close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Poljakov

код для вставкиСкачать
Министерство образования и науки российской федерации
Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение
высшего профессионального образования
Санкт-Петербургский государственный университет
аэрокосмического приборостроения
Ю. С. Поляков
МИРОВОЙ КРИЗИС
И ЭКОНОМИЧЕСКОЕ УЧЕНИЕ К. МАРКСА
Текст лекции
Санкт-Петербург
2011
УДК 330.8
ББК 65.01
П54
Рецензент:
доцент, кандидат экономических наук Я. О. Сумбарова
Утверждено
редакционно-издательским советом университета
в качестве текста лекции
Поляков, Ю. С.
П54 Мировой кризис и экономическое учение К. Маркса: текст
лекции / Ю. С. Поляков. – СПб.: ГУАП, 2011. – 22 с.
Содержание лекции сводится к тому, что современный глобальный кризис актуализирует идею Маркса об исторической необходимости радикального переустройства сложившегося миропорядка.
Предназначено для самостоятельной учебной и научной работы студентов, изучающих курс экономической теории.
©
©
УДК 330.8
ББК 65.01
Санкт-Петербургский
государственный университет
аэрокосмического приборостроения
(ГУАП), 2011
Ю. С. Поляков, 2011
Мировой кризис начался в США. Для американцев это было неожиданностью. За последние четверть века американцы отвыкли от
сильных потрясений. Казалось, правительство и ФРС, используя
рецепты ведущих экономистов, и прежде всего Джона Мейнарда
Кейнса и Милтона Фридмана, научились справляться с экономическим циклом. Так, лауреат Нобелевской премии Р. Лукас утверждал на одном из собраний Американской экономической ассоциации: «Центральная проблема недопущения депрессии решена, если
говорить о ней на практическом уровне».1
Прошло немного времени и оказалось, что проблемы цикличности не решены. Начавшийся в финансовой сфере кризис перерос
в экономический. Цикл обрел свою классическую картину. В главных чертах она сводится следующему.
В фазу бума наступает момент, когда весь произведенный объем
производства не может быть продан, совокупные расходы меньше,
чем выпуск. Возникает затоваривание, и поначалу фирмы вынуждены увеличить запасы. Рост запасов приводит к свертыванию производства. Сокращение производства ведет к тому, что фирмы увольняют рабочих, растет уровень безработицы. В результате падают совокупные доходы (потребительские – вследствие безработицы, инвестиционные – вследствие бессмысленности расширения производства в условиях падения совокупного спроса), а следовательно,
и совокупные расходы. Домохозяйства, в первую очередь, снижают
спрос на товары длительного пользования. Из-за падения спроса
фирм на инвестиции и спроса домохозяйств на товары длительного
пользования снижается краткосрочная ставка процента (цена на
инвестиционный и потребительский кредит). Долгосрочная ставка
процента, как правило, растет (в условиях снижения доходов и нехватки наличных денег, чем больше люди начинают продавать об3
лигации, тем выше ставка процента). Из-за снижения совокупных
доходов (налогооблагаемой базы) уменьшаются налоговые поступления в государственный бюджет. Величина государственных
трансфертных выплат увеличивается (пособия по безработице, пособия по бедности). Растет дефицит государственного бюджета. Пытаясь продать свою продукцию, фирмы могут снизить цены на нее, что
может привести к снижению общего уровня цен, т. е. к дефляции.
Столкнувшись с невозможностью продать свою продукцию даже
по более низким ценам, фирмы (как рационально действующие экономические агенты) могут либо купить более производительное оборудование и продолжать производство того же вида товаров, но
с меньшими издержками, что позволит снизить цены на продукцию, не уменьшая величину прибыли (это целесообразно делать,
если спрос на товары, производимые фирмой, не насыщен и снижение цены в условиях низких доходов обеспечит возможность увеличения объема продаж); либо (если спрос на товары, производимые
фирмой, полностью насыщен и даже снижение цен не приведет к росту объема продаж) перейти на производство нового вида товаров,
что потребует технического переоснащения, т. е. замены старого
оборудования принципиально иным новым оборудованием. И в том,
и в другом случае увеличивается спрос на инвестиционные товары,
что служит стимулом для расширения производства в отраслях,
производящих эти товары. Так начинается оживление: увеличивается занятость, растут прибыли фирм, увеличиваются совокупные
доходы. Рост доходов ведет к росту спроса в отраслях, производящих потребительские товары, и к расширению там производства.
Оживление, рост занятости (снижение безработицы) и рост доходов
охватывают всю экономику. В экономике начинается подъем. Рост
спроса на инвестиции и на товары длительного пользования приводит к удорожанию кредита, т. е. рост краткосрочной ставки процента снижается, поскольку увеличивается спрос на облигации. В результате происходит повышение цен (рыночного курса) ценных бумаг. Уровень цен растет. Налоговые поступления увеличиваются.
Уменьшается дефицит государственного бюджета, и может появиться профицит. Подъем в экономике, рост деловой активности
превращаются в бум, после чего начинается очередной спад.
В российской экономике кризис возник не столько в силу внутренних причин, сколько из-за того, что мы являемся сырьевым
придатком глобального развитого хозяйства. По этой же причине
у нас кризис глубже, чем в некоторых других странах.
4
Основные экономические и социальные показатели, опубликованные Федеральной службой государственной статистики, дают
представление о глубине спада в нашей стране за период с сентября
2002 года по сентябрь 2009 года.
Самый важный экономический показатель – валовой внутренний продукт (ВВП) в первом полугодии 2009 года сравнительно
с первым полугодием 2008 года снизился на 9,4 %, тогда как в первом полугодии 2008 года по сравнению с первым полугодием
2007 года он вырос на 8 %.
За год – с сентября 2008 года – выпуск товаров и услуг по базовым видам экономической деятельности снизился на 7,2 %. Объем
промышленного производства упал на 9,5 %; грузооборот транспорта на 6,3 %; оборот розничной торговли – на 9,9 % объем платных
услуг населению – на 6,2 %; внешнеторговый оборот – на 41,3 %;
инвестиции в основной капитал – на 20,6 %; реальные денежные
доходы – на 4,9 %; среднемесячная заработная плата – на 5,2 %.
При этом цены на потребительские товары выросли на 10,7 %; общая численность безработных – на 21,5 % и численность зарегистрированных безработных на 63,2 %. Особенно глубокое понижение ВВП в обрабатывающих производствах – на 21 %.
Индекс выпуска товаров и услуг по базовым видам экономической деятельности в реальном исчислении, т. е. индекс физического
объема выпуска, в сентябре 2009 года относительно соответствующего периода 2008 года составил 92,8 %, а в январе–сентябре –
2009 года – 88,2 %, т. е. сократился на 11,8 % соответственно.
Российская экономика имеет ярко выраженный сырьевой характер. Экономическое положение нашей страны во многом отображается экспортом природных ресурсов (нефть, газ и т. д.), с одной стороны, импортом – с другой.
Резкий спад производства, массовые банкротства, усиление безработицы, ухудшение материального положения, неуверенность
в завтрашнем дне и другие негативы сильно влияют на самочувствие людей. Многие начинают по-новому смотреть на окружающий мир, корректируют и даже меняют мировоззрение. И естественно, что в этой напряженной обстановке взоры миллионов людей обращается к марксову «Капиталу», где убедительно раскрыта
неприглядная суть капиталистического общества. В Германии, например, «Капитал» стал бестселлером. Обратим внимание: именно
«Капитал», где научно описана эксплуататорская природа капитализма, а не «Критика Готской программы» – брошюры, в которой
5
Маркс как бы мимоходом, вскользь начертал контуры грядущего
коммунизма.
По мере разрастания глобального кризиса отношение к экономическому марксизму явно меняется. В первую очередь это относится
к России, где ранний капитализм обнажил свое дикое обличье.
Сама жизнь показала, что глубокие общественные противоречия не
устраняются путем замены слова «классы» словом «страты». В самом деле, кризис в России в разгаре, а крупнейший собственник
М. Прохоров от имени Союза предпринимателей публично предлагает так изменить трудовой кодекс, чтобы работодатель мог беспрепятственно сокращать наемный персонал. Дескать, задача предпринимателя – максимизировать прибыль и пополнять налогами бюджет, а уволенными работниками пусть занимается государство.
Правительство же, в свою очередь, настоятельно напоминает бизнесу о его социальной ответственности. Пока власть и бизнес спорят,
кто, в какой форме и мере должен заниматься проблемами наемного труда, почти каждый шестой в России получает зарплату намного ниже прожиточного минимума для трудоспособных; в учреждениях образования, здравоохранения и в организациях, предоставляющих социальные услуги, – почти каждый третий; в сельском
хозяйстве, охоте и лесном хозяйстве – почти каждый второй. Оплата рабочий силы в расчете на один час, отработанный в российской
обрабатывающей промышленности, составляет 2,3 евро (для сравнения: во Франции – 27,6 евро, в Германии – 30 евро).
Могут возразить: так дело обстоит потому, что результаты труда
наших наемных работников в разы хуже, чем в развитых странах.
Это верно. Но результаты труда являются следствием совместных
усилий наемных рабочих и предпринимателей. А если так, то почему наши рабочие, по мировым меркам, такие бедные, а наши работодатели – такие богатые? Как утверждают руководители налоговой службы, плоская шкала налогообложения в России (все платят
13 % от своих доходов) объясняется тем, что «горбатая» шкала уже
быта апробирована, но оказалась неэффективной. Бизнес укрывал
доходы. Теперь, при ставке 13 %, бюджет получает больше, чем
раньше – при более высокой ставке. Но дело не в недостатках прогрессивного налогообложения. В некоторых развитых странах
5–7 % самых богатых по доле в национальном доходе формируют до
50 % бюджета той его части, которая складывается из налогов на
доходы. Поэтому там коэффициент Джинни, намного ниже, чем
у нас, т. е. разница между богатством и бедностью значительно мень6
ше. Сохраняя плоское налогообложение, наши налоговики просто
расписываются в своей неспособности собирать налоги. При ставке
13 % все равно имеет место уход от уплаты налогов. Так, может
быть надо снизить единую ставку до 10 %, и тогда бюджет получит
еще большую сумму?
Частной собственности в нашей стране уже 20 лет, но только сейчас на государственном уровне ставится вопрос о прогрессивном налоге на имущество, а вопрос о налоге на роскошь вообще снят с повести дня как умозрительно философский... Все это говорит о том,
что экономические взаимоотношения в современном обществе имеют классовый характер и что основные классы – наши капиталисты
и наемные рабочие – далеко неодинаково влияют на государственную политику. В демократическом государстве власть избирается
большинством голосов всех граждан. Но если экономическая политика ведется по преимуществу в интересах элитарного меньшинства, то в здравых умах начинает витать мысль о том, что «и современное государство представляет из себя тоже предпринимателя, ...
Но только первого из первых по своей величине, существующего...
налогами, которые суть не что иное, как своеобразный способ тоже
присвоения продукта неоплаченного труда рабочего населения».2
Сегодня во всех странах, где правит капитализм, марксову теорию прибавочной стоимости, обнажающую механизм современной
эксплуатации, «гонят в дверь». Но она «возвращается в окно», потому что никакая другая концепция не в состоянии более убедительно объяснить социально-экономическую сущность капитализма.
Конечно, идеальных теорий не существует. Но тщетно оспаривать
то, чему не противопоставляется что-либо равное по убедительности. К примеру, ссылаясь на Геродота, мы полагаем, что египетские
пирамиды – дело рук человеческих. При этом возникает множество
вопросов: кто их построил, когда, каким способом, с какой целью?
Можно допустить, будто эти сооружения оставили на Земле инопланетяне. Но разве такая гипотеза по своей убедительности сравнима
с предположением Геродота? Так и с «Капиталом» Карла Маркса.
На пороге третьего тысячелетия уже мало кто верит в марксову
идею необходимости и возможности коммунистического переустройства капиталистического общества. А поскольку потерпевший фиаско прогностический марксизм своими корнями уходит
в теорию эксплуатации труда капиталом, то у многих еще недавно
вольных или невольных марксистов сегодня возникает или усиливается сомнение в научной достоверности самой этой теории. А что
7
если Маркс – всего-навсего великий иллюзионист от науки: придумал какую-то эксплуатацию, да «настолько мастерски... что во многих просвещенных умах Марксов закон прибавочной стоимости все
еще имеет статус, сравнимый с законом всемирного тяготения».3 Не
пора ли этот самый «краеугольный камень» испытать на прочность?
Задавшись такой целью, ученый экономист Е. М. Майбурд, сначала досконально изучил предыдущие попытки опровержения теории прибавочной стоимости и пришел к заключению, что все они
были заведомо бесперспективны, так как опирались на два негодных методологических принципа: основа критики – другая теория
и основа критики – несоответствие теории Маркса наблюдаемой
действительности. Первый принцип ошибочен, поскольку «безнадежна критика одного языка в терминах другого», второй – потому
что критик оперирует «не реальностью, а своими интерпретациями
этой реальности», которые не обязательно «адекватно отражают
реальность».4
Метод, избранный Е. М. Майбурдом, предельно прост: на доброкачественность испытываются принятые в данной теории дефиниции и встроенные в нее силлогизмы. Содержательная сторона теории не дискутируется, пока и если результаты анализа не вызовут
в том необходимости. И вот итоговый вывод: «Теория эксплуатации
труда по Марксу – несостоятельна».5 Каковы аргументы?
По Марксу, эксплуатация в буржуазном обществе – безвозмездное присвоение капиталом прибавочного труда наемных рабочих –
осуществляется двумя способами: удлинением рабочего дня (абсолютная прибавочная стоимость) и увеличением прибавочного времени за счет сокращения необходимого (относительная прибавочная стоимость).
Обратимся, следуя за Е. М. Майбурдом, к первому способу. Самостоятельный ремесленник, например это будет сапожник, работает
12 часов в день и производит чистый продукт (весь продукт за вычетом части, предназначенной для возмещения израсходованных
средств производства) в виде 12 пар сапог. Пусть 10 часов – время,
необходимое для воспроизводства самого работника, а 2 часа – прибавочное время. Удлинение рабочего дня за пределы необходимого
времени – результат предыдущего исторического развития. Весь
продукт принадлежит производителю.
Но вот сапожник стал работать по найму. Он по-прежнему трудится 12 часов в день, но уже 10 часов на себя и 2 часа – на капита8
листа. Маркс усматривает здесь эксплуатацию. Степень ее отношение прибавочного труда к необходимому – 20 %.
Все это было бы так, соглашается Е. М. Майбурд, если бы наемник, как и самостоятельный сапожник, сам выполнял все функции, связанные с производством, например 10 часов занимался шитьем сапог, а 2 часа расходовал на закупку сырья и продажу готовых изделий. Но наемник только и делает, что шьет сапоги. Работу
в сфере обращения взял на себя хозяин. В результате труд сапожника, освобожденный от потерь рабочего времени, связанных с добыванием сырья и сбытом продукции, стал более производителен.
Если прежде за 10 часов чисто сапожного труда он делал 12 пар сапог (1,2 пары в час), то теперь за 12 часов исключительно сапожной
работы делает 14,4 пары. Маркс утверждает, что наемный сапожник лишь 10 часов работает на себя, а 2 часа – на капиталиста. Пусть
будет так. Но за эти 10 часов работы на себя наемник производит
и присваивает 12 пар сапог – ровно столько же, как и прежде. Его
экономическое положение не изменилось. Он не работает больше
и не получает меньше, чем тогда, когда был самостоятельным ремесленником, следовательно, «пресловутые 2 часа имеют своей субстанцией не затраченный труд, а сэкономленный».6 Где же тут эксплуатация?
Критика не смущает то обстоятельство, что в предложенной им
модели сапожник, став наемным, не только ничего не проиграл, но
и кое-что выиграл. Теперь ему не надо тратиться на средства производства и бояться разорения. Капиталист же, напротив, оказался в явном проигрыше: обеспечил сапожника всем необходимым
для производства, обременил себя предпринимательским риском,
а ради чего – спрашивается?
Рассмотрим ситуацию с поправкой на то, что капиталист берет
на себя труд в сфере обращения. Прежде всего, какова продолжительность рабочего дня теперь уже совокупного работника – хозяина и наемника? Если самостоятельный сапожник при количестве
дневного чистого продукта 12 пар сапог должен был тратить 2 часа
труда в сфере обращения (соотношение между трудом в сфере производства и в сфере обращения 10/2 = 5/1), теперь для поддержания этого соотношения капиталист должен работать 2,4 часа (12/2,4 = 5/1).
Значит, совокупный рабочий день – 14,4 часа. Чистый продукт этого дня – 14,4 пары сапог. Необходимое время совокупного работника – 12 часов, необходимый продукт – 12 пар сапог; прибавочное
время – 2,4 часа; прибавочный продукт – 4 пары сапог. Доля капи9
талиста в совокупном необходимом продукте – 2 пары сапог, в прибавочном – 0,4 пары; доля наемника в совокупном необходимом продукте – 10 пар сапог, в прибавочном – 2 пары. Хозяин, как собственник и вместе с тем труженик, присваивает, разумеется, сверх фонда
возмещения потребленных средств производства, – весь чистый
продукт своего 2,4-часового труда – 2,4 пары сапог. Наемнику достается только его необходимый продукт – 10 пар сапог. Его прибавочный продукт 2 пары сапог безвозмездно присваивается капиталистом. Степень эксплуатации – 20 %. Вот теперь понятно, ради
чего капиталист нанимает рабочего. Маркс, рассматривая процесс
создания прибавочной стоимости, абстрагируется от соучастия капиталиста в производстве, так как учет этого обстоятельства несколько усложняет анализ, но не меняет существа дела.
Обратимся ко второму способу эксплуатации – производству относительной прибавочной стоимости. Пусть наемный сапожник,
работая шилом да иглой, за 12 часов создает чистый продукт в виде
12 пар сапог. Стоимость 1 пары равна 1 часу труда. Допустим, рабочий день делится пополам на необходимое и прибавочное время.
Степень эксплуатации, следовательно, – 100 %.
Все это так, опять соглашается Е. М. Майбурд, если не «различать «рабочее время как меру длительности трудового процесса»
и «рабочее время, как меру стоимости».7 Но час труда как астрономическая величина совсем не то же самое, что час труда как созидающая стоимость субстанция. Час сложного труда больше, чем час
простого. Хотя в результате использования машин сапожник в течение часа как астрономической величины делает не 1, а 2 пары сапог, следовательно, на одну пару тратит теперь в два раза меньше
времени, однако же, количество труда, расходуемого на пару сапог,
т. е. ее стоимость, вовсе не уменьшилось. Ведь если прежде труд сапожника был простым, то теперь стал сложным. Сапожник знает
устройство машин, умеет налаживать их и ремонтировать. Сложный труд есть помноженный простой. Он требует для своего возобновления сравнительно большего количества потребляемых рабочим жизненных средств. Отсюда: если необходимый продукт сапожника, тратившего 12 часов простого труда, составлял 6 пар сапог,
то необходимый продукт того же сапожника, затрачивающего те же
12 часов, но уже сложного труда, составляет 12 пар сапог. Степень
эксплуатации – отношение прибавочного труда к необходимому –
осталась 100 %. Относительная прибавочная стоимость не получилась «как ни хотелось Марксу иметь именно такой результат».8
10
Увлеченный дискуссией Е. М. Майбурд не замечает, как его полемика с Марксом превращается в спор со здравым смыслом. Ведь
если рост производительности труда означает увеличение затрат
труда в единицу времени, то стирается различие между производительностью и интенсивностью труда и становится загадкой, каким образом удается многократно (в десятки, сотни и тысячи раз) сокращать
количество астрономического времени в расчете на единицу продукции. Выход из затруднения – в признании того, что с ростом производительности труда сокращается и количество времени, расходуемого
при изготовлении продукта, и количество труда, затрачиваемого на
его производство, т. е. его стоимость. Но что же все-таки происходит
с трудом, когда он из ручного превращается в машинный? Если до
этого сапожник тратил в течение астрономического часа 10 какихнибудь условных единиц труда при соотношении физических и умственных усилий, скажем, 9:1 соответственно, то после он тратит те же
10 единиц, но уже при соотношении, может быть, 8:2. Увеличивается
доля умственного труда и уменьшается доля физического, но суммарная затрата энергии (абстрактного труда) остается неизменной.
На практике с превращением мануфактуры в фабрику малограмотные сапожники, конечно, не получали высшего или среднего
технического образования. В этом не было нужды. Достаточно было
подготовить инженера или механика, отвечающего за работоспособность машин. Труд этого персонала сложный. Зато труд самих
сапожников становится настолько проще, что выполнять его могут
наскоро подготовленные женщины и дети. С переходом от ручного
труда к машинному труд совокупного работника обнаруживает,
с одной стороны, тенденцию к усложнению, а с другой – к упрощению. Этим обстоятельством, по-видимому, объясняются противоречивые оценки фабрикантами труда фабричных рабочих. В одном
случае хозяева презрительно восклицают: «Пусть фабричные рабочие не забывают, что их труд представляет собой в действительности очень низкую категорию квалифицированного труда; что никакой другой труд не осваивается легче... что никакого другого труда
нельзя получить, посредством столь краткого обучения, в столь короткое время и в таком изобилии».9 В другом случае работодатели
энергично выступают против эмиграции фабричных рабочих, так
как «они – интеллектуальная и обученная сила, которой не заменить в течение жизни одного поколения».10
Предпринятая Е. М. Майбурдом ревизия марксовой теории прибавочной стоимости не ограничивается проверкой доброкачествен11
ности научно-аналитического понятия эксплуатации. «Убежден,–
пишет критик, – что в 1-м томе «Капитала» «фактографические»
главы наименее достоверны».11
Речь идет о третьем-седьмом отделах, представляющих собой
основанную на официальных отчетах фабричных инспекторов иллюстрацию катастрофически тяжелого положения английских рабочих в середине XIX века. Маркс, таким образом, обвиняется в использовании недостоверной информации. Что тут можно сказать?
Энгельс указывает на один-единственный известный ему случай,
когда Маркс получил упрек в литературной недобросовестности.
Суть инцидента – якобы имевшее место искажение смысла фразы
из бюджетной речи Гладстона. Развернувшаяся в связи с этим газетная перепалка продолжалась 20 лет, Можно себе представить,
какая буря разразилась бы в прессе, если бы добрая половина 1-го
тома «Капитала» оказалась недостаточно достоверной... Но гораздо
важнее то, что убежденность Е. М. Майбурда – это циничный вызов
светлой памяти миллионов пролетариев, чья неудавшаяся жизнь по
воле случая пришлась на эпоху – дикого капитализма, окрещенного так задним числом потому, что как раз в тот период западноевропейской истории, распоясавшийся феномен эксплуатации справлял
свой шабаш. Докапиталистическая эксплуатация была все же мягче, потому что в экономике преобладало натуральное хозяйство.
Только с переходом от феодализма к капитализму прибавочная стоимость стремится к своему максимуму. Это обусловлено конкуренцией. Капиталистический предприниматель вынужден повышать
норму прибавочной стоимости, если хочет сохранить свой социальный статус. И хотя капитализм, конечно, не изобрел ни 16-часово­
го рабочего дня, ни ночной работы, ни детского труда, но только
здесь перечисленные аномалии, представляющие эксплуатацию
в ее морально-этической ипостаси, обретают массовый и систематичный характер.
В целом позиция Е. М. Майбурда (а это лишь малая струя в бурном антимарксистском потоке, захлестнувшем современную российскую периодику) создает впечатление, что сегодня в России, как
и в свое время в Западной Европе, речь «уже не о том, правильна
или неправильна та или другая теорема, а о том, полезна она для капитала или вредна».12 Кое-кому выгодно расхожее толкование конфликта между богатством и бедностью, сводящееся к тому, что сама
жизнь несправедлива: одни с рождения одарены отменным здоровьем и незаурядными умственными способностями, полезными на12
клонностями и редкими талантами, а у других все это имеется в гораздо меньшей степени. Первые проявляют свои потенции в плодотворной деятельности и оказываются богатыми, вторые не могут реализовать себя столь удачно, и вынуждены прозябать в бедности.
Каждому свое. Нельзя спорить с природой. Бедные могут просить,
но не смеют требовать, ибо ничто не может быть дальше от истины,
чем утверждение, что капитализм – это система, где богатые эксплуатируют бедных. Правда, в раннем капитализме, где россияне
как раз пребывают в настоящее время, имеет место вопиющее неравенство в распределении материальных благ. Что ж, надо потерпеть. Люди моцартовского склада (конечно, не без помощи всех прочих) поднимут экономику. В свое время мы уподобимся странам
«большой семерки» где «в результате создания механизмов защиты
наемного работника и на уровне предприятия, и на уровне общества
в целом... он получает больше, чем непосредственно вкладывает путем физических и умственных усилий».13 Вот тогда можно будет говорить об эксплуатации, но разве только в том смысле, что бедные
эксплуатируют богатых. Каким образом? А очень просто. Между
наемным трудом и капиталом складываются партнерские отношения. Их суть – эквивалентный обмен. Например, отдал сапожник
хозяину восемь часов своего сапожного труда – получил в форме заработной платы восемь часов любого другого труда. Никто никому
ничего не остался должен. Теперь сапожник может свою заработную плату эквивалентно обменять на жизненные средства. Но вот
беда – этих жизненных средств (разумеется, из-за низкой трудоспособности сапожника) маловато для того, чтобы обеспечить ему достойную жизнь. Так и бедствовал бы наш сапожник, если бы не великодушие хозяина. Посредством системы налогов и трансфертов
капиталист уступает рабочему часть своего собственного труда, за
что тот должен быть ему премного благодарен...
Между тем проблема глубокого имущественного неравенства
имеет более реалистичное объяснение. Человек – разумное существо, делающее орудия труда. Из этого содержательного определения вытекают важные выводы. Во-первых, рабочий день изначально делится на необходимое и прибавочное время: ведь для изготовления самого примитивного орудия труда в рабочем дне надо было
выделить прибавочную часть. Во-вторых, коль скоро необходимое
время, т. е. время достаточное для поддержания нормальной работоспособности и продолжения рода, с самого начала составляет
только лишь часть рабочего дня, то любой (не больной или травми13
рованный) работник всегда в состоянии самостоятельно обеспечить
себе безбедную – по возрастающим историческим меркам – жизнь.
Если бы в обществе соблюдалось правило, согласно которому дети
воспитываются и обучаются исключительно за счет результатов
собственного труда родителей, то имущественное неравенство едва
ли могло бы обрести социальную значимость, потому что врожденные различия в абсолютном большинстве случаев малосущественны и потому что положительная наследственность то и дело перемежается с отрицательной.
Однако феномен прибавочного труда (продукта) направил человеческую историю в своеобразное русло. В людях обнаружилась
склонность к эксплуатации, являющаяся, по-видимому, «одним из
тех основных свойств человеческой природы, которым не может
быть дано никакого дальнейшего объяснения».14
Склонность к эксплуатации – это не просто стремление к безвозмездному присвоению чужого продукта. В отличие от грабежа –
спорадического покушения на чужое имущество в целом или на
какую-то «плохо лежащую» его часть, – эксплуатация предполагает свое воспроизводство и поэтому имеет целью присвоение именно
прибавочной части чужого продукта. Разбойничьи набеги крымских татар на Украину и Россию в XVII–XVIII вв. неправомерно расценивать как «способ эксплуатации».15 Другое дело – татаро-мон­
голь­ский «ясак» – дань, взимаемая в заведомо установленном размере. Исторически грабеж старше эксплуатации. Сначала враждующие общности довольствуются захватом чужого имущества. Впоследствии более многочисленные и (или) воинственные племена
покоряют неспособных к должному сопротивлению соседей и подвергают их рабовладельческой или феодальной эксплуатации. Общество начинает быстро делиться на богатых и бедных. Генетический
фактор играет в этом процессе далеко не определяющую роль. Хотя
в любом классовом обществе в принципе работают все трудоспособные, – одни из них к своему собственному труду (продукту) присовокупляют часть чужого труда (продукта) и получают возможность интенсивного гармонического развития; другие, наоборот, лишаются
части своего труда (продукта) и поэтому деградируют, особенно, в интеллектуальном отношении. «Голубая кровь» и «белая кость» наверху социальной лестницы и «быдло» внизу – это стратификация, обусловленная не столько капризами взбалмошной матушки природы,
сколько последующими воспитанием и обучением, которые, в свою
очередь, определяются, прежде всего, отношениями эксплуатации.
14
Экономисты, претендующие на радикальный пересмотр марксовой теории прибавочной стоимости, утверждают, что с рождением
капитализма «эксплуатация труда в принципе ушла в прошлое»,
так как этот тип отношений «изжил себя и экономически и мораль­
но».16 Вот цепочка их рассуждений: более свободный труд является
более производительным; при капитализме работник становится
более свободным; бурный рост производительности труда в капиталистическом обществе обусловлен освобождением труда.
Обусловленность производительности труда степенью его свободы действительно «прослеживается, например, в условиях крепостничества при переходе от отработочной ренты к продуктовой и далее – к денежной. Но как все более раскрепощенным трудом объяснить победу рабовладельческого строя над первобытнообщинным?
Раб «может быть заинтересован только в том, чтобы есть, возможно,
больше и работать, возможно, меньше. Только насильственными
мерами, а не его собственной заинтересованностью можно заставить его работать больше того, что достаточно для оплаты его собственного существования».17 Победа более производительного капитализма над менее производительным феодализмом также обусловлена не дальнейшим освобождением труда, а возросшим насилием над ним. В буржуазном обществе рабочий свободно распоряжается своим трудом (по Марксу, рабочей силой) лишь до тех пор,
пока этот специфический товар не продан. В сфере производства наемный труд полностью подчинен капиталу. Капитализм начинается с простой кооперации. В одном помещении работают несколько
или много ранее самостоятельных ремесленников. Если прежде каждый из них сам решал, что, когда, в каком количестве и как производить, то теперь все эти параметры заданы и контролируются извне.
Кооперация повышает производительность труда, поскольку соединение отдельных рабочих сил создает общую силу, более крупную,
чем сумма этих сил, но в этом случае повышение производительной
силы труда инициировано не возросшей заинтересованностью рабочих, а самой кооперацией, организованной капиталом. Впоследствии
мануфактура, удерживая перечисленные черты подневольного труда, добавляет к ним новые: рабочий становится однобоко развитым
и теряет способность трудиться отдельно от своих товарищей. Наконец, фабрика превращает рабочего в живой придаток мертвого орудия труда, вынужденный следовать за его движением. Налицо последовательное закабаление наемного труда, что, однако же, сопровождается небывалым повышением его производительной силы.
15
Говорить о «моральном износе» эксплуатации, по меньшей мере,
наивно. Среди многочисленных форм поведения, традиционно считающихся аморальными (вооруженная агрессия, религиозная
вражда, бандитизм, коррупция, мошенничество и т. п.), эксплуатация, даже в обществах, предшествующих капитализму, наименее
очевидна. Без научного «микроскопа» эту «бациллу» нелегко обнаружить в том же крепостничестве. Крестьяне отдают ренту феодалу – так и что же? Разве хозяин не помогает им семенами после суровой зимы, не участвует в строительстве церквей и школ, дорог
и мостов, не вершит суд, но содержит дружину, обеспечивая общую
безопасность? Так почему с переходом от феодализма к капитализму все прочие негативные проявления усредненной человеческой
натуры сохраняются, причем некоторые даже расцветают махровым цветом, – терроризм, например, обретает международный характер, а эксплуатация исчезает?
Суть взаимоотношений труда с капиталом, конечно, не лежит на
поверхности. С одной стороны, люди безошибочно улавливают разницу в работе «на себя» и «на хозяина». Большинство старается завести, пусть крохотный, но свой собственный бизнес. И дело тут,
главным образом, не в том, что «есть что-то привлекательное в возможности строить собственные планы и выполнять разнообразные
задачи».18 Дело, прежде всего, в ясном понимании: работая на себя
можно – в зависимости от рыночной конъюнктуры – получить либо
больше, либо меньше, но в среднем ровно столько, сколько затратил
сам, т. е. эквивалент так называемых экономических издержек.
Если же работаешь «на хозяина», то в зависимости от колебаний
спроса и предложения на рынке труда получишь больше или меньше, но в любом случае меньше того, что сам дал хозяину. С другой
стороны, вроде бы уже постигнутая обыденным сознанием эксплуатация ищет себе оправдание в капиталистическом воздержании
и предпринимательском риске. Наемнику кажется, будто хозяин не
просто отбирает у него часть труда (продукта), а делает это за то, что
из своего кармана инвестирует капитал, да еще рискует потерять
его при неблагоприятном стечении обстоятельств. Разве это не заслуживает компенсации?
В том-то и дело, что нет. Пусть весь потребленный в данном производственном цикле капитал – 100 ед., в том числе 80 ед. – стоимость средств производства и 20 ед. – стоимость рабочей силы. Если
рабочий день делится пополам на необходимое и прибавочное время, то будет создан товар стоимостью 120 ед., в том числе перенесен16
ная конкретным трудом (старая) стоимость – 80 ед. и присоединенная абстрактным трудом (новая) стоимость 40 ед. Прибавочная стоимость составит 20 ед. (40–20). При простом воспроизводстве, когда
все 20 ед. прибавочной стоимости расходуются на личные нужды
капиталиста, первоначально авансированные 100 ед. возвратятся
предпринимателю через 5 циклов, так что дальнейшее авансирование будет иметь своим источником прибавочную стоимость. При
расширенном воспроизводстве, когда часть прибавочной стоимости
идет на расширение и (или) техническое перевооружение производства, авансированная стоимость все равно будет возвращена, хотя
и через большее количество оборотов. Даже в том случае, если первоначально вложенная в производство сумма заработана собственным трудом предпринимателя, впоследствии он ведет производство
за чужой счет, т. е. не он снабжает рабочего всем необходимым для
производства, а рабочий сам снабжает себя. Капиталист же продолжает получать прибавочную стоимость и стремится передать эту
функцию по наследству. Не слишком ли щедрая плата за первоначальное воздержание?
Что касается предпринимательского риска, то он существует для
отдельного (но не совокупного) капиталиста. Потеря индивидуального капитала возможна из-за конкуренции, в ходе которой стоимость произведенных товаров перераспределяется между капиталистами. Однако риск предпринимателя, использующего наемный
труд, принципиально отличается от риска предпринимателя, не использующего наемный труд. Последний ведет производство не ради
обогащения, а с целью обеспечения своей жизнедеятельности. Если
бы рынок в равной мере мог гарантировать ему невозможность получить так называемую экономическую прибыль и потерпеть убыток, то он согласился бы на эти условия, т. е. отказался от риска. Его
риск имеет вынужденный характер, навязывается ему извне. Другое дело – риск капиталиста-работодателя, который никогда не согласится вести дело на условиях отсутствия экономической прибыли и убытка, так как в этом случае предпринимательство теряет
для него смысл. Он сам, по собственной воле, идет на риск. Поэтому
экономическая прибыль, присваиваемая капиталистом, не может
расцениваться в качестве компенсации за риск. В противном случае
следовало бы премировать каждого, кто купил лотерейный билет...
В настоящее время отрицание капиталистической эксплуатации
апеллирует к очевидным социально-экономическим подвижкам
в передовых странах. В самом деле, нынешнее положение основной
17
массы трудящихся, например в Западной Европе, выгодно отличается от того, что было в середине XIX в. Ушла в прошлое работа без
выходных и компенсаций. Рабочая неделя составляет 40 и менее часов. Женщины и дети защищены от посягательств на их хрупкую
рабочую силу. Тяжелые и вредные для людей и окружающей среды
производства реконструируются или закрываются. Безработные
получают пособия. Есть социальное и медицинское страхование.
Рабочие допускаются к управлению производством. Примерно 2/3
национального дохода достается труду и лишь около 1/3 – капиталу. Доходы рабочих семей достигли того уровня, когда они начинают делиться на потребляемую и сберегаемую части. Средний слой
уже составляет большинство населения.
И все-таки в странах, стоящих в преддверии постиндустриализма, не говоря уже об остальном мире, сохраняется гипертрофированная имущественная дифференциация. Да, современный рабочий уже не гол, как сокол. Но и его классовый визави мало похож на
своего предка, который не всегда мог позволить себе прокатиться
в экипаже или заказать деликатес в ресторане. Хотя сегодня квалифицированные рабочие живут в благоустроенных коттеджах, ездят
в комфортабельных автомобилях и имеют счета в банках, их достаток бледнеет и меркнет перед сокровищами финансовых династий.
Замки на островах и конюшни с породистыми лошадьми, яхты и самолеты, картинные галереи и сейфы с драгоценностями, а главное,
миллиарды, запущенные в дело, – неужели все это нажито собственным трудом самих олигархов?
Социально-экономическая картина современного капитализма
все же с большей степенью убедительности вписывается в рамки
марксовой теории прибавочной стоимости, чем выносится за них.
Национальный доход может распадаться на заработную плату
и прибыль в какой угодно пропорции. Увеличение доли заработной
платы свидетельствует о понижении нормы прибавочной стоимости. И только. Дивиденды, получаемые некоторыми рабочими на
акции «своих» или «чужих» фирм, говорят об усложнении механизма эксплуатации. Не более того. Во сяком случае, для правильной оценки природы развитого рыночного хозяйства важно концентрировать внимание не только на том, что происходит, но и на
том, почему происходит. Движение в направлении цивилизации
принципиально нового типа – информационно-компьютерная технология, интеллектуалоемкие отрасли и т. д. – все это предполагает существенное повышение благосостояния трудящихся, которое,
18
в свою очередь, обусловлено изменяющимся соотношением классовых сил.
Конец XIX – начало XX вв. на европейском континенте ознаменованы небывалым подъемом рабочего движения. Бродячий призрак коммунизма отнюдь не был похож на тень отца Гамлета... В отсталой России произошла кровавая революция, и существовала реальная угроза ее эскалации. Более цивилизованное европейское общество, руководствуясь инстинктом самосохранения, принялось
искать альтернативный путь разрешения социального конфликта.
Профсоюзы рабочих и союзы предпринимателей не без участия других общественных организаций пошли на взаимные уступки. Капитал смирял свой хищнический аппетит в той мере, в какой труд
сдерживал свой революционный энтузиазм. Государство взяло на
себя роль дирижера, управляющего классовыми интересами. Заключению негласного общественного договора немало способствовали экономические рецепты великого реформатора Кейнса. Подводя итог своим плодотворным исследованиям, он писал: «Хотя в идеальном обществе люди, может быть, и будут так обучены или воспитаны, чтобы не чувствовать интереса к выигрышу, все же мудрое
и благоразумное государственное руководство должно дать возможность вести игру в соответствии с установленными правилами и ограничениями до тех пор, пока средний человек или хотя бы значительная часть общества остаются сильно подверженными страсти „делать деньги“».19 И еще: «Не обязательно, чтобы... игра велась по таким высоким ставкам, как сейчас. И гораздо меньшие ставки будут
служить так же хорошо, как только игроки привыкнут к ним».20
В принципе, принимая социальную философию Кейнса, все же
нельзя обойтись без комментария.
Что означает страсть «делать деньги»? Предположим, Кейнс, исходя из теории субъективной ценности, под «умножением денег»
подразумевает взаимное обогащение обменивающихся сторон, каждая из которых ценит чужое выше, чем свое, поэтому, скажем так,
отдает рубль, а получает два. В этом случае невинная страсть «делать деньги» заслуживает всяческого одобрения. Почему же Кейнс
считает ее предосудительной и даже опасной наклонностью, имманентной среднему человеку в современном неидеальном обществе?
Не потому ли, что страсть «делать деньги» есть ни что иное как
склонность к капиталистической эксплуатации?
От пристрастия к наживе, вопреки представлениям Маркса,
пока еще нельзя избавиться, потому что, невозможно в одночасье
19
преобразовать человеческую природу. Но своеобразный стимулятор
предпринимательской энергии можно и нужно направить по сравнительно безобидному руслу путем установления жестких правил
игры. Речь, очевидно, идет прежде всего, о фискальной и кредитноденежной политике, позволяющей – без большого ущерба для эффективности производства – притуплять социально опасный конфликт.
Активное государственное регулирование отношений между
трудом и капиталом, как свидетельствует опыт многих стран,
в основном достигает цели. История покажет, как далеко общество
сможет продвинуться по этому пути.
Библиографические ссылки
1.Цит. по: Пол Кругман. Возвращение Великой депрессии. М.:
Эксмо, 2009. С. 24.
2. Рубакин Н. А. Россия в цифрах. М.: РАГС, 2010. С. 127.
3. Майбурд Е. М. О понятии «эксплуатация» у Карла Маркса //
Мировая экономика и международные отношения. 1993. № 1. С. 76.
4. Там же.
5. Там же. С. 85.
6. Там же. С. 84.
7. Там же. С. 81.
8. Там же. С. 83.
9. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М.: Политиздат, 1960. Т. 23.
С. 434.
10. Там же. С. 588.
11. Мировая экономика и международные отношения. 1993.
№1. С. 84.
12. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М.: Политиздат, 1960. Т. 23.
С. 17.
13. Орлов Б. Дикий социализм. Улучшим ли его капитализмом?
Огонек. 1990. № 36. С. 19.
14. Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: ОГИЗ СОЦЭКТИЗ. 1935. Т. 1. С. 16.
15. Мировая экономика и международные отношения. 1992.
№ 12. С. 67.
16. Там же. С. 73.
17. Смит А. Указ. соч. С. 330.
20
18. Самуэльсон П. Экономика. М.: НПО «Алгон», ВНИИСИ,
1992. Т. 1. С. 68.
19. Кейнс Жд. М. Избранные произведения. М.: Экономика,
1993. С. 511.
20. Там же.
21
Учебное издание
Поляков Юрий Сергеевич
МИРОВОЙ КРИЗИС
И ЭКОНОМИЧЕСКОЕ УЧЕНИЕ К. МАРКСА
Текст лекции
Редактор А. В. Подчепаева
Компьютерная верстка С. В. Барашковой
Сдано в набор 28.08.11. Подписано в печать 05.12.11. Формат 60 × 84 1/16.
Бумага офсетная. Усл. печ. л. 1,1. Уч.-изд. л. 1,2.
Тираж 100 экз. Заказ № 607.
Редакционно-издательский центр ГУАП
190000, Санкт-Петербург, Б. Морская ул., 67
22
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
0
Размер файла
173 Кб
Теги
poljakov
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа