – конкретных инстанциях, упраз­дняющих
взрывчатую силу желания и материализующих в себе ритуальнорепрессивную функцию общественно­го строя. Опасна та свобода
быть собой, которая проти­вопоставляет индивида обществу. Зато
безобидна свобо­да обладать вещами, поскольку она и сама неосознанно вовлечена в их игру. А потому такая свобода нравственна,
что и говорит д-р Дихтер; в ней даже состоит главная цель всякой
нравственности, поскольку она примиряет потре­бителя одновременно с самим собой и со своей группой. Отныне он – идеальное социальное существо»1.
Техника, как средство облегчения жизни и освобождения личности, таким образом, деформирует практику в направлении эффективного удовлетворения материальных потребностей, придавая
им социально безобидную форму. Более того, язык товарных марок,
по мнению идеологов общества потребления, должен заменить естественный язык, в качестве свободного и в тоже время предсказуемого языка самовыражения. По поводу этого второго пункта данной идеологической программы, Ж. Бодрийяр делает следующий
вывод: «Теоретики рекламы делают вид, что по мере роста своей
множественности и дифференциации товары стано­вятся внутренне сложными существами, а отношение покуп­ки и потребления по
своей значимости приравнивается к любому человеческому отношению…
На стадии ремесленного производства вещи отражают в себе
потребности людей в их случайности и единичности. Обе системы
взаимно подогнаны друг к другу, но все вместе остается слабо связным – относительная связность имеет­ся разве что в системе потребностей. Потребности подвиж­ны и случайны; объективного технического прогресса нет. С началом же индустриальной эпохи обретает
связность система изделий, получая ее от строя техники и социальных структур; в результате уже система потребностей оказывается менее связной, чем система вещей. Последняя утверж­дает свою
связность во всем и тем самым получает возмож­ность моделировать
целую цивилизацию по своему образу… В такой эволюции, бесспорно, содержатся предпо­сылки языка: внутренняя структурность,
упрощенность, пе­реход к ограниченному набору дисконтинуаль1 Бодрийяр
58
Ж. Система вещей. М., 2001. С. 199 – 202.
ных элементов-технем, которые все более ориентируются в одном
на­правлении. Если промышленное изделие остается на уровне речи, то в промышленной технологии создается языковой код. Но
код – это еще не язык: в нем высказывается не кон­кретная структура автомобильного мотора, а лишь форма, цвет, очертания, аксессуары, одним словом «стэндинг» дан­ного предмета. Происходит как
бы вавилонское столпотво­рение – каждый говорит на своем наречии. Впрочем, даже и здесь серийное производство, через исчислимость отли­чий и комбинаторику вариантов, расчленяет поле значений, создает репертуар элементов, словарь форм и красок, в ко­торых
могут запечатлеваться повторяющиеся обороты «речи»; но является
ли это уже языком? Нет, в этой гранди­озной парадигме не хватает
настоящего синтаксиса. Нет ни строгого синтаксиса технологии, ни
свободного синтакси­са потребностей: система как бы плавает между
тем и дру­гим, являя собой широкий репертуар элементов, и в плане
быта стремится создать всезахватывающую сетку типов и моделей
для просеивания через нее бессвязных потребнос­тей, – взаимного
же структурирования не происходит. А по­скольку товарам присуща большая системная связность, то потребности устремляются к
ним, становятся сами дробнодискретными и с трудом, чисто произвольно размещаются в клетках системы вещей. В конечном счете
система инди­видуальных потребностей захлестывает мир вещей
своей аб­солютной случайностью, но сама эта случайность оказыва­
ется некоторым образом инвентаризована, классифицирована, расчленена системой вещей; следовательно, ею ста­новится возможно
управлять (в чем и состоит реальная за­дача системы в социоэкономическом плане)»1.
1
Бодрийяр Ж. Система вещей. С. 202–205.
59
Заключение
Техническое воспроизводство потребностей в обществе потребления непосредственным образом разрушает смысловые границы социальных связей, превращая людей в бессознательные автоматы
легальным образом удовлетворяющие всё возрастающие потребности. Данная идеальная форма общественной связи непосредственно входит в противоречие с моральными нормами (мораль долга),
требующими сознательного осуществления практики. При чём
аморальный характер общества потребления совершенно очевиден:
материальное благополучие развитых обществ покупается ценой
эксплуатации дешёвой рабочей силы и природных ресурсов стран
«третьего мира». Однако, в эпистемологическом смысле, как было показано выше, техническое развитие в данном направлении не
имеет имманентных границ. Редукция этики к форме персонализированного через идеологические механизмы социального соучастия потребления, условием бесперебойной работы которых как раз
и является техническое воспроизводство потребительских товаров,
свидетельствует всего лишь о возрастании энтропии в обществе потребления в направлении её максимума.
Схожий диагноз даёт В. Хёсле: «Диалектика техники заключается в следующем: с одной стороны, она доказывает превосходство
человека над природой, она основана на способности человека видеть вещи не такими, каковы они в их природном контексте, и тем
самым делать их пригодными для своих целей. Этот момент абстрагирования свойствен уже первым техническим продуктам, проводящим отчетливую границу между первобытным человеком и животным (хотя многие успехи техники проистекают из подражания
природе); если, работая над техническим орудием, отказываются от
удовлетворения потребности, то здесь скрывается прямо-таки аскетический момент. Но, с другой стороны, столь же ясно, что техника
способствует быстрейшему, как экстенсивному так и интенсивному,
удовлетворению потребностей – причем в первую очередь потребностей природных. Ведь духовные потребности удовлетворяются
прежде всего посредством теоретических операций, облегчаемых
с помощью технических инструментов лишь крайне незначительно. Техника, освобождая человека от власти природы, одновременно вновь привязывает его к природе, ибо техника создает новые потребности, а именно метапотребности, т. е. нужду в определенном
техническом опосредованном способе удовлетворения самих потребностей. Инфинитизму современной науки соответствует то, что
60
и современная техника (в отличие от техники, существовавшей до
нового времени) начинает сама создавать свое потенцирование и
становится по природе безграничной: как только удовлетворяется
одна потребность, так тут же создается новая и т. д. до бесконечности, ибо всегда можно представить себе нечто большее, грандиознейшее, быстрейшее, так что здесь какая-либо имманентная мера
отсутствует»1.
По существу, смысловым пределом технического воспроизводства потребностей в описанных условиях оказывается чувство
страха, страха потерять специфическое привилегированное положение потребителя, родовым понятием которого является страх
смерти. Именно поэтому проблема техники в рамках общества потребления находит широкий резонанс не столько в форме социальной критики, предполагающей обоснованную этическую позицию,
сколько в форме обнаружения объективных пределов технического
развития, свойственного обществу потребления. К каковым относятся: исчерпание сырьевых ресурсов (прежде всего нефти, энергетического источника обеспечивающего прямой цикл производства
потребительских товаров – химическая промышленность, а также
служащего топливом для автомобилей); угроза распространения
ядерных технологий в странах «третьего мира»; ухудшение экологии окружающей среды; и, конечно, терроризм. Последний, в свою
очередь, является радикальной формой вызова бедных стран богатым в ответ на эксплуатацию их природных и людских ресурсов.2
Таким образом, проект тотального технического определения
смысла в когнитивных стратегиях технического развития не имеет
имманентных границ своего распространения во всех сферах общественной жизни, и более того поддерживается важнейшими социальными институтами современного общества, т.е. является привилегированным структурным элементом последнего. А это в свою
очередь ведёт к деградации этических форм представления смысловой целостности социальной коммуникации. Состояние кризиса
современной технологии, её экспериментальный характер, при этом
осознаётся в силу достижения современным обществом потребле-
1 Хёсле
В. Философия и экология. М., 1993. С. 62–63.
См. последние показательные работы по данной проблематике, переведённые
на русский язык: Жижек С. Хрупкий абсолют, или почему стоит бороться за христианское наследие? М., 2003; Жижек С. Добро пожаловать в пустыню реального. М.,
2002; Мир в войне: победители / побеждённые. 11 сентября 2001 глазами французских интеллектуалов. М., 2003.
2
61
ния объективных границ собственного роста, т. е. в форме идеологической иллюзии, когда о сущности феномена судят по его поверхностным проявлениям.
62
Список литературы
1. Адорно Т. О технике и гуманизме // Философия техники в ФРГ.
М., 1989.
2. Барт Р. Система моды. Статьи по семиотике культуры. М.,
2003.
3. Белл Д. Постиндустриальное общество. М., 1998.
4. Белл Д. Социальные рамки информационного общества // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986.
5. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. М., 1999.
6. Бек У. От индустриального общества к обществу риска //
THESIS. 1994. № 5.
7. Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М., 2000.
8. Бёме Г., Ван ден Дале В., Крон В. Сциентификация техники //
Философия техники в ФРГ. М., 1989.
9. Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической
воспроизводимости // Киноведческие записки. Вып. 2. М., 1989.
10. Бехманн Г. Техника как медиум – конструктивистское понятие техники // XXI век: будущее России в философском измерении.
Второй Российский философский конгресс. Т. 1. ч. 2. Екатеринбург,
1999.
11. Бехманн Г. Проблемно-ориентированное исследование как
новый вид науки // Философия науки и техники – природа и техника на пороге 3 тысячелетия. М., 2005.
12. Бодрийар Ж. Система вещей. СПб., 1998.
13. Бор Н. Атомная физика и человеческое познание. М., 1961.
14. Бурдье П. Практический смысл. СПб., 2002.
15. Веблен Т. Теория праздного класса. М., 1984.
16. Винер Н. Кибернетика, или управление и связь в животном и
машине. М., 1968.
17. Винер Н. Кибернетика и общество. М., 1958.
18. Витгенштейн Л. О достоверности // Л. Витгенштейн. Философские работы. Ч. 1. М., 1994.
19. Гадамер Г.-Г. Истина и метод. М., 1990.
20. Гайденко Я. П. Эволюция понятия науки. М., 1980.
21. Гайденко Я. П. Эволюция понятия науки (XVII-XVIII вв.). М.,
1988.
22. Гейзенберг В. Физика и философия. М., 1963.
23. Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М., 1987.
24. Гуд Г.-Х., Макол Р. Э. Системотехника: введение в проектирование больших систем. М., 1962.
63
25. Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия //
Гуссерль Э. Философия как строгая наука. Новочеркасск, 1994.
26. Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трнсцендентальная
феноменология. СПб., 2004.
27. Гюйгенс Х. Три мемуара по механике. М., 1951.
28. Дайзард У. Наступление информационного века // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986.
29. Жижек С. Хрупкий абсолют, или почему стоит бороться за
христианское наследие? М., 2003.
30. Жижек С. Добро пожаловать в пустыню реального. М., 2002.
31. Ефременко Д. В. Введение в оценку техники. М., 2002
32. Иванов Б. И., Чешев В. В. Становление и развитие технических наук. Л., 1977.
33. Йонас Г. Принцип ответственности. М., 2005.
34. Кальной И. И. Отчуждение: истоки и современность. Симферополь, 1990.
35. Кант И. Основы метафизики нравственности // Кант И. Основы метафизики нравственности. Критика практического разума.
Метафизика нравов. СПб., 1995.
36. Кант И. Критика способности суждения. М., 1992.
37. Кликс Ф. Пробуждающееся мышление. У истоков человеческого интеллекта. М., 1983.
38. Лакан Ж. Инстанция буквы в бессознательном или судьба
разума после Фрейда. М., 1997.
39. Леви-Строс К. Первобытное мышление // К. Леви-Строс. Первобытное мышление. М., 1994.
40. Лема С. Сумма технологии. М.-СПб., 2002.
41. Лиотар Ж. Состояние постмодерна. СПб., 1998.
42. Лотман Ю. М. Культура как коллективный интеллект и проблема искусственного разума. М., 1977.
43. Луман Н. Власть. М., 2001.
44. Луман Н. Общество как социальная система. М., 2004.
45. Маклюэн М. Галактика Гуттенберга. М., 2005.
46. Мамардашвили М. К. Введение в философию // М. К. Мамардашвили. Необходимость себя. М., 1996.
47. Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года //
Маркс К. Социология. М., 2000.
48. Маркс К. Капитал // К. Маркс, Ф. Энгельс. Избр. соч.. Т. 7.
М., 1987.
49. Маркузе Г. Одномерный человек // Г. Маркузе. Одномерный
человек. Эрос и цивилизация. М., 2000.
64
50. Милёхина Е. В. Философия техники: история и современность. М., 1997.
51. Мир в войне: победители / побеждённые. 11 сентября 2001
глазами французских интеллектуалов. М., 2003.
52. Мэмфорд Л. Техника и природа человека // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986.
53. Мэмфорд Л. Миф машины. М., 2001.
54. Нагель Э., Ньюмен Д. P. Теорема Гёделя. М., 1970.
55. Ортега-и-Гассет Х. Размышления о технике. М., 2000.
56. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986.
57. Рапп Ф. Техника и естествознание // Философия техники в
ФРГ. М., 1989.
58. Розин В. М. Подходы и методы изучения техники и технологии // Традиционная и современная технология: (Философскометодологический анализ). М., 1999.
59. Рополь Г. Моделирование технических систем // Философия
техники в ФРГ. М., 1989.
60. Рополь Г. Техника как противоположность природы // Философия техники в ФРГ. М., 1989.
61. Руднев В. Прочь от реальности. М., 2000,
62. Сколимовски Х. Философия техники как философия человека // Новая технократическая волна на Западе. М., 1988.
63. Степин В. С., Горохов В. Г., Розов М. А. Философия науки и
техники. М., 1996.
64. Тоффлер А. Третья волна. М., 1999.
65. Тоффлер А. Футурошок. СПб., 1997.
66. Тоффлер А. Шок будущего. М., 2003.
67. Фуко М. Воля к знанию // М. Фуко. Воля к истине. М., 1996.
68. Фуко М. Порядок дискурса // М. Фуко. Воля к истине. М.,
1996.
69. Хабермас Ю. Философский дискурс модерна. М., 2003.
70. Хабермас Ю. Будущее человеческой природы. М., 2002.
71. Хайдеггер М. Время картины мира // Хайдеггер М. Время и
бытие. Статьи и выступления. М., 1993.
72. Хакинг Я. Представление и вмешательство. Начальные вопросы философии естественных наук. М., 1998.
73. Хейзинга Й. Homo ludens // Хейзинга Й. Homo ludens. В тени
завтрашнего дня. М., 1992.
74. Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика просвещения. М.,
1996.
65
75. Хуниг А. Проблемы инженерной этики // Этические императивы инженерной деятельности. Дубна, 2002.
76. Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию.
СПб., 2004.
77. Эллюль Ж. Другая революция // Социальные проблемы современной техники. М., 1986.
78. Юнгер Ф. Совершенство техники. СПб., 2002.
79. Featherstone M. The Body in Consumer Culture. L., 1991.
80. McLuhan M. The Medium is the Massage: An Inventory of
Effects. New York: Bantam, 1967.
66
Содержание
Введение .................................................................... Эпистемологический анализ предметной стороны
технической практики.................................................. Эпистемологический анализ субъектной стороны
технической практики ................................................. Заключение ................................................................ Список литературы...................................................... 3
15
36
60
63
67
Учебное издание
Ноговицин Олег Николаевич
Эпистемологическая структура
экспериментально-технической
практики
Текст лекции
В авторской редакции
Верстальщик А. Н. Колешко
Сдано в набор 15.12.09. Подписано к печати 29.12.09. Формат 60×84 1/16.
Бумага офсетная. Печ. л. 4,25. Уч.-изд. л. 4,39.
Тираж 300 экз.(1 завод – 50 экз.) Заказ № 850.
Редакционно-издательский центр ГУАП
190000, Санкт-Петербург, Б. Морская ул., 67
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
6
Размер файла
481 Кб
Теги
nogovitsinepistemol
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа