close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Tropov

код для вставкиСкачать
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
Федеральное государственное автономное образовательное
учреждение высшего профессионального образования
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
АЭРОКОСМИЧЕСКОГО ПРИБОРОСТРОЕНИЯ
ПОД СЕНЬЮ ЧЕСМЕНСКОГО ДВОРЦА:
Россия в XVIII – начале XXI в.
Материалы Всероссийской научной конференции
27–29 ноября 2012 г.
Санкт-Петербург
2012
УДК 94(2)
ББК 63.3(2)
П44
Рецензенты:
доктор исторических наук, профессор кафедры
истории и политологии ГУАП П. Ю. Юдин;
канд. ист. наук, доцент, заведующий межфакультетской кафедрой истории ЛГУ
им. А. С. Пушкина В. О. Левашко
Утверждено
редакционно-издательским советом университета
в качестве научного издания
П44 Под сенью Чесменского дворца: Россия в XVIII – начале XXI в.: матер.
Всерос. науч. конф. СПб., 27–29 ноября 2012 г. / отв. ред. И.А. Тропов.
– СПб.: ГУАП, 2012. – 202 с.: ил.
ISBN 978-5-8088-0770-9
В сборнике представлены материалы Всероссийской научной конференции, организованной гуманитарным факультетом и факультетом инноватики и базовой магистерской подготовки ГУАП в рамках Года российской
истории. Среди авторов – ведущие специалисты, преподаватели и начинающие ученые из различных регионов Российской Федерации.
Многоаспектность представленных в сборнике статей позволяет адресовать его преподавателям вузов, учителям, организаторам образования, а
также научным работникам, аспирантам гуманитарного направления, студентам, а также всем, кто интересуется проблемами истории России последних трех столетий.
Редакционная коллегия:
проф. Л. Ю. Гусман
проф. Е. Г. Семенова
доц. К. В. Лосев
доц. И. А. Тропов (отв. ред.)
преп. Е. О. Пятлина
УДК 94(2)
ББК 63.3(2)
ISBN 978-5- 8088-0770-9 © Санкт-Петербургский государственный
университет аэрокосмического
приборостроения (ГУАП), 2012
ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ
Кафедра истории и политологии гуманитарного факультета ГУАП совместно с факультетом инноватики и базовой магистерской подготовки
при поддержке ректора Университета А.А. Оводенко в рамках Года истории в ГУАП организовали и провели Всероссийскую научную конференцию «Под сенью Чесменского дворца: Россия в XVIII – начале XXI вв.».
Сборник, предлагаемый вниманию читателей, вобрал в себя научные статьи, посвященные различным аспектам истории императорской
и советской России. Впрочем, при всей разноплановости его содержания,
можно выделить нить, связывающую публикации. Чесменский дворец,
под эгидой которого проходит конференция – не просто здание, не просто архитектурное сооружение – это своеобразный символ. Вот уже более
двух веков каждая эпоха российской истории накладывала на него свой
отпечаток. «Золотой век русского дворянства», «дней Александровых прекрасное начало», движение декабристов, николаевское 30-летие, «Великие
реформы» и «контрреформы», революции, репрессии, подвиги Великой
Отечественной войны – все эти периоды влияли на дворец, превращая его
в своеобразного участника, субъекта многотрудного и противоречивого
исторического процесса.
Построенный в честь блестящей победы русского флота, когда с высот трона было торжественно объявлено: «Россия есть европейская держава!», дворец сразу же стал сочетанием традиций и эксперимента. Он
был построен не в традиционных стилях – барокко или строгого классицизма, – а в совсем новом для того времени – неоготическом. Западноевропейское средневековье и современные строительные технологии гармонично дополняли друг друга – и в дворце, и в стоящей неподалеку Чесменской церкви. Архитектор Ю. М. Фельтен не мог бы построить подобное
в центре Петербурга, такая вольность была допустима лишь на окраине
столицы – на «лягушачьем болоте». Но этот опыт себя оправдал – вскоре
неоготика стала одним из самых распространенных стилей, достаточно
вспомнить Михайловский (Инженерный) замок.
Ныне в Чесменском дворце находится один из корпусов ГУАП, где
в основном обучаются студенты младших курсов, но, как и два века тому
назад, память о прошлом и мысль о будущем остаются неизменными императивами. Как уже давно было сказано: «Хранить наследство, вовсе не
значит ограничиваться наследством».
Изучение прошлого, рассказ о нем, всегда вызывали сложности. Пушкинский летописец Пимен так и остается недосягаемым идеалом; обещавший рассказывать «без гнева и пристрастия». Тацит в действительности
3
не сдерживал негодования или восторга при рассказе о судьбе родного
ему Рима. Ныне задача историка, а особенно историка-преподавателя не
менее сложна. Пожалуй, главная сложность, да и одна из важнейших задач науки состоит в преодолении исторического мифотворчества, каким
бы идейным флагом оно ни прикрывалось. Все современные исторические мифы объединяет одна общая черта – соблазнительная ясность и однозначность, черно-белая картина мира. Человек, поверивший в эти мифы, становится одержимым навязчивыми идеями и не способен свободно
интерпретировать окружающую действительность. В конечном счете, это
ведет к фанатизму и может завершиться трагедией. Чтобы предотвратить
такой ход событий, необходимо, опираясь на исторический источник, избегая красивых, но неоправданных схем, стремиться дать, по возможности, объективную интерпретацию той или иной части прошлого. Именно
это и объединяет авторов столь, казалось бы, различных текстов, помещенных в сборнике.
Оргкомитет и редакционная коллегия надеются, что подобные конференции, организуемые в ГУАП, станут регулярной площадкой для профессиональных контактов историков-исследователей, поскольку очень
важно, чтобы ученые – единомышленники могли бы обмениваться знаниями и опытом, а главное чувствовали бы, что и в наше время, сложное,
как и любое другое, историческая наука продолжает не только жить, но и
развиваться.
4
ИСТОРИЯ ЧЕСМЕНСКОГО ДВОРЦА
В КОНТЕКСТЕ ИСТОРИИ СТРАНЫ (XVIII – начало XXI вв.)
Е.О. Пятлина
(Санкт-Петербург)
СУДЬБА ДВОРЦА:
От лягушачьего болота до аэрокосмического приборостроения
Дома, как люди. У каждого своя судьба. Один стоит весь свой век в тихом переулке, окруженный зеленым садом, только окнами отражая кипение жизни где-то рядом, где гремят войны и революции. Другой – всегда
в центре событий, воздвигнутый на главной площади рукой гениального
архитектора, веками сверкает державным величием, а потом долгие годы
возвышается непреходящим символом, овеянный блеском музейной славы. Третьим суждены взлеты и падения. Им довелось услышать и гром побед, и музыку балов, и стоны заключенных. Такая уж у них судьба.
Екатерина II, Фельтен, Веджвуд, Шубин, Эрмитаж, Русский музей,
Оружейная палата…
Эти имена и названия многое говорят тем, кто интересуется Русской
историей и искусством. Но связаны они не с одним из известных музеев
Петербурга, а с маленьким старинным зданием, спрятанным между современными постройками, чуть в стороне от Московского проспекта, не
доезжая Средней Рогатки.
Это здание носит громкое имя – Чесменский дворец. Сегодня в Чесменском дворце располагается один из корпусов Санкт-Петербургского
5
государственного университета аэрокосмического приборостроения. Но существование Чесменского дворца отсчитывает уже
третье столетие, судьба его сложна и драматична.
История дворца началась в конце 18 века,
когда эти места находились далеко за городской чертой и были покрыты лесами и болотами. Дворец был построен в 1774–1777 годах по приказу императрицы Екатерины II
в память об одной из самых блистательных
побед Российского военно-морского флота.
В ночь с 25 на 26 июня (7 июля по новому
стилю) 1770 года российский флот под командованием графа А.Г. Орлова и адмирала Г.А. Спиридова уничтожил
вдвое превосходивший его по численности турецкий флот. Это морское
сражение по названию бухты в Эгейском море у западного побережья
Турции стали называть Чесменской битвой.
Идея атаковать противника с моря в ходе русско-турецкой войны
1768–1774 гг. принадлежала графу А.Г. Орлову, одному из сподвижников
Екатерины II. Он же был назначен императрицей руководителем смелого
и даже дерзкого предприятия – экспедиции российского флота в Средиземное море. Русские эскадры отправились из Архангельска и Кронштадта к берегам Турции. Экспедиция длилась более полугода. Без ремонтных
и провиантных баз на пути, без союзников, при активном противодействии Франции и Испании, не заинтересованных в усилении России, как
морской державы, российские корабли достигли берегов Турции.
6
Первый бой между русской эскадрой и турецким флотом произошел
24 июня 1770 г. в Хиосском проливе. План ведения боя был разработан
адмиралом Г.А. Спиридовым. План отличался неожиданностью и отступлением от общепринятых канонов морских боев. Несмотря на подавляющее превосходство противника, бой в Хиосском проливе был выигран.
Турецкий флот отступил в крошечную Чесменскую бухту, под прикрытие
береговой артиллерии.
В ночь с 25 на 26 июня отряд российских кораблей под командованием
контр-адмирала С.К. Грейга атаковал турецкий флот, укрывшийся в бухте. С помощью небольших зажигательных судов – брандеров, русские
моряки сумели поджечь один из турецких
кораблей. В крошечной Чесменской бухте
турецкие корабли стояли вплотную друг к
другу, погода стояла жаркая, дул сильный
ветер. Огонь мгновенно перекинулся на соседние корабли. К утру турецкий флот, в то
время один из сильнейших в Европе, сгорел почти полностью. На медали, отлитой
в честь Чесменской победы, изображен горящий турецкий флот и единственное слово – «Был». Цифры потерь в этом бою поражают, у турок они составили более 10 000
человек, а со стороны русских погибли всего 11 человек.
До сих пор победа при Чесме считается самой крупной в истории парусного флота. Результатом этой сокрушительной победы стали: беспрепятственная навигация российских кораблей в Черном море, установление русского военного господства в Архипелаге и возможность контроля
над Дарданеллами. Следствием явилось присоединение к России Крымского полуострова, освобожденного из-под турецкого владычества. Россия впервые со времен Петра I заявила о себе как о сильной морской державе.
Европа встретила весть о Чесменском разгроме с недоумением и опаской. Зато ликованию Екатерины II не было предела. Были отчеканены
специальные памятные и наградные медали. Все участники похода были
награждены. Граф А.Г. Орлов высочайшим повелением стал именоваться Орловым-Чесменским. По приказу императрицы в честь Чесменской
победы в окрестностях Петербурга было воздвигнуто несколько памятников: Чесменский обелиск и Чесменская галерея в Гатчине, Чесменский
зал в Большом Петергофском дворце, ростральная Чесменская колонна
7
в Екатерининском парке Царского Села. А на окраине Петербурга был
возведен Чесменский ансамбль.
Легенда гласит, что гонец с вестью о великой победе, одержанной российским флотом в Чесменской бухте, нагнал Екатерину II, когда она направлялась из Зимнего дворца в Царское Село «на седьмой версте Московского тракта». Именно на этом месте императрица приказала построить дворец и церковь. Проект ансамбля было поручено разработать придворному архитектору Ю.М. Фельтену, автору знаменитой решетки Летнего сада, Зимней канавки и многих других построек в Петербурге.
Местность, на которой решили строить дворец, коренные жители здешних мест – финны, называли Кикерикексен, что переводится как «лягушачье болото». Название показалось императрице забавным, и первые годы
своего существования Чесменский дворец назывался на финский манер –
Кикерики, или «дворец на лягушачьем болоте». Чесменским дворец был назван в 1780 г., когда отмечалось десятилетие Чесменской победы.
Чтобы осушить болота, вокруг дворца был выкопан ров, через ров переброшены мосты. От дороги к дворцу вели две аллеи с чугунной оградой
и готическими воротами. К 1777 г. строительство дворца было завершено.
Архитектор создал его похожим на рыцарский замок-крепость в модном
в то время ложно-готическом стиле. В качестве образца он выбрал средневековый английский замок Лонгфорд, постройки 16 в. Внешне эти замки
не очень похожи, но на плане можно увидеть сходство.
Ю.М. Фельтен использовал идею треугольного плана замка, только
в Лонгфорде в центре располагается внутренний двор, а треугольное пространство между угловыми башнями Чесменского дворца перекрыто куполом, под которым находится центральный круглый зал.
Чесменский дворец представлял собой каменное двухэтажное здание,
углы которого завершались башнями с бойницами. По периметру дворца
на втором этаже располагались галереи с узкими готическими окнами.
8
Стены центрального купольного зала возвышались над постройкой и завершались зубчатым фризом, напоминающим корону. Верхняя часть замка была оштукатурена, а первый этаж выложен рустом – прямоугольным
камнем. Это еще больше усиливало сходство со средневековыми замками
старой Европы. Создавалась иллюзия, что дворец строился и перестраивался веками. Для облицовки был использован пудосский камень, тот
самый, которым облицован Казанский собор. Камень имеет серовато-золотистую окраску. Извлеченный из земли, он мягок и легко поддается обработке, но затем на воздухе приобретает значительную твердость.
Чесменский дворец задумывался как путевой, для отдыха двора на дороге из Петербурга в Москву или в Царское Село, в нем не было жилых
помещений, только парадные залы на втором этаже, кухня и церковь на
первом. Императрица Екатерина любила использовать дворец для торжественных обедов и приемов с приглашением представителей иностранных государств. Для нее это был лишний повод напомнить Европе о военных победах России.
Внутренние интерьеры Чесменского дворца, в отличие от суровой готики внешнего облика, были выдержаны по моде того времени в стиле
раннего классицизма и поражали современников своей роскошью. Окна и двери изготавливались по рисункам архитектора Фельтена. Все окна
были витражными. Задвижки и ручки для них ковались на Тульских заводах. Стены залов украшал лионский шелк с изображением сцен Чесменского сражения. Дворец был наполнен произведениями искусства, которые сегодня вошли в экспозиции многих российских музеев.
В залах второго этажа размещалась портретная галерея из 56 портретов монархов европейских держав и членов их семей.
Над портретами располагались 58 мраморных барельефов работы русского скульптора Федота Шубина, изображавших русских князей и царей
9
от Рюрика до Елизаветы Петровны. Позже, когда дворец перестал быть
царской резиденцией, портреты были перевезены в различные дворцы
Петербурга и пригородов, а барельефы Ф. Шубина в 1832 г. были переданы
в Оружейную палату Кремлевского дворца. Они и сейчас украшают залы
Оружейной палаты.
Статуя Екатерины II в образе Минервы, созданная скульптором М.И.
Козловским для одного из залов Чесменского дворца, сегодня выставлена
в Русском музее. В церкви Чесменского дворца находился старинный иконостас царя Алексея Михайловича. Его привез в Петербург Петр I. Иконы
для иконостаса были вышиты в 16 веке в мастерских царицы Ирины Годуновой. Иконостас сгорел во время пожара, но вышитые золотом иконы
не пострадали и хранятся в Русском музее.
10
Одной из главных достопримечательностей дворца был парадный
фаянсовый сервиз, заказанный Екатериной II в Англии на мануфактурах знаменитого мастера по фарфору Д. Веджвуда. Сервиз состоял из 952
предметов, каждый из которых украшала зеленая лягушка – символ Чесменского дворца. Отсюда и его веселое название – «Сервиз с зеленой лягушкой». Сервиз был уникален – английские художники представили на
нем 1244 не повторяющихся изображения английских поместий, замков,
монастырей и парков. Вся «старая Англия» на блюдах и тарелках. Сегодня «Сервиз с зеленой лягушкой» является одной из жемчужин коллекции английского искусства Государственного Эрмитажа. Англичане тоже
считают сервиз своей реликвией. Дело в том, что эскизы были уничтожены потомками Веджвуда, и многие виды исторических зданий Англии
сохранились только на этом сервизе. На крышке одного из блюд можно
увидеть и замок Лонгфорд – английский прототип Чесменского дворца.
Рядом с Чесменским дворцом Ю.М. Фельтен выстроил церковь. Между
дворцом и церковью существовал подземный ход, запасной выход на случай непредвиденных обстоятельств. Подземный ход сохранился, но сегодня вход в него закрыт в целях безопасности. В ансамбль входило и третье
здание – лакейский корпус, в нем позже располагалось общежитие ЛИАП.
Архитектор Ю.М. Фельтен много строил в Петербурге и его пригородах. Его творения – одно из зданий Эрмитажа, планировка Дворцовой и
Сенатской площадей, несколько церквей, гранитные набережные Невы,
залы Зимнего и Петергофского дворцов, Зубовский флигель
и садовые павильоны в Царском Селе. Но в основном все
постройки создавались им в соавторстве с другими архитекторами. Он часто достраивал или
перестраивал то, что было по11
строено раньше. Чесменский
ансамбль – единственный, созданный Фельтеном от начала до
конца и подчиненный единому
замыслу – романтическая, сказочная фантазия архитектора.
Но как путевой и увеселительный Чесменский дворец использовался не долго. Это небольшое строение стало тесным
для двора. В 1782 г. императрица передала его военному Ордену Святого Георгия Победоносца для заседаний кавалерской думы, хранения архива и казны ордена. Заседания капитула думы георгиевских кавалеров
(верховного органа ордена) проходили в центральном круглом зале. В них
принимала участие сама императрица. Здесь бывали Суворов, Кутузов,
Потемкин. В зале находился трон, перед троном на столе стоял Чесменский чернильный прибор, работы французского мастера Малиньи, выполненный из золоченой бронзы и украшенный эмалью, и лежала золотая
грамота о подписании мира с Турцией. Чернилами из этой чернильницы
вписывались имена новых кавалеров Ордена Святого Георгия. В настоящее время Чесменская чернильница выставлена в коллекции Эрмитажа.
После кончины Екатерины II в 1796 г. Чесменский дворец опустел. Император Павел Петрович не очень жаловал роскошные игрушки своей
матери и пытался придать им утилитарный характер. В 1799 г. он передал дворец Ордену Святого Иоанна Иерусалимского (Мальтийскому ордену) для размещения в нем больницы. Однако эти планы оказались неосуществленными, дворец был признан не подходящим для этих целей.
В 1812 г. большой зал дворца был превращен в зимнюю церковь. Эта цер12
ковь несколько раз использовалась для временного пребывания останков
членов царской фамилии перед их захоронением в Петропавловской крепости. Так в начале 1826 г. сюда доставили тело скончавшегося в Таганроге Александра I. В Петербурге только что отгремело восстание декабристов. И пока новый император Николай I проводил аресты и дознания, тело предыдущего царя ожидало погребения в церкви Чесменского дворца.
Летом 1827–1828 гг. во дворец переселились ученицы благотворительного института, а 21 апреля 1830 г. было вынесено решение о превращении
дворца в приют для ветеранов Отечественной войны 1812 г. – Чесменскую
военную богадельню. В богадельне доживали свой век Георгиевские кавалеры, рядом с церковью для них было устроено кладбище. Вокруг дворца
выросла целая слобода, где жили семейные ветераны.
Чтобы приспособить здание к его новому назначению, дворец был реконструирован. Автор реконструкции архитектор А.Е. Штауберт уничтожил готические элементы отделки. К зданию пристроили три двухэтажных корпуса, соединив их переходами-галереями с угловыми башнями
дворца. Архитектор Штауберт известен в Петербурге многими постройками казенного характера, стиль которых определен, как «Николаевский
ампир». Над башнями, с которых сняли зубчатые парапеты, возвели полукруглые купола. Купол центрального зала увенчали куполом с крестом. На крыше дворца был установлен телеграф, что было прогрессивно
по меркам того времени. Перед богадельней разбили большой парк. При
этом разобрали старые готические ворота и вместо них поставили новые,
чугунные. Со стороны шоссе протянули ограду. В новых корпусах расположились офицерские и солдатские спальни, в парадных залах развесили батальные картины и портреты военачальников. В богадельне была
обширная библиотека. Богадельня была достаточно престижным учреждением с хорошим бюджетом. Ее регулярно посещали члены императорской фамилии. Романтический замок Фельтена превратился в казенное
заведение.
13
В 1916 г. в часовне на краю парка, окружавшего Чесменскую богадельню, отпевали и бальзамировали тело Григория Распутина, перед его захоронением в Царском Селе. В 1919 г. судьба дворца вновь сделала крутой
поворот. Чесменская богадельня была закрыта, а в помещениях Чесменского дворца был размещен первый в России лагерь принудительных работ для политических заключенных – Чесменка.
Здесь отбывали заключение люди разных сословий, в том числе известный петербургский врач Петр Бадмаев, лечивший царскую семью и
архитектор Евгений Лансере, построивший Большой дом на Литейном
проспекте. Чесменская церковь была приспособлена под мастерские, в которых работали заключенные. Уникальный белый резной иконостас, созданный Ю.М. Фельтеном, сгорел. Пропали вместе с церковной утварью и
реликвии, хранившиеся в церкви. Исчезла серебряная медаль с надписью
«Победитель и истребитель турок», жалованная графу Алексею Орлову
за победу при Чесме. Лагерь «Чесменка» существовал до 1922 г. В Чесменский дворец пришло забвение. Он пустовал и ветшал на окраине Ленинграда.
В 1941 г. перед самой Великой Отечественной войной началась новая
история Чесменского дворца. Здание было отремонтировано и передано
Ленинградскому автодорожному институту, а затем созданному на его базе Ленинградскому авиационному институту (ЛАИ). Но началась война,
дворец оказался на переднем крае обороны Ленинграда, с Пулковских высот била немецкая артиллерия, студенты и преподаватели были эвакуированы, а в помещениях дворца разместились мастерские по ремонту авиационных моторов. Дворец пережил обстрелы и блокаду, выстоял. Когда в 1945 г. сюда снова вернулись студенты, он встретил их в полной сохранности, уцелели даже книги в библиотеке и хрустальная люстра в центральном зале. Только в окнах не было ни одного стекла. В 1946 г. дворец
был отреставрирован и приспособлен для новых целей. Архитектор А. В.
Корягин надстроил до четырех этажей боковые корпуса. К сожалению, не
сохранились ни чугунная ограда с воротами, ни парк 1830 г. Но и в но14
вом утилитарном облике, зажатый современными корпусами, угадывается в центре комплекса романтический замок Фельтена, дворец-сказка,
дворец-легенда.
За два с лишним века своего существования Чесменский дворец изменился. Сегодня это современный учебный и научный комплекс с лекционными аудиториями и компьютерными классами. Сохранились и несколько залов с историческими интерьерами. Тронный зал стал читальным, в круглом зале северной башни, в котором стояла статуя Екатерины, разместилась экспозиция по истории дворца. Сегодня в Чесменском
дворце учатся студенты университета аэрокосмического приборостроения, будущие инженеры, космонавты и исследователи космоса. По центральной лестнице, по которой поднимались цари и императоры, полководцы Екатерининских времен и герои войны с Наполеоном, сегодня
с утра до вечера бегут мальчишки и девчонки XXI века. Университет старается сохранить и восстановить реликвии дворца, чтобы студенты, которые приходят сюда учиться, помнили, что здесь им выпала честь соприкоснутьсяс подлинной историей Отечества.
В 2007 г. в центральном круглом зале восстановлен на прежнем месте
портрет императрицы Екатерины II, автор портрета – молодая петербург-
15
ская художница С.Н. Романова. Художники Мухинского училища создали для этого зала люстру в форме Георгиевского креста в память о собраниях думы георгиевских кавалеров, которые здесь происходили.
Отдавая дань первоначальному шутливому названию дворца «Дворец на лягушачьем болоте», в 2004 г. в читальном зале установлена статуя хранительницы Чесменского дворца – лягушки, работы скульптораанималиста В. А. Петровичева. Студенты придумали легенду, по которой лягушка исполняет желания тех, кто притронется к ней и оставит
монетку. Гора монеток у ног лягушки постоянно растет, особенно во время сессии.
В 2007 г. к 230-летию Чесменского дворца знаменитый петербургский
Императорский фарфоровый завод изготовил по заказу ГУАП сувенирный фарфор по мотивам сервиза, созданного когда-то Веджвудом для
Чесменского дворца. Он носит название «Воспоминание о сервизе с зеленой лягушкой». Идет работа по воссозданию барельефов Ф. Шубина, которые украсят читальный (бывший тронный) зал.
Нынешним юным обитателям Чесменского дворца интересна его романтическая история. Эти старые стены помогают им почувствовать
свою сопричастность истории России.
16
В курсовых и дипломных работах
студентами ГУАП разработаны графические модели реконструкции залов, лестниц и даже подземного хода.
Виртуальный образ этой старинной
постройки, воссозданный средствами компьютерной графики, позволяет
увидеть дворец таким, каким он был
задуман Екатериной II и выстроен архитектором Ю.М. Фельтеном.
История «Дворца на Лягушачьем
болоте», воздвигнутого, как памятник
великой победы, пережившего блеск Екатеринской славы, горечь забвения, жестокость политических репрессий, обстрелы и бомбежки, эта
история не забыта. Она живет рядом с нами.
Сегодня Чесменский дворец
ждет комплексной реставрации.
И, возможно, уже скоро, в обновленном облике, он займет подобающее место среди архитектурных и исторических памятников Санкт-Петербурга. У него
замечательное прошлое и может
быть удивительное будущее.
Кто знает, кто знает…
Источники и литература
1. Тарле Е. В. Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг // Сочинения. Т. 10. С. 11–91.
2. Воронихина Л.Н. Сервиз с зеленой лягушкой. Л., 1962.
3. Грабарь И. Петербургская архитектура в XVIII и XIX веках. СПб.,
1994.
4. Евсина Н.А. Русская архитектура в эпоху Екатерины II. М., 1994.
5. Коршунова М.Ф. Юрий Фельтен. Л., 1988.
6. Морошкин К.Д. Исторический очерк Чесменской военной богадельни Императора Николая I. СПб., 1896.
7. Пыляев М.И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб.,
2006. С. 384–398.
17
ИЗ ИСТОРИИ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ В РОССИИ
А.А. Журавлев
(Санкт-Петербург)
Формирование высшего учебного заведения для женщин в России
на рубеже ХIХ – ХХ вв.
Во второй половине ХIХ столетия происходили значительные изменения в развитии системы высшего образования. Если в первой половине
ХIХ в. никто не мог себе представить, чтобы женщины оказались в высших учебных заведениях, то к концу столетия появилось несколько учебных заведений, в которых девушки получали высшее образование. Первое учебное заведение, которое готовило девушек к врачебной деятельности, было открыто в 1897 г. и получило название Женский медицинский
институт. До 1916 г. в институт принимали только девушек, и попытки
открыть прием для мужчин вызывали недовольство как преподавателей,
так и самих слушательниц.
Началом длительного процесса борьбы за высшее женское медицинское образование, которое развивалось и протекало в условиях общедемократического движения, стали первые посещения женщинами университетских лекций в Петербургском университете осенью 1859 г. В 1861 г.
появляются первые вольнослушательницы в Императорской Медико-хирургической академии. Первой женщиной, получившей высшее медицинское образование, стала В.А. Кашеварова (1842–1899), которая в 1868 г.
получила диплом лекаря в Императорской Медико-хирургической академии. Это был первый опыт получения высшего медицинского образования женщиной, но он оказался на многие годы единственным.
Согласно законам Российской империи женщины не имели возможности получать высшее образование в стране. Некоторые использовали
для этого возможность получать высшее образование за границей, и прежде всего в Швейцарии. Эта страна на долгие годы станет «Меккой» для
русских девушек в их стремлении получить высшее образование. Дело
в том, что для меркантильной швейцарской профессуры вопрос высшего образования решался исключительно кредитоспособностью студента,
а кто платил деньги и сидел на университетской скамье, молодой человек или девушка, было делом «десятым». Многие студентки, получавшие
образование за границей, принимали активное участие в революционной
деятельности. Это привело к тому, что специальная комиссия, созданная
18
в 1873 г., через агентурную сеть установила количество русских студенток
в Швейцарии. В Цюрихе находилось 103 женщины, в том числе из СанктПетербурга – 12, из Москвы – 18, из Новороссийского края – 30, из Великорусских губерний (внутренних и восточных) – 15, из Юго-Западного
края и Малороссийских губерний – 13, из Наместничества Кавказского –
7, из Финляндии – 8 [1, с. 73].
После долгих обсуждений в 1880–1890-х гг. было принято окончательное решение о возможности открытия высшего медицинского учреждения для женщин, но только как частное учебное заведение. Против этого
решения активно выступал обер-прокурор Св. Синода К.П. Победоносцев. Он был убеждённым противником открытия в России новых высших
учебных заведений, поскольку считал, что они заполняются антиправительственно настроенной молодёжью. Приведем фрагмент из письма,
в котором он определил главные пункты своего несогласия об открытии
даже частного учебного заведения. Дальнейшие события показали, насколько он был прав в своих суждениях. К.П. Победоносцев писал императору, что «на первых же порах по открытии предположенного женского
института обнаружится полная несостоятельность средств, имеющихся
в наличии, на его содержание в должном порядке. Нет никакого сомнения, что тогда учреждение это, поступив в ведомство и под надзор министерства народного просвещения, обратится через министерство с ходатайством о поддержании оного на средства государственного казначейства, и весьма вероятно, что на такой исход дела рассчитывали те лица,
кои в начале своих ходатайств обнадёживали правительство надеждою
на частные пожертвования, голословно и гадательно. Тогда правительство поставлено будет в необходимость или закрыть заведение, которое,
не имея собственных средств, лишено будет главнейших условий благоустройства и порядка, или принять содержание оного на средства казны»
[4, с. 295–296]. В этой борьбе использовались различные средства, в ход
пошли личные связи и деньги. Наверное, самым значительным станет то,
что супруги А.Л. и Л.А.Шанявские перечислят большие средства в пользу
нового учебного заведения, что окончательно и решит его судьбу.
Следует отметить, что вновь созданное учебное заведение первоначально создавалось как не государственное учебное заведение. В пользу
вновь созданного института направлялись различные суммы, от нескольких рублей, до сотен тысяч. Вопрос об открытии института был окончательно решен 22 февраля 1895 г., когда Николай II начертал резолюцию
«Согласен» [3, д. 127, л. 83]. Ещё раз отметим поразительные темпы, связанные с решением вопроса об открытии Женского медицинского института – 20 октября 1894 г. умирает Александр III и уже 22 февраля 1895 г.
19
принимается принципиальное решение об открытии института. В дневнике царя за 22 февраля 1895 г. есть только сакраментальная фраза «Долго
занимался делами».
Самым сложным оставался вопрос о стоимости обучения. Правительство стремилось жёстко контролировать как сам учебный процесс, так и
поведение слушательниц. Институт создавался как общественное учебное заведение, ставящее перед собой совершенно не коммерческие задачи,
поэтому плата за обучение в нем была ниже по сравнению с другими коммерческими учебными медицинскими заведениями, например, зубоврачебными школами. Государственный Совет, принимая «Положение» об
институте, изначально закладывал «отсекающий» уровень оплаты за получение высшего медицинского образования. По мысли учредителей, такая плата должна сохранять элитарный характер института. После 1904 г.,
когда институт обрел права, равные университетским медицинским факультетам, уровень платы за образование определялся уже общеуниверситетскими стандартами. Так, плата за обучение (за лекции) составляла
(1897–1904) – 100 руб. в год, которые необходимо было вносить по полугодиям, по 50 руб. за семестр. Кроме этого, слушательницы, жившие в общежитии, вносили в кассу института по 300 руб. в год. Они могли вносить
эту плату ежемесячно, но тогда она составляла 33 руб. в месяц [6, д. 14572,
л. 15] и слушательницы вынуждены были переплачивать 15 руб. в семестр.
Эта сумма включала в себя оплату за проживание в общежитии, прислугу,
стирку белья, чай, обед и ужин. Ещё раз отметим, что относительно высокая плата за обучение в институте и за проживание в общежитии рассматривалась как дополнительный «отсекающий» барьер для «недостаточных» студенток, которые рассматривались как потенциальные нигилистки.
Институт получал финансовую поддержку из различных государственных и общественных структур. Так, значительные средства поступали на развитие института из Государственного казначейства. В конце
1896 г. «Общество доставления средств Женскому медицинскому институту» обратилось с прошением к императору о выделении 65.000 руб. на
приобретение участка земли (10 тыс. кв. саженей) под строительство общежития для иногородних студенток (ныне это ректорский корпус). В январе 1897 г. на прошении появляется резолюция: «Государь жаловал выдать для указанной здесь цели Обществу шестьдесят пять тысяч рублей»
[2, д. 109, л. 13]. После того, как институт перешел на бюджетное финансирование, кроме «положенных» ежегодных 200.000 – 250.000 руб. в год, Государственное казначейство периодически выделяло значительные средства на строительство клиник для института. В марте 1896 г. Городская
20
дума Санкт-Петербурга постановила оказывать материальную помощь
институту в размере 15.000 руб. в год, исходя из того, что институт будет
оказывать медицинскую помощь жителям столицы. Эта сумма вносилась
на счет института три раза в год равными долями.
Большую заботу об оказании помощи слушательницам Женского медицинского института брали на себя земства, которым не хватало специалистов-медиков для работы. Таким образом, стала формироваться система, которая в современном виде называется «целевое направление».
Первоначально не существовало жестких правил оформления подобных
отношений. Как правило, желающие получать денежные дотации, обращались письменно в земство или другую общественную организацию, которая и принимала решение о выделении средств на обучение и содержание слушательницы в институте. Деньги девушкам «на руки» не выдавались, а направлялись денежным почтовым переводом на имя директора
института, который и отправлял их в бухгалтерию. Так, в 1897 г. Таврическая губернская земская управа направила в адрес директора института
письмо и «400 руб. в уплату за право учения в институте и содержание
в общежитии за 1 полугодие 1897–1898 учебного года двух стипендиаток
Елены Николаевой и Марии Стародубцевой» [6, д. 14571, л. 1]. В ходе учебы
«целевиков» общественные организации отслеживали их успеваемость:
«…если кто-либо из слушательниц обучается на том же курсе, на котором
состояли и в предшествующий период, то таким лицам стипендии Управа
просит не выдавать» [6, д. 14917, л. 29].
В качестве примера «коммерческих» взаимоотношений между земствами и потенциальными слушательницами института, мы предлагаем два варианта. Первый вариант соглашения был разработан и предложен Черниговской земской Управой в 1899 г.: «1899 года (месяц и число),
я нижеподписавшаяся слушательница Санкт-Петербургского Женского
медицинского института (имя, отчество и фамилия), даю сию подписку
в том, что, в сим постановлении Черниговского губернского земского собрания 34 очередной сессии об ассигновании названному институту единовременного пособия в сумме 500 рублей, я обязываюсь, по окончании
курса наук в институте, отслужить в должности земского врача Черниговской губернии не менее четырёх лет, в случае же если свободной вакансии на эту должность в Черниговской губернии не окажется к тому времени, когда мною будет окончен курс в институте, то настоящее обязательство должно быть с меня снято, и я вправе буду избрать себе службу по
своему выбору» [6, д. 14570, л. 7]. Поскольку речь в данном случае, видимо,
шла о первокурсницах, то за один «оплаченный» год от них требовался
год работы по распределению. Это требование было более умеренным по
21
сравнению с правилами военно-медицинской академии и медицинских
факультетов университетов.
Второй вариант предлагала Астраханская городская Управа в 1912 г.:
«Я, нижеподписавшийся студент ….. дал настоящую подписку Астраханской городской Управе в том, что по окончании курса, когда буду иметь
заработок, я обязуюсь, согласно постановлению Астраханской Городской
думы 30-го января 1896 года уплатить Городской управе сполна всю ту
сумму, которую я получил от неё из городских средств заимообразно в виде пособия на продолжение образования в …. рублей, производя в уплату
этой суммы платежи такими частями: если годовой мой заработок будет
не менее … рублей я обязуюсь уплачивать Управе ежегодно… часть оного, если годовой заработок мой будет не менее … рублей я обязуюсь уплачивать Управе ежегодно часть оного. «___» __________19___г. Студент
(подпись)» [6, д. 14917, л. 47].
В данном случае это была фактически беспроцентная ссуда, которая
не предполагала даже покрытия инфляционных процессов. На фоне сегодняшних «кредитов на образование», предлагающихся под огромные
проценты, студентам начала XX в. можно только позавидовать. Как видно
из приведенных примеров, с годами произошла постепенная конкретизация сумм, предоставлявшихся взаимообразно и подлежащих либо обязательному возвращению, либо отработке. Следует отметить, что взаимоотношения слушательниц и общественных организаций не всегда развивались бесконфликтно. Иногда выпускницы не выполняли обязательства,
и общественные организации вынуждены были осуществлять поиск, для
того чтобы вернуть затраченные средства, или заставить выпускницу
прибыть к месту работы. В дальнейшем, для того чтобы стандартизировать финансовые алгоритмы во взаимоотношениях общественных организаций и выпускницами института, министерство народного просвещения издало соответствующий циркуляр. Согласно этому документу, «на
дипломах, аттестатах и свидетельствах лиц, получивших возвратные стипендии и единовременные пособия от земств, делались надписи об обязательстве уплатить земству полученные суммы, и чтобы в случае поступления означенных лиц на службу в подведомственные министерству народного просвещения учреждения, об этом уведомлялись уездные земские управы» [6, д. 15010, л. 1].
Медицинское образование всегда стоило очень дорого. Для подготовки квалифицированного специалиста-врача требовались многочисленные лаборатории и клиники. Для Женского медицинского института, созданного на общественные средства, необходимость создания собственной клинической базы являлась первоочередной проблемой. Для
22
администрации института, для министерства народного просвещения
и городских властей было совершенно очевидно, что негосударственный
институт самостоятельно построить необходимые для учебного процесса клиники не в состоянии. Город предоставлял палаты Петропавловской
больницы для обучения слушательниц, кроме этого ежегодно перечислял
в пользу Женского медицинского института 15.000 руб. В свою очередь,
институт лечил всех больных, находящихся в Петропавловской больнице. Говоря о «клиниках» того времени, следует иметь в виду, что фактически речь шла только о нескольких кроватях, заполняемых профильными
больными, в общих палатах Петропавловской больницы.
Первым крупным проектом института по созданию собственной клинической базы стало строительство клиники детских болезней. Подчеркнём, что проект был реализован в то время, когда институт ещё не был
государственным вузом и жил фактически за счет сбора средств за слушание лекций и проведение практических занятий. Деньги на строительство клиники нашёл первый заведующий кафедрой детских болезней
Д.А. Соколов. Помогли и городские власти. Городской голова, петербургский купец 1-й гильдии П.И. Лелянов обратился с письмом к директору
института. Он писал, что «относясь со своей стороны с полным сочувствием к этому благому делу», считаю, что «необходимо безотлагательно
сделать в этом направлении надлежащие шаги, причём ходатайство должно быть, возможно, полнее мотивировано» [6, д. 14660, л. 9]. Впоследствии
клиническая база кафедры детских болезней постепенно наращивалась.
В 1909 г. по проекту Д.А. Соколова, инженер Э.Ф. Мельцер построил павильон-изолятор, названный в память первого профессора педиатрии Военно-медицинской академии Н.И. Быстрова, на средства, собранные группой его почитателей [7, с. 327].
Огромный вклад в становление клинической базы института внесла
его выпускница, женщина-врач Марта Людвиговна Нобель-Олейникова. Она поступила в Институт в 1902 г. и успешно завершила обучение
в 1909 г. В 1910 г. Марта Людвиговна обратилась к директору института
с предложением построить для аlma мater хирургическую факультетскую
клинику. Естественно, предложение было с благодарностью принято. Администрация сформировала строительный комитет, в который вошли
директор Института профессор С.С. Салазкин, М.Л. Нобель-Олейникова с супругом, представители «Общества для усиления средств Женского медицинского института», главный врач Петропавловской больницы и
профессора института. Строительство клиники поручили финскому архитектору К.Г. Нюстрёму. Постройка клиники обошлась в огромную сумму в 350.000 руб., из них собственно на постройку израсходовали 279.000
23
руб., на оборудование клиник 55.500 руб., а оставшуюся сумму, в размере
15.300 руб. истратили на устройство сада, дорог, решётки и бетонного забора вокруг клиники. В начале ХХI в. на здание клиники поместили памятную доску о пожертвованиях семьи Нобель на благо института.
В результате на постройку института и его клиник к 1914 г. из различных источников потратили более 2.000.000 руб. Из них 155.000 руб. выделило Государственное казначейство, что составило около 8% от всех затраченных средств, истраченных на развитие института. Таким образом,
идея либеральной российской интеллигенции о создании Женского медицинского института фактически вылилась в некий «народный образовательный проект», что нашло отражение в особенностях его финансирования.
Директор института, ординарный профессор Б.В. Верховский, подводя
итоги деятельности института, констатировал, что «… институт быстро
идет вперед на пути своего развития. Вступив в текущем учебном году
всего лишь в 16 годовщину своего существования, Санкт-Петербургский
Женский медицинский институт успел, однако, обзавестись рядом отдельных собственных клинических зданий. Выстроенных исключительно
на частные, пожертвованные средства, здания эти, конечно, очень скромны по размерам и, несомненно, в весьма недалёком, быть может будущем
потребуют значительного расширения, но и в своём настоящем виде вполне удовлетворяют своему назначению и по всей справедливости могли бы
явиться гордостью даже более старых учреждений» [6, д. 14989, л. 22].
Во время революционных потрясений 1917 г., институт стремился увеличить свою материально-техническую базу за счёт ликвидированного ведомства императрицы Марии Федоровны. Надо отметить, что собственность «ведомства императрицы Марии Фёдоровны» была добротной, и желающих её получить было немало. Притязания директора института ординарного профессора Б.В. Верховского распространялись на:
1. Николаевскую детскую больницу на Аптекарском острове, которая
находилась почти рядом с территорией института. Мотивировалось это
необходимостью «широкой постановки клинического преподавания педиатрии на 5 курсе. Больница недавно построена и удовлетворяет всем
современным требованиям».
2. Повивальный институт на Васильевском острове – «для преподавания акушерства и женских болезней, основательное знакомство с которыми естественно должно занимать крупнейшее место в деле высшего
женского врачебного образования». Напомним, что построил этот институт (открыт в 1904 г.) второй директор Женского медицинского института
Д.О. Отт.
24
3. Школу глухонемых.
4. Ортопедический институт.
5. Дом призрения душевнобольных имени императора Александра III
на Удельной – «с целью обеспечить свою кафедру психиатрии клиническим материалом в условиях вполне для его целей удовлетворительных.
Государство же было бы освобождено от необходимости строить специальную психиатрическую клинику».
6. Санаторий «Халила», находившийся на территории Великого княжества Финляндского (на Карельском перешейке) – «для практического
ознакомления своих слушательниц и врачей с курортным делом, важное
значение которого обнаружилось, благодаря условиям текущего времени» [5, д. 1232, л. 6-6 об.].
Тем не менее, к октябрю 1917 г. институт, созданный на частные пожертвования, начинавшийся как негосударственный вуз, не только не
прекратил своего существования, но сумел стать в один ряд с ведущими
медицинскими факультетами страны. Дело, положенное в основу Женского медицинского института, продолжает существовать и в ХХI столетии.
Источники и литература
1. Дионесов С.М. Об истинных мотивах учреждения Врачебных Женских Курсов в России в 70-х гг. XIX вв. // Советское здравоохранение. 1967.
№ 8.
2. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 565.
Оп. 14.
3. РГИА. Ф. 744. Оп. 1.
4. Тайный правитель России: К.П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. 1866–1895. Статьи. Очерки. Воспоминания. М.,
2001.
5. Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА СПб.)
Ф. 2551. Оп. 1.
6. 
Центральный государственный исторический архив СанктПетербурга (ЦГИА СПб.) Ф. 436. Оп. 1.
7. 50 лет Первого Ленинградского медицинского института имени академика И.П. Павлова. Л., 1947.
25
Н.Ю. Бринюк
(Санкт-Петербург)
Преподаватели и слушатели Императорской
Николаевской военной академии накануне Первой мировой войны
Николаевская академия Генерального штаба играла ведущую роль
в высшем военном образовании дореволюционной России, пользуясь
славой «горнила военно-научной мысли» страны [5, с. 25]. Закономерно,
что неудачная для империи русско-японская война послужила поводом
к критическому анализу существовавшей в академии системы обучения.
В сумме сформулированных военными специалистами замечаний заключался вывод о консервативности этого учреждения и оторванности его
от армии. Было констатировано, что качество образования, получаемого
офицерами в академии, не соответствует требованиям времени. По мнению современников, из ее стен выходили «начальники-верхогляды, неспособные при отдаче приказания мысленно объять всю область предполагаемого исполнения» [2, с. 252].
Процесс пересмотра программ и методик обучения затянулся. Ощутимые перемены начались в академии лишь в конце 1900-х – начале
1910-х гг., при этом одним из первых актов, призванных ознаменовать начало реформ, стала смена названия (с 1909 г. академия стала называться
Императорской Николаевской военной академией). Первые выпускники,
обучение которых происходило в соответствии с передовыми достижениями военной науки, окончили академию накануне мировой войны.
Начальником академии, по инициативе которого реформы получили ход, был генерал Д.Г. Щербачев. «Назначение после генерала Глазова
в 1907-м году начальником Академии ген[ерала] Дмитрия Григорьевича
Щербачева, опытного и твердого строевого начальника, сразу же влило в дух и жизнь академии новую, бодрую и свежую струю» [7, л. 1об.].
В 1912 г. его сменил генерал Н.Н. Янушкевич, а затем генерал П.Н. Енгалычев.
Введение реформ разделило преподавателей, оценивавших происходившие в академии процессы по-разному, на оппозиционные группы.
Убежденными сторонниками реформ являлись Н.Н. Головин, Н.Л. Юнаков, А.А. Незнамов, А.К. Келчевский и другие, чаще всего молодые преподаватели академии. Существовала и группа приверженцев сохранения
«традиций» академического образования, наиболее активными из которых следует назвать А.К. Баиова, Б.М. Колюбакина и М.Д. Бонч-Бруевича.
Некоторые из них не ограничивались устными выражениями недоволь26
ства и вели с реформами «подковерную» борьбу, вовлекая на свою сторону высшие круги военного министерства. В предшествовавшие Первой
мировой войне годы в академию приглашались новые энергичные и целеустремленные преподаватели, среди которых можно назвать С.Л. Маркова, В.Г. Болдырева, Б.В. Геруа.
Поступившие в академию офицеры, по сложившемуся издавна в военно-учебных заведениях порядку, делились на отделения. Приказом по
академии они поступали в распоряжение заведующих отделениями штабофицеров. За посещаемостью лекций, практических занятий и уроков
верховой езды строго следили. По воспоминаниям одного из заведующих
слушателями штаб-офицеров П.Ф. Рябикова, «дух и дисциплина в Академии стояли на должной высоте» [7, л. 4об.]. Пропускать занятия без уважительной причины и опаздывать было строго запрещено, «да и сами
офицеры-слушатели строго относились к своим занятиям» [8, с. 172]. Любое действие офицера, обучавшегося в академии, регламентировалось, но
при этом в учебных делах он, «предоставленный самому себе, рассчитывал только на свои силы» [14, с. 125].
Преподавательские кадры академии всегда включали лучших военных специалистов (в разные периоды здесь служили М.И. Драгомиров,
Г.А. Леер, Н.Н. Обручев, М.В. Алексеев и другие теоретики и практики
военного дела). В годы, предшествовавшие мировой войне, одним из преподавателей, читавших офицерам важнейшие военные предметы – стратегию и тактику, был профессор А.А. Незнамов, автор ряда трудов по военному искусству. По свидетельству советского маршала Б.М. Шапошникова, окончившего академию в 1910 г., он преподавал студентам германское учение о войне, тогда как в России в те годы официальное признание
имела французская стратегическая школа. Это помогло молодым офицерам Генерального штаба на фронтах Первой мировой войны, где на фоне
общего состава офицерского корпуса, они оказались наиболее подготовленными к немецкому образу ведения боевых действий, отличавшемуся
применением грубых приемов наступления, встречного боя [14, с. 140].
Преобразования начала 1910-х гг. коснулись комплекса учебных дисциплин и объема предоставляемых обучающимся знаний. «Эта реорганизация имела целью придачу программам более жизненного и практического характера, причем некоторые предметы, как излишний научный
балласт, были совсем исключены (астрономия, геология). Программы же
некоторых других предметов (администрация, статистика…) были сокращены и изменены в духе их прикладного значения» [7, л. 2]. В свою очередь, была введена особая дисциплина – «служба Генерального штаба»,
которая подготавливала офицеров к выполнению функций по планиро27
ванию, проведению и обеспечению боевых операций. Этот курс, по замыслу его разработчика Н.Н. Головина, должен был способствовать развитию в выпускниках академии качеств, необходимых для офицера Генерального штаба, от которого служба требовала не только выдающихся
деловых и научных способностей, но и «готовности к полному самоотречению», и «выдержанности, доведенной до самой крайней щепетильности» [5, с. 35, 37].
Главным же образом, перемены коснулись преподавания в академии основной военной дисциплины – тактики. Прогрессивные преобразования
стали продуктом научных разработок полковника Николая Николаевича
Головина, прошедшего стажировку во французской военной академии и
вернувшегося из Парижа на Родину полным энергии и новаторских идей.
Именно под его руководством осуществлялись реформы в преподавании тактики. Они начинались с первых дней обучения в младшем классе
и были направлены на погружение слушателей в практическую область
военного дела. «Основной идеей постановки тактики младшего класса является полное проведение прикладного метода обучения, т.е. перенесение
центра тяжести обучения на приложение знаний к частному случаю (обучение методам военного искусства)» [4, с. 9].
Курс дисциплины впервые был разделен на тактику по родам оружия
и «общую», объем которой в младшем классе ограничивался вводными
лекциями. Затем, в течение 45-ти лекционных часов, слушателями изучалась теория тактики кавалерии, артиллерии и пехоты. Лекции проходили
в первом полугодии, и уже на пятой неделе начинались классные занятия
на карте под руководством преподавателей.
При старой системе обучения этими занятиями, наряду с проведением
летних съемок на местности, и ограничивалась тактическая подготовка
офицеров. Теперь же они становились лишь ступенью к дальнейшей работе. После предоставления офицерам некоторого времени для усвоения
теории, лекционные часы сменялись практическими занятиями.
Практический этап начинался уже на десятой неделе младшего курса. Обучающимся задавалась на дом единая для всех задача (в отличие от
старой методики, когда каждый получал свой вариант задания), при решении которой они могли пользоваться учебными пособиями, конспектами. На выполнение задания слушателям предоставлялась неделя. Выполненная домашняя работа подлежала разбору руководителями в классе
и в индивидуальном порядке.
Затем эти задачи сменялись заданиями, которые должны были решаться в аудитории, в ограниченный четырьмя часами период, с последующим представлением решения руководителя на доске. «После докла28
да показного решения (отнюдь не незыблемого шаблона, а лишь как одного из возможных) производился разбор задач слушателей с указанием
на наиболее часто встречающиеся ошибки, как в идейном решении, так и
в технике дела» [7, л. 4].
Аттестационные баллы обучающихся офицеров суммировались не
только по теоретическим предметам, но и из результатов практических –
зимних и летних – полевых занятий по тактике. Каждое лето в академии
проводились съемки на местности, чем и ограничивалась работа слушателей до начала реформ. Как новшество, летом 1911 г. были введены практические занятия в поле и полевые поездки. «Летние практические занятия по тактике проводились очень живо и с большим напряжением и руководителей и слушателей» [7, л. 4об.].
Летние занятия начинались в мае и проходили за пределами СанктПетербурга. В первый период занятий – упражнений в поле – офицеры
учились применять приобретенные знания при работе на карте и на местности. Полученное частное задание они решали в течение дня, а на следующий день их решение проверялось руководителем. В ходе занятий затрагивались «по пехоте – атака и оборона местных предметов, отдых и
охранение; по кавалерии – работа малых разведывательных частей, отдых и охранение; по артиллерии – разведка, выбор и занятие позиций»
[4, с. 21–22]. Первый период занятий в поле длился 21 день и проводился
в Санкт-Петербургской, Псковской и Новгородской губерниях.
Затем начинались полевые поездки, во время которых офицеры во главе с руководителями следовали по определенному маршруту, решая попутно задачи, связанные с жизнью воинской части в походе и ее деятельностью в бою, выполняли обязанности различных командных лиц. Полевые поездки проходили в августе, в течение 17-ти дней, в районе Гродно – Волковыск – Белосток, так как он «изучался офицерами на зимних
занятиях и является одним из важнейших в случае нашего столкновения
с Германией» [4, с. 27].
В младшем классе решались задачи по общей тактике дивизии. Таким
образом, полевая поездка имела значение и цели маневра, охватывающего
несколько дней жизни этой воинской единицы. Решение задач слушателями во время поездки резко ограничивалось во времени, что также приближало их к естественным условиям походной обстановки.
Одним из главнейших принципов организации полевых поездок администрацией признавалось тесное личное общение между руководителями
и обучающимися офицерами. Полевым поездкам придавалось важное воспитательное значение, так как условия, которые старались создать для слушателей, соответствовали походным. Обучающиеся офицеры выступали
29
в поход с положенными по закону двумя пудами багажа, уложенного в чемоданы, и пользовались для остановок обывательскими квартирами, что
должно было приблизить их к суровой действительности военного похода.
Ежедневно слушатели отдавали письменные и устные приказания, планировали деятельность воинского соединения на завтра, решали «летучие», вызванные резкой переменой обстоятельств, задачи. Главное внимание уделялось умению управлять войсками с соответствующих точек стояния, что, в свою очередь, требовало умения выбирать оптимальные позиции обзора. Напряженная работа была причиной «сильного утомления
обучающихся после 6-часовой работы в поле и 2 часов разбора», впрочем,
не мешая «более усердным сидеть над нею иной раз целую ночь» [4, с. 70, 60].
В старшем классе расширение и углубление новой методики преподавания научных дисциплин продолжалось. Рассматривались вопросы
общей тактики, связанные с управлением войсками в рамках корпуса.
С первой же недели обучения слушатели занимались на карте, решали самостоятельные задачи, к которым на седьмой неделе добавлялись задания
по службе генерального штаба. Начиная с 16-й недели занятий, офицеры
участвовали в военных играх.
«”Новая система” очень нравилась слушателям, допуская гораздо
большее живое общение руководителей со слушателями и давая им столь
необходимые практические указания по службе генерального штаба» [7,
л. 4 об.]. Интересно, что в конце первого учебного года, когда начались
реформы, оканчивавшим младший курс офицерам было предложено
в письменном виде, анонимно высказать свое мнение относительно новой
постановки обучения тактике, желаемых ими изменений, пользы, приносимой им лекциями и практическими занятиями. Академия получила
42 письменных ответа, написанных большинством из 82-х проходивших
курс офицеров, «несмотря на крайнюю напряженность занятий во время
полевых поездок» [4, с. 1–2] (часть работ была создана коллективно). Эти
ответы были проанализированы полковником Н.Н. Головиным, продолжившим разработку прикладного метода обучения тактике.
Предлагая незначительные, не затрагивающие основные принципы
обучения поправки, все слушатели оценили систему обучения тактике, как позитивную и полезную. Наибольший результат принесли, по их
признанию, классные занятия на карте: «Благодаря попутному ведению
лекций и упражнений на карте все пройденное твердо усваивается. Уже
с первыми упражнениями на карте замечаешь, как расширяется кругозор
и устанавливаются твердые взгляды на известные вопросы» [4, с. 59]. По
вопросу о летних полевых занятиях слушатели отмечали: «дай Бог каждому офицеру пройти такую школу в поле» [4, с. 59]. Подавляющее число
30
офицеров высказало пожелание, чтобы теория перешла в область самостоятельной подготовки обучающихся, в пользу увеличения числа практических занятий на смену лекциям.
Вместе с тем, в отзывах содержались и жалобы на чрезмерные нагрузки, затруднявшие постижение наук. Учебный график был достаточно напряженным: в свободное время, кроме изучения рекомендуемой учебной
литературы, слушателям приходилось выполнять ряд заданий не только
по тактике, но и по другим дисциплинам: «дома лежит срочная работа по
тактике, геодезии и даже ситуации, не сдать которую к сроку (за исключением последней) нельзя! И так почти каждый день! В результате, в дни
подготовки к экзаменам вываливаешь на стол около 20-ти сочинений из
области тактики и рассчитываешь: сколько страниц надо прочесть в час,
чтобы успеть пробежать курс (впервые)…» [4, с. 58].
Помимо большого теоретического объема, сдачу экзаменов и проверочных работ осложнял ряд субъективных факторов, которые также
были упомянуты слушателями. В одном из ответов было отмечено, что,
вследствие нетерпимой, а зачастую и грубой реакции ряда наставников на
ошибки и промахи обучающихся, последние ощущали «нервность, опасения, уколы по самолюбию» [4, с. 67]. Другие слушатели высказывали пожелание, чтобы «г.г. руководители были терпимы к решениям обучающихся и в своих замечаниях исходили бы не от своего решения, а от решения принятого обучающимся и не “уязвляли” их слишком за неправильно принятое решение. Вообще очень желательно создать действительное
общение руководителя с обучаемыми, а то масса вопросов остается невыясненными из боязни г.г. руководителей» [4, с. 78].
Слушатели называли лучшими в деле организации учебной работы и
по лояльности, проявляемой в проверке знаний и умений, полковников
А.Ф. Матковского и А.И. Андогского: их опыт предлагался для подражания остальным руководителям курса. По понятным причинам, негативные примеры не назывались, однако можно сделать предположения об
одном из преподавателей, вызывавших недовольство слушателей.
Б.М. Шапошников таким жестким руководителем называл преподавателя военных наук полковника Д.В. Филатьева. Он утверждал, что
Д.В. Филатьев был невеждой в области тактики, но считал себя знатоком
этой дисциплины. «Пожилой полковник, грубый и невежественный в вопросах тактики, он не терпел молодых офицеров. <...> Групповые занятия
(три раза в неделю по три часа) проходили напряженно. Во время разборов Филатьев был настолько невежествен и груб, что мы иногда едва сдерживали себя, отвечая по-солдатски: “Так точно”, “Никак нет!”» [14, с. 146].
31
Нелицеприятную характеристику личности этого офицера оставил и другой выпускник академии, С.А. Щепихин.
Жесткой позицией администрации (первый же неудовлетворительный балл, полученный на экзамене, вел к исключению), по словам слушателей, была порождена «нервность и неопределенность участи каждого, ежеминутно грозящая каждому позорным отчислением от академии и
так тормозящая и угнетающая решительно каждого от первого до последнего… Случайностям и неудачам подвержены все без исключения, поэтому так тяжело и нервно возбужденно настроение каждого – всех без исключения» [4, с. 67].
Вероятно, такая досадная случайность произошла летом 1910 г. со слушателем младшего курса академии, кавалерийским поручиком Владимиром Оскаровичем Каппелем – в будущем военачальником колчаковской армии. Во время летних практических занятий в поле он оказался одним из
четверых слушателей (из числа ста тридцати шести обучающихся), которые
не смогли получить за глазомерную съемку на местности оценку выше пятерки. В.О. Каппель не был аттестован за съемку, остальные две оценки за
которую (черчение и инструментальная) составляли у него восемь и семь
баллов. Результат сказался в сентябре, когда начальник академии подал рапорт об отчислении троих слушателей. В их числе был назван поручик 17-го
уланского Новомиргородского полка Владимир Каппель [12, л. 164]. Для того чтобы восстановиться в академии, ему пришлось вновь сдавать вступительные экзамены и проходить обучение в младшем классе.
Можно предположить, что преподавателем, поставившим столь низкие оценки некоторым слушателям, был Д.В. Филатьев: В.О. Каппель состоял именно в его группе офицеров [11, л. 11]. Весной 1910 г., препровождая начальнику академии характеристики слушателей по результатам
практических занятий, Д.В. Филатьев написал о поручике В.О. Каппеле следующее: «Охарактеризовать его затрудняюсь. По разговорам, как
будто человек и развитой, и интересующийся, а задачи представляет решенными и непродуманно и беспорядочно. Порядочно безграмотен» [11,
л. 15]. Называя своего ученика безграмотным, Д.В. Филатьев имел в виду, конечно, предполагаемое им невежество слушателя в области тактики.
Впрочем, деловые качества большинства офицеров своей группы Д.В. Филатьев оценивал довольно критично (например, о поручике Рейнфельдте
он писал, что указанный офицер «для умственной работы <...> совершенно безнадежен» [11, л. 15]), и, на фоне остальных его характеристик, мнение о В.О. Каппеле кажется еще благоприятным. По окончании Гражданской войны, во время которой его ученик приобрел в колчаковской армии
авторитет «военачальника с почти гениальной находчивостью» [3, с. 91],
32
тот же Д.В. Филатьев, весьма скупой на похвалы, характеризовал его как
«человека и офицера, во всех отношениях выдающегося» [13, с. 453].
Остальные преподаватели высоко оценивали знания В.О. Каппеля.
П.Ф. Рябиков писал позднее, что в годы обучения в академии он проявил себя «как отличный, исправный во всём» [6, л. 57] офицер. Полковник
Н.Н. Головин в 1910–1911 учебном году, за период тактических занятий,
длившийся с 10 по 21 августа, удостоил наивысшей оценки (12) работу
лишь двоих слушателей из тридцати пяти офицеров 7, 8 и 9-й партий: одним из них был штабс-ротмистр В.О. Каппель [9, л. 83–84]. За полевые поездки в 1911 г. он получил 11 баллов (преподаватели: подполковник Балтийский, полковник Юнаков) [9, л. 86–87]. Полевые занятия по тактике
артиллерии были оценены полковником В.Г. Болдыревым в 9 баллов [9,
л. 93об.]. Младший курс в 1911 г. В.О. Каппель окончил «по старшинству
баллов» тридцать первым из девяноста двух офицеров [10]. Однако неудача, повлекшая за собой исключение из академии, не могла не оставить
в нем тягостного впечатления, и, возможно, он воспользовался представившимся случаем высказать пожелания о необходимости изменения позиции администрации в вопросах успеваемости, о надежде слушателей на
смягчение морального климата в академии.
Новая система преподавания тактики, осуществлявшаяся в академии
в ходе общего процесса реформирования русской армии, не была доведена до конца. Тем не менее, уже по итогам 1910–1911 учебного года Н.Н. Головин пришел к выводу, что она «представляет огромные преимущества
по сравнению со старой. Только новая система дает возможность обучать
современному военному искусству; кроме того, она способствует совместной работе профессорского персонала, обеспечивая достаточное единство и в то же время соответствующее разделение труда, необходимые для
того, чтобы двигать вперед, параллельно с быстрым совершенствованием
современной техники, разработку тактических вопросов» [4, с. 29].
Результатом введенной Н.Н. Головиным системы обучения тактике стал
высокий профессионализм многих офицеров, окончивших курс в 1912–
1914 гг. (Слушатели 1909–1912 гг. так же, несомненно, должны были ощущать на себе влияние перемен.) По мнению современных исследователей,
«лучшими по полученной подготовке могут считаться лишь офицеры двух
предвоенных выпусков Академии, окончившие дополнительный курс
в 1913 и 1914 гг. (например, И.Г. Акулинин, В.О. Каппель и А.А. фон Лампе,
оказавшиеся у белых; М.А. Баторский и А.И. Корк – у красных)» [1, с. 101].
Их знания и опыт были призваны служить для пользы России, а экзаменом профессионализму, выдержанным с честью, стала Первая мировая
война. Революционные события полностью изменили судьбы выпускни33
ков академии, раскидав их по враждующим армиям фронтов Гражданской войны. Одни из офицеров, окончивших академию перед Первой мировой войной, поступили на службу в Красную армию, другие пополнили
армии А.И. Деникина, Н.Н. Юденича, Е.К. Миллера. Часть офицеров оказалась в антисоветских формированиях Востока России. Это И.Г. Акулинин, В.О. Каппель, П.П. Петров, Ф.Е. Махин, К.К. Акинтиевский и еще
несколько человек выпуска 1913 г., С.Н. Войцеховский, Б.П. Богословский, А.П. Белов (Ганс Георг Генрих Виттекопф), К.Л. Зиген-Корн выпуска
1912 г.; С.Н. Барышников, П.Г. Бурлин, Г.К. Акинтиевский, В.И. Оберюхтин и Ф.А. Пучков – выпускники 1914 г. Этот список можно продолжать.
Некоторым из названных нами офицеров-генштабистов суждено было погибнуть в сражениях и походах Гражданской войны. Однако большинство из них после поражения белых оказалось за границей. Реализовать в полной мере свои военные дарования и боевой опыт в чужих странах удалось лишь единицам. Профессионализм остальных оказался невостребованным.
Источники и литература
1. Ганин А.В. О роли офицеров Генерального штаба в гражданской
войне // Вопросы истории. 2004. № 6.
2. Геруа Б.В. Воспоминания о моей жизни. Париж, 1969.
3. Гинс Г.К. Адмирал А.В. Колчак // Возрождение. № 226. Париж, 1970.
4. Головин Н.Н. Опыт применения прикладного метода при обучении
тактике в Императорской Николаевской Военной Академии. СПб., 1912.
5. Головин Н.Н. Служба генерального штаба. Выпуск 1-й. СПб., 1912.
6. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 5793.
Оп. 1. Д. 1.
7. ГАРФ. Ф. 5793. Оп. 1. Д. 45.
8. Машкин Н.А. Высшая военная школа Российской империи XIX – начала XX века. М., 1997.
9. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА).
Ф. 544. Оп. 1. Д. 1420.
10. РГВИА. Ф. 544. Оп. 1. Д. 1432.
11. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1366.
12. РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 4792.
13. Филатьев Д.В. Катастрофа Белого движения в Сибири // Великий
Сибирский Ледяной поход. М., 2004.
14. Шапошников Б.М. Воспоминания. Военно-научные труды. 2-е изд.,
доп. М., 1982.
34
ИСТОРИЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ (XIX – ХХ ВВ.)
О.Ю. Солодянкина
(г. Череповец)
«Жилищный вопрос» в деятельности обществ
по поддержке учительниц и воспитательниц
в России последней трети XIX–начала ХХ вв.
«Квартирный вопрос», который, как известно, «испортил москвичей»,
применительно к педагогам-женщинам имел в Российской империи определенную специфику. Практически все домашние учительницы и гувернантки в процессе трудовой деятельности не имели своего жилья, в силу
особенностей своего занятия размещаясь в домах тех хозяев, обучением
и/или воспитанием детей которых они занимались. Родители воспитанников обычно четко обговаривали с гувернантками и учительницами, какие именно жилищные условия им будут предоставлены – отдельная комната, или размещение в комнате вместе с ученицей. Проблема жилья вставала перед учительницей/гувернанткой во время смены места работы и
по окончании педагогической деятельности. Выяснению того, как решался жилищный вопрос, почему он имел столь ощутимую остроту именно
для домашних учительниц и гувернанток, и посвящена данная статья.
В силу целого ряда причин родители в русских семьях предпочитали пожилых женщин как наставниц своим детям. Пока позволяло здоровье, женщина продолжала трудиться домашней учительницей, в итоге, стареющие,
больные гувернантки и учительницы, не способные более выполнять свои
обязанности, становились обездоленной частью тогдашнего общества. По
закону 1853 г. на пенсию можно было рассчитывать лишь после представления документов, подтверждающих бедность бывшей гувернантки [7, стб.
1452–1464]. Если гувернантка успешно трудилась всю жизнь и смогла скопить некоторую сумму денег, она должна была существовать именно на нее;
пенсии ей в таком случае не полагалось вовсе. Женщина-педагог должна
была откладывать деньги по ходу своей гувернантской деятельности (чтобы в старости иметь возможность приобрести домик / квартиру или снимать какое-нибудь жилье) или надеяться на помощь бывших воспитанников, которые позволят ей доживать век в их семьях.
В тяжелом положении оказывались и более молодые женщины, временно безработные. Где могла поселиться гувернантка, когда она закончила службу на прежнем месте, но еще не нашла новое место службы
35
в частном доме? Мужчина мог жить один, и это было нормально, но что
могли подумать окружающие об одинокой женщине, живущей без компаньонки, без служанки? Это было просто неприлично, что для гувернанток и учительниц, как лиц, обязанных думать о своей репутации, было
смертельно опасно в плане перспектив будущей работы. Простая домашняя учительница должна была заранее продумать, куда она пойдет после
окончания службы, позволят ли ей остаться в прежнем доме вплоть до
получения новой работы, и она не имела возможности резко порвать трудовое соглашение, даже если все обстоятельства толкали ее к такому шагу. В случае притеснений, в том числе и сексуального характера, возможностей покинуть дом (особенно если это была помещичья усадьба гденибудь в глубине России) практически не было.
Домашние учительницы – иностранки могли обратиться за помощью
при решении жилищного вопроса в разные организации в зависимости
от национальной / конфессиональной принадлежности. Швейцарские гувернантки, жившие в Петербурге, могли рассчитывать на Швейцарское
благотворительное общество, существовавшее с 1814 г., и в 1890 г. открывшийся в Петербурге Швейцарский приют, где проживали в том числе
старые гувернантки и гувернантки без места. Приют размещался в трехэтажном доме на 16-й линии Васильевского острова (дом 20). В 1902 г.
в нем жило 76 гувернанток и 9 пожилых швейцарок; в 1910 – 11 женщин
в возрасте от 60 лет, а также в течение года около 70 лиц обоего пола, проживавших от одного до двух месяцев до приискания места [15]. В 1870-х
гг. в дополнение к Швейцарскому благотворительному обществу появилось Общество взаимного вспоможения швейцарцев в Санкт-Петербурге.
В 1886 г. Общество открыло свой приют для гувернанток, размещавшийся
на Покровской площади (пл. Тургенева/ Садовая ул., 107). Приют опекала
вдова шоколадного фабриканта С. Конради, и размещался он в помещении шоколадной фабрики М. Конради. Там проживало 14 гувернанток
[14]. Гувернантка-швейцарка, трудившаяся в Москве, могла рассчитывать
на содействие Общества покровительства боннам и гувернанткам швейцарского происхождения. Двумя главными задачами этого общества были «доставить гувернанткам, преподавательницам боннам швейцарского
происхождения, находящимся временно без занятий, удобное и недорогое помещение со столом в семейной обстановке» и «дать возможность,
как этим лицам, так и тем, которые находятся на местах, проводить свободные от занятий воскресные и праздничные дни в этом помещении»
[17, с. 1]. Для достижения этой цели Общество устроило убежище «Швейцарский Очаг», в котором планировалось принимать всех гувернанток,
преподавательниц и бонн, уроженок Швейцарии, после предъявления
36
удостоверения о личности. Сумма платы за пребывание в Убежище варьировалась ежегодно в зависимости от финансовой ситуации в Обществе; в некоторых, особо тяжелых случаях, от платы за пребывание в Убежище освобождали вовсе.
Учительницы-католички могли провести «бедную старость» в убежищах и домах призрения Римско-Католического благотворительного общества при Санкт-Петербургской церкви св. Екатерины [19, с. 1]. В 1885 г.
общество открыло богадельню – Приют св. Марии (одно из зданий храма
Посещения Пресвятой Девой Марией праведной Елизаветы на католическом Выборгском кладбище); в богадельне могли доживать свой век бывшие гувернантки. В приюте опекалось в среднем до 50 женщин. Отдельный интернат для гувернанток Римско-католическое общество организовало в 1890 г. [11, с. 3].
Англичанки могли рассчитывать на Дом призрения неимущих престарелых английских женщин в Санкт-Петербурге (открылся в 1901 г.) [2, с.
122] и на временное убежище в Киеве, предоставляемое английским гувернанткам и боннам [18, с. 1].
Лютеранская церковь занималась судьбами немецких единоверцев, а
созданная в 1875 г. в Петербурге «Евангелическая городская миссия» содержала около двадцати благотворительных заведений, среди которых
были три приюта для гувернанток [1]. Учительницы и гувернантки, выходцы из немецких государств, могли закончить свои дни в богадельне
созданного в 1842 г. в Петербурге Благотворительного общества [2, с. 121].
В 1882 г. был утвержден устав Евангелического убежища гувернанток
в Санкт-Петербурге. Целью этой организации было «доставлять гувернанткам, пребывающим в Петербурге и временно остающимся без мест, –
удобное и дешевое помещение со столом, в семейной обстановке», а также
«служить приличным местопребыванием имеющих места гувернанток,
которые пожелают им пользоваться в свободные от занятий воскресные
и праздничные дни» [16, с. 1]. Хотя инициаторами создания приюта выступили англичане и немцы, а патронировали его пасторы трех евангелическо-лютеранских церквей Петербурга, сюда могла обратиться любая
гувернантка «без различия национальности и вероисповедания, под условием предъявления диплома или аттестата на право преподавания и
надлежащих о личности удостоверений» [16, с. 3]. Похожие цели были
записаны в уставе убежища для гувернанток, преподавательниц и бонн
в г. Одессе, утвержденного в 1888 г. Целью этой организации было «доставлять гувернанткам, преподавательницам и боннам, временно остающимся без мест, удобное и дешевое помещение со столом, в семейной обстановке», а также «служить приличным местопребыванием для имею37
щих места гувернанток, которые пожелают им пользоваться в свободные
от занятий воскресные и праздничные дни» [22, с. 1]. Право на поступление в убежище предоставлялось «каждой гувернантке, преподавательнице и бонне христианского вероисповедания, без различия национальности, под условием предъявления диплома или аттестата на право преподавания и надлежащих о личности удостоверений» [22, с. 1]. Отчеты о
деятельности убежища показывают, что на практике так и было: в 1904 г.
здесь в месяц принимали от 5 до 13 швейцарок, от 9 до 32 француженок, от
1 до 4 англичанок, от 1 до 8 немок, от 1 до 8 русских [10, с. 20].
Что касается собственно российских учительниц и воспитательниц,
то Общество взаимного вспомоществования гувернанток было создано
в 1866 г. в Москве; в Петербурге в 1866–1870 гг. существовало Филантропическое общество попечительства гувернанток в России. Среди целей
Петербургского Общества провозглашалось: «устроить приют для гувернанток, если средства дозволят, чтобы доставить гувернанткам, наставницам и учительницам возможность иметь жительство и пропитание,
по самой умеренной цене» [23, с. 3–4]. В Петербурге в 1870 г. «Филантропическое Общество Попечительства гувернанток в России» было решено
переименовать в «Общество попечительства о воспитательницах и учительницах в России». Число членов-гувернанток составило 204 чел. Преобразованное общество опять ставило целью «устроить при первой возможности дешевые помещения для доставления временно нуждающимся
Членам воспитательницам и учительницам, квартир и содержание по самой умеренной цене, до улучшения их положения»; и «учредить с развитием средств Общества постоянный приют для Членов воспитательниц
и учительниц, сделавшихся по преклонности лет, или по болезненному
состоянию, неспособными к содержанию себя трудом» [13, с. 3]. В том же
1870 г. Правление устроило дешевые квартиры для временного помещения гувернанток, ищущих мест, на Песках, во 2-й улице, в доме Барона
Фридерикса, в 4 этаже. Помещение представляло собой «восемь отдельных комнат, снабженных всем нужным для удобства жизни. При них находится особая прислуга, нанимаемая на счет Общества. За комнаты, смотря по их величине, берется с гувернанток плата от 2 до 5 рублей серебром
в месяц» [3, с. 6]. Помещение для дешевых квартир, с отоплением, водою и
услугой дворника, было нанято за 630 рублей в год; вместе с жалованием
комнатной прислуге весь расход на дешевые квартиры составлял 750 рублей в год. С гувернанток, проживающих в комнатах, суммарно собиралось 360 рублей, так что 390 рублей затрат надо было компенсировать из
других источников. За четыре месяца 1870 г. помещением в дешевых квартирах воспользовались 23 гувернантки [3, с. 7].
38
В Москве взамен несостоявшегося Общества взаимного вспомоществования гувернанток в 1870 г. по инициативе обер-пастора Г.Г. Дикгофа
было учреждено другое по типу Московское общество вспомоществования гувернанткам. Здесь уже объединились представители общественности, меценаты, а не только гувернантки, и в правление на должности
казначея и прочие ответственные посты вошли мужчины. Общество состояло под покровительством императрицы Марии Александровны, затем императрицы Марии Федоровны; в 1893 г. почетным членом Общества стала великая княгиня Елизавета Федоровна.
Одной из целей Московского Общества вспомоществования гувернанткам было доставлять нуждающимся «за возможно умеренную плату
временные и постоянные квартиры» [21, с. 3]. Уже 14 августа 1871 г. был
открыт приют на 10 человек; за четыре с половиной месяца 34 члена Общества получили в нем помещение. За пользование помещением с отоплением, освещением, прислугой, столовым и постельным бельем полагалась плата 5 рублей серебром в месяц [4, с. 14]. Желающих разместиться во временных дешевых квартирах было в несколько раз больше, чем
число мест в приюте, поэтому было заключено соглашение с Человеколюбивым обществом, которое дало бесплатное помещение и содержание 15
членам Общества вспомоществования гувернанткам. При приюте составилась небольшая библиотека из книг, данных на время, и журналов и газет, приобретенных в собственность Общества. Живущие в приюте могли
пользоваться библиотекой постоянно, для остальных же членов она открывалась по воскресеньям и средам. Для действительных членов Общества при приюте были устроены дешевые уроки иностранных языков [4,
с. 4], что могло повысить ценность учительниц и гувернанток на рынке
труда. В 1872 г. приютом воспользовались 93 члена, а заявлений поступило 224 [4, с. 9–10]. Размещаться во временных квартирах можно было не
более трех месяцев подряд; предполагалось, что за это время гувернантка / учительница подыщет себе новое место работы с предоставлением
ей жилья. Этот вид помощи пользовался постоянным спросом в 1870–
1890-е гг. В 1891 г. таких помещений (по адресу: Арбат, дом Общества Русских Врачей) было 11, желавших воспользоваться ими – 115 человек, а получили помещение 45 человек. В уплату за квартиры получено 646 рублей
26 копеек, израсходовано на их содержание 1814 рублей 50 копеек [9, с. 10];
большая часть трат покрывалась за счет других источников.
Временных квартир было недостаточно, рядовые члены Общества
просили открыть дешевые постоянные квартиры – для тех, кто жил в Москве и хотел давать уроки, но собственные жилищные условия не позволяли принимать учеников у себя. В 1872 г. начали подыскивать помеще39
ние, в котором можно было бы разместить все виды требуемых помещений (временные квартиры, постоянные квартиры, дом призрения для
престарелых) одновременно. Однако цены на жилье в Москве оказались
слишком высоки, и жилищный вопрос пришлось разделить на части и решать поэтапно [5, с. 3–4]. В 1873 г. были устроены постоянные квартиры –
«для членов, дающих уроки в Москве» [6, с. 2]. К 1891 г. квартир было 19,
с платой от 8 рублей 50 копеек до 17 рублей 50 копеек в месяц. Квартиры
приносили доход в 3063 рублей 86 копеек, но при этом на их содержание
тратилось ежегодно денег больше – порядка 3107 рублей. Размещались
квартиры по адресу: Арбат, Калошинский переулок, дом бывший Лопыревского [9, с. 10–11].
В 1873 г. при квартирах Общества были устроены две бесплатные комнаты для лиц, нуждающихся в покое и отдыхе (это была категория престарелых и больных гувернанток), но количество желающих значительно превысило эти две вакансии. Постепенно число бесплатных комнат
увеличивалось за счет частных пожертвований (на открытие каждой новой комнаты требовался капитал минимум в 2000 рублей). В 1880 г. была
устроена комната для больных имени Ю.И. Зубковой, которая пожертвовала для этой цели 2000 р. В 1883 г. В.А. Морозова пожертвовала 3000 р. на
устройство комнаты для больных, имени А.А. Морозова [12, с. 9]. И только
в 1886 г. благодаря пожертвованию земли В.А. Морозовой началось строительство специального приюта для престарелых и больных членов Общества. В 1887 г. открылся Дом Призрения, предоставляющий «отчасти
бесплатное, отчасти дешевое помещение престарелым членам Общества.
Бесплатные комнаты обеспечиваются или отчислениями средств из свободных сумм Общества, или же пожертвованиями благотворителей (не
менее двух тысяч рублей, кои и зачисляются в неприкосновенный капитал Общества); в последнем случае бесплатная комната носит имя жертвователя, с предоставлением жертвователю пожизненно права назначать
кандидатку в бесплатную комнату из членов Общества. На бесплатные
комнаты Общества имеют право те из больных и престарелых членов Общества, кои состояли членами Общества не менее 15 лет» [6, с. 1]. В 1891 г.
в Доме Призрения содержалось 14 престарелых и 9 больных членов Московского Общества воспитательниц и учительниц [9, с. 9], в 1895 – 42 (в
18 бесплатных и 9 платных комнатах) [12, с. 9]. Располагался Дом Призрения по адресу: Девичье Поле, Оболенский переулок. Насколько правильным путем двигалось московское Общество воспитательниц и учительниц, видно по словам самих учительниц и гувернанток в приветственном
адресе к двадцатипятилетию Общества: «Куда же преклонить голову преждевременно одряхлевшей воспитательнице? Где найти ей отдых, покой,
40
снисходительный уход, ей, больной душой и телом? <…> в 1887 году <…>
удалось дать приют и покой одряхлевшим и беспомощным членам Общества, в первом в Москве и, если не ошибаемся, в первом во всей России доме призрения для престарелых воспитательниц и учительниц» [12, с. 18–
19]. Персональный вклад в дело решения «жилищного вопроса» Московским обществом воспитательниц и учительниц внесли М.Ф. Дюмушель,
Н.Л. Шварц, А.А. Лосева, О.Н. Волкова, Н.Ф. Богданова, К.П. Щепкина,
Г.Ю. Блум, Л.П. Рамазанова, М.П. Шульц и др.
С 1897 г. начало оформляться Санкт-Петербургское Общество вспомоществования учительницам, похожее по своим целям и составу на Московское Общество воспитательниц и учительниц. Правление Общества
обращало особое внимание на то, что готово «оказать духовное и материальное содействие всякой учительнице, какого бы вероисповедания и какой бы национальности она ни была» [20, с. 4]. Одной из задач Общества
было доставить воспитательницам и учительницам «дешевые квартиры,
общежития для одиноких учительниц и летние колонии для нуждающихся в отдыхе» [20, с. 2]. Была создана комиссия по устройству Общежития,
но открыть его никак не удавалось. Только в 1903 г. заведующая Общежитием К.Ф. Ширль подобрала квартиру в доме г-на Залемана (Английский
проспект, д. 40, кв. 12). Квартира состояла из 12 комнат с кухней и ванной,
что вместе с отоплением стоило Обществу 2500 рублей в год. 28 сентября
1903 г. прошло освящение Общежития как по православному, так и по лютеранскому обрядам. За оставшуюся часть 1903 г. услугами Общежития
воспользовались 5 постоянных жилиц и 33 временных, проведших там от
2 до 100 дней [8, с. 7–9].
Благотворительные организации по поддержке гувернанток и учительниц должны были сгладить особенно вопиющие противоречия их
жизни и, прежде всего, помочь временно безработным в поисках нового
места работы, а старым и больным обеспечить приют в старости. Дешевые временные и постоянные квартиры, приюты и убежища для гувернанток давали возможность обитать в среде женщин, близких по духу
и проблемам. Временно безработная учительница могла воспользоваться бесплатной библиотекой благотворительного общества, бесплатными
курсами иностранных языков – и в то же время жить в комнате с прислугой и питанием за небольшую плату. Состарившаяся гувернантка могла
рассчитывать на помещение в специализированном приюте – с прислугой, питанием, врачебным надзором. Конечно, только часть нуждающихся учительниц и воспитательниц могла получить такую помощь, но все
же эти варианты были. В современной России, где педагогами трудятся
в основном женщины, а жилищная проблема продолжает оставаться од41
ной из острейших, опыт благотворительных организаций прошлого, как
представляется, может быть переосмыслен и востребован.
Источники и литература
1. Бахмутская Е.В. Общественная жизнь российских немцев. URL:
http://www.genrogge.ru/grbook/12.htm. Дата обращения: 22.11.2010.
2. Витте Г.Г. Помощь иностранцам // Общественное и частное призрение в России. СПб., 1907.
3. Годовой отчет о действиях правления филантропического общества
попечительства о гувернантках в России, с 1 ноября 1869 г. по 1 ноября
1870 года. СПб., 1870.
4. Годовой отчет состоящего под Августейшим Государыни Императрицы покровительством Московского Общества вспомоществования
гувернанткам, домашним учительницам и воспитательницам с 29 ноября
1870 г. по 1 января 1872 г. М., 1872.
5. Годовой отчет состоящего под Августейшим Государыни Императрицы покровительством Московского Общества вспомоществования
гувернанткам, домашним учительницам и воспитательницам с 1-го января 1872 г., по 1-е января 1873 г. М., 1873.
6. Краткие сведения об учреждениях Московского общества воспитательниц и учительниц. М., 1885.
7. О Положении о пенсиях и единовременных пособиях домашним наставникам и учителям от 25 февраля 1853 г. // Сборник постановлений по
Министерству народного просвещения. В 2 т. Т.2. Царствование Императора Николая I. 1825–1855. Отделение второе. 1840-1855. СПб., 1876.
8. Отчет С.-Петербургского общества вспомоществования учительницам за 1903 г. Год третий. СПб., 1904.
9. Отчет состоящего под Августейшим Государыни Императрицы покровительством Московского Общества воспитательниц и учительниц
с 1-го января 1891 г. по 1-е января 1892 г. М., 1892.
10. Отчет о деятельности Правления Одесского Убежища для гувернанток, учительниц и бонн за 1904 год. Одесса, 1905.
11. Отчет правления римско-католического Благотворительного Общества (учрежденного в 1884 г.) при церкви св. Екатерины в С.-Петербурге
за 1 января 1890 – 1января 1891 г. СПб., 1891.
12. Празднование двадцатипятилетнего юбилея московского общества
воспитательниц и учительниц. М., 1896.
13. Проект изменений и дополнений Устава «Филантропического Общества Попечительства гувернанток в России», которое предположено
42
переименовать в «Общество попечительства о воспитательницах и учительницах в России». СПб., 1870.
14. Северюхин Д.Я., Керзум А.П. Общество взаимного вспоможения
швейцарцев в Санкт-Петербурге. URL: http://www.encspb.ru/ru/article.
php?kod=2809080774. Дата обращения: 22.11.2010.
15. Северюхин Д.Я., Керзум А.П. Швейцарское благотворительное общество в Санкт-Петербурге. URL: http://www.encspb.ru/ru/article.
php?kod=2809084161. Дата обращения: 22.11.2010.
16. Устав Евангелического убежища гувернанток в С.-Петербурге.
СПб., 1882.
17. Устав Общества покровительства боннам и гувернанткам швейцарского происхождения в Москве. М., 1904.
18. Устав общества пособия ищущим места гувернанткам и боннамангличанкам в г. Киеве. Киев, 1904.
19. Устав Римско-Католического благотворительного Общества при
СПб церкви св. Екатерины. СПб., 1899.
20. Устав С.-Петербургского Общества вспомоществования Учительницам. СПб., 1901.
21. Устав состоящего под августейшим покровительством ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ Московского Общества вспомоществования гувернанткам, домашним учительницам и воспитательницам. М., 1879.
22 Устав убежища для гувернанток, преподавательниц и бонн в г.
Одессе. Одесса, 1889.
23. Устав Филантропического общества попечительства гувернанток
в России, утвержденный г. Министром Внутренних Дел 6 октября 1866 г.
СПб., 1866.
А.Ю. Мельникова
(Санкт-Петербург)
Благотворительные организации в Кронштадте
в XIX – начале XX вв.
Касаясь вопроса о благотворительной деятельности в Кронштадте
XIX – начала XX вв., невольно удивляешься тому, как много было в нем
общественных организаций, созданных жителями на добровольных началах с благотворительными целями. В Кронштадте существовали объединения горожан всех сословий: Морское собрание, Купеческое собрание, Мещанское общество. Каждое из них ставило перед собой задачи,
связанные не только с корпоративными интересами, но и с нуждами го43
рода. Представители различных сословий объединялись для выполнения
общих задач, полезных городу и его жителям. По инициативе общественных организаций в городе были созданы женская гимназия, женская
прогимназия, детская библиотека, библиотека при Морском собрании,
построено здание для Реального училища, давались «вечерние бесплатные уроки для бедных безграмотных» (1869), «бесплатные уроки для грамотных» (начало 1870-х), существовали детские пристанища и многое др.
Часто инициативы, выдвинутые энтузиастами, поддерживались сверху,
и вновь возникшее благотворительное общество приобретало покровительство членов Императорской фамилии [9. 27 июля, с. 8; 4, с. 539; 5, с. 30].
Такие общественные организации, как Благотворительное общество,
Андреевское приходское попечительство, Общество подания помощи
при кораблекрушениях и некоторые другие располагали весьма значительными денежными суммами. Были и многочисленные маленькие общественные организации, число постоянных членов которых не превышало десятка человек, а бюджет – нескольких тысяч рублей. Некоторые
общественные организации успешно развивались, расширялись и функционировали многие десятилетия, вплоть до 1917 г. Некоторые, выполнив
определенную общественную работу, переставали действовать. Масштаб
их деятельности был различным, но цель одна – обустройство родного города, забота о кронштадтцах.
Средства благотворительных организаций составлялись из сумм,
жертвуемых высокопоставленными покровителями (или получаемых по
их завещанию), членских взносов, доходов с благотворительных вечеров,
народных гуляний, проведения лотерей, розыгрышей и аукционов, спектаклей (в том числе самодеятельных), добровольных подписок, пожертвований отдельных благотворителей, «кружечного» сбора и т.п. Собираемые средства частично образовывали «расходный капитал», а частью размещались в государственных ценных бумагах для получения прибыли
в виде процентов [9. 27 июля, с. 8; 1, с. 32–64].
Многие купеческие фамилии, проживавшие в Кронштадте, отличались широкой личной благотворительностью. На их средства были построены и реконструированы многие храмы и часовни города. Так, в середине 70-х годов XIX века в основном на средства купца Никитина В.Д.,
бывшего тогда старостой собора, а впоследствии городским головой, а
также на средства других кронштадтских купцов был значительно расширен Андреевский собор [1, с. 32–64]. В начале ХХ века известный благотворитель купец Н.А. Туркин выкупил у английской общины церковь,
сохранившуюся и поныне на углу улиц Зосимова и Андреевской, и передал ее православной эстонской общине [1, с. 32–64]. Первая в Кронштадте
44
земская начальная народная школа была учреждена в начале 1870-х гг. и
содержалась на средства купца Никитина В.Д [9. 27 июля, с. 8; 6, с. 312]. Открытие женской гимназии, Реального училища, приютов для малолетних
детей и многие другие начинания поддерживались и реализовывались на
деньги кронштадтских купцов. Особый вклад внесло кронштадтское купечество в строительство Дома Трудолюбия. Мещанское общество города
ежегодно выделяло крупные денежные суммы на благотворительные цели: на содержание богадельни, на содержание дома призрения малолетних детей, на содержание школы ремесленных учеников, на выдачу пособий престарелым и малолетним мещанам, на лечение в больницах и богадельнях и др. мелкие нужды. Часто же сбор средств на благотворительные
цели носил «спонтанный» характер. Суммы пожертвований бывали самыми разными, это могли быть и 5 коп. и 1 руб. и несколько сотен рублей, что, впрочем, бывало не часто. Поименные списки благотворителей
печатались в кронштадтских газетах. На их страницах можно встретить
трогательные строчки вроде: «…Алечка и Сонечка – 50 коп.» [9. 27 июля,
с. 8]. Так, в делах богоугодных, в делах благотворительности участвовали
и дети.
Всплески всеобщей благотворительной деятельности, как правило,
были связаны с чрезвычайными ситуациями. Так было в 1868 г., когда
кронштадтцы помогали жителям Архангельской и др. губерний, пострадавшим от неурожая. Знаменитый пожар 1874 г. оставил без жилья и имущества многих жителей Кронштадта. Те, кто не пострадали от пожара, активно помогали погорельцам. Война 1876–1878 гг. между Турцией и Сербией вызвала волну сочувствия братьям-славянам, в городе организуется
общество помощи, на Балканы отправляется санитарный отряд, воспитанницы приютов щиплют корпию, производится сбор пожертвований,
не только денежных, но и одежда и медикаменты [9. 10 августа, с. 8]. Таких
примеров можно привести много.
Самыми известными и почитаемыми благотворительными учреждениями остались в памяти кронштадтцев учрежденные по инициативе
о. Иоанна Кронштадтского Приходское попечительство при Андреевском
соборе (1874) и Дом Трудолюбия (1882). О других многочисленных благотворительных учреждениях и обществах известно, к сожалению, мало.
По-видимому, одним из первых таких учреждений был Сиротский
дом, основанный 18 октября 1831 г. по указу императора Николая I. Непосредственной причиной его создания была эпидемия холеры, свирепствовавшая в Кронштадте. В начале 1832 г. Сиротский дом был преобразован в постоянное училище для призрения бедных детей. В этом же году
императрица Александра Федоровна приняла заведение под своё покро45
вительство. Кронштадтское купечество также принимало активное участие в содержании Сиротского дома. Сначала в нем воспитывались дети
обоего пола, но уже в 1832 г. он был обращен в исключительно женское
учебное и воспитательное заведение, куда помещались преимущественно
круглые сироты из дочерей штаб и обер-офицеров, а также нижних чинов
морского ведомства, принимались и сироты кронштадтских жителей из
пр. сословий. В 1872 г. специально для размещения Сиротского дома было
построено новое трехэтажное здание (арх. В. Виндельбандт) [1, с. 32–64; 9.
10 августа, с. 8].
Кронштадтская Александровская богадельня находилась на русском православном кладбище и существовала с 1836 г. До 1863 г. богадельня была в ведении полиции, а затем передана в непосредственное распоряжение городского управления. В 1882 г. здание богадельни было расширено. Тогда же богадельня получила наименование «Кронштадтской
Александровский богадельни». Здание богадельни было выстроено частью
на средства города, а частью на капитал, принадлежащий богадельне [1, с.
32–64; 9. 10 августа, с. 8].
Деятельность Общества снабжения бедных одеждою, основанного
в 1857 г. по инициативе городского купечества, заключалась в помощи
бедным, посредством раздачи одежды и белья в зимнее время, а впоследствие, и дров. Общество было взято под покровительство императорской
семьи и включено в число учреждений Ведомства Императрицы Марии
Федоровны [1, с. 32–64; 9. 10 августа, с. 8].
Кронштадтское Благотворительное общество было учреждено по
инициативе супруги военного губернатора Софьи Александровны Лесовской в 1867 г. 30 июля 1868 г. общество было принято под покровительство великой княгини Александры Иосифовны, а в 1911 г. передано под
покровительство великой княгини Ольги Константиновны [1, с. 32–64; 9.
10 августа, с. 8]. Надо заметить, что наиболее активными членами этого
общества всегда являлись именно женщины.
Основными источниками финансирования Благотворительного общества были деньги, получаемые по завещанию великой княгини Александры Иосифовны, а также доходы с благотворительных вечеров, членские взносы, проценты с капитала, помещенного в государственных бумагах, и пожертвования отдельных благотворителей. Кроме того, Благотворительным обществом несколько раз в год организовывались народные гуляния, спектакли, проводились лотереи-аллегри и розыгрыши [9.
10 августа, с. 8; 8, с. 243]. Поступавшие средства расходовались, главным
образом, на призрение и воспитание бедных детей. На них содержались
приют-убежище, где дети находились круглосуточно, и два дневных при46
станища, где уходящие на работу родители могли оставить своих детей
под присмотром. Первое дневное детское пристанище было открыто Благотворительным обществом в сентябре 1868 г. для детей мещанских, матросских и солдатских вдов. Второе было открыто 13-го мая 1870 г. В нем
призревались дети «…мастеровых, рабочих на пароходном заводе и порте,
матери которых занимаются стиркою белья вне своего дома, шитьем в парусной и т.п.» [9. 17 августа, с. 8; 7, с. 19], а также дети нищенствующих на
улице. В дневные детские пристанища принимались мальчики не старше
9-ти лет и девочки не старше 12-ти. Оба пристанища работали ежедневно,
кроме воскресных и праздничных дней. Посещение «детского сада» было
платным, плата составляла от 3-х до 5-ти коп. в день (1871), если же родители не могли вносить плату, то за них это делала Городская Дума [7, с. 19].
Кроме попечения о детях, Благотворительное общество предоставляло даровые квартиры неимущим старушкам и имело постоянных пансионеров, ежемесячно получавших небольшое пособие. Пособия, денежные
или продуктовые, выдались также к праздникам Рождества и Св. Пасхи
[1, с. 32–64; 9. 17 августа, с. 8].
Дом призрения малолетних детей в память в Бозе почившего Государя Цесаревича и Великого Князя Николая Александровича был основан Кронштадтским купечеством. Открытие его состоялось 13 октября
1868 г. [1, с. 32–64; 9. 17 августа, с. 8]. В дом призрения принимались сироты обоего пола и дети бедных всех состояний без различия христианских
исповеданий, но преимущественно кронштадтских мещан и купцов. Число воспитанников зависело от средств заведения.
Общество по устройству общественной детской библиотеки было
учреждено в конце 1869 г., тогда же была организована подписка на приобретение книг. Инициаторами устройства в Кронштадте специальной
библиотеки для детского чтения были Иван Петрович Белавенец, заведующий компасной обсерваторией, капитан 1-го ранга, и его супруга Анна
Платоновна. Открытие библиотеки состоялось уже в феврале 1870 г. Средства на устройство библиотеки составлялись из членских взносов постоянных и временных членов общества, вступительных взносов, частных
пожертвований, процентов с основного капитала общества, а также сумм,
вносимых за утерянные или испорченные книги, литературных вечеров и
др. В течение первого же года существования детской библиотеки у ее организаторов возникли и другие проекты: детский сад, который устроила
А. П. Белавенец для своих и знакомых детей, ботанический сад, устроенный И.П. Белавенцом при компасной обсерватории, гимнастика, устроенная им же в зале учебного экипажа, а также педагогические беседы [9. 17
августа, с. 8; 3, с. 457]. Впоследствии детская библиотека была переведена
47
в здание Городской Думы, где ей была отведена одна небольшая комната.
В 1912 г. владельцы библиотеки пожертвовали ее в только что открытое
в Кронштадте высшее начальное училище. Его инспектор Щеглов С. В. добился разрешения, чтобы библиотека была доступна всем обучающимся
в учебных заведениях Кронштадта [1, с. 32–64].
Осенью 1870 г. была открыта первая в Кронштадте земская начальная
народная школа [6, с. 312; 9. 17 августа, с. 8]. Школа находилась в небольшом двухэтажном деревянном доме, принадлежащем известному в городе купцу Владимиру Дмитриевичу Никитину, и занимала всего 4 комнаты
на первом этаже дома. В первые годы своего существования школа полностью содержалась на личные средства В.Д. Никитина. В школе могли обучаться до 20-ти девочек, разделенных на два класса. В программу обучения входили чтение, письмо, арифметика, церковное пение и женские рукоделия, а также Закон Божий, который преподавал еще малоизвестный
тогда протоиерей Иоанн Сергиев (Св. Прав. о. Иоанн Кронштадтский).
Обучение в школе было бесплатным [6, с. 312; 9. 17 августа, с. 8].
Кронштадтское окружное правление Императорского Российского
общества спасания на водах было учреждено на заседании Общества подания помощи при кораблекрушениях 1 февраля 1874 г. Первое заседание
Кронштадтского общества спасания на водах состоялось 6 марта 1874 г.
В его ведении состояла сеть спасательных станций, которая постоянно
расширялась и к 1913 г. в составляла 8 спасательных станций и 25 постоянных постов. Кроме того, в зимнее время, в весеннюю и осеннюю распутицы, устраивались временные передвижные станции и наблюдательные
посты. Средства общества составлялись преимущественно из членских
взносов и пожертвований частных лиц [1, с. 32–64; 9. 24 августа, с. 8].
Инициатива создания в городе общества, призванного помогать самым бедным его жителям, принадлежала о. Иоанну Кронштадтскому. Открытие Приходского попечительства при Андреевском соборе состоялось
29 июня 1874 г. Первым зданием, построенным при участии Андреевского
попечительства, был большой деревянный дом для бедных семей, оставшихся без крова после опустошительного пожара, продолжавшегося
в Кронштадте в течение трех дней в октябре 1874 г. 9 марта 1875 г. усилиями попечительства было открыто бесплатное «начальное народное училище». В 1881 г., о. Иоанн Кронштадтский предложил увековечить память
погибшего императора постройкою при Андреевском попечительстве
«Дома Трудолюбия в память в Бозе почившего Императора Александра II». Сбор пожертвований и строительство шли очень быстро и, несмотря на пожар, уничтоживший в декабре 1881 г. все первоначальные постройки, Дом Трудолюбия был открыт 10 октября 1882 г. В 1886 г. при До48
ме Трудолюбия была устроена церковь, освященная во имя Св. Благоверного Великого Князя Александра Невского. Заботами о. Иоанна при Доме
Трудолюбия было построено и в 1888 г. открыто трехэтажное здание ночлежного приюта, а в 1891 г. – четырехэтажное задние «Странноприимного
дома» для паломников. В октябре 1891 г. при Доме Трудолюбия была основана первая народная библиотека и читальня религиозно-нравственного
характера, содержавшаяся на пожертвования и доходы с общедоступных
лекций. К 1911 г. в ведении Андреевского приходского попечительства состояли учреждения трудовой помощи, учебно-воспитательные учреждения и благотворительные учреждения [1, с. 32–64; 9. 24 августа, с. 8]. Учреждения трудовой помощи были призваны обеспечить работой беднейшие слои населения города. При Доме Трудолюбия для этих целей были
учреждены: работная комната для приходящих женщин, посредничество
по найму прислуги, пенькощипная мастерская, школа кройки и шитья, сапожная мастерская. Начальное народное училище при Андреевском попечительстве было самым большим в Кронштадте. В нем обучались преимущественно дети беднейшей части населения города. Обучение длилось
три года. Кроме того, при Андреевском попечительстве были открыты
детская библиотека, воскресная школа и детское убежище для сирот. При
Андреевском приходском попечительстве состояли несколько благотворительных учреждений: призрение бедных женщин, а также ночлежный
приют. Кроме того, в Доме Трудолюбия размещались лечебница для приходящих, разные мастерские, в которых неимущие могли заработать, народная дешевая столовая, где по праздникам отпускалось до 800 бесплатных обедов [1, с. 32–64; 9. 24 августа, с. 8]. В 1875 г. небольшой кружок любителей садоводства учредил в Кронштадте отделение Императорского общества садоводства или Кронштадтское общество садоводства [1, с. 32–64; 9. 31 августа, с. 8]. Его председателем был избран генерал-майор Н.Л. Эйлер. Перечисление только
самых значительных работ, выполненных на средства или при участии
общества, заняло бы чрезмерно много места. Необходимо только отметить, что современный вид города с обилием парков, бульваров и скверов
был сформирован во многом благодаря усилиям общества садоводства.
В 1895 г. в Кронштадте была устроена выставка садоводства, плодоводства
и огородничества. В 1898 г. прошла 2-я такая выставка, на которой растения бесплатно раздавались мастеровым и простому народу [1, с. 32–64].
30 сентября 1901 г. по инициативе вице-адмирала С.О. Макарова в Кронштадте состоялся первый праздник древонасаждения, в котором приняли участие ученики гимназии и реального училища. Еще через десять
лет, 9 октября 1911 г. по инициативе военного губернатора вице-адмирала
49
Р.Н. Вирена, были посажены деревья позади Морского собора. В 1894 г.
все парки и сады Морского Ведомства были переданы в ведение отдела
Императорского общества садоводства. С этого времени средства общества складывались из средств, предоставляемых кронштадтским портом,
городским управлением, из членских взносов, из средств, получаемых
с арендных статей и от продажи растений [1, с. 32–64; 9. 31 августа, с. 8].
Общество пособия бедным учащимся было основано в 1876 г. по инициативе директора кронштадтского реального училища Франца Александровича Александрова. В дальнейшем в 1910 г. под покровительство общества были приняты бедные ученики мужской гимназии, а в 1911 г. и женской прогимназии. Так образовалось Общество пособия нуждающимся
учащимся в Кронштадтском реальном училище, мужской и женской гимназиях и прогимназии. Источниками его финансирования являлись членские взносы, частные пожертвования, сборы с гуляний и вечеров в пользу
общества, проценты с капитала, а также в пользу общества отчислялись
10% с сумм, вырученных от вечеров, устраиваемых родительскими комитетами или самими учебными заведениями [1, с. 32–64; 9. 31 августа, с. 8].
Общество пособия освобождаемым из тюремного заключения и детям
ссыльных и пересыльных арестантов основано 1 января 1902 г. Деятельность общества состояла в удовлетворении нужд арестованных, их семейств, а также в заботе о приюте и о детях арестантов. Освобождаемым
из тюремного заключения общество выдавало одежду, обувь, билеты для
проезда по железной дороге на родину, занималось их трудоустройством.
Специальная комиссия выдавала денежные пособия семьям заключенных к праздникам Св. Пасхи и Рождества Христова, а также материально поддерживало некоторые семьи в течение года. Средства общества составлялись из членских взносов, частных пожертвований, пособий от городского общественного управления и «кружечного» сбора [1, с. 32–64; 9.
31 августа, с. 8].
Попечительное Общество об Ольгинском приюте Трудолюбия для нищенствующих детей в Кронштадте основано 4 марта 1902 г. по инициативе и стараниями А. П. Тырковой (урожд. Юденич) [1, с. 32–64]. К 1913 г.
в приюте воспитывались 26 девочек.
В 1902 г. главное управление Российского общества Красного Креста постановило открыть в Кронштадте местное управление. 7 августа на
квартире главного командира Кронштадтского порта вице-адмирала С.О.
Макарова состоялось собрание с целью предварительного обсуждения
этого вопроса. Уже 4 сентября того же года в зале Городской думы состоялось первое общее собрание местного управления российского общества
Красного Креста. Председателем общества был избран С.О. Макаров. Дея50
тельность кронштадтского управления Красного Креста особенно широко проявилась во время войны с Японией. Помимо сбора пожертвований,
общество снабжало больных и раненых воинов бельём, одеждой, обувью
и медикаментами [1, с. 32–64; 9. 31 августа, с. 8].
Кронштадтское православное братство при Александро-Невской
церкви Морского госпиталя было открыто 14 сентября 1903 г. Деятельность братства заключалась в оказании помощи лицам, находящимся на
излечении в госпитале, попечении о семьях больных, снабжении неимущих, выходящих из госпиталя, одеждою и деньгами, предоставлении неимущим средств для возвращения на родину, заботе о помещении находящихся в приютах общества детей в ремесленные и другие заведения.
Средства братства составлялись из членских взносов, единовременных
пожертвований деньгами и вещами, «кружечного сбора», процентов с капиталов братства, также из доходов от литературных чтений и бесед. Также братству предоставлялось право принимать вклады, вносимые на его
имя в государственный банк или другие кредитные учреждения [1, с. 32–
64; 9. 31 августа, с. 8].
Кроме перечисленных благотворительных организаций в начале ХХ в.
в Кронштадте существовали и функционировали: Римско-католическое
благотворительное общество при римско-католической военно-приходской церкви, Эстонское благотворительное общество, Благотворительное
и взаимопомощи общество при Кронштадтском крепостном инженерном
управлении, Кронштадтский попечительный о тюрьмах комитет (был
создан при поддержке о. Иоанна Кронштадтского), Община сестер милосердия при Николаевском морском госпитале, Церковно-певческое благотворительное общество, местное отделение общества попечения о бедных военного и морского духовенства, состоящее под покровительством
вдовствующей императрицы Марии Федоровны [1, с. 32–64].
В начале прошлого века в городе действовали, кроме уже перечисленных, несколько детских приютов. Частный «приют-ясли» для призрения
малолетних детей содержался на средства домашней учительницы Ольги Николаевны Ивановой [1, с. 32–64]. «Полицейское пристанище» для
бесприютных было организовано при полиции согласно приказа Кронштадтского военного губернатора вице-адмирала С.О. Макарова. После
гибели Макарова пристанище стало именоваться «Стефановским приютом» (в честь ангела погибшего адмирала), а затем после утверждения
его устава – «Пристанищем для бесприютных имени вице-адмирала С.О.
Макарова, учрежденном при Кронштадтском городском полицейском
управлении». 14 ноября 1911 г. при полицейском пристанище была открыта «Корабль-школа». В зимнее время школа помещалась в здании катка
51
(на Итальянском пруде), а лето питомцы школы проводили на пароходе
«Ижора», находившемся под покровительством цесаревича Алексея Николаевича [1, с. 32–64; 9. 31 августа, с. 8].
В разные годы, а особенно во время служения в Кронштадте о. Иоанна Кронштадтского, в городе действовали общества трезвости: Свято-Троицкое общество трезвости при морской Богоявленской церкви, отделение
Александро-Невского общества трезвости, Особый комитет попечительства о народной трезвости, Русское общество трезвости, Финское общество
трезвости. В городе действовали многочисленные потребительские общества, организовывавшиеся, по-видимому, для обеспечения корпоративных
интересов их членов. В Кронштадте существовали и различные кружки, заботящиеся о культурном и физическом воспитании жителей. Например,
музыкально-драматические кружки и общества, кружок для физического
развития детей и юношества «Витязь» и др. [1, с. 32–64; 9. 31 августа, с. 8].
Некоторые из обществ почти не оставили следа в истории нашего города, но названия их свидетельствуют о человеколюбивых намерениях
учредителей. Так, например, в 1869 г. было предложено учредить общество помощи оправданным подсудимым [9. 31 августа, с. 8; 2, с. 434].
Приведенное здесь перечисление многочисленных действовавших
в Кронштадте до 1917-го г. общественных организаций, конечно же, не является полным и исчерпывающим. Работа многих обществ и людей, трудившихся на пользу родного города, пока не нашла своего отражения на
страницах газет, журналов и исторических исследований. Но память о
том, что в Кронштадте жили люди, обычные жители, так много сделавшие для обустройства и украшения своего города, для просвещения горожан не должна исчезать.
Источники и литература
1. Краткий исторический очерк двухсотлетия города Кронштадта/
сост. Ф.А. Тимофеевский. Кронштадт, 1913.
2. Кронштадтский вестник. 1869. 19 сентября.
3. Кронштадтский вестник. 1869. 3 октября.
4. Кронштадтский вестник. 1869. 19 ноября.
5. Кронштадтский вестник. 1870. 18 января.
6. Кронштадтский вестник. 1870. 5 июля.
7. Кронштадтский вестник. 1871. 10 января.
8. Кронштадтский вестник. 1876. 26 мая.
9. Мельникова А. Благотворительность в Кронштадте. Взгляд в прошлое по страницам «КВ» // Кронштадтский вестник. 2012.
52
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ РОССИИ (XIX – ХХ ВВ.)
О.А. Яковлева
(Санкт-Петербург)
Развитие немецкого предпринимательства
в горнодобывающей промышленности
на российском Дальнем Востоке в начале XX в.
Развитие промышленного капитализма на Дальнем Востоке России,
происходившее в условиях слабой заселённости и нехватки рабочих рук,
осуществлялось намного медленнее, чем в центре страны. Основание
крупных промышленных предприятий, приглашение специалистов, закупка современного оборудования – требовали серьёзных капиталовложений, которыми не могла располагать местная буржуазия. Предприниматели из центральной России тоже не были заинтересованы в развитии
своего дела на далёкой окраине вследствие многочисленных сложностей и
рисков, видя в этой территории лишь источник сырья. Удалённость края,
крайне слабо развитая система путей сообщения, малонаселённость и
многие другие факторы способствовали необходимости привлечения и использования потенциальных возможностей иностранного капитала.
Наиболее распространёнными формами использования иностранного капитала были: торгово-промышленные предприятия, участие в акционерных обществах, концессии, банковские кредиты, привлечение иностранных рабочих и др. Активное участие принимали представители немецкого бизнеса.
Проблеме немецкого предпринимательства в Сибири и на Дальнем
Востоке отечественная историография уделяла мало внимания. В исследовательских трудах немцам посвящалось, как правило, несколько строк,
в которых их предпринимательская деятельность рассматривалась в контексте влияния иностранцев на экономику региона. Между тем немецкое
предпринимательство во второй половине XIX – начале XX вв. имело ряд
особенностей, позволяющих оценивать его как самостоятельную исследовательскую проблему. В частности, интересную информацию позволяет
получить реклама, которую немецкие фирмы размещали на страницах сибирских изданий. Большие рекламные разделы имели сибирские торговопромышленные календари, календари отдельных местностей, газеты.
Эти публикации содержали достаточно обширный и репрезентативный материал. В них можно найти списки отдельных немецких компаний,
53
имена их владельцев, данные о роде и месте занятий. При этом обнаруживается подробная информация не только о сумме уставного капитала
фирмы, но и о численности персонала компаний и их техническом оснащении, о филиалах, открытых германскими фирмами. Отсюда можно также
почерпнуть данные, позволяющие проследить динамику товарооборота
между Германией и Сибирью и перечень товаров, поставлявшихся в регион немецкими коммерсантами. Много внимания авторы дореволюционных публикаций уделяли снабжению германского рынка сибирской продукцией животноводства, особенно сливочным маслом. Как правило, сообщались не только имена предпринимателей, но и их гражданство, звание
и сословная принадлежность (для российских подданных).
В сборниках Министерства путей сообщения обозначалась не только
страна, где были построены сибирские морские (приписанные к портам
Владивостока и Николаевска-на-Амуре) и речные пароходы, но и заводы,
на которых производились их отдельные части. Помещались сведения о
владельцах и назначении этих судов.
Немецкие коммерсанты интересовались важнейшими отраслями промышленности региона, вкладывали средства в наиболее доходные отрасли
края. Многообещающей предприимчивым людям представлялась местная
горная промышленность. Хотя здесь сталкивались интересы капиталистов всех развитых стран, германский капитал доминировал в разработке
полиметаллических руд на Дальнем Востоке.
Крупнейшей компанией, действовавшей в этой области, было Акционерное горно-промышленное общество «Тетюхе». Инициатива создания
предприятия «Тетюхе» принадлежала предпринимателю Ю.И. Бринеру.
В 1900 г. на свои небольшие средства он начал кустарную разработку месторождения цинковых руд в Приморье, сбывая их за границу. Германская
фирма «Арон Гирш и сын» из Гальберштадта предложило Ю. Бринеру более высокую цену за покупаемое у него сырье, а затем, приняв приглашение Ю. Бринера, согласилось участвовать своими капиталами в образовании совместного акционерного предприятия. В 1909 г. российское правительство утвердило устав акционерного горнопромышленного общества
«Тетюхе». Основной капитал составил 1 млн. руб. официально русским
акционерам принадлежало 50,5 % всех акций (председатель – барон Г.Г.
Венексен; члены правления А.А. Петерсон, И.И. Вольфлисберг; директор-распорядитель Ю.И. Бринер), но истинным владельцем оказался Арон
Гирш [4, с. 27–28].
Общество «Тетюхе» начало производственную деятельность в 1909 г.
Цинковая руда, при отсутствии на нее спроса в России, сбывалась в Антверпене. За 1909–1912 гг. ее было вывезено 4,6 млн. пудов, что принес54
ло акционерам 450 тыс. руб. чистой прибыли. Дальнейшее развитие дела
требовало более солидных финансовых затрат, и в связи с этим долг Ю.
Бриннера немецким акционерам к 1914 г. составлял уже 4 млн. руб. поэтому большую часть акций он вынужден был отдать за долги владельцам фирмы «Арон Гирш и сын», которая к маю 1914 г. владела уже 85,7%
акций предприятия. Доля русского капитала в предприятии составляла к
этому времени лишь 6,1%. Оставшиеся 8,2% акций принадлежали другим
иностранцам [7, с. 54]. Таким образом, акционерное горнопромышленное
общество «Тетюхе» практически принадлежало представителям немецкого капитала.
Современники давали весьма позитивную оценку деятельности АО
«Тетюхе». Приамурский генерал-губернатор П.Ф. Унтербергер отмечал,
что после создания предприятия «тайга ожила» [9, с. 23]. В непроходимой
тайге горного хребта Сихоте-Алиня им был построен большой рабочий
поселок, насчитывающий 180 капитальных построек. Среди них были 21
жилой дом с 84 благоустроенными квартирами, в которых, кроме инженеров и технологов, проживали 73 рабочих семьи, а также были 43 общежития для холостяков с кухнями и сушилками, больница для рабочих, почта,
телеграф. Из промышленных объектов – горно-обогатительная фабрика и
лесопильный завод. Рудники были оборудованы подъездными железнодорожными путями, а для вывоза руды к побережью Японского моря была
построена железная дорога длиной в 35 верст. В 1913 г. ее грузооборот составил более 19,5 тыс. тонн. Для обслуживания железнодорожной техники
были построены депо и ремонтная мастерская. Были проложены грунтовые дороги, сооружена канатная дорога, электростанция, пристань и закрытая гавань. На пристани в бухте Тетюхе имелся погрузочно-разгрузочный паровой кран, 2 катера и 12 барж. Грузооборот пристани Тетюхе за
1913 г. составил около 42,3 тыс. тонн. Общие затраты общества на строительные работы составили 2,5 млн. руб. в 1913 г., на рудниках предприятия
трудилось 1016 рабочих [3, с. 56].
Добыча руды осуществлялась с применением современных для своего времени технических средств. К 1914 г. было окончено строительство
обогатительной фабрики системы «Гумбольдт» производительностью до
80 т. руды за десятичасовую смену. Кроме специальных обогатительных
механизмов это предприятие было оснащено паровой машиной «Компаунд» мощностью в 250 л.с. [3, с. 60].
Положительную оценку деятельности «Тетюхе» давали и периодические издания того времени. Так, например, в газете «Владивостокская
жизнь» была опубликована статья, в которой отмечалось, что «благодаря
широко известной нашим читателям фирме «Тетюхе» в уссурийском окру55
ге были открыты школа и больница, что, естественно, благотворно скажется на жизни местных жителей» [1, с. 7]. Схожие отзывы можно прочесть и
в газете «Восточный вестник»: «вот уже год исполнился с того момента,
как акционерное общество «Тетюхе» открыло свою собственную школу,
в которую могут ходить дети, проживающие в данном регионе, что, конечно, очень хорошо для подрастающего поколения». Также в периодической
печати того времени давалась оценка техническому оснащению «Тетюхе»: «предприятия, подконтрольные обществу, оснащены самыми современными техническими средствами», «обогатительная фабрика, системы
«Гумбольдт» будет производить около 80 тонн руды за смену, поскольку
для производства имеются все необходимые механизмы, которые только
недавно были разработаны», «на приисках данного общества используются самые современные машины» [2, с. 14] Согласно отчету окружного инженера И.И. Мономахова за 1914 г., АО «Тетюхе» владело приисками. Из
них только пять работали на рынок, еще на двух разработка велась в незначительных масштабах, один был законсервирован [8, л. 3].
На Дальнем Востоке действовали еще две немецкие компании, в уставных документах которых была обозначена такая цель, как разработка полиметаллических руд: это АО «Пеппель и Озмидов», а также «Горное общество Джалинда». Первое было зарегистрировано в 1913 г. с уставным
фондом в 1 млн. руб. По оценке дореволюционного исследователя П. Оля
около 80 % всех ценных бумаг фирмы принадлежало немцам [6, с. 83]. Общество не смогло организовать регулярную добычу, так как в 1914 г. немецкие акционеры отказались от участия в предприятии. Второе предприятие
было образовано в начале 1914 г. в Берлине с капиталом в 1,5 млн. марок.
В руках немецких предпринимателей находилось 47 % акций, остальные
принадлежали российским подданным. Оно также не смогло приступить к
работе из-за начавшейся вскоре после его основания мировой войны.
Если добыча цветных металлов была для России делом относительно
новым, что и позволило немцам закрепиться в ней, то золотопромышленность являлась старейшей отраслью сибирской экономики. Немцы, пытавшиеся вести разработку в сибирских золотоносных районах, столкнулись здесь с российскими, английскими, американскими, французскими
и бельгийскими предпринимателями. Российские золотопромышленники
находились в привилегированном положении; сильные позиции были и у
англичан, вкладывавших сюда огромные средства. (Великобритания была признанным лидером в этой отрасли.) Указанные обстоятельства привели к тому, что к концу XIX в. на Дальнем Востоке немецкие капиталисты постепенно были оттеснены в пределы Амурского горного округа [5,
с. 63]. В Западной Сибири действовали лишь отдельные немецкие золото56
промышленники. Так, в 1905 г. бийский мещанин Г.С. Реут направил на
имя начальника Алтайского горного округа прошение об аренде прииска,
находившегося в Бийском уезде. Просьба была отклонена на том основании, что данный прииск уже предназначался для разработки старателями.
Одним из самых удачливых предпринимателей можно назвать томского купца Г.М. Миллера. Он занимал пост директора крупной золотодобывающей компании «Казаковское акционерное общество» (создано в 1911 г.,
распалось в 1915 г.), а также арендовал ряд приисков в пределах Алтайского округа.
Важной особенностью немецкого предпринимательства являлось взаимодействие немцев, приехавших из Германии, с российскими немцами.
Последние были хорошо знакомы с условиями ведения коммерческой деятельности на территории Российской империи, и это обстоятельство позволяло немецким предприятиям эффективно противостоять своим конкурентам. Можно также утверждать, что российские немцы не теряли
культурных связей со своей прежней родиной. В России они являлись носителями рационалистического подхода, позволявшего объективно оценивать экономическую ситуацию, оперативно реагировать на ее изменения.
Поворотным моментом в развитии немецкого предпринимательства
стала Первая мировая война. Германские граждане и российские немцы
попали под особый правительственный надзор, их деятельность ограничивалась рядом законодательных актов, а многие немецкие предприятия
были ликвидированы.
Источники и литература
1. Владивостокская жизнь. 1908. № 4.
2. Восточный вестник. 1910. № 5.
3. Горное дело в Приамурском крае по отчетам горных инженеров и
других материалов. // Материалы изучения Приамурского края. Хабаровск, 1915. Вып. 24.
4. Материалы по изучению Приамурского края. Хабаровск, 1916.
5. Овсянникова Н.Д. Развитие золотодобывающей промышленности
Восточной Сибири в эпоху капитализма. Иркутск, 1964.
6. Оль П.В. Иностранный капитал в России. Пг., 1922.
7. Разумов О.Н. Иностранный капитал в горной промышленности Дальнего Востока (1895–1917 гг.). Томск, 1980.
8. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 175.
Оп. 2. Д. 37.
9. Унтербергер П.Ф. Приамурский край. 1906–1912. СПб., 1912.
57
С.И. Подольский
(Санкт-Петербург)
НЭП и индустриализация: перелом в экономической политике –
смена управленческих структур
Осуществлявшиеся в 1920-е гг. новая экономическая политика и социалистическая реконструкция сопровождались комплексом организационно-структурных изменений. В данной работе мы попытаемся исследовать процесс выработки и смены государственными органами форм хозяйственной деятельности на материалах крупного экономического центра – Петрограда – Ленинграда.
Характерной особенностью НЭПа было возникновение новых форм
экономического устройства – акционерных обществ, трестов, концессий,
аренды. Их советское руководство не могло оставить без соответствующего внимания. Руководитель лесообрабатывающей промышленности
Петроградского губернского совета народного хозяйства (ПСНХ) К. Данишевский писал в июне 1921 г., что «…рядом с аппаратом государственного хозяйства будут существовать и работать аппараты частно-правовые… У них иные приемы… Все это… заставит… изучать не только свой
аппарат, но и… конкурирующие, особенно частные…»[6, с. 53].
В губернских советах народного хозяйства образовывались новые отделы, в функции которых входило взаимодействие с различными хозяйствующими субъектами. После того, как Совет народных комиссаров
РСФСР в июле 1921 г. издал постановление, легализовавшее арендные отношения в экономике, ПСНХ создал постоянное бюро, занимавшееся передачей производств в частные руки [13, с. 45]. В середине августа арендное бюро получило 75 заявок [1, с. 212]. Первый договор между отделом и
частным лицом появился 25 августа: Государственный завод типографских красок передавался в аренду его бывшему владельцу И. И. Беггерову
[3, с. 338]. Процесс продвигался медленно. К концу 1921 г. в аренде находилось 60 предприятий [4, с. 223]. Партийные верхи и советские аппаратчики интуитивно относились к арендаторам с недоверием.
В то же время движение в сторону освобождения центральных структур от повседневного хозяйственного руководства предприятиями медленно набирало ход. Оперативное управление губернскими совнархозами передавалось из централизованных главков в промышленные бюро
ВСНХ в регионах. Первые промбюро были созданы еще в ноябре 1920 г.
после IX съезда РКП (б) как органы, контролирующие экономическую
обстановку на местах [16, с. 77, 156]. На IV съезде советов народного хо58
зяйства в мае 1921 г. было решено создать промышленные бюро на всей
территории РСФСР [17, с. 18]. Известный петроградский журналист Р. Арский (А. Т. Радзишевский) даже считал, что организация промбюро знаменует возрождение хозяйственной децентрализации, существовавшей
в 1918 г. до ужесточения централизма [2, с. 26]. В ведении промышленных
бюро ВСНХ всего находилось 4,5 тыс. предприятий, с 1,2 млн рабочих [14,
с. 123].
На Северо-Западе промышленное бюро ВСНХ с центром в Петрограде
было создано в ноябре 1921 г. Бюро объединило под своим управлением
Петроградскую, Олонецкую, Череповецкую, Новгородскую, Псковскую,
Мурманскую губернии и Карельскую трудовую коммуну. Чтобы не допускать параллелизма в работе ПСНХ и промышленного бюро, совнархоз
в июле 1922 г. расформировали [3, с. 50].
Первым председателем промышленного бюро стал Михаил Гаврилович
Иванов (1889–1938), до этого руководитель ПСНХ (1920–1921). Бывший токарь и младший техник железопрокатного цеха Путиловского завода, выпускник политехнических курсов, он связал себя с большевистской революционной деятельностью: с 1910 г. М. Г. Иванов один из организаторов
стачек на Путиловском заводе. Впоследствии он принимал участие в боях
с армией Н. Н. Юденича, после чего был направлен на работу в Петроградский совнархоз [3, с. 44–46; 15, с. 320; 10]. Необходимо назвать его ближайшего заместителя, председателя промбюро в 1923 г. Филимона Тимофеевича Колгушкина (1887–1937), имевшего за плечами незаконченную учительскую семинарию, откуда его исключили за вступление в РСДРП (б). В хозяйственники он попал после большевистской работы в армии в 1918 г.: руководил правлением городской электростанции и отделением Промбанка.
Он не сумел приспособиться к курсу партии в 20-е годы и примкнул к оппозиции, за что его исключили из ВКП(б) в 1928 г. и отправили руководить
строительством Кузнецкого металлургического комбината [11].
Таким образом, руководители Севзапромбюро происходили из убежденных большевиков-революционеров, которые сформировались как хозяйственники в годы военного коммунизма, многие представители этой
генерации скептически относились к НЭПу. Их судьба была типичной для
руководителей-большевиков 20–30-х гг.: оба они погибли в годы террора.
Попытаемся охарактеризовать особенности функционирования регионального органа ВСНХ через его арендно-концессионную политику,
важнейшую составляющую хозяйственной деятельности в условиях советского рынка 1920-х гг. Она формировалась усилиями как президиума
Промбюро, так и его отдела аренды и концессии. Отдел оценивал и анализировал предложения от кандидатов в арендаторы и передавал их в Пре59
зидиум промышленного бюро [3, с. 48–50]. В 1921 г. главным условием передачи предприятия в аренду было наличие у претендента собственного
топлива и сырья [13, с. 46].
Основным инструментом регулирования отношений между предпринимателями и промбюро было внесение изменений в условия аренды.
Так, в августе 1922 г., по предложению Ф.Т. Колгушкина в перезаключенные договоры был внесен пункт о том, чтобы с арендаторов перестали
брать плату продукцией, а только деньгами. Тогда же с некоторыми арендаторами были заключены специальные договоры на производство товаров широкого потребления, которых не хватало в городе [3, с. 345–346].
Но прежде всего промбюро было призвано пресекать всякую возможность политической консолидации экономических оппонентов. В январе
1923 г. в Петрограде возникло объединение арендаторов государственных
предприятий, почти сразу Малый президиум Севзапромбюро под председательством М.Г. Иванова распустил сообщество арендаторов с формулировками: «как незаконное», «самолично возникшее». Отменялись все
его решения и сделки [3, с. 343].
Другим важным направлением деятельности Севзаппромбюро была
сдача предприятий в концессии. Разрешения относительно концессионирования выдавали сразу три структуры – Президиум ВСНХ, Главный
концессионный комитет ВСНХ и Северо-Западное экономическое совещание. Механизм осуществления концессионного договора вырабатывался промышленным бюро. Участие зарубежного капитала допускалось в случае выгоды для петроградской промышленности [3, с. 356–357].
Так, в Петрограде оказалось не налажено производство спичек, а соответствующее производство не работало. Поэтому в сентябре 1923 г. промбюро утвердило сдачу в концессию шведскому спичечному консорциуму
пяти фабрик на условиях, «гарантирующих интересы русской спичечной
промышленности и государства». В тот же период времени промбюро, не
получив государственных заказов, разрешило отдать в аренду немецкому акционерному обществу «Бергер и Вирт» его бывшее предприятие завод «Краскотер» [3, с. 363]. Отметим, что договор с директором общества
П. Гейпелем был заключен только в декабре 1923 г. [3, с. 370–376] Как видим, процесс сдачи предприятий в концессию отличала громоздкость.
Во второй половине 1920-х гг., когда в целом закончилось восстановление довоенного уровня промышленности, все чаще и громче стали звучать голоса сторонников форсированной индустриализации. Мероприятия, связанные со свертыванием НЭПа в промышленности и торговле во
многом произошли в 1926–1927 гг. [9, с. 99–107; 12, с. 125–131; 5, с. 175–176]
Учтем, что накануне и в ходе индустриализационной кампании разверну60
лась административно-территориальная реформа. Она предполагала сокращение числа территориальных единиц и создание областей и краев,
совпадавших в границах с исторически сложившимися экономическими
районами [20, с. 29–31; 18, с. 75–78; 19, с. 446–448].
Административно-территориальная реформа была использована высшим партийно-хозяйственным руководством СССР в том числе для создания предпосылок курса социалистической реконструкции. Еще в августе 1926 г. новый председатель ВСНХ В. В. Куйбышев высказал мнение,
что следует «целый ряд тех прав и обязанностей, которые возложены на
ВСНХ, передать на нижестоящие органы…», таковыми были выбраны исполкомы местных советов [7, с. 154]. В руководстве страны возобладало
мнение: промышленные бюро ВСНХ и старые губернские совнархозы,
подчиненные ВСНХ, способствовали децентрализации и служили проводниками НЭПа. Вместе с тем считалось, что практика местных советов
1920-х гг. была связана с более жестким контролем над рыночными механизмами на губернском уровне [14, с. 124].
На Северо-Западе цикл нового реформирования выразился в том, что
на правах подразделения исполкома Ленсовета в феврале-апреле 1927 г.
был организован Ленинградский губернский совнархоз (ЛГСНХ). Его переформировали в декабре 1927 г. после упразднения губернских структур в городской совнархоз. В августе 1927 г. были созданы Ленинградская
область и областной совнархоз (ЛОСНХ) при Ленинградском областном
исполкоме1. Реформирование системы советов народного хозяйства в Ленинграде, затянувшееся с февраля 1927 г., завершилось объединением городского и областного совнархоза в октябре 1928 г. в единый Ленинградский областной совнархоз [8, с. 28–32, 38–40].
Новые структуры принципиально отличались от нэповских и в значительно большей мере отвечали потребностям социалистической реконструкции. В сентябре 1927 г. Ленинградскому губернскому совнархозу дали указание способствовать «сокращению частной промышленности за
счет [роста] государственной и промыслово-кооперативной» [8, с. 202].
Помимо метода конкуренции с частником предполагался административный нажим: было решено расторгнуть договоры по трем кожевенным
заводам, по двум пищевым, по двум химическим и двум полиграфическим предприятиям. Цель состояла в устранении с рынка капиталоемких
не государственных производств. «В результате стоимость арендуемых
частными лицами предприятий должна сократиться на сумму свыше
1 Прим.: Ленинградская область в 1927 г. включила помимо Ленинграда, Ленинградскую, Псковскую, Новгородскую, Череповецкую, Мурманскую губернии.
61
600 000 руб., то есть приблизительно на 40 %», – писал в докладной записке вышестоящим органам инспектор арендно-концессионного управления ЛГСНХ А. П. Горащук в конце сентября 1927 г. [8, с. 202]. Отметим для
ясности, что осенью 1927 г. в Ленинграде находилось 37 частных арендованных предприятий с оборотом в 1,5 млн рублей [8, с. 202].
В августе–сентябре 1927 г. деятельность Ленгубсовнархоза проверяла
комиссия Рабоче-крестьянской инспекции. РКИ рекомендовала ЛГСНХ
усилить контроль за мелким предпринимателем. Многие частники становились членами производственных артелей, переводили на них старые
долги и получали от государства денежные средства. Делалось это весьма хитроумно, поэтому инспекторы РКИ предлагали «выявить путем всесторонних ревизионных обследований формы участия частного капитала
в работе промысловых артелей…» [8, с. 204]. Как видим, частные арендаторы и мелкие предприниматели пытались приспособиться к нажиму государства.
Таким образом, благодаря НЭПу появились разнообразные формы
собственности и экономической деятельности. Социалистическое государство не могло оставить их без контроля, однако оно было не в состоянии опекать даже все крупные, а тем более средние и мелкие предприятия из центра, поэтому функции оперативного хозяйствования были переданы в региональные структуры. На Северо-Западе руководящую роль
играл Петроградский губернский совнархоз, замененный затем СевероЗападным промышленным бюро ВСНХ. Промышленное бюро организовывалось с расчетом налаживания работы с различными хозяйственными субъектами – арендаторами, концессионерами и т. д. В итоге частные
предприятия оказались под ограниченным контролем промышленного
бюро, сотрудникам которого приходилось избегать административного
вмешательства в дела арендаторов. Представляется, речь идет об одном из
элементов государственного капитализма времен НЭПа.
Показательно, что политика свертывания НЭПа была поручена другим хозяйственным органам – вновь сформированным советам народного хозяйства, созданным при местных советах. Таким образом, формирование тех или иных хозяйственных органов в 1920-е гг. в значительной
мере определялось сменой экономических тенденций.
Источники и литература
1. Аренда // Новый путь. 1921. № 7–8.
2. Арский Р. Новые веяния в работе // Новый путь. 1921. № 7–8.
3. Восстановление промышленности Ленинграда (1921–1924). Л., 1963.
62
4. Генкина Э. Б. Переход советского государства к новой экономической политике. М., 1954.
5. Давыдов А. Ю. Кооператоры советского города в годы НЭПа. Между «военным коммунизмом» и социалистической реконструкцией. СПб.,
2011.
6. Данишевский К. К итогам развития лесной промышленности // Новый путь. 1921. № 5–6.
7. Дробижев В. З. Главный штаб социалистической промышленности
(очерки истории ВСНХ 1917–1932 гг.). М., 1966.
8. Завершение восстановления промышленности Ленинграда. 1924–
1928. Л., 1964.
9. Зотова А. В. Развал системы обществ взаимного кредита Ленинграда // Клио. Журнал для ученых. 2010. № 1.
10. Иванов М. Г. // Псков. История. Личности // Псков. Сайт о древнем
русском городе Пскове. URL: http://www.pskov.ellink.ru/hist/persons/014.
html (дата обращения: 5.09.2012).
11. Колгушкин Ф. Т. // Биографии // Справочник по истории Коммунистической партии и Советского Союза (1898–1991). URL: http://www.
knowbysight.info/KKK/03307.asp (дата обращения: 5.09.2012).
12. Логачев В.С. СССР в период реконструкции народного хозяйства:
внешнеэкономические аспекты (к вопросу о продаже антикварно-художественных ценностей в конце 1920-х – начале 1930-х годов) // Государство-Экономика-Политика: сб. науч. тр. Всероссийской науч.-метод. конф.
11–13 мая 2010. СПб., 2010.
13. Об аренде // Новый путь. 1921. № 7–8.
14. Орлов И. Б. Восстановление промышленности // Россия нэповская.
М., 2002.
15. Псковская энциклопедия. 903–2007. Псков, 2007.
16. Самохвалов В. Ф. Советы народного хозяйства в 1917–1932 гг. М.,
1964.
17. Судаков П. IV Всероссийский съезд Совнархозов // Новый путь.
1921. № 5–6.
18. Тархов С. А. Изменение административно-территориального деления России в XIII–XX вв. // Логос. Философско-литературный журнал.
2005. № 1 (46).
19. Тропов И.А. Эволюция местных органов государственной власти
в России (1917–1920-е гг.). СПб., 2011.
20. Шульгина О. В. Административно-территориальное деление России в XX веке: историко-географический аспект // Вопросы истории. 2005.
№ 5.
63
ИСТОРИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ
И ОБЩЕСТВЕННЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ В РОССИИ (XIX – ХХ ВВ.)
Л.Ю. Гусман
(Санкт-Петербург)
«Константинопольский» и «польский» вопросы
в русской либеральной публицистике (середина XIX – начало XX вв.)
Тогда лишь в полном торжестве
В славянской мировой громаде
Строй вожделенный водворится,
Как с Русью Польша помирится, –
А помирятся ж эти две
Не в Петербурге, не в Москве,
А в Киеве и Цареграде.
Ф. И Тютчев (1850 г.) [9, с. 117]
Восточный вопрос и неразрывно связанная с ним проблема статуса
черноморских проливов традиционно занимали важное место в российской дореволюционной публицистике. Можно утверждать, что это был
самый распространенный сюжет во внешнеполитических дискуссиях.
Однако воззрения далеко не всех идейных течений подвергались подробному исследованию в историографии. Целью данного краткого сообщения является первый в исторической литературе анализ взглядов по Восточному вопросу русских либеральных эмигрантов Н.И. Тургенева, П.В.
Долгорукова и Л.П. Блюммера. Эти публицисты в середине XIX в. предлагали целостную программу конституционного переустройства России,
альтернативную как «просвещенному абсолютизму» власти, так и общинному социализму А. И. Герцена и Н. Г. Чернышевского.
Первым сочинением, подробно излагавшим воззрения конституционалистов-эмигрантов, стала изданная в 1847 г. книга Н. И. Тургенева
«Россия и русские». Автор неоднократно и весьма педантично анализировал желательную политику будущей конституционной России по Восточному вопросу. Основная идея его размышлений выражена в названии
посвященной этой проблеме главы «О расширении границ России». Тургенев достаточно недвусмысленно писал: «России для широкого развития
будущей цивилизации нужно больше пространств, выходящих к морю.
Современное положение дел достаточно ясно указывает, в какую сторону ей следует расширяться; ради этого она должна без колебаний избавляться от некоторых завоеванных земель, расположенных на других концах ее обширных владений. Даже отвлекаясь от приморского положения
64
новых краев, которые мы желали бы увидеть объединенными с Россией,
надо указать, что по сравнению с завоеваниями Петра I на севере у этих
новых территорий имеются большие преимущества – хороший климат и
исключительно плодородная почва» [8, с. 371]. И затем автор подробно доказывал, что Европе нечего бояться такого расширения России, если в Петербурге будет существовать конституционное правительство. Тургенев
обещал, что европейцы получат более выгодные условия торговли, если
проливы окажутся в руках не Турции, а России и риторически вопрошал:
«Разве не стала бы эта победа цивилизации над варварством счастливым
событием, которое привлекло бы сочувствие всей цивилизованной Европы» [8, с.373].
Однако взгляды Н.И. Тургенева по Восточному вопросу не ограничивались одним лишь призывом к расширению пределов будущей свободной России. По существу, он предлагал Западу геополитическую сделку –
обмен Константинополя на Царство Польское, которое он считал одним
из источников внутренней слабости России: «Отказ от завоеванной Польши мог бы быть полезен России; взамен она получила бы гораздо более
значительные владения, которые открыли бы русскому народу широкую
дорогу про­гресса, могущества и славы. Каким благодеянием для человеческой цивилизации был бы отказ России от Польши! Она была бы вознаграждена единодушной поддержкой цивилизованных народов и стран
<…>; через эти земли пролегли бы для нее морские пути сообщения – залог ее безграничного процветания»[8, с. 366], Итак, присоединение европейской Турции в обмен на отказ от Варшавы явилось для Тургенева
одновременно и способом нормализации отношений России с Западной
Европой, и возможностью для мощного взлета российской экономики.
Исходя из тезиса, что «Истинные интересы русской поли­тики находятся
не на Западе, а на Востоке» [8, с. 443], эмигрант считал необходимым покончить с «больным человеком Европы», считая, что Россия, действующая в союзе с европейскими державами, должна получить львиную долю
турецкого наследства.
Поражение России в Крымской войне, последовавшее через 9 лет после выпуска книги Н.И. Тургенева, не улучшило отношения русских конституционалистов к Османской империи. Они продолжали в царствование Александра II развивать идеи, уже высказывавшиеся в «России и русских», но в их заявлениях по Восточному вопросу появилось два новых
аспекта: осуждение уже покойного императора Николая I за то, что он
якобы не воспользовался удачным стечением обстоятельств, чтобы покончить с Турцией, и обвинение самодержавия в военном ослаблении
России, несмотря на неминуемое обострение кризиса в районе проливов.
65
Наиболее ярким эмигрантом-конституционалистом эпохи «Великих
реформ» был князь П. В. Долгоруков. В 1861 г. появилась его книга «Правда о России», которая, по существу, стала «библией русского конституционализма» времени отмены крепостного права. Отношение к Турции
было высказано в этом сочинении афористически ясно: «Это не правительство, а орда, стоящая лагерем в Европе, и которую давно бы следовало прогнать в Азию» [7, т. 2, с. 251]. Подобно Н. И. Тургеневу, Долгоруков связывал удачное разрешение Восточного вопроса с отказом России
от Польши, называя Царство Польское «Цепью, мешающей ее (России –
Л. Г.) свободному ходу и отвлекающей внимание наше от Азии, где истинная будущность России, куда нам суждено Провидением внести благодеяния просвещения» [7, т. 2, с. 26]. Еще более четко это противопоставление ненужной России Варшавы необходимому для Империи обладанию
Константинополем было выражено Долгоруковым в его «Мемуарах», изданных в 1867 г.: «Петр умер рано <…> и именно тогда, когда, покончив
со Швецией, готовился двинуться на Турцию. Проживи он еще лет пятнадцать, очень вероятно, что столица России была бы перенесена на берега Босфора. Это изменило бы все будущее нашей родины, облегчило бы
работу внутреннего устроения и внешней политики и избавило бы нас
от тяжелой необходимости влачить за собой несчастную обузу Польши,
которая тормозит наше политическое развитие и стоит как стена между
Россией и прогрессом» [4, с. 8]. Однако это были всего лишь мечты. Высказывая свои пожелания относительно желательного разрешения Восточного вопроса, Долгоруков отличался определенной умеренностью, отказываясь от формального присое­динения турецкой столицы к России:
«Ни один разумный русский не желает для России расширения пределов
ее <…>, но также ни один разумный русский не может хладнокровно допустить, чтобы Дарданеллы, ключ моря Черного, попал в руки одной из
боль­ших держав. Общественное мнение России желает распадения Европейской Турции на несколько держав отдельных, независимых, по племенам. <…> Константинополь непременно должен сделаться городом независимым и вольным, а Дарданеллы должны быть навсегда открытыми и
военным и торговым судам всех стран мира» [6, с. 283].
Подобные геополитические планы, однако, Долгоруков считал возможными для осуществления только в конституционной России. Современную ему Российскую империю он считал бессильной для выполнения
того, что князь считал необходимым для разрешения судьбы Порты: «В
настоящее время среди политических вопросов, возникших, или долженствующих возникнуть в весьма близком будущем стоит вопрос восточный: Турция видимо распадается. Этот восточный вопрос близок нам и
66
по соседству с Турциею, и по нашему единоверию с многочисленным православным населением Турецкой Империи, но рассудим, до какой степени, в нынешнем положении России, мы можем принять участие? Войско
у нас храбрейшее, но генералы-ослы; денег нет; администрация – разбойничий вертеп. Ведь того и гляди, что вопрос восточный, для нас имеющий важность первостепенную, решен будет под носом России, без ее согласия – очень вероятно – в ущерб истинным выгодам ее» [7, т. 2, с. 248].
Подобная печальная перспектива вынуждала Долгорукова обрушиваться
с запоздалыми нападками на Николая I и, уже бывшего, министра иностранных дел К. Нессельроде: «Бури, потрясшие всю Европу в 1848 году,
являли России для овладения Цареградом случай, какого летописи мира
не предоставляют дважды: если бы граф Нессельрод был истинным государственным мужем, он всеми силами стал бы убеждать Николая Павловича воспользоваться европейскими смутами для завоевания Царяграда.
Ни государь, ни министр его не умели понять этого» [5, с. 25]. Таким образом, идеи Н. И. Тургенева по расчленению Турции получили полную поддержку и дальнейшее развитие в сочинениях Долгорукова.
Третий представитель конституционалистской эмиграции Л.П.
Блюммер в 1862–1863 гг. издавал в Берлине, а затем в Брюсселе, журнал
«Свободное слово». В нем он откликался на большинство проблем, волновавших русское образованное сословие. Не стал исключением и Восточный вопрос. Блюммер не только выразил свою солидарность с долгоруковской характеристикой Турции, как «Орды, которую нужно прогнать в Азию» [2, с. 66], но и посвятил подробному выражению своей
позиции отдельную статью. Выдвинув в качестве отправной точки тезис «Der naturaliche Zug Russlands geht nach Suden und Os­ten» [3, с. 480],
Блюммер восхвалял «Греческий проект» раздела Турции, выдвинутый
Г.А. Потемкиным: «В гениальном уме великолепного князя Тавриды зарождается громадный план велико-славянской империи, задуманный и
обдуманный односторонне, но поражающий смелостью мысли, торжественностью начала освобождения <…> Пошлый Кучук-Кайнарджийский мир мещански заканчивает этот поэтический план» [3, с. 482].
Блюммер продолжал и развивал обличения П.В. Долгорукова, обвиняя
Николая I в забвении славянского вопроса, и в том, что император спас
в 1840 г. Турцию от войск египетского паши Мухаммеда-Али [3, с. 484].
В заключение же статьи Блюммер выразил общее для своих единомышленников неверие в возможность решения Восточного вопроса самодержавием: «Петербургский кабинет давно мог уразуметь фальшивость и
песчаность руководящих им оснований, уразуметь, что все это бессилие
67
производят централизацион­ные стремления, на основании которых нет
свободы для славян и нет свободы и величия для России» [3, с. 492].
Итак, для русских конституционалистов середины XIX в. был характерен либеральный империализм в отношении Восточного вопроса. Либерализм заключался в осуждении централизации, признании прав наций
на самоопределение, отказе от Царства Польского, а империализм состоял в стремлении установить контроль над черноморскими проливами и,
желательно, Константинополем при активном участии России в разделе
Европейской Турции.
Отметим, что подобная точка зрения пережила своеобразный ренессанс в русской публицистике в годы Первой мировой войны, когда
цензура не препятствовала обсуждению польского вопроса, а обладание
Константинополем уже не казалось несбыточной мечтой. Н. А. Бердяев, судя по всему, не знавший о том, что лишь повторяет своих предшественников эмигрантов, писал в 1915 г., когда, впрочем, Царство Польское было уже оккупировано немцами: «Раздел Польши задержал наше
движение к Константинополю, мы были отвлечены в сторону и приняли участие в историческом грехе. Этот соблазн шел от германизма, который не мог нас допустить к Константинополю <…>. С германизмом
мы порвали, мы стремимся преодолеть и победить германизм. Ничто
уже не может отвлечь нас от естественного движения на юг, к морям. И
день занятия Константинополя должен быть по справедливости днем
освобождения Польши. <….> Есть символическая связь судьбы Польши
с судьбой Константинополя» [1, с. 70]. Так Бердяев повторил пророчество Ф. И. Тютчева.
По нашему мнению, анализ воззрений русских либеральных эмигрантов пореформенного периода свидетельствует о том, что позиция П.Н.
Милюкова и большинства членов кадетской партии по восточному вопросу, ставшая поводом к апрельскому кризису 1917 г., не являлась случайной, а опиралась на определенную традицию российской либеральной
идеологии – идеологию «либерального империализма».
Источники и литература
1. Бердяев Н.А. Германия, Польша и Константинополь // Бердяев Н.А.
Футуризм на войне. Публицистика времен Первой мировой войны. М.,
2004.
2. Блюммер Л.П. Плачевное утешение // Свободное слово. 1862. Вып. 2.
3. Блюммер Л.П. Русская политика в славянских делах вообще, и
в сербских по преимуществу // Свободное слово. 1862. Вып. 7–8.
68
4. Долгоруков П.В. Время императора Петра II и императрицы Анны
Иоанновны. М., 1997.
5. Долгоруков П.В. О союзах России с Австрией // Будущность. 6 декабря 1860. № 3–4.
6. Долгоруков П.В. Письмо из Петербурга // Долгоруков П.В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860–1867. М., 1934.
7. Долгоруков П.В. Правда о России, высказанная князем Петром Долгоруковым. Т. 1, 2. Париж, 1861.
8. Тургенев Н.И. Россия и русские. М., 2001.
9. Тютчев Ф.И. «Тогда лишь в полном торжестве…» // Тютчев Ф.И. Сочинения в двух томах. Т. 1. М., 1980.
С.В. Степанов
(Санкт-Петербург)
«На благо Просвещения и благоустройства»:
деятельность общественных организаций Петербургской губернии
(на примере Царскосельского уезда)
Начало ХХ столетия в России характеризуется расцветом частной (общественной) инициативы в государственной жизни. Происходит массовое открытие общественных организаций, самого различного профиля.
Граждане объединяются как в общегосударственные, так и в региональные объединения.
С ростом их числа и расширением поля деятельности назрела необходимость в издательской деятельности, которая отражала их жизнь, являлась публичным отчетом правления перед его членами и всем сообществом. В изданных ими уставах и отчетах отражается деятельность организации, повседневная жизнь общества, история развития местности;
на основе печатных источников можно реконструировать цели, задачи и
методы работы [1, с. 3–26].
Истории деятельности региональных объединений, на примере Сиверской дачной местности Царскосельского уезда Петербургской губернии, посвящена данная работа. К началу Первой мировой войны в Сиверской действовало 13 обществ и 3 церковно-приходских попечительства
при православных храмах [15, с. 380–382]. В данной работе проанализирована деятельность 11 организаций.
После строительства Варшавской железной дороги (1857 г.) местность
на берегах реки Оредеж к 1870-м гг. становится излюбленным дачным местом петербуржцев. Смена типа населенного места повлекла изменение
69
стиля жизни, как отмечал в 1892 году журналист В.К. Симанский: «Здесь
крестьянин интересуется не столько урожаем на рожь, сколько урожаем
на дачников... Дачная жизнь совсем преобразила Старо-Сиверскую: она
дожила до открытия отделения китайского магазина Цзинь-Лунь; она
имеет, наконец, свой театр под очень замысловатым названием. Чего вы
хотите больше от … деревни» [20, с. 90–91].
С появлением в Сиверской петербуржцев появилась общественная
жизнь. Приезжающие на лето дачники не только обустраивают отдых,
но занимаются благоустройством местности. Это особенно необходимо
в связи с отсутствием в Сиверской администрации. Центр Рождественской волости, куда она входила, располагался в 10 верстах. Возникающие
на местах общественные организации, после согласования своих действий с властью – волостным правлением и становым приставом, становились активными участниками государственной деятельности.
В 1867 г. на базе лесных угодий имения «Дружноселье» Л.П. Витгенштейна (1831–1887) создается «Дружносельское общество охоты», члены
которого после внесения платы могли пользоваться правом охоты на территории имения. Для организации работы общества было создано правление, куда входили петербургские именитые граждане В.А. Ковалевский,
А.А. Мареншильдт, Ф.А. Пунд, Н.Ф. Фан-дер-Флит и поэт Н.А. Некрасов,
страстно любящий псовую охоту. Члены общества и приглашенные гости
(за отдельную плату) в осенний сезон совершали охоты, что давало доход
имению, а также обеспечивало работой местных егерей [2, с. 3–4, 10–11].
Вторым объединением, появившимся в дачном районе Сиверская гора, стал круг друзей поэта А.Н. Майкова (1821–1895), задумавших строительство храма на центральной улице дачного поселка – Церковной (ныне Красной). Его первое дело прошло благополучно – храм был построен
в 1888–1889 гг. по проекту архитектора П.С. Самсонова, освящен во имя
Святых апостолов Петра и Павла [4, с. 57]. Вдохновленные успехом, для решения хозяйственных вопросов и объединения усилий, сиверские дачники и местные жители решили учредить «Сиверское церковно-приходское
попечительство», первыми целями которого были устройство церковной
жизни и строительство школы для крестьянских детей [23, с. 18–24].
На учредительном заседании, прошедшем в том же году, право председательствовать «единогласно предложили» поэту. В своем приветственном слове он отметил: «Никогда в своей жизни не стремился к чиноначалию и власти. Не мыслю, да и не умею я быть во главе других. Но настоящий случай исключительный. Я вижу прекрасные задачи, лежащие
на попечительстве; вижу и то сочувствие, которым воодушевлены члены
оного и потому, не считаю себя в праве отказываться от поручения, на ме70
ня возлагаемого. Принимаю звание председателя попечительства, чтобы
иметь случай послужить, как умею и могу, вместе с прекрасными людьми
прекрасному делу» (со слов его друга А.Н. Львова) [24, с. 4–5].
Уже через два года на основании «Положения о начальных народных
училищах» от 14 июня 1864 г., разрешавшего частным лицам открывать
учебные заведения, церковно-приходское попечительство на свои деньги
открыло школу для детей крестьян [25]. После смерти поэта, 9 июля 1900 г.
открылась Сиверская народная библиотека-читальня имени поэта А.Н.
Майкова, третья задумка поэта-благотворителя [6; 23, с. 14–17].
20 июля 1899 г. начало свою деятельность в будущем известное на всю
губернию Сиверское добровольное пожарное общество. Основной его целью было «... тушение пожаров и вообще противодействие пожарным бедствиям...» (Устав принят 24 августа того же года) [17, с. 1]. Через 15 лет деятельности оно имело несколько пожарных депо (самые крупные в деревнях Старая и Новая Сиверская), существовали дружины крестьян в каждой деревне и почти в каждом имении, наиболее обеспеченные кадрами и
инвентарем находились в имениях «Сиверское» и «Белогорка». Развитие
противопожарного дела способствовало благоустройству, так как главной
мерой предотвращения пожаров было обеспечение надлежащего состояния строений и местности в целом [18].
Для пополнения кассы общества правление устраивало массовые гуляния, способствовало открытию театров, куда «приезжают артисты
драматической труппы из С.-Петербурга и устраиваются спектакли, а по
праздникам и танцевальные вечера. Для детей в... театрах устраиваются
2–3 раза в неделю интересные детские праздники зачастую с оркестром
военной музыки» [5, с. 20–21]. Развитие общественной жизни отражает
исторический источник – путеводитель доктора А.А. Лучинского и инженера Н.В. Никитина «Сиверская дачная местность по Варшавской железной дороге», изданный в 1910 году тиражом в 500 экземпляров на деньги
пожарного общества.
Владельцы крупных имений – министр Императорского Двора и Уделов В.Б. Фредерикс, владельцы имения «Елизаветино» купцы Дерновы,
владельцы имения «Дружноселье» князья Витгенштейны, петербургский
купец А.Г. Елисеев и его дочь, владелица имения «Белогорка» Е.А. Фомина
и другие жертвовали крупные суммы в фонд развития общества и других
общественных организаций. Членом его был и отец советского фантаста
И.А. Ефремова Антип Харитонович, который поставлял строительные
материалы со своего лесопильного завода на постройку депо и пожарных
сараев [18, с. 82]. В знак благодарности они были избраны почетными членами.
71
С развитием местности назрела необходимость в открытии специального общества, занимающегося благоустройством, которым стало «Общество благоустройства на Сиверской». Первое заседание прошло 16 июля
1900 г., где председателем был избран Н.Н. Бороздин, по уставу оно создавалось «для приведения дачных местностей... в возможное лучшее состояние по благоустройству и удобствам» [10, с. 3].
Первым делом нового общества стала борьба с противоправным захватом земли близ реки Оредеж. Правлением была подана жалоба на двух домовладельцев Кезева-Вельбректа и Риле, которые закрыли заборами подступы к реке Оредеж и перекрыли пешеходную дорожку. Сначала было сделано устное предупреждение, затем подали иск в Петербургский окружной
суд, получили положительное решение, но оно было обжаловано судебной
палатой, впоследствии дело зашло в тупик [11, с. 4–5; 12, с. 6–7].
В то же время правление занялось устройством мостов через реку Оредеж. Один из них был проложен от берега Фредерикса (ныне от центральной части поселка) в 1901 г., также были построены мосты через канавы,
пешеходные мост из Кезева на Сиверскую Гору, которые содержались за
счет общества. Большую помощь в предоставлении лесопильных материалов оказывал А.Х. Ефремов и управляющий имением «Сиверская»
М.М. Дрейман [12, с. 6–7].
Одним из важнейших дел в те годы было присвоение номеров дачам и
названий улицам в дачных районах Сиверская гора и Строганов мост, которые также решало общество [11, с. 8].
Для удобства жителей С.-Петербурга в 1903 г. было открыто «бюро
приискания и найма дач на Сиверской станции Варшавской железной дороги». Бюро должно было пресечь деятельность спекулянтов и шарлатанов [12, с. 5–6; 3, с. 219–221].
Касса общества пополнялась пожертвованиями, но значительную статью в доходах составляла прибыль от устройства платных праздников и
выступлений. Поэтому и в целях развития местной культуры приоритетным направлением стала театральная деятельность. Так, к антрепренеру
Н.В. Ларионову (сценический псевдоним – Мирский-Муратов), владевшему театрами у Строганова Моста и в деревне Старо-Сиверской, обращались члены Общества с просьбой улучшить оснащение и репертуар театров, а также с просьбой предоставить льготный вход членам общества
[11, с. 4–5; 12, с. 7].
В июне 1903 г. на Сиверской горе была устроена площадь для детей
и отдельная площадка для танцев. Участок на Церковной улице был подарен обществу членом «Сиверского церковно-приходского попечительства» Н.В. Никитиным (дачевладение близ храма) [12, с. 10–11].
72
В районе дачного района Строганов мост на участке, выделенном местными крестьянами, в 1901 г. членом общества Художиловым был устроен парк и театр. Члены общества постоянно заботились о сделанных ими
благоустройствах. Так, в 1903 г. на собрании Комитета постановили, что
«по воскресеньям будут устраиваться танцы и домашние любительские
спектакли и кроме того несколько платных вечеров в течение лета. Бильярд, кегли и буфет послужат средством для покрытия расходов по аренде... [и] никоим образом не будут служить местом для азарта и пьянства».
Такая резолюция была принята вследствие «дурной славы, которая установилась за этим заведением» [12, с. 11].
Одной из проблем для заселенной дачной местности стало увеличение
«нищих и оборванцев, свободно разгуливающих повсюду и назойливо
требующих подаяния. Произошедшие за последнее время случаи воровства на дачах, без сомнения, дела их рук...» [11, с. 6]. Из-за возникшей опасности Общество начало писать обращения к губернатору, что в «летнее
время проживает более 20000 человек... (курсив мой – авт.) в распоряжении местного Пристава имеется всего один урядник, три сотских и четыре
караульных. Поэтому просим увеличить штат полиции» [12, с. 6]. Своими силами они нанимали сторожей, для их проживания были выстроены
специальные будки, оборудованные печкой [12, с. 7]. Итогом такой деятельности стало сокращение преступности на Сиверской. Еще одним из
видов деятельности стала борьба с дорожной пылью, в частности, улицы
Строганова Моста стали поливаться водой (на поливку одной Николаевской улицы в год уходил 61 руб. 50 коп.).
В 1913 г. в Дерновском поселке на лугу у улицы Мишуткинской (ныне Толмачева) состоялось открытие театра. В его становлении принимала участие семья Дерновых, владевшая имением и подарившая обществу
участок земли, и Б.А. Мартинсон, владелец имения «Александрия» [26].
«Общество благоустройства на Сиверской» стало основой развития
Сиверской и координировало работу небольших обществ благоустройства, с течением времени возникавших в дачных районах.
В январе 1902 г. прошло первое заседание «Общества распространения
образования в деревне Ново-Сиверской», способствующее «распространению образования среди молодежи кончающей курс местной земской школы
и вообще среди населения Ново-Сиверской» [27, л. 3]. На нем была избрана
председательницей – владелица птицеводческой фермы на берегу реки Оредеж Е. М. Гедда (1855–1940), деятельница народного образования, принимавшая участие в работе Ново-Сиверской земской школы [14, с. 1–3]. Членами
правления были супруги Бородины. Д. Н. Бородин (1851–1922), владелец дачи
на улице Красной в Ново-Сиверской, являлся председателем правления «Си73
верского добровольного пожарного общества», автором книг по вопросам
борьбы с пьянством и организации противопожарного дела.
Главным достижением общества стало открытие 20 июля 1902 г. бесплатной библиотеки-читальни в деревне Ново-Сиверская. Она помещалась в крестьянской избе, нанятой за счет общества. Заведовала ей сама Е. М. Гедда, летом ей помогали дачницы: И.В. Русеет и сестры Л.А. и
Н.А. Косич. В зимние месяцы заведование переходило к учительнице Ново-Сиверской земской школы М.С. Дубенской. С осени 1902 г. книги стали выдаваться на дом. Незаменимым другом всех библиотек был петербургский издатель А.Ф. Маркс, предоставлявший бесплатную подписку
[8, с. 23]. Наибольшую материальную поддержку оказывали ему министр
В.Б. Фредерикс, владелица имения «Белогорка» Е.А. Новинская (по второму браку Фомина), княгиня А.Д. Тенишева, доктор Э.Э. Веймарн [14, с. 18].
Одним из распространенных просветительских дел общества стала
раздача ученикам сочинений русских классиков. Правление оказывало
помощь ученикам школы: так, в 1902 г. они взяли на попечение двух ребят.
В июле 1903 г. при читальне была открыта чайная с целью приобщения населения к знаниям и чтению и отвлечение их от пьянства. Примечательно,
что она содержалась за счет одного человека Е.М. Гедды, а помощь ей оказывал «Царскосельский комитет попечительства о народной трезвости»,
членом которого она являлась [14, с. 18].
В ходе Первой российской революции 1905–1907 гг. был подписан манифест от 17 октября 1905 г., даровавший России «незыблемые основы
гражданской свободы». Усовершенствование нормативно-правовой базы
побудило к открытию новых общественных организаций.
В 1906 г. Г.Ф. Витгенштейн (1879–1919) учреждает общество охоты.
В правление общества вошли супруги Витгенштейны, Н.А. Вельяминов
(председатель), князья Д.А. и А.А. Оболенские, граф А.А. Бобринский,
князь П.А. Долгоруков, граф Д.А. Шереметьев и другие представители известных дворянских родов. Его члены охотились на лесных угодьях арендованных земель, устраивали совместные праздники [13, с. 3, 5, 6–12].
В сентябре 1907 г. прошло первое заседание «Общества благоустройства и развлечений в Кезеве», на котором было избрано правление, а председателем выбрали дачевладельца И. А. Лазарева. Начало обществу было положено еще летом 1907 г., когда владелец имения «Кезево» («Новые
Маргусы») В. Н. Грибанов пожертвовал обществу безвозмездно участок
земли по Григорьевскому (ныне Комсомольский) проспекту размером
2254 кв. сажень, но с условием, если оно будет официально зарегистрировано. Благодаря стараниям И. А. Лазарева и дачевладельца И.И. Крюкова
(1856–?) началась работа над уставом и регистрацией [9, с. 1–2].
74
На пожертвованном участке земли, по инициативе И.И. Крюкова, началось строительство театра. Слаженные и согласованные действия дачевладельцев способствовали быстрой постройке театра. Строительство
началось в середине августа, а закончилось «вчерне» в конце октября [9,
с. 2–3].
В 1910 г. в имении «Белогорка» было открыто «Сиверское сельскохозяйственное общество». Председателем его был избран муж владелицы
имения И.Я. Фомин, секретарем – местный священник Иоанн Сашин.
В него охотно вступали сиверские дачники и местные жители, так уже
в 1912 г. в нем состоял 71 член. При обществе был свой зерноочистительный пункт и сельскохозяйственная библиотека [22, с. 345]. В августе 1914 г.
в имении проходила «Сиверская сельскохозяйственная выставка» [16].
В апреле 1911 г. был принят Устав «Ново-Дружносельского Общества
Благоустройства». Согласно этому документу оно «учреждается с целью
содействовать приведению названного района в возможное лучшее состояние» [7, с. 1]. В том же году при его содействии было открыто пожарное депо «Сиверским добровольным пожарным Обществом» на земле, пожертвованной Г.Ф. Витгенштейном, владельцем дачной местности и имения «Дружноселье». Его учредители доктор А.А. Лучинский, протоирей
П.В. Николаевский и коллежский советник И.Е. Пешехонов многое сделали для благоустройства этого дачного поселка [7, с. 9].
Вторым обществом, учрежденным в этом году, стало «Сиверское спортивное общество» «с целью доставления возможности получения полезных для здоровья и нравственных, физических и духовных развлечений
жителям» [19, с. 1]. Его учредителями стали А.А. Мартинсон, потомственный почетный гражданин М.И. Дернов и Н.С. Капралов [19, с. 11].
Третьим обществом стало «Ново-Сиверское общество потребителей
«Заря» [21, с. 83]. Оно состояло в основном из крестьян русского и финского концов деревни, в дореволюционное время Ново-Сиверская делилась
на две части, в одной проживали русские, а в другой – финны.
Массовое открытие различного направления обществ свидетельствует о заинтересованности населения в обустройстве общественной жизни,
потребности отдельных представителей участвовать в государственной
жизни, что являлось залогом построения гражданского общества в России. Увеличение издательской активности порождает новую функцию
книгоиздания – обеспечение публичности и открытости работы учреждений. Работа общественных организаций оказала значительное влияние
на развитие местности, культуры. Она формировала новых людей, ответственно относящихся к своей деятельности, заботящихся о просвещении
и благоустройстве Отечества.
75
Источники и литература
1. Брэдли Дж. Добровольные ассоциации, гражданское общество и самодержавие в позднеимперской России // Российская история. 2011. № 2.
2. Дружносельское общество охоты. Правила. СПб., 1867.
3. Засосов Д.А. Из жизни Петербурга 1890–1910-х годов: Записки очевидцев. СПб., 1999.
4. Земля Невская Православная: краткий церковно-исторический
справочник. СПб., 2006.
5. Лучинский А.А. Сиверская дачная местность по Варшавской железной дороге. СПб., 1910.
6. Народная библиотека-читальня им. поэта А.Н. Майкова в Сиверской: сб. материалов / сост. Л.К. Блюдова. СПб., 1996.
7. Ново-Дружносельское общество благоустройства. Устав. СПб., 1911.
8. Ново-Сиверская народная земская школа. Отчет о состоянии за
1888–1913 гг. СПб., 1913.
9. Общество благоустройства и развлечения в Кезеве. Отчет за 1907
год. [СПб., 1908].
10. Общество благоустройства на «Сиверской»: [Утв. 18 апр. 1900 г.].
Устав. СПб., 1900.
11. Общество благоустройства на «Сиверской». Отчет комитета за
1901–1902 г. СПб., 1902.
12. Общество благоустройства на «Сиверской». Отчет комитета за
1902–1903 г. СПб., 1903.
13. Общество охоты «Дружноселье». Устав. СПб., 1906.
14. Общество распространения образования в деревне Ново-Сиверской. Отчет за время с 1 января 1903 г. по 1 января 1904 г. СПб., 1904.
15. Памятная книжка С.-Петербургской губернии на 1914/1915 год.
СПб., 1914.
16. Сельскохозяйственная выставка // Царскосельское дело. 1914. № 6.
17. Сиверское добровольное пожарное общество Царскосельского уезда. Устав. СПб., 1899.
18. Сиверское добровольное пожарное общество Царскосельского уезда. Отчет о 15-летней деятельности общества. 1899–1914. СПб., 1914.
19. Сиверское спортивное общество. Устав. СПб., 1911.
20. Симанский В.К. Куда ехать на дачу?: Петербургские дачные местности в отношении их здоровости. Вып. 2 и последний: Местности на расстоянии свыше 20-ти верст от столицы. 2-е изд. СПб., 1892.
21. Список всех потребительских обществ России как действовавших,
так и закрывшихся на 1 января 1912 года. СПб., 1912.
76
22. Справочные сведения о сельскохозяйственных обществах по данным 1915 года / под ред. В.В. Морачевского. Пг., 1916.
23. Старо-Сиверская народная школа. Отчет о состоянии за 1899–1900
учебный год и открытие Сиверской народной библиотеки-читальни имени поэта А.Н. Майкова. СПб., 1900.
24. Старо-Сиверская народная школа. Отчет за 1896–1897 учебный год.
СПб., 1897.
25. Старо-Сиверская народная школа. Отчеты о состоянии за 1892–
1914. [СПб., Пг., 1892–1915].
26. Хохлова Г.Г. И в Сиверской были театры // Гатчинская правда. 2002.
18 июня.
27. Центральный государственный исторический архив г. СанктПетербурга (ЦГИА СПб.). Ф. 536. Оп. 9. Д. 13045.
77
ОБЩЕСТВО И ВЛАСТЬ В РОССИИ XIX – ХХ ВВ.
А.Н. Егоров
(г. Череповец)
Образ либерала в чиновничьих кругах Российской империи
начала ХХ в.1
Противоречия между властью и обществом в России начала ХХ в. проявлялись в самых разных формах, одной из которых было формирование
образа врага в противоборствующих лагерях. Член ЦК кадетской партии
А.В. Тыркова-Вильямс отмечала, что между правящими кругами и либеральной общественностью «громоздилась обоюдная предвзятость. Как
две воюющие армии, стояли мы друг перед другом» [13, с. 460]. Каким же
был образ либерала в высших чиновничьих кругах Российской империи?
Воспитанная в самодержавной традиции служения «Престолу и Отечеству», российская административная элита видела в либералах, прежде всего, в кадетах борцов с самими основами существующего строя.
На этой основе формировался образ либерала как беспринципного революционера, союзника левых партий, чья разница с последними заключалась лишь в методах борьбы. С.Ю. Витте утверждал, что если Манифест
17 октября вместо установления нормально действующей конституции
дал лишь рост революционных настроений, то главная вина за это падает
на кадетов и их лидеров. «В сущности, – писал он, – они хотели не конституционную монархию, а республику с наследственным резидентом, да и
то до поры до времени, пока существует «монархический предрассудок»
в народе» [3, с. 373]. Витте называл кадетов «свихнувшимися буржуазными революционерами» [9, с. 155], обвинял их в «полнейшей политической
бестактности и близорукости», в завышенных требованиях, в «безумном
натиске на существующий строй с великой историей». По его мнению, кадеты в I Думе, не обладая «государственным благоразумием», не решились отрезать от себя «революционный хвост», и по их вине Дума «увлеклась, зарвалась» и была распущена, не выполнив своей миссии установления конституционного строя [4, с. 323, 356].
Министр народного просвещения И.И. Толстой вспоминал, что С.Ю.
Витте считал кадетскую партию «вреднее и опаснее для России, чем социалистов или даже анархистов: он говорил, что с крайними партиями мо1
78
Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, проект № 12-01-00249.
жет быть открытая и честная борьба, а со скрытыми революционерами,
как он называл кадетов, борьба только на хитрости». Под явным влиянием взглядов Витте, Толстой писал, что кадетская партия была «не только
оппозиционная, но даже, несомненно, революционная, хотя и с явно буржуазным оттенком» [11, с. 270]. Так представления о кадетах, сложившиеся у премьер-министра, воспринимались его подчиненными и распространялись в чиновничьей среде.
Начальник Главного управления по делам печати А.В. Бельгард полагал, что либералы на саму идею о народном благе смотрели лишь как
на средство добиться власти, а для этого они, «не пренебрегая никакими приемами борьбы», вели борьбу за свержение самодержавия исходя из
принципа «чем хуже, тем лучше». Либералы приветствовали военные поражения, «соблазняли крестьян принудительным отчуждением помещичьих земель, только чтобы привлечь их на свою сторону; в своих инструкциях и катехизисах они при выборах в Государственную думу рекомендовали самые широкие посулы и хотя бы явный обман, лишь бы усилить ряды своих сторонников и провести в Думу как можно больше «своих», а на
самую Государственную думу они глядели лишь как на трибуну для революционной пропаганды, необходимой им для борьбы с правительством и
прихода к власти». По мнению Бельгарда, кадеты «в самом корне извратили старый русский либерализм шестидесятых годов» [1, с. 237].
Обстоятельства политической борьбы начала ХХ в. приводили к разноуровневым контактам между либералами и умеренными социалистами, в чем царская администрация видела наилучшее доказательство «революционности» кадетов. Характерна история, приведенная видным государственным и военным деятелем В.Ф. Джунковским в своих мемуарах.
В 1905 г. один из лидеров кадетской партии П.Д. Долгоруков, будучи председателем Общества вспомоществования учащимся в земских училищах
Рузского уезда, поддерживал контакты с членами Всероссийского Крестьянского союза. За это власти обвинили князя в революционной пропаганде, а собрание предводителей дворянства Московской губернии обратилось к нему с коллективным письмом, в котором говорилось: «Мы
видим, что вы не только слишком легко относитесь к явной революционной пропаганде среди крестьян Рузского уезда, но находите возможным
поддерживать близкие сношения с лицами, которые ведут ее. Такой образ
действий, с Вашей стороны, вследствие Вашего общественного и служебного положения не мог не получить широкой огласки и не быть истолкованным в смысле сочувствия пропаганде… Мы считаем, что государственная служба, и особенно служба в должности предводителя дворянства, налагает безусловную обязанность строго устраняться от каких бы
79
то ни было действий, могущих колебать власть и направленных, хотя бы и
косвенными путями, против законного порядка». В ответном письме Долгоруков категорически отвергал обвинение в содействии революционной
пропаганде. «Я действительно подтверждаю Вам, – писал он, – что не прекращал сношений с ранее знакомыми мне в уезде лицами, причастными
к Крестьянскому союзу. Но какое Вы имеете право судить о частных моих
знакомствах и отношениях к незнакомым Вам лицам, совершенно притом
искажая характер этих отношений… Вмешиваясь в эти отношения, Вы
впадаете в грубую ошибку и приписываете мне революционные действия,
из предвзятости ли Вашей, из политической ли нетерпимости, Вы склонны поверить в содействие революционным поступкам» [8, с. 74–75]. Долгоруков доказывал, что не совершал действий «могущих колебать власть»
и направленных против «законного порядка», но остался непонятым.
Непонимание чиновниками сути действий либеральной оппозиции
позволяло им конструировать образ врага. Например, осенью 1905 г. кадеты, посещая митинги революционно настроенной общественности,
упорно пытались доказать ненужность и вред насильственных действий
против существующего строя. Тем не менее, в 1906 г. власть и октябристы
обвинили кадетов в провоцировании восстания. Отвечая на эти упреки,
В.А. Маклаков говорил: «Обращаюсь к справедливости тех, кто ходил на
те митинги, которые не давали голоса правым противникам, – помнят ли
они, как на этих митингах в разгар октябрьских и ноябрьских страстей
мы энергично, вызывая свистки, упорно говорили против вооруженного восстания? Ходили ли в «Аквариум» ораторы «Союза 17 октября», где
это восстание проповедовалось, а мы туда ходили, и я там был! То зло и те
неприятности, которые может производить явное осуждение общественного мнения, мы на себе выносили, поэтому упрекать нас в лицемерии и
подстрекательстве к восстанию может либо человек, ничего не знающий,
либо человек, который правды сказать не хочет» [12, с. 276].
Административная элита видела цель либералов в установлении власти над народом, а не в достижении блага для страны. В мемуарах И.И.
Толстого приведены слова С.Ю. Витте о том, что кадеты не захотят помочь
правительству «умиротворить и устроить Россию, так как единственная
их цель – управлять самим, а не служить Царю и стране» [11, с. 271]. Исходя из такой установки, чиновники видели скрытую угрозу в любых действиях оппозиции. По мнению А.В. Бельгарда, либералы даже на патриотические уличные демонстрации по случаю подписания мирного договора с Японией смотрели лишь как на способ «проверить силы и возможность уличных массовых выступлений и как на удобный способ испробовать приемы необходимого воздействия на толпу». Университетскую
80
автономию либеральные профессора «фактически использовали лишь
как новое средство борьбы с самодержавием» [1, с. 238]. Борьба земств и
городских дум за расширение своих прав воспринималась как стремление к созданию конфликта между органами общественного самоуправления и правительством для создания атмосферы общественного недовольства и протеста. Поэтому и главная цель земских деятелей, полагал
Бельгард, направлена «не к тому, чтобы что-либо создавать, а к тому, чтобы протестовать» [1, с. 239].
В такой системе координат думская деятельность либеральной оппозиции рассматривалась как «явно революционное» стремление к коренному изменению Основных законов и передачи всей полноты исполнительной и законодательной власти народному представительству. Так,
адрес I Государственной думы А.В. Бельгард называл «достаточно непристойным по форме, а по существу, выходившим из рамок закона», что «в
связи с явно враждебными правительству выступлениями думских ораторов, с криками по адресу министров: «Вон!» и «В отставку!» – сразу же
предрешило явную невозможность какой-либо нормальной совместной
работы Государственной думы с правительством» [1, с. 283].
Так же негативно воспринималась и деятельность либералов в любых
других общественных и государственных организациях. Начальник Петроградского охранного отделения К.И. Глобачев писал, что в годы Первой мировой войны работники Земгора, оказывая минимальную помощь больным
и раненным воинам, «максимум своей работы обратили на борьбу с правительством». В его представлении Земгор умышленно сопротивлялся всякому правительственному контролю и сыграл, наравне с Центральным военнопромышленным комитетом, «гнусную роль в развале России». «Обе эти организации, – заключал он, – руководились кадетской партией и обе работали
как на фронте, так и в тылу в пользу свержения монархии» [6, с. 93].
Негативный образ либерала служил обоснованием ненужности реформ государственного строя. Опровергая обращенные к власти упреки
либералов о запоздалости реформ, А.В. Бельгард спрашивал: «Можно ли
назвать это правильным? Прежде всего, с какими реформами? С социальными реформами, может быть, – да, но с политическими, вероятно, нет.
По крайней мере, те люди, которые боролись за власть, когда к ней пришли, не справились со своей задачей». По его мнению, либералы не обладали «государственной мудростью», что ярко показало их участие в работе
I Государственной думы, когда правительство «шло им широко навстречу, призывая их к совместной работе и даже к участию в осуществлении
правительственной власти». Либералы же «упорно отказывались» от компромисса с властью, поскольку на свое участие в Государственной думе
81
они смотрели «лишь как на возможность взорвать ее изнутри и как на
средство борьбы с существующим режимом» [1, с. 238].
Тем самым использовался известный полемический прием – выдвижение того или иного априорного предположения и дальнейший анализ
ситуации на его основе. Высшая бюрократия утверждала, что царская
власть в 1906 г. была готова пойти на серьезные уступки либералам, приглашая их войти в состав правительства, но они в силу своего радикализма отказались, чем сорвали возможность эволюционного развития России и сыграли на руку революции. Однако никакими заслуживающими
доверия источниками подобные намерения власти не подтверждаются, а
потому вся конструкция повисает в воздухе. Но чиновничьи круги это не
смущало, и они шли дальше – утверждали, что либеральная оппозиция
никогда и не собиралась искать разумных компромиссов с властью, а вся
ее политика была насквозь «деструктивной и демагогичной», что и способствовало революции.
Либералы пришли в Думу, писал А.В. Бельгард, «с кругозором и психологией уездного города, безнадежно загубив вместе с враждебными
русской государственности инородцами и представителями открыто революционных партий первый опыт русского народного представительства». По его мнению, существовала полная возможность наладить законодательную работу Государственной думы, если бы руководители кадетской партии «отказались от дальнейшей борьбы за власть и в единении с правительством действительно взяли бы на себя ответственность за
дальнейшие судьбы России, отрешившись одновременно от единения и
союза с явно революционными партиями» [1, с. 284].
Близкий образ «безответственного либерала» присутствует в записках
С.Е. Крыжановского – последнего государственного секретаря Российской империи. Он полагал, что либералы обладали «какими-то ребяческими представлениями и о России, и о механизме управления», твердо
верили в «спасительную силу хороших слов». Негативная оценка оппозиции была нужна Крыжановскому для обоснования того, почему власть не
пошла на уступки либералам в 1905–1906 гг., не ввела их в состав правительства. «В составе лиц, выдвинутых политическими кругами, – писал
он, – деловых людей не оказалось, а оказались либо теоретики и доктринеры, не отдававшие себе отчета в том, что такое управление, – подобные Милюкову, или губернские и уездные пророки, подобные Родичеву и
Стаховичу. Революции и последующие события сделали это для всех очевидным… Это были мечтатели, способные разрушать, но не способные
управлять. И если бы власть была вручена им в то время, то не подлежит
сомнению, что постигшая Россию катастрофа произошла бы десятью го82
дами раньше и не могла не произойти. Эти люди сделали бы и тогда то же,
что сделали в 1917 году, т.е., развязав руки социальным агитаторам и открыв им все пути для агитации, противопоставили бы их разрушительному действию только словесные увещевания и вопли о ”преступлениях
старого режима”» [5, с. 117].
Сконструированный в теории образ либерала переносился на конкретных лиц. Например, видный государственный деятель В.И. Гурко видел в известном либерале М.А. Стаховиче «земского оракула» и «уездного
глашатая», который не обладал «государственным пониманием вещей», а
был «типичным представителем русских провинциальных мыслителей,
обладающих лишь скудными положительными знаниями при определенно дилетантском отношении к самым сложным вопросам народной жизни». Дилетантизм был основной чертой Стаховича, «лишенного к тому же
государственного понимания и даже смысла». По мнению Гурко, Стахович как типичный продукт эпохи олицетворял «мягкотелый русский земский либерализм, сплетенный из отсутствия глубоких познаний, поверхностного ума и туманных чаяний космополитического уклона». У либералов не было «сколько-нибудь определенной политической программы
по самым основным вопросам народной жизни, да и не были они в состоянии ее выработать, но дух критики в них был сильно развит, причем
он нередко или, вернее, обыкновенно превращался в простой persiflage
(глумление, насмешка (фр.) – А.Е.)» [7, с. 258].
Видя в своей деятельности воплощение насущных нужд страны, чиновничья элита не придавала серьезного значения программам либеральных партий, полагая, что они не отражают потребности широких масс
населения, а являются всего лишь инструментом для борьбы за власть.
Недаром И.И. Толстой назвал кадетскую программу расплывчатой, преисполненной «заманчивыми обещаниями и посулами» [11, с. 270].
Ответственный руководитель правительственного официоза газеты
«Россия» И.Я. Гурлянд (писал под псевдонимом Н.П. Васильев), давая общую оценку кадетской программы, иронизировал: «То главное, что в ней
есть, сводится к убеждению, что русское государство должно быть обращено в республику, во главе которой… может оставаться наследственный
Император. Вот какие блага проистекут из сего немедленно: рухнет бюрократический строй, с его чинами и классами должностей, и соответственно расцветет земский строй; православная церковь займет место
лишь одного из исповеданий, столь же свободного, сколь свободна человеческая совесть; государственное управление перейдет из рук дворянства и придворных чинов в руки руководителей политических партий, а
следовательно, будет направляться в полном соответствии с настроени83
ями парламентского большинства; окраины, которые теперь, с их точки
зрения, только штыками вынуждаются к повиновению, будут чувствовать свою органическую связь с Россией; наконец, экономическая жизнь
страны расцветет, потому что капитал и труд всегда тем энергичнее, чем
более они уверены в существовании в стране правового строя. Нечего и
прибавлять, конечно, что немедленно же прекратятся и неурожаи, и холера, так как в республиках таких вещей не бывает. Вот и все. Остальное… –
это уже не программа, а тактика». Основная мысль проста – у кадетов есть
«подобие программы, а не программа, как и сами они, подобие политических деятелей, а не политические деятели» [2, с. 9–10].
Выполняя установку П.А. Столыпина «добивать кадет», И.Я. Гурлянд
утверждал: «Никакой политической программы, тем более никаких реальных ответов по существу социальных задач у этого содружества нет.
Все их стремления сводятся к тому, чтобы так или иначе, на почве любого
из существующих вопросов, путем любого средства, произвести политический переворот, который дал бы им возможность захватить власть и
разделить ризы» [2, с. 94].
Одним из важнейших требований кадетской программы было расширение прав и полномочий органов местного самоуправления. Чиновничья элита видела в этом коварный умысел – либералы хотят подорвать
существующую систему власти и превратить земство в орудие политического переворота. Для этого кадеты предлагали отменить выборный ценз,
чтобы овладеть земством и использовать земские деньги для организации
штурма власти. Вот как утрировались положения кадетской программы о
независимости земств: «Предполагается, что губернатор есть не что иное,
как передаточная инстанция, неизвестно для чего существующая. Управляет закон, сама бумага, те книги, в которых законы напечатаны. Применяет законы земство. Губернатор же, в белых брюках с лампасами, при
всех регалиях, сидит у себя в кабинете, окруженный цветами, печатными
пряниками и сувенирами, вышитыми руками наиболее обворожительных земских дам. Время от времени, но, в общем, конечно, не очень часто, ему приносят, для сведения, бумаги о том, как какой закон понимается и осуществляется земством. Главная обязанность губернатора состоит
в том, чтобы делать приятное лицо и, по возможности, все совершаемое
земством, признавать законным» [2, с. 48].
Во всех текстах представителей высшей бюрократии красной нитью
проходит мысль о неспособности либералов к государственной деятельности. Директор департамента Министерства иностранных дел В.Б. Лопухин писал, что «лучшая молодежь помещичьего класса», оканчивая
вузы, поступала на государственную, гражданскую или военную службу,
84
а «худший отпрыск помещичьего класса», еле оканчивавший гимназию,
шел в земство, делая более легкую карьеру по местному и дворянскому
самоуправлению [10, с. 80]. В.И. Гурко также считал, что в дореволюционной России «служба правительственная поглощала почти без остатка все,
что было лучшего в стране, как в смысле умственном, так и нравственном» [7, с. 242].
Установка административной элиты видеть в людях своей среды «все
лучшее», а в либералах «все худшее» приводила к конструированию соответствующего образа политического противника. В итоге, в чиновничьих
кругах Российской империи начала ХХ в. сложился крайне негативный
образ либерала, который исключал всяческую возможность компромисса
между властью и обществом.
Источники и литература
1. Бельгард А.В. Воспоминания. М., 2009.
2. Васильев Н.П. Правда о кадетах. СПб., 1912.
3. Витте С.Ю. Воспоминания: В 3 т. М., 1960. Т. 2.
4. Витте С.Ю. Воспоминания: В 3 т. М., 1960. Т. 3.
5. Воспоминания: из бумаг С.Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи. СПб., 2009.
6. Глобачев К.И. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего
начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009.
7. Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого: правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М., 2000.
8. Джунковский В.Ф. Воспоминания: В 2 т. М., 1997. Т. 1.
9. Из архива С.Ю. Витте. Воспоминания: В 2 т. СПб., 2003. Т. 2.
10. Лопухин В.Б. Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел. СПб., 2008.
11. Мемуары графа И.И. Толстого. М., 2002.
12. Партия «Союз 17 октября». Протоколы съездов, конференций и заседаний ЦК: В 2 т. / Сост. Д.Б. Павлов. М., 1996. Т. 1.
13. Тыркова-Вильямс А.В. Воспоминания. То, чего больше не будет. М.,
1998.
85
И.А. Тропов
(Санкт-Петербург)
Особенности функционирования местных советов
в России весной – летом 1917 г.
Вопрос о формировании и деятельности Советов рабочих, солдатских
и крестьянских депутатов в условиях победы Февральской революции
относится, казалось бы, к тем вопросам, которые не обойдены вниманием исследователей. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется,
что история «советского строительства» на местах весной – летом 1917 г.
представляет собой весьма сложный процесс, нуждающийся в дальнейшем скрупулезном изучении. Не претендуя на то, чтобы охарактеризовать
этот процесс целиком, выделим основные, на наш взгляд, особенности
функционирования советской системы на местах в указанный период.
Прежде всего, укажем на те условия, в которых происходило формирование Советов и которые влияли на функционирование последних.
В отличие от широко распространенного подхода, противопоставляющего Советы органам «буржуазной» власти, подчеркнем, что новые органы создавались не в пику Временному правительству и его местным
представителям (комиссарам), а с целью придать организованность революционному движению, сплотить силы «демократии», определить и
закрепить новые формы социального взаимодействия между различными группами, слоями и классами общества, наконец, обеспечить условия, при которых будущее Учредительное собрание установит новый
социально-экономический и государственный строй в интересах трудящегося населения.
Например, о необходимости создания Совета с целью «объединения
и направления борьбы рабочего класса до полного торжества интересов
демократии» говорилось в специальном обращении Нижегородского Временного Совета рабочих депутатов к населению города 2 марта 1917 года
[12, т. 3, с. 44]. Полковой совет 179 запасного пехотного полка (Новгородская губерния) на одном из своих заседаний в апреле 1917 г. постановил
развернуть «широкую пропаганду демократических идей среди населения Новгородской губернии для подготовки к выборам в Учредительное
собрание» и «в целях успеха пропаганды организовать Совет солдатских,
рабочих и крестьянских депутатов в Новгороде и привлечь к работе местные культурные силы: кооперативы, учителей и пр.» [25, с. 35–36]. Советы
Костромской губернии также стояли на платформе признания Временного правительства, «пока оно пользуется доверием Совета рабочих, солдат86
ских и крестьянских депутатов» (заседание Костромского совета рабочих
депутатов 24 мая 1917 г.) [24, с. 123].
Советам приходилось вести активную деятельность на местах и за
пределами своего региона. Они формировали и высказывали свое отношение к общегосударственным мероприятиям центральной власти и к
местным событиям, отправляли делегатов в Петроград или другие крупные центры для получения инструкций, агитаторов – в сельскую местность для помощи крестьянам в организации их жизни, для разъяснения
политических программ, а также для «устранения беспорядков».
Советы были также вынуждены заниматься и собственным организационным строительством и решением повседневных материально-технических вопросов. Это касалось, прежде всего, поиска средств существования совета, помещения для проведения заседаний, типографских
мощностей для издания газет, листовок и т.п. Часть этих проблем Советы решали в тесном взаимодействии с другими общественными и общественно-государственными структурами (например, получая от городских или земских управ, от исполкомов общественных организаций часть
конфискованного у полиции и жандармов имущества). В финансовом отношении надежды на ресурсы Государственного казначейства не оправдались, нагрузка на органы земского и городского самоуправления и без
того была большой, поэтому Советам пришлось в основном существовать
на взносы с населения и с самих членов советских органов. Так, например,
на содержание Томского совета офицерских депутатов местные военные
чиновники и офицеры платили по 1 рублю ежемесячно [11]. А на содержание Нижегородского губернского совета крестьянских депутатов было
«решено сделать поголовное обложение по 20-ти коп. с ревизской души»,
что составило около 300 тыс. рублей [4, № 8, с. 241].
Основная задача, которую решали Советы, сводилась к отстаиванию
интересов и прав рабочих и солдатско-крестьянских масс. Пути и методы
решения этой задачи, а значит и степень активности советских деятелей,
были различными. Эти различия обуславливались спецификой социально-экономического развития региона, расстановкой политических сил и,
в немалой степени, общественными настроениями на местах.
Отметим, что партийный состав Советов (большевистский или эсероменьшевистский) принципиально не влиял на работу Советов, по крайней мере, до лета 1917 г., что было связано с незавершенностью процессов
партийного строительства на местах и с преобладающими настроениями
в обществе, которые одна из меньшевистских газет удачно обозначила как
«хоровое начало революции», подразумевая под этим возможности тесного сотрудничества различных классов и партий [6, 4 марта].
87
Более серьезное влияние на деятельность Советов оказывала специфика социально-экономической ситуации в регионах. Весьма умеренной
была деятельность Советов в местностях со слабо развитой промышленностью или отходничеством, при слабой социальной дифференциации
населения и незрелости самосознания трудящихся масс. Так, например,
в Осташковском уезде Тверской губернии, где основными занятиями были земледелие и рыболовство, Совет рабочих депутатов, по данным МВД
(июль 1917 г.), стоял «на государственной точке зрения» и играл «в жизни
уезда незначительную роль» [7, д. 145, л. 177].
Не получала своего широкого развития советская работа и в некоторых
торгово-промышленных центрах, подобно Павловскому району Нижегородской губернии, в которых предприниматели, не желая обострять социальных противоречий, добровольно осуществляли меры по улучшению положения рабочих (сокращали продолжительность рабочего дня, вводили
оплату сверхурочных и т.п.) и, тем самым, низводили положение Советов
до представительских органов с участием предпринимателей [20, с. 106]. Да
и некоторые Советы рабочих депутатов, как, например, в Туле, призывали
рабочих «забыть обиды и оскорбления», нанесенные им фабрично-заводской администрацией и не быть «жестокими» по отношению к ней [3, с. 176].
Разумеется, отмеченные выше ситуации вовсе не отрицают того, что
во многих местах Советы вели весьма энергичную деятельность. В городах, идя навстречу интересам рабочих, они добивались значительных
уступок от фабрично-заводской администрации, что часто вело лишь к
дезорганизации производства [18, № 6, с. 6–7]; осуществляли контроль
над деятельностью правительственных и «буржуазных» сил и организаций [15, д. 168, л. 98 об.], пытались влиять на избирательный процесс при
выборах земств и городских дум [2, 25 июля] и проч.
Солдатские советы и комитеты (или солдатские секции объединенных
советов) вели борьбу с уклоняющимися от военной службы, осуществляли контроль над действиями офицеров, содействовали обслуживанию
«военно-экономических нужд солдат гарнизона» [14, с. 34; 5, с. 308, 313].
Кроме того, в периодических изданиях того времени отмечалась положительная роль Советов солдатских депутатов (в частности, Воронежской и
Орловской губерний), отправлявших агитаторов для просвещения деревни [23, 7 июня].
Целый ряд уездных и волостных Советов крестьянских депутатов содействовал улучшению положения сельских тружеников, одновременно
способствуя развертыванию аграрного движения в своих регионах. Так,
Щигровский уездный совет крестьянских депутатов (Курская губ.) постановил снизить арендные платежи за землю и конфисковать у владельцев
88
пустующие земли, которые они не в состоянии обработать собственными
силами [9, с. 26–27].
Депутаты и лидеры губернских и уездных Советов на первых порах,
как правило, не стремились выходить за рамки сложившейся коалиции,
не претендовали на взятие власти. Например, Костромской совет рабочих
депутатов свое основное внимание сосредоточил на отстаивании интересов рабочих, прежде всего, путем создания фабрично-заводских комитетов, которым надлежало заниматься культурно-просветительной работой (устройство собраний, лекций и т.п.), вести «пропаганду и агитацию
за немедленное устройство профессиональных союзов, а также и партийных социалистических организаций» [24, с. 48–49].
При анализе деятельности Нижегородского совета рабочих депутатов
весной 1917 г. также обнаруживается, что она «носила чисто профсоюзный, экономический характер», а сам совет ни в коей мере «не являлся
оппозицией» ни правительственным комиссарам, ни губернскому исполнительному комитету общественных организаций [21, с. 17].
Аналогичная ситуация сложилась весной 1917 г. и во Владимирской
губернии. Образовавшийся одним из первых (6 марта) Ковровский городской Совет рабочих депутатов наиболее активно занимался борьбой
за экономические интересы рабочих, а его взаимоотношения с официальной местной властью были подчеркнуто корректными и деловыми.
Порой это принимало совершенно анекдотичные формы. Например,
12 марта члены Совета просили у губернского комиссара Временного правительства разрешения ни больше, ни меньше как на «захват» (!) продовольственных грузов, проходящих через станцию Ковров в целях обеспечения продуктами голодающего населения [27, с. 27].
Последняя тенденция, отражавшая торжество принципов «захватного права», находила свое отражение также и в принимаемых некоторыми Советами постановлениях, нарушавших стройный хор эсеро-меньшевистских резолюций о поддержке Временного правительства. Например,
Кимрский совет (Тверская губ.) в период апрельского кризиса Временного правительства заявил: «Пока власть остается в руках капиталистов, народ не может и не должен слепо идти за их правительствами. Стремясь к
миру, необходимо … сбросить власть капиталистов и взять ее в свои руки,
в руки пролетариата и беднейшего крестьянства…» [10, с. 9].
Подобные резолюции и практическая деятельность ряда Советов свидетельствовали о постепенно возраставшей в конце весны – начале лета
1917 г. популярности большевистских лозунгов. Как показал А.М. Андреев, проводившиеся в мае – июне 1917 г. перевыборы Иваново-Вознесенского, Воронежского, Костромского, Саратовского и некоторых других
89
советов привели к усилению позиций РСДРП(б) [1, с. 61–64], а это, в свою
очередь, отражалось и на состоянии местной власти. Уже в начале мая
1917 г. отмечались случаи разрушения сложившейся после падения самодержавия демократически-цензовой коалиции, которую покидали члены
Советов. Например, Красноярский комитет РСДРП, отзывая в начале мая
своих представителей из Комитета общественной безопасности, подчеркнул, что «демократические силы должны группироваться вокруг Совета рабочих депутатов». Деятельность же комитета была охарактеризована
как буржуазная по своему характеру и направленная «на борьбу с Советом рабочих и солдатских депутатов» [3, с. 321].
В наиболее крайней форме стремление Советов к отстаиванию интересов трудящегося населения приводило к неповиновению официальным
властям и к формированию местных «республик» в масштабе городов,
сел, волостей и даже уездов. Такие «республики» весной – летом 1917 г.
появились в Кагуле, Кронштадте, Красноярске, Переяславле и др. местах.
Так, в мае 1917 г. солдаты одной из дивизий под руководством большевика И. Филиппова отказались от участия в военных действиях, сместили
руководителей местного городского и сельского самоуправления, избрали Кагульский совет рабочих и солдатских депутатов. На съезде с участием представителей от крестьян было принято решение о провозглашении
Кагульской республики и о передаче земли крестьянам [19, с. 180].
В исторической литературе справедливо отмечалось, что подобные политические явления в жизни страны были «показателем собирания сил революции», они свидетельствовали «о бессилии правительства, о том, что массы
перестают ему доверять». В конечном счете это говорило о «развивающемся
кризисе власти» [19, с. 180–181]. Соглашаясь в целом с этим суждением, отметим также и то, что речь должна идти и об определенном кризисе в самой
советской системе. С одной стороны, существовали «непредрешенческие»
установки эсеро-меньшевистского руководства Советов, стремившегося к
закреплению завоеваний революции, консолидации сил «демократии» и к
постепенному движению в сторону Учредительного собрания. С другой стороны, в целом ряде мест усиливались большевистские фракции в Советах, а
в рядовой массе нарастали настроения, далекие и от идеалов умеренных социалистов, и от программных установок большевиков. Еженедельник «Республиканец», едко высмеивавший различные проблемы и пороки революционной России, писал в специально придуманном разделе «Объявления о
пропажах» следующее: «Пропала вера в революцию и средства спасения ее.
Нашедшим предлагается в награду все состояния Родзянко, Гучкова, Керенского, Коновалова, Некрасова, Троцкого, Терещенко, князя и не князя Львовых и других революционных деятелей, исходящих в своих обещаниях из по90
говорки «деньги не голова – дело наживное»» [16, № 30, с. 11]. Более кратко и
уже без всякой иронии оценивал ситуацию на местах помещик В. Быстренин:
«Деревня не верит. Не верит никому» [18, № 16–17, с. 27].
Пассивность и озлобленность людей, общее недоверие политикам
в сочетании с податливостью к уговорам и верой в социальную демагогию – всё это подогревалось настоящей истерией «шпиономании» после
июльских событий в Петрограде, консолидацией «правых» сил в противовес давлению революционных «низов», возглавляемых большевиками. При этом сказывалось также стремление Временного правительства
«возложить на Советы всю меру ответственности за негативное течение
текущих событий» [8, с. 76]. Разумеется, новая политическая обстановка в стране в период существования второго коалиционного Временного
правительства не могла не отразиться на положении и деятельности местных советов. Июль – август 1917 г. стал для них весьма сложным и противоречивым временем. Дифференциация в деятельности Советов проявилась особенно четко.
В одних случаях они становились на сторону правительственной власти и местных землевладельцев, ведя борьбу против большевистских агитаторов, против «захватов и беспорядков» [22, с. 68]. В других – усиливали
борьбу против буржуазии, в частности, закрывали кадетские печатные издания и привлекали к уголовной ответственности их редакторов за «контрреволюционные», по мнению советских деятелей, статьи и сообщения [17,
6 июля]. 9 июля во Владивостоке на общем собрании матросов Сибирского
флота была принята резолюция «о сплочении вокруг революционной демократии и совета р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов]». Причем в резолюции
особо подчеркивалось, что события 3–4 июля в Петрограде, ознаменовавшиеся столкновениями вооруженных солдат-демонстрантов и правительственных войск, будут возможны до тех пор, «пока вся власть не перейдет
в руки Советов» [26, с. 10]. Хотя во многих местах еще сохранялась готовность поддерживать Временное правительство, но уже всё отчетливее начинали звучать голоса с призывами к правительству более четко выполнять народную волю. Так, например, 13 июля 1917 г. Нижегородский совет
рабочих и солдатских депутатов вынес резолюцию, в которой, в частности,
говорилось: «Власть Временного Правительства должна быть организована
так, чтобы деятельность его была явно революционно-демократической и
опиралась бы на постановления Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов и проводила бы их программу» [12, т. 2, с. 171–172].
Некоторые Советы (например, Совет солдатских депутатов Зубцовского уезда Тверской губернии) продолжали активно вмешиваться в решение аграрного вопроса на стороне малоимущих крестьян [9, с. 27–28].
91
Наконец, распространенным было стремление изолироваться от внешних проблем и ни во что не вмешиваться. Зачастую это было связано не
только с общеполитической обстановкой в стране, но и с нехваткой ответственных и активных кадров, а также с нараставшими летом – осенью
финансовыми трудностями в деятельности общественных организаций,
в том числе и Советов [10, с. 11–12; 13, с. 107].
Таким образом, сложившаяся в России после Февраля обстановка «самой свободной» страны мира в сочетании с нерешенностью многих социально-экономических проблем и стремлением населения закрепить
достигнутые успехи, благоприятствовала формированию Советов рабочих, солдатских (а также офицерских) и крестьянских депутатов. Данные
органы формировались не столько как альтернатива Временному правительству, сколько как инструмент закрепления революционных приобретений. Чаще всего Советы выступали в качестве органов, призванных отстаивать экономические интересы различных классов трудящегося населения, что нередко вело к конфликтам с официальными властями в центре и на местах, и способствовало политизации советской работы. Июльские события 1917 г. в Петрограде привели к заметной дифференциации
политической деятельности Советов, к усилению проправительственного
и леворадикального крыла в местных Советах.
Источники и литература
1. Андреев А.М. Местные Советы и органы буржуазной власти (1917 г.).
М., 1983.
2. Бологовский листок. 1917.
3. Бурджалов Э.Н. Вторая русская революция. Москва, фронт, периферия. М., 1971.
4. Волостное земство. 1917.
5. Воронович Н.В. Записки председателя Совета солдатских депутатов // Страна гибнет сегодня. Воспоминания о Февральской революции
1917 г. / Сост., послесловие и прим. С.М. Исхакова. М., 1991.
6. Вперед! 1917.
7. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 1788. Оп. 2.
8. Голубев С.А. Точка перехода. Россия 1917 – 1923 годы (Исторические
хроники). М., 2007.
9. Ерицян Х.А. Советы крестьянских депутатов в Октябрьской революции. М., 1960.
10. Ильина Т.А. Возникновение Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в Тверской губернии и превращение их в органы
92
власти в результате побед Великой Октябрьской социалистической революции (март 1917 – июнь 1918 годов). Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М.,
1964.
11. Кожевин В.Л. Совет офицерских депутатов Томского гарнизона
(март – декабрь 1917 г.) // http://www.omsu.omskreg.ru/histbook/articles/
y1997s/a091/article.shtml.
12. Материалы по истории революционного движения / Под ред В.Т.
Илларионова. Т. 1–3. Н.-Новгород, 1920–1922.
13. Моисеева О.Н. Советы крестьянских депутатов в 1917 г. М., 1967.
14. Октябрьская революция и гражданская война в Воронежской губернии / под общей ред. И.П. Тарадина. Воронеж, [1927].
15. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ).
Ф. 152. Оп. 4.
16. Республиканец. 1917.
17. Речь. 1917.
18. Русская свобода. 1917.
19. Сенцов А.А. Развитие Российского государства после Февральской
революции 1917 г. Краснодар, 1994.
20. Соборнов П.Е. Структура управления и общественно-политические организации Нижегородской губернии в марте – октябре 1917 года: проблемы формирования и взаимоотношений. Дисс. … к.и.н. Н.Новгород, 2006.
21. Соборнов П.Е. Структура управления и общественно-политические организации Нижегородской губернии в марте – октябре 1917 года: проблемы формирования и взаимоотношений. Автореф. … к.и.н. Н.Новгород, 2006.
22. Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации. Т. 1. Ч. 2. М., 1929.
23. Труд и воля. 1917.
24. Установление Советской власти в Костроме и Костромской губернии. Сб. документов. Кострома, 1957.
25. Установление Советской власти в Новгородской губернии (1917–
1918 гг.). Сб. документов и материалов. Новгород, 1957.
26. Цыпкин С., Шурыгин А. и др. Октябрьская революция и гражданская война на Дальнем Востоке. Хроника событий. 1917 – 1922 гг. М.Хабаровск, 1933.
27. Шаханов Н. 1917-й год во Владимирской губернии. Хроника событий. Владимир, 1927.
93
М.И. Тягур
(Санкт-Петербург)
Советские газеты как источник
для изучения пропагандистских кампаний кануна
Великой Отечественной войны
Внимание исследователей всё чаще привлекает тема предвоенной советской пропаганды [4, с. 415–453; 5, 6]. Однако историки, в том числе и
наиболее серьёзно занявшиеся этой темой (В. А. Невежин и М. И. Мельтюхов), на наш взгляд, уделили недостаточно внимания периодике, они
сконцентрировались на документах центральных российских архивов, а
газеты и журналы использовав лишь как вспомогательный материал. При
этом советское руководство именно периодику рассматривало как главное средство распространения необходимых ему идей и настроений. И.В.
Сталин говорил: «Нет лучшей пропаганды, чем печать – газеты, журналы, брошюры. Печать – это такая вещь, которая даёт возможность ту или
иную истину сделать достоянием всех» [Цит. по: 5 с. 54–55; 6, с. 37].
В качестве предмета исследования обратимся к органу ЦК и МК
ВКП(б) «Правде», органу НКО «Красной звезде» и, как к образцу региональной прессы, к «Ленинградской правде». Особенно важна первая из
них. Напомним характеристику, данную ей (правда, уже в послевоенные
годы) генсеком: «Печать – это ‘’Правда’’» [13, с. 332]. Внимание сосредоточим на освещении газетой международных вопросов. Это актуально,
во-первых, так как 1939–1941 годы – период специфической активности
советской внешней политики, во-вторых, как свидетельствуют хранящиеся в архивах многочисленные доклады выступавших с лекциями партработников, именно международное положение вызывало наибольшее внимание аудитории (при этом авторы докладов сетовали на низкий интерес
к истории ВКП(б)) [14. Д. 449. Л. 3, л. 99; Д. 490. Л. 161; Д. 491. Л. 9. Яркий
пример с соотношениями количества посетителей и числа вопросов см.:
Д. 607. Л. 260].
По своему составу это комплекс разнохарактерных материалов. Задавали тон публикации официальных документов: выступлений главы
СНК и НКИД Молотова, заявлений НКИД, сообщений ТАСС, дипломатических нот, международных договоров и т.д. Часто такие публикации
адресовались не только к населению страны, но и зарубежью, то есть имели дипломатический характер. ТАСС опровергало сообщения иностранных газет и информационных агентств, которые советским людям были
незнакомы. Иногда подобные публикации делались по просьбе или с пря94
мым участием иностранных представителей. Так, текст ноты, которую передали послу Польши перед пересечением РККА польской границы в сентябре 1939 года (опубликована 18 сентября [9, 1939, 18 сентября]), перед
этим согласовывался с немецким послом Шуленбургом (и затем был скорректирован) [4, с. 115; 8, с. 23].
Такую же – задающую тон – роль играли передовицы. Их могли перепечатать другие газеты. Примером может послужить напечатанная
14 сентября 1939 г. статья «О внутренних причинах военного поражения
Польши», которую, как ныне известно, написал А.А. Жданов и отредактировал И.В. Сталин [5, с. 159–160]. Если ещё за три дня до этого в обобщающей сведения о немецко-польских боях статье как причины польских
поражений указывались лишь военные факторы, то теперь, прежде всего,
указывалось на отношение польской власти к нацменьшинствам, которое, как утверждалось в статье, ничем не отличалось «от угнетательской
политики русского царизма» [7, 11]. На основе этой статьи в приграничных войсках тут же была развёрнута массовая пропагандистская работа,
предвещавшая начавшийся вскоре под «освободительными» лозунгами
поход [4, с. 114; 10, с. 90].
Для демонстрации всенародной поддержки политики правительства
после принятия многих важных решений как во внешней, так и во внутренней политике, печатались сообщения о митингах и собраниях, одобрявших
эти решения, тексты их резолюций. Подобные материалы могли занимать
до двух страниц одного номера «Правды». В 1939–1940 гг. серии таких материалов появлялись регулярно, например, в связи с принятием нового закона о воинской повинности [9, 1939, 5, 6, 7, 8 сентября], с вступлением советских войск на Западную Украину и в Западную Белоруссию [9, 1939, 18, 19,
20, 21, 22 сентября], перед войной с Финляндией и в её начале [9, 1939, 27, 28,
29, 30 ноября, 1, 2, 3, 4 декабря] и т. д. Такие публикации явно указывали, что
в этот момент было главной темой пропагандистской работы.
В другом случае красноречив не факт публикации таких материалов, а
долгого их отсутствия. Речь идёт о договоре с Германией 23 августа 1939 г.
Сразу после его подписания и после доклада Молотова Верховному Совету о международном положении 31 августа газеты не печатали сообщения
о митингах, одобряющих договор, хотя и сообщали отзывы иностранных
газет. Только 2 сентября появилась статья, рассказывавшая, как в Москве
на фабрике «Парижская коммуна» в разговорах между собой одобряют
договор [1]. Только после окончания сессии Верховного Совета 5 сентября
появились сообщения о митингах, одобрявших её решения, в том числе и
ратификацию договора с Германией [9, 1939, 5, 6, 7 сентября]. Однако при
этом ратификация договора была лишь одним из этих решений, и, если
95
упоминалась, в резолюциях митингов ставилась после закона о воинской
повинности. В «Ленинградской правде» такие сообщения появились ещё
позже и были короче [3, 1939, 8, 9 сентября]. «Красная звезда», описывая
одобрение решений сессии, почти полностью сосредоточилась на вопросе о воинской повинности. В пяти номерах [2, 1939, 6, 8, 9, 10, 11 сентября]
в материалах о митингах только в одном упоминалась ратификация договора [2, 1939, 8 сентября] и в другом – доклад Молотова [2, 1939, 9 сентября]. Очевидно, после шести лет антигитлеровской пропаганды кампания
демонстрации одобрения договора с гитлеровской же Германией выглядела бы настолько нелогично и дико, что сталинское руководство просто
не решилось организовать её немедленно. А когда (почти через две недели) соответствующие митинги стали проводиться, то тема договора с Германией была на них второстепенной.
Большое место на страницах газет занимали корреспонденции ТАСС.
В основном именно из них состоял международный раздел. Такие сообщения обычно были небольшого размера, внешне носили чисто информационный характер, без оценок. Однако сам подбор таких материалов
формировал ту или иную картину. До заключения Пакта Молотова-Риббентропа многие из этих корреспонденций говорили о выступлениях
германских и австрийских рабочих, жителей Чехословакии, об их антинацистских настроениях. После подписания Пакта такие материалы со
страниц газет исчезли, зато с началом Второй мировой появилась масса
сообщений об антивоенных резолюциях и митингах рабочих организаций, о преследовании коммунистов во Франции.
В целях разъяснения указанных выше материалов печатались аналитические статьи, обозрения зарубежной прессы. Для создания своего
рода образного ряда, усиления эмоционального воздействия использовались художественно-публицистические жанры – очерки, путевые заметки, фельетоны. Если речь шла о вводе Красной Армии на территорию
Польши – создавался образ «бегущих панов», о войне с Финляндией –
«шюцкоровцев-зверей». Специфическими средствами задачу решали карикатуры. Особенно много карикатур в «Правде» в связи с подготовкой и
началом войны с Финляндией [9, 1939, 16, 27, 28, 29, 30 ноября, 1, 2, 3, 4, 6,
12 декабря]. Однако многочисленные в 1939 году карикатуры на внешнеполитические темы исчезают из «Правды» в 1940 г. Последнюю карикатуру на международную тематику мы можем видеть в номере за 22 февраля
1940 г., а затем ни в 1940-м, ни в первой половине 1941-го мы их не обнаруживаем. С чем это связано – пока не ясно.
Изучение всех этих материалов позволяет проследить эволюцию содержания советской предвоенной пропаганды, её оценок и акцентов, про96
верить уже сделанные историками выводы. Так, В. А. Невежин и М. И.
Мельтюхов пишут, что в мае 1941 г. начала развёртываться антигерманская пропагандистская кампания [4, с. 430–432; 5, с. 271–311, 315–316; 6, с.
186–251, 255–256]. Однако изучение газет позволяет сделать вывод, что антигерманские ноты в пропаганде зазвучали уже в апреле 1941 г., когда во
время войны между Германией и Югославией печать подчёркивала дружественное отношение Югославии к СССР [подробнее см.: 12, с. 179–183].
Невежин и Мельтюхов датировали начало кампании, исходя из содержания речи Сталина 5 мая 1941 г. перед выпускниками военных академий и
принятых в мае пропагандистских директив. Однако на разработку подробных директив и их утверждение нужно время. Вместе с тем в условиях
быстро менявшихся событий пропагандистский аппарат должен был реагировать на них немедленно, и действовать иногда приходилось, опираясь на устные указания руководства. Невежин, например, описывает случай, когда ещё неутверждённая, находившаяся в стадии доработки директива была в устной форме доведена «до ответственных политработников
армейского уровня» [6, с. 229–230].
При анализе появлявшихся в «Правде» публикаций не следует забывать, что, несмотря на её центральное положение в системе печати, она не
могла, да и не должна была решать все пропагандистские задачи. 10 мая
1941 г. заместитель заведующего отделом печати наркоминдела Н. Г. Пальгунов в направленных им в Управление пропаганды и агитации «Предложениях о мероприятиях по освещению международного положения»
отмечал: «Поведение советской печати не должно давать какого-либо повода для выводов, будто в данный момент имеются какие-либо изменения
в состоянии советско-германских отношений, и тем менее [так в тексте,
логичнее было бы «более» – авт.], поводов для каких-либо дипломатических представлений» [цит. по: 6, с. 198]. Поэтому основное выполнениезадач антигерманской пропаганды следовало возложить на областные,
районные и городские газеты, менее доступные немцам. Предполагалось,
что их антигерманские материалы будут менее заметны, так как подписка
иностранцам на краевые, областные и районные газеты (кроме особо оговоренных) была запрещена [6, с. 198]. Именно они, по мысли Пальгунова,
«не затрагивая прямо и непосредственно Германию, должны разрушить
своими выступлениями всякие представления о ‘’непобедимости германского оружия’’, показать, что его победы обусловлены в значительной степени не ‘’всепобеждающей силой’’ вермахта, а военной и политической
слабостью противников Германии» [6, с. 199]. То есть из дипломатических
соображений «Правда» должна была выражаться осторожнее газет более
низкого уровня.
97
Таким образом, газета «Правда» выступала в роли разработчика общего курса, определителя некоторых основных позиций. Важно подчеркнуть, что газеты ведомств и регионов имели нередко самостоятельное
значение1, дополняя и развивая «правдистские» материалы, открывая новые темы.
Источники и литература
1. Викторов Я. В обеденный перерыв. На фабрике «Парижская коммуна» // Правда. 1939. 2 сентября.
2. Красная Звезда.
3. Ленинградская правда.
4. Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и
борьба за Европу: 1939–1941 (Документы, факты, суждения). М., 2000.
5. Невежин В. А. «Если завтра в поход…» Подготовка к войне и идеологическая пропаганда в 30–40-х годах. М., 2007.
6. Невежин В. А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии «священных боёв», 1939–1941 гг. М., 1997.
7. О внутренних причинах военного поражения Польши // Правда.
1939. 14 сентября.
8. Парсаданова В. С. Польша, Германия и СССР между 23 августа и 28 сентября 1939 года // Вопросы истории. 1997. № 7.
9. Правда.
10. Рубцов Ю. В. Из-за спины вождя. Политическая и военная деятельность Л. З. Мехлиса. М., 2003.
11. Соснин Е. Германо-польская война (обзор боевых действий) //
Правда. 1939. 11 сентября.
12. Тягур М. И. Идеологическая и пропагандистская подготовка к
большой войне, 1939–1941. По материалам советской прессы // Герценовские чтения 2011. Актуальные проблемы социальных наук / отв. ред. В.В.
Барабанов; сост. А.Б. Николаев. СПб., 2012.
13. Чуев Ф. И. Каганович. Шепилов. М., 2001.
14. Центральный архив историко-политических документов СанктПетербурга (ЦГАИПД СПб). Ф. 24. Оп. 10.
1 Исследователи ориентируются на приведённое выше (или схожие с ним) высказывание Сталина: «Печать – это “Правда”». По нашему мнению, только в работе В. А. Невежина
затронута тема особого положения ведомственной и региональной печати. Однако сделано это мимоходом, в контексте, осмысление сюжета не получает развития.
98
Ф.К. Ярмолич
(Санкт-Петербург)
К вопросу о значении органов цензуры в СССР в 1950-е гг.
(на материалах Ленинграда)
История советской цензуры в последние 20 лет привлекает к себе внимание как профессиональных историков, так и публицистов. В большинстве своем в массовом сознании, надо отметить не без основания, она воспринимается довольно негативно. Однако автор этих строк все же придерживается гипотезы, что существование любого социального института немыслимо без позитивного эффекта его для общества.
Для понимания значения цензуры необходимо четко определить ее
функции, поэтому нужно показать направления работы органов цензуры.
Понятие «советская цензура» институционально включает в себя партийные, советские и силовые организации и ведомства. В данной статье
будет рассмотрена деятельность Главлита (Главное управление по делам
литературы и издательств, а с 1953 г. – Главное управление по охране военных и государственных тайн в печати) в Ленинграде.
Сфера ответственности выбранного учреждения включала в себя обеспечение военно-экономического и политико-идеологического контроля
над информацией, распространяемой в СМИ, цензурирование фотоматериала для ленинградского отделения ТАСС, киножурналы, выпускаемые
ленинградским отделением кинохроники [4. Д. 40. Л. 16], организация
контроля за работой музеев, библиотек, книжных магазинов, киосков и
т.д. Сфера ответственности была значительна, поскольку в перечисленных учреждениях могли попасть материалы, содержащие запрещенную
для распространения военно-экономическую и политико-идеологическую информацию.
Региональное отделение Главлита в Ленинграде называлось Леноблгорлит (потом Ленобллит). Его работа в Ленинграде в 1950-е гг. довольно неплохо отражена в архивных документах. Из отчетов Управления по
делам литературы и издательств по городу Ленинграду и Ленинградской
области (с 1953 г. Управления по охране военных и государственных тайн
в печати при Леноблисполкоме) можно выявить статистические данные
о соотношении политико-идеологических и военно-экономических цензурных вмешательств на протяжении всех 1950-х гг.
Так, в 1950 г. из 755 к политико-идеологическим вопросам относились
только 80, а к военно-экономическим 675 [4. Д. 29. Л. 37]. В 1956 г. было
всего 397 вмешательств цензуры, но уже в 1957 г. – 1933 из них по полити99
ко-идеологическим соображениям – 51, и 1933 по военно-экономическим.
Такое резкое увеличение вмешательств цензоров в информационный поток, по сравнению с предыдущими годами и в частности с 1956 г., объясняется «во-первых, ростом количества выпускаемой предприятиями и
организациями производственно-технической литературы (в 1956 г. выпускалось около 40 бюллетеней технической информации, в 1957 г. – около 200), во-вторых, выпуском технической литературы многочисленными
организациями и предприятиями, специально приуроченной и посвященной юбилейным датам – 250-летию Ленинграда и 40-летию Октябрьской революции» [4. Д. 56. Л. 13, 14].
Следует пояснить, что под термином «военно-экономическое вмешательство» понималось не допущение цензорами к публикации в массовой
печати и распространению в радиоэфире сведений о дислокации воинских частей, раскрытии местоположения и объемов работы режимных
предприятий [4. Д. 40. Л. 35]. Наряду с этим эта дефиниция включала в себя контроль за распространением и научно-технической информации.
Например, в 1953 г. было отказано в издании большим тиражом «Сборника технической информации «Приборостроение» вып. 1, который целиком был составлен из материалов, предназначенных для служебного
пользования [4. Д. 40. Л. 7]. Второй пример: с сентября 1955 г. «категорически запрещается опубликовывать в открытой печати и радио какие-либо
материалы и информации по реактивной технике, касающиеся межпланетных сообщений и спутников Земли, без разрешения Академии наук
СССР (Келдыш и Никитин)» [4. Д. 45. Л. 8].
Контролировалась литература, в которой описывался промышленный и экономический потенциал страны: «не разрешена к печати книга
“Природные богатства и народное хозяйство Красноярского края” т. I (издательства Академии наук), в которой были сосредоточены материалы,
характеризующие современное состояние промышленности, энергетики
и транспорта края, а также проблемы их дальнейшего развития, т.е. дан
полный экономический обзор края (Ц.У.1). Впоследствии издательством
наложен на книгу гриф “секретно”» [4. Д. 60. Л. 12, 13].
Действительно, все отмеченные выше направления контроля со стороны Главлита были крайне важны для военной и промышленно-экономической безопасности страны. И эта функция цензуры приобретала особое
значение, потому что «работа ленинградских отделений центральных издательств и издающих организаций различных министерств и ведомств
осложнена тем, что подавляющее большинство их (свыше 50%) не имеют
“Инструкций” (документ, в котором указывалась информация, представляющая государственную тайну – авт.)» [4. Д. 40. Л. 11]. То есть, часть орга100
низаций, осуществлявших публикаторскую деятельность, не имела представления о том, какая информация является важной для государства.
С середины 1950-х гг. в поле деятельности ленинградского отделения
Главлита вменяется новая обязанность: не допускать передачи учебной
литературы иностранными студентами, обучающихся в советских военных и технических учебных заведениях, в свои государства. Сохранились
документы, в которых указывалось, что ряд студентов иностранных государств пересылали литературу с ограничительными грифами в страны,
из которых они приехали. Также отмечались случаи, когда эту категорию
печатной продукции пересылали своим коллегам из других государств и
советские преподаватели. В письме Секретарю Ленинградского областного комитета КПСС А.И. Попову от начальника Управления по охране военных и государственных тайн в печати при Леноблисполкоме Н. Соколова, эта ситуация описана.
Так, в КНДР было зафиксировано 4 случая отправки литературы корейскими учащимися; в КНР – 1 случай, отправитель китаец и в Китай же
военнослужащий А.Г. Опарин отправил книгу «Руководство для лабораторных работ по курсу «Электроприводы» и брошюру А.В. Фатеева отправил в г. Харбин Д.В. Гусарову; в ГДР – 1 случай, также в ГДР и профессор
А.С. Чистович отправил книгу «Труды ВМА» профессору А. Мете; в Болгарию – 2 случая отправления; в Польшу – 1 случай и т.д. [4. Д. 61. Л. 2–4].
К 1958 г. органам цензуры так и не удалось исправить эту ситуацию, и пересылка литературы из советских военных учебных заведениях в другие
страны не была прекращена [3. Д. 7. Л. 52–59].
Органы цензуры должны были контролировать и циркулирование конспектов иностранных студентов, но это осуществлялось с определенными
трудностями: «Ленобллитом неоднократно ставился вопрос о порядке контроля конспектов лекций студентов и аспирантов – иностранных граждан, обучающихся в советских ВТУЗах, при выезде их за границу. Указание Главлитом СССР о том, что проверка конспектов входит в компетенцию КПП погранвойск, практически не осуществляется. Органы КПП погранвойск в Ленинграде самоустранились от этой работы. Представляется
целесообразным установить такой порядок вывоза конспектов, при котором ВТУЗ, где учится иноподданный, после проверки конспектов, выдавал
бы ему справку для таможни на право вывоза их за границу. … Ленобллит
ликвидировал цензорский пункт в Аэропорту, но до настоящего времени
часто встречается необходимость выезда туда цензоров для контроля ввозимой в СССР советскими гражданами инолитературы, так как представители таможни и КПП, из-за незнания иностранных языков, не всегда в состоянии разобраться в характере изданий» [4. Д. 65. Л. 43, 44].
101
Политико-идеологический аспект работы органов Главлита в литературе представлен вполне не плохо [1; 2]. В статье хотелось отметить три
момента, которые на данный момент практически не изучены.
Во-первых, письмом Главлита СССР № 1881 от 4 апреля 1956 г. сфера политико-идеологического контроля изымалась из его компетенции.
В частности, в письме предлагалось «снять контроль органов цензуры
с изданий: произведений классиков марксизма-ленинизма; произведений
классиков русской, иностранной и национальных литератур; произведений классиков науки и техники, за исключением предисловий, вводных
статей и комментариев к ним; книжных и журнальных летописей, ежегодников, информационных бюллетеней, библиографических карточек,
на вышедшую в свет литературу, издаваемых Всесоюзной книжной палатой; государственной библиотекой СССР им. В.И. Ленина и Госкультпросветиздатом; переизданий стабильных учебников для начальных, средних
и специальных школ, техникумов и вузов, если они печатаются без какихлибо изменений и дополнений по сравнению с предыдущим изданием, т.е.
без пометок на титульном листе: “издание пересмотренное, исправленное и дополненное”; произведений – переводов, выпускаемых издательством Иностранной литературы (Москва), за исключением предисловий,
вводных статей и примечаний к ним; произведений детской литературы
для дошкольников и младшего школьного возраста; инсценировок произведений русских, национальных и иностранных классиков литературы,
предназначенных для исполнения в театрах страны; произведений классиков музыки, а также народных песен, и романсов на опубликованные
в печати тексты; произведений изобразительной продукции художниковклассиков, изготовляемой полиграфическим способом, и почтовых марок. Наряду с этим снять с контроля органов цензуры: портреты руководителей Партии и Правительства, деятелей науки и техники, литературы
и искусства в технике масло и сухая кисть, изготовляемых по фотоэталонам, утвержденным в установленном порядке, предоставив право Управления Культуры и соответствующим художественным организациям решить эти вопросы самостоятельно; произведения искусства (драматургия всех жанров, музыкальных и музыкально-вокальных произведений,
граммофонные пластинки)» [4. Д. 52. Л. 1–7].
Однако в январе 1957 г. политико-идеологический контроль вновь вернулся в круг обязанностей Главлита СССР [3. Д. 4. Л. 3].
Во-вторых, органы Главлита выполняли аналитические функции в советской цезурной системе. Так при необходимости доводили до сведения
партийных органов (например, Обкома) как развивается ситуация в информационной среде, какие в ней имеются девиации. И уже на основании
102
этого директивные органы принимали решения и исправляли ситуацию.
Например, сведения о работе СМИ в Ленинграде за 1951 г. были отражены Ленобллитом в 17 информационных письмах, отправленных в Обком,
Горком и Райкомы [4. Д. 22. Л. 125].
В-третьих, Ленобллит осуществлял контроль и за другими учреждениями, которые тоже имели цензорские функции. Например, Управление
культуры, в которое водили Отдел по делам искусств и Репертком: «имеют
место случаи, когда Управление культуры представляет в органы цензуры произведения неполные в идейном и художественном отношении. Последние при контроле изъяты из репертуара» [4. Д. 41. Л. 24].
Таким образом, деятельность органов Главлита, вместе с негативным
эффектом, который она оказывала на развитие советского общества, была
призвана создать условия, при которых важная для развития государства
военно-экономическая информация не распространялась бы за пределы
СССР.
Источники и литература
1. Блюм А.В. Как это делалось в Ленинграде. Цензура в годы оттепели,
застоя и перестройки. 1953–1991. СПб., 2005.
2. Горяева Т.М. Политическая цензура в СССР 1917–1991 гг. М., 2002.
3. Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб). Ф. 1669. Оп. 6. Св. 8.
4. Центральный государственный архив литературы и искусства
Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб). Ф. 359. Оп. 1.
103
ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ НАСЕЛЕНИЯ РОССИИ
(XVIII – ХХ ВВ.)
Н.П. Сабурова
(Санкт-Петербург)
О положении женщин в российском обществе
в конце XVIII – начале XIX вв.
Положение женщины в обществе показывает уровень развития и культуры каждого народа в то или иное время его исторического развития.
В XVIII в., в условиях расцвета крепостнической системы, в стране не было ни условий, ни школьно-воспитательных традиций для формирования
системы образования. С детьми обращались строго и бесцеремонно. При
этом мальчиков готовили в основном к службе и хотя бы приблизительно понимали, что ему нужно дать. Чему учить и как воспитывать девочек
не было определённого мнения. В течение большей части XVIII в. женское образование было преимущественно домашним или велось в частных пансионах, доступных в основном только детям привилегированных
и зажиточных сословий.
Например, в семье писателя А. Т. Болотова даже в конце XVIII в. читать детей учила бабушка, а писать и рисовать учил сам отец. Начитанный
и образованный человек, нежный отец, Болотов в деле образования делал
резкую разницу между сыном и дочерьми. Сына он учил немецкому языку, а для девочек считал его ненужным. Уроки французского языка в пансионе тоже не разрешил дочерям посещать, хотя приучал их к чтению и
поощрял рассуждения о литературе [1, с. 117].
Знатные, да и средние дворянские семьи считали обучение девочек
гувернантками-иностранками вполне достаточным. Часто девушек учили писать только «про себя», т.е. набрасывать счета по хозяйству, списки
вещей, покупок и т.д. Девочек из знатных дворянских семей учили иностранным языкам, хорошим манерам, танцам.
Значительную роль в образовании молодёжи сыграли в XVIII в. пансионы. Хотя они появились ещё при Анне Иоанновне, широкое распространение получили в конце столетия. Все они создавались иностранцами для
детей обоего пола. С 1757 г. для учителей-иностранцев вводится экзамен,
а программы столичных пансионов становятся серьёзней. В конце XVIII
столетия в них появляются преподаватели русского языка и Закона Божия.
104
В начале XIX в. частные пансионы подчинялись дирекции училищ, им
предписывалась определённая программа, включавшая русский язык и
предметы средних учебных заведений, иностранные языки, арифметику, географию, историю, музыку, танцы, рукоделие. О преподавании вроде бы заботились, но организовано оно было плохо. Не перенимались и
не пропагандировались новые педагогические приёмы (Песталоцци и его
последователей), получившие распространение в Европе. И хотя о значении воспитания в обществе уже говорили, но делалось для этого недостаточно.
Так, писательница и подруга детства А.И. Герцена в своих воспоминаниях писала, что в московском пансионе Данкварт, где она училась, учёба
была плохо организована и преобладала зубрёжка. В 14 лет она считалась
окончившей необходимый курс обучения. Бабушка и дядя проэкзаменовали девочку в танцах, музыке, потом накупили ей нарядов и увезли домой в Корчёвку, где начали вывозить девушку на помещичьи вечера.
То, что девочек в рассматриваемый период учили недолго и немногому, было связано ещё и с тем, что обучение в пансионах стоило очень дорого. Минимальной платой за полный пансион были 90 руб. в год, максимальной – 300 руб. Болотов в своих «Записках» пишет, что полный пансион у Ферре стоил 100 руб. в год, и это составляло весь денежный доход
с поместий его отца [1, с. 118]. Особенно это касалось центральных губерний, Приволжья, где при обилии продуктов не хватало наличных денег.
И это затрудняло воспитание детей для семей, понимающих необходимость образования.
Поэтому очень часто дворянская семья посылала учиться только одного ребёнка, и, поучив его год или два, заменяла братом или сестрой.
Тем не менее, деятельность пансионов и иностранных учителей помогли
распространению знаний иностранных языков в дворянской среде, а появление и распространение в России светской литературы, переводных
романов давало девушкам в России в начале XIX в. возможности для самообразования и умственного развития.
Решительный толчок к женскому воспитанию и образованию в России
дала Екатерина II. В основу своей учебной системы она положила воспитание личности, перед которым преподавание знаний отступало на второй план. Какое значение имели её инициативы относительно образования можно судить по литературной полемике в конце XVIII в.
Одно мнение выступало против «бесполезных знаний» и «ложной учёности». И сама Екатерина II считала «знания только украшением» «воспитанного добронравия». Поэтесса княгиня Урусова в своих стихах противопоставляла «нелепой учёности» – «образование сердца». С ней был
105
согласен поэт Державин, который поощрял писательниц, как распространительниц просвещения, но с большими ограничениями, и особенно ценил в женщинах тихую кротость [6, с. 115]. В противовес этому мнению
возникло другое – сторонников образования, науки, причём для всех,
включая женщин. Такие взгляды были среди женщин литературного круга и представителей профессорско-преподавательского состава.
В начале XIX в. вопрос о праве женщин на одинаковое образование
с мужчинами вызывал горячие споры, которые отражались в литературной деятельности того времени, например, в стихах А. Буниной и статьях
Е. Пучковой.
За годы екатерининского правления воспитанницами Смольного были 1316 дворянок и мещанок. Из них окончили курсы 850 девушек (440
дворянского и 410 мещанского сословия). С 1781 по 1796 гг. в России в народных училищах учились всего 12 595 девочек на 164 135 мальчиков [6,
с. 186].
К концу XVIII в. понемногу начинает меняться отношение к женщинам, их воспитанию и образованию. Во многом это было следствием изменений в российском обществе, деятельности пансионов, Смольного института, литературы и журналистов, призывающих женщин занять подобающее им место в обществе.
Среди дворянства, даже в провинциях, распространяются и утверждаются привычки и потребности жителей столиц. В общении появляются
более мягкие отношения людей, больше вкуса и разнообразия в удовольствиях и в повседневной домашней жизни. Балы, маскарады, представления становятся обычной принадлежностью дворянского быта. Большую популярность получают домашние театры. Светлая гостиная (или
диванная) становится необходимой принадлежностью помещичьего дома, а женщина – её главным украшением. Женщины из дворянских семей
участвуют в приёмах и собраниях. Родители должны были обучать детей
танцам, чтобы вывозить на балы, так как не танцующая девушка рисковала прослыть невоспитанной деревенщиной.
Губернаторши, жёны предводителей дворянства и других губернских
чинов становились неотъемлемыми членами губернской администрации. Первые дамы губернии должны были объединять общество, они же
являлись законодательницами мод и хороших манер [2, с. 73].
Дворяне стали охотнее учить дочерей, да и сами девушки стали больше стремиться к образованию. Появляется спрос на русских учительниц
в помещичьи дома, открываются русские пансионы.
Способствовала развитию женского образования жена Павла I – императрица Мария Фёдоровна. Она возглавила образовательные и воспита106
тельные учреждения Екатерины II. По её распоряжению за счёт ведомства
открывались новые школы и воспитательные заведения, а в провинциях
за счёт дворянских обществ. Изменилась система воспитания, она стала
более практичной. По убеждениям Марии Фёдоровны, назначение девушек – быть матерью и хозяйкой, но благовоспитанной, изящной и привлекательной. При этом они должны быть подготовленными, чтобы самим
учить и воспитывать детей.
Во время войны с Наполеоном были открыты школы для дочерей солдат, а также возникло Патриотическое общество, которое создавало воспитательные заведения для девочек разных сословий. В уставах многих
учебных заведений в столицах и провинции была прописана подготовка
гувернанток и учительниц, даже нянь, чтобы бедные воспитанницы могли работать.
Конец XVIII – начало XIX вв. – это время зарождения понятий «общественная жизнь» и «общественное мнение». Многие представители образованной знати вместо ежедневных вечеров стали создавать салоны для
избранных.
В женщинах начинают ценить «таланты» – хороший голос, игру на музыкальных инструментах, сценический и литературный таланты. А они
сами, особенно в столицах, начинают больше себя ценить: чаще заключаются браки по любви, по личному выбору, юноши чаще делают предложение лично девушке, а не родителям. Девушки уже не торопятся замуж и
не боятся судьбы старой девы.
На рубеже XVIII – XIX вв. начинаются и первые выступления русских
женщин в печати. Литературная работа, участие в журналах становится
своего рода модой, украшением женщины. Пишущие женщины принадлежали, как правило, к дворянскому сословию. Печатались даже переводы юных великих княгинь.
О повышении роли женщины свидетельствует и то, что в конце XVIII в.
появляется первый журнал для женщин. Известный просветитель, публицист Н.И. Новиков первым попытался выразить интересы русских
женщин-читательниц. В 80-х годах XVIII в. он издаёт журнал «Модное
ежемесячное издание или библиотека для дамского туалета». Содержание
журнала носило общелитературный характер. О моде напоминала только одна иллюстрация в конце каждого номера. И хотя первый опыт женского журнала был неудачным, на рубеже XVIII – XIX вв., через переводную литературу в российском обществе усилилось влияние новых идей,
увлечение правами и чувствами самой человеческой личности. Не только Новиков, но и другие журналы начинают печатать материалы о судьбе
женщин. В 1786 г. журнал «Зеркало света» напечатал «Письмо о женском
107
поле», в 1792 г. статьи о женщинах печатались в издании «Новые Ежемесячные Сочинения» [4, с. 4; 5, с. 26].
Но ярче всех показывает отношение современников к женщинам того времени Н. М. Карамзин в своих сочинениях. Он воспевает женщинудруга, блистающую не красотой внешней, а качествами ума и сердца. В сознании первого поколения интеллигенции XIX в. возникает и укрепляется образ «милой», тонкой, обаятельной женщины, отзывчивой подруги
просвещённого человека. На рубеже XVIII – XIX вв. женщины участвовали в литературных кружках, их привлекали к общественной и литературной деятельности.
Усиливается интерес к вопросам женского воспитания и образования,
появляются педагогические журналы, в которых поднимаются проблемы
воспитания женщин. Журнал «Патриот» в течение 1804 г. неоднократно
публиковал материалы по вопросам воспитания женщины, развития её
личности. В целом, журналистика начала XIX в. высоко ценила семейные
ценности, призывала и привлекала женщин к общественной жизни и умственному труду. Но в педагогических журналах преобладала другая мораль: нужно помочь женщине вернуться к простой домашней жизни, для
которой она создана, развивать в ней честолюбивые мечты о блестящей
карьере в обществе грешно [3, с. 9–12]. Интересны взгляды на воспитание
женщин редакции литературно-политического журнала «Улей», который
издавался в 1811 г. В каждом его номере была глава по вопросам просвещения и женского воспитания. Основная мысль публикаций – система
воспитания женщин в России особая, отличающаяся от других стран. И
правильное воспитание женской личности возможно только в домашней,
семейной обстановке. Позже, в 30–40-е гг. XIX в. эти взгляды используются правительством, которое считает, что система школьного воспитания
должна восстанавливать и укреплять старые устои быта и мировоззрения.
В целом, конец XVIII – начало XIX вв. были тем временем, когда в обществе появляется интерес к женской личности, когда начинает формироваться и расти самосознание русских женщин, увеличивается их влияние и роль в обществе.
Источники и литература
1. Болотов А.Т. Современник или записки для потомства. СПб., 1891.
2. Вигель Ф.Ф. Воспоминанаия. М., 1864–1865.
3. Друг юношества. 1808. № 5.
4. Зеркало света. 1786. № 2.
108
5. Новые Ежемесячные Сочинения. 1792. Ч. LXVII.
6. Щепкина Е.Н. Из истории женской личности в России. СПб., 1914.
В.А. Веременко
(Санкт-Петербург)
Дворяне–супруги во второй половине XIX – начале ХХ вв.:
внутрисемейное распределение обязанностей
Внутрисемейное распределение обязанностей между дворянами–супругами в середине XIX в. соответствовало господствовавшим в то время
в обществе представлениям о месте мужчины и женщины в семье. Муж
считался «покровителем своих домашних», осуществлявшим общее руководство жизнью всего семейства. А жена, как хранительница «домашнего
очага», занимала хотя и почетное, но, несомненно, вторичное положение
в семейной иерархии. Ее удел состоял в том, чтобы быть «не более как
пружиной или струной в инструменте», направляемой «опытной сильной
рукой и мыслью» [9. Д. 2. Л. 82 об.]. Совместные (хотя и далеко не пропорциональные) усилия супругов были направлены на то, чтобы «правильно» организовать весь семейный, по сути, домашний уклад. В одном из
дневников неизвестного автора конца 1850-х гг. следующим образом описан быт «доброго семьянина»: «…Войдите в его дом, веселый, скромный,
где царствует опрятность и чистота; при первом шаге не окружит ли вас
какое-то неизъяснимое, невидимое, трогательное очарование? … Вы видите перед собой довольные лица, пленяетесь окружающим вас порядком, здесь время протекает быстро, для каждой минуты есть собственное,
необходимое занятие, минуты отдельного труда приготовляют к минутам
свидания, к минутам общего удовольствия, и всякий труд приносит с собой награду» [12. Оп. 1. Д. 1008. Л. 87–90 об.].
Возможность быть занятым вне дома принадлежала почти исключительно мужу. Что же касается жены, то она, как правило, была наделена
весьма широкими полномочиями по управлению домашним хозяйством.
Заметим, что речь идет именно об управлении, поскольку выполнением
собственно домашней работы занималась прислуга, до 1861 г. преимущественно крепостная.
Помимо контроля над хозяйством и детьми, замужняя дворянка проводила время за шитьем и вышиванием, делала «визиты», иногда музицировала, а также читала романы и религиозную литературу. Типичным
можно считать описание распорядка дня и, соответственно, занятий мужа и жены в дворянско-чиновничьих семьях, содержащееся в воспоми109
наниях П.Г. Скальдиной. Супруги вставали, как правило, около 7 часов
утра, занимались туалетом, пили воду с какой-нибудь закуской, наблюдали за работой прислуги. Совместно завтракали около 9 часов утра, после
чего муж отправлялся на службу, где и находился до 17 час. Остававшаяся дома жена давала поручения прислуге, занималась шитьем или читала. В середине дня она ходили пить чай к проживавшим рядом родным
или знакомым. С приходом мужа садились обедать. После обеда мужчина ложился спать, а жена вновь шила или читала. В конце дня – около 20
час. – супруги принимали гостей или сами ходили в гости. Спать ложились в 22 – 23 часа [9. Д. 2. Л. 78–78 об.].
В отдельных семьях и такой порядок домашней жизни рассматривался как слишком обременительный для городской дворянки, и муж вообще не допускал свою жену к участию в организации хозяйства. Вот, например, как проводила свой день в 8-комнатной квартире на Итальянской ул. в С.-Петербурге, супруга чиновника Главного штаба Е.А. Кравченко: «Вставала в 10 ч. утра большей частью, иногда же вставала только
в час дня; муж мой не претендовал на это, он уходил в свой штаб в 11
утра, пил чай один. Вставала делала свой туалет долго, дела у меня не
было никакого, даже хозяйства не понимала вовсе, я не умела наливать
чай даже… Одевшись ходила из угла в угол, потом играла много [на фортепьяно – В.В.], так проходило у меня утро до 4-х часов. Иногда возвращался мой муж в духе и тогда брал меня с собой гулять по Невскому…
После обеда ложился он отдыхать, … в 8 ч. вечера вставал, уверял, что
ему нужно для поддержки отношений идти туда и сюда, и я оставалась
совершенно одна…». Какое-то время женщина имела свое тайное развлечение: «Часто садилась играть в куклы, разложу свои бумажные куклы, устрою как бы институт классную, вызываю ставлю баллы, переодеваю кукол, коробочки рассматриваю». Но после того как при таком занятии застал ее муж, куклы были отданы его племянницам, и дворянка
была лишена единственного «дела» [8. Д. 1196. Л. 98–103]. Интересно, что
и рождение в семье детей не увеличило занятость матери. Свою жизнь,
пока дети были малы, она характеризует двумя словами: «бездействие
полное» [8. Д. 1197. Л. 17].
Несколько иначе выглядело распределение обязанностей в семьях дворян-помещиков. Здесь функции жены значительно усложнялись в связи
с увеличением объема домашних работ, находящихся под ее руководством. Ей необходимо было смотреть за усадьбой, огородом, скотным и
птичьим дворами. Соответственно, возрастало и число подведомственных жене лиц. Мужья, как правило, не вмешивались в указанные сферы,
оставляя за собой надзор над управляющим и над территорией поместья,
110
которое в отличие от «дома» – женской сферы деятельности, считалось
областью мужской [1, с. 269–284].
В значительной мере ситуация изменилась под воздействием реформы
1861 г. Не вдаваясь в детали финансовой стороны освобождения крестьян
[2, с. 92–103], заметим, что для значительной части мелкого и среднего
дворянства выкупная операция обернулась фактически полным разорением и резким снижением жизненного уровня семьи [4, с. 57]. Практически перед каждой дворянской семьей во весь рост встала проблема приспособления к изменившимся экономическим условиям. Мужья-помещики, чей общий надзор за хозяйственной и домашней жизнью большей
частью выражался в перепоручении своих полномочий управляющим,
вдруг оказались в ситуации, когда они были вынуждены принимать самостоятельные и весьма серьезные решения, от характера которых зависело
материальное благополучие целой семьи. Большинство из дворян не были
готовы к принятию такого рода решений и всячески избегали выпавшей
на их долю ответственности.
Стремление отрешиться от нахлынувших новых и обострившихся
старых проблем приводило к широкому распространению среди мужчин
пьянства, картежничества, в некоторых случаях даже к сумасшествию
и самоубийству. Конечно, способы «ухода» от проблем могли и не быть
столь драматичными, но зачастую материальный результат был один и
тот же – сокращение занятой в хозяйстве прислуги, нередко – залог и продажа помещичьего имения. В таких условиях со всей очевидностью возникал вопрос о поиске средств для содержания семьи и о перераспределении внутрисемейных обязанностей.
Ухудшение материального положения во многих дворянских семьях
заставляло женщину все более активно втягиваться в поддержание материального благополучия «дома». Подчеркнем, что речь идет не о приданом, а именно о «трудовом» вкладе жены в семейный бюджет. Размер
такого вклада был различным в разных семьях, и мог варьироваться от
небольших сумм, идущих «на себя», до полного обеспечения членов семьи из самостоятельного заработка женщины. Мотивы участия женщин
в получении заработка – это, по сути, добывание «куска хлеба» в ситуации острой нехватки средств. Своеобразным девизом этой категории
дворянок могут послужить слова жены петербургского чиновника О.Г.
Базанкур: «Господи, лишь бы только мне денег! … Хотя бы один месяц
прожить, не рассчитывая каждого гривенника и каждого извозчика» [6.
Д. 3. Л. 102 об.].
Способы участия жены в обеспечении материального благополучия
семьи могли быть различными. Первый вариант – это «работа в доме».
111
Далеко не всегда муж, да и сама женщина были склонны оценивать эту
деятельность как вклад в семейный бюджет. Вместе с тем, он занимал немало времени, отбирая значительные силы жены, и, кроме того, он позволял экономить средства на домашней прислуге, работу которой все чаще брала на себя жена. К данного рода хозяйственной деятельности жены уже неприменимо понятие «руководства» домашним хозяйством, речь
идет именно о реальном выполнении тех или иных обязанностей по дому
(приготовление пищи, стирка, мытье полов и пр.). Использование прислуги в таких семьях сводилось к минимуму: семьи либо подыскивали одну
работницу, которая бы одновременно выполняла функции кухарки, горничной и няни [5], что зачастую на практике оказывалось делом весьма и
весьма затруднительным, а то и вовсе безуспешным, либо нанимали какую-либо «специализированную» прислугу (чаще всего, няню для ребенка), а остальное перепоручалось жене, за счет чего семья пыталась «выгадать» 10–12 руб. в месяц [10. Д. 71а. Л. 9 об.–11 об.].
Второй вариант трудовой деятельности замужней дворянки – это «работа на дому». В эту группу входил как ручной труд (например, шитье,
роспись посуды и пр.) под конкретный заказ или же на рынок, так и труд
интеллектуальный. В последнем случае речь шла о переводах различных
текстов для частных лиц и для организаций, о помощи в подготовке прошений или иных документов и т.п. Близко к рассматриваемой категории
заработков примыкал широко распространенный среди замужних дворянок во второй половине XIX – начале ХХ вв. труд квартирной хозяйки.
С одной стороны, сдававшая комнату и «стол» женщина, делала, по сути,
то же, что и хозяйка, обслуживавшая потребности своей семьи. Но с другой стороны, ее труд в данном случае имел принципиальное отличие, так
как постоялец платил деньги за свое проживание, и эти средства обоими супругами однозначно воспринимались как «заработок жены». Причем заработок этот доставался женщине весьма и весьма нелегко: «… То
дрова закупаю, то с прислугой воюю, то чулки штопаю, то всякое тряпье
чиню да выворачиваю на новый лад» [6. Д. 3. Л. 62]. В чем бы конкретно
ни выражался труд женщины «на дому», он имел большое значение, как
весомая материальная помощь дому, так и средство повышения статуса
женщины в семье. Домашний труд женщины выступал уже не как малозначительная и едва заметная обязанность, а как «настоящая» работа и,
что немаловажно, это занятие считалось «вполне приличным» для женщины–дворянки [9. Д. 2. Л. 109 об.].
Существовал, наконец, и третий вариант – «работа вне дома». В 1860–
1880-х гг. он был характерен, главным образом, для «одиноких женщин»
(девиц, вдов и живших отдельно от мужа замужних дворянок). В конце
112
XIX – начале ХХ вв. ситуация стала меняться. Огромная масса девушекдворянок из семей среднего (а то и ниже среднего) достатка, не имея возможности подыскать себе подходящего жениха, ощущая себя «бременем
в родном доме», стремилась «стать на собственные ноги и содержать себя собственным трудом» [16, с. 40]. Получив то или иное профессиональное образование, иногда в совместных с мужчинами высших учебных заведениях [3, с. 60–95], успев до замужества поработать на том или ином
«месте» (учительницей, журналисткой, продавцом и пр.), привыкнув трудиться наравне с мужчиной, женщина не хотела терять это право и, разумеется, свой самостоятельный заработок после того, как она создавала
семью. В результате, в конце XIX – начале ХХ вв. все больше стало появляться работавших «вне дома» не одиноких, а замужних женщин-дворянок, причем такая ситуация уже не вызывала какого-либо общественного
изумления или осуждения, а становилась вполне привычным явлением
[13. Оп. 212. Д. 61. Л. 16].
Как видим, тяжелые материальные условия, в которых оказались в пореформенные годы многие дворянские семьи, подталкивали супругов к
пересмотру схемы распределения домашних обязанностей. Правда, и
муж, и жена зачастую придерживались в этом вопросе традиционных
взглядов, искренне надеясь, что «все, наконец, образуется», мужчина начнет получать более высокий доход, либо каким-то иным путем появится
«достаточно» денег, и тогда жена должна будет прекратить работу, вновь
наняв необходимое количество прислуги [6. Д. 3. Л. 110].
Разумеется, было бы не верным воспринимать пореформенные годы
лишь как эпоху постепенного «оскудения дворянства», ставшего результатом неспособности многих дворян приспособиться к изменившимся
экономическим реалиям, хотя именно о таких процессах писал в своих
знаменитых очерках С.Н. Терпигорев [14]. Значительное распространение
и влияние на мировоззрение части дворян оказали либеральные идеи,
в том числе о роли женщины в семье и в общественной жизни, о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. В данном случае именно «идеальные» устремления (причем, как жены, так и ее мужа) доказать
свою самоценность, развиться были главным, определяющим стимулом к
получению образования и к обеспечению занятости замужней дворянки.
Вместе с тем, и эти новые, «идейные» семьи не порывали с традиционалистским подходом к распределению внутрисемейных обязанностей. Так,
надзор за хозяйством продолжал оставаться сферой исключительно женской, а мужчина подключался к решению данного вопроса лишь в случае
крайней необходимости, например, когда жена готовилась к сдаче экзаменов [8. Д. 58. Л. 221].
113
Трудовая деятельность женщины, мотивированная идейными соображениями, была возможна либо при наличии определенного материального достатка в семье и, соответственно, при наличии достаточного штата
прислуги [7. Д. 8–48], либо, напротив, при абсолютной скромности быта, когда супруги вообще не вели никакого самостоятельного хозяйства
и, живя в меблированных комнатах, питались у хозяйки этих комнат или
в столовой [15, с. 105–106].
Участие женщин из упомянутых выше «новых идейных семей» в общественной сфере могло быть разнообразным, но непременно предполагало «интеллектуальность» выполняемой работы. Поэтому наиболее востребованными в данной социальной среде были преподавательская, литературно-журналистская, художественная деятельность, а в последней
трети XIX в. еще и медицинская, и научная сферы. Отметим, что стремление к «самореализации» и «развитию» редко сопровождалось стремлением «попирать устои». Скажем, принимая решение работать продавщицей,
что могло быть воспринято в то время как вызов общественному мнению,
дворянка предпочитала стать за прилавок книжного магазина, подчеркивая тем самым общественную подоплеку такого выбора.
Многие замужние дворянки (в основном писательницы и журналистки) сознательно выбирали вариант работы под «мужским» псевдонимом.
Иные и вовсе отдавали свой труд реально существовавшим мужчинам,
которые затем выдавали эту работу за свою. Например, Э.К. Пименова
длительное время готовила обзоры международных новостей и публиковала их в издании «Гражданин», а затем выполняла такую же работу для
некоего чиновника из военного министерства, в результате прославившегося на своей службе тщательностью и глубиной знания вопроса [11, с.
179–187].
Следует подчеркнуть, что обязательным условием указанного распределения внутрисемейных обязанностей, да и вообще условием существования «новой идейной семьи» было признание мужем права жены «на саморазвитие». Но сам по себе этот факт не отражался на сути внутрисемейных отношений. Соотношение «мужчина – глава семьи», «женщина – его
товарищ и помощница» – полностью сохранялось, приобретая лишь некоторую специфику. Теперь мужчина более отчетливо воспринимал себя
ответственным не только за организацию материальной стороны жизни
семьи, но и за духовный рост ее членов, в том числе жены.
Итак, во второй половине XIX – начале ХХ вв. внутрисемейное распределение обязанностей в дворянской среде претерпело существенные
изменения, ставшие результатом влияния нескольких факторов. Изменения происходили, прежде всего, под влиянием экономических тягот,
114
обрушившихся на дворянские семьи после отмены крепостного права,
и приведших к существенному понижению жизненного уровня средней
дворянской семьи. Однако в ряде случаев определяющее значение имел
другой фактор, связанный с влиянием либеральных европейских идей,
следовать которым считали для себя необходимым наиболее европеизированные и социально активные дворяне, причем как мужчины, так и
женщины. Отличия состояли не только в причинах, побуждавших женщину к поиску заработка, но и в общем объеме нагрузки, выпадавшей на
долю женщин в разных типах семей. В материально нуждавшихся семьях
женщина не только обеспечивала дополнительный заработок, но и благодаря сокращению оказавшейся «не по карману» прислуги вынуждена была брать на себя целый комплекс домашних хозяйственных (естественно,
не оплачиваемых) забот. Общим явлением и в том, и в другом случаях становилось все более широко распространявшееся участие замужней дворянки в «приискании средств» к материальному обеспечению семьи. Вместе с тем, патриархальный по своей сути уклад дворянской семьи, прежде
всего, взаимоотношения супругов, к началу ХХ в. практически не подвергся какому-либо изменению.
Источники и литература
1. Белова А.В. Повседневность русской провинциальной дворянки
конца XVIII – первой половины XIX в. (к постановке проблемы) // Женская и гендерная история / Под ред. Н.Л. Пушкаревой. М., 2003.
2. Великие реформы в России. 1856–1874. М., 1992.
3. Веременко В.А. Женщины в русских университетах (вторая половина XIX – начало ХХ вв). СПб., 2004.
4. Веременко В.А., Тропов И.А. Реформы и микросоциальные процессы в России (вторая половина XIX – начало ХХ в) // Социально-экономическая и политическая модернизация в России. XIX – ХХ вв. Сб. науч. ст.
СПб., 2001.
5. Война кухарки с барыней, или нашла коса на камень. М., 1866.
6. Институт русской литературы (ИРЛИ РАН) (Пушкинский дом). Ф.
15.
7. ИРЛИ РАН (Пушкинский дом). Ф. 445.
8.Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ). Ф.
601.
9. ОР РНБ. Ф. 698.
10. ОР РНБ. Ф. 1362.
11. Пименова Э.К. Дни минувшие. Л.-М., 1929.
115
12. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 899.
13. РГИА. Ф. 1412.
14. Терпигорев С.Н. Оскудение. «Благородные». Т. 1–2. СПб.-М., 1882.
15.Шестакова Е. Воспоминания вольнослушательницы // Таллин. 1982.
№ 5. С. 105–106.
16. Шлезингер-Экштейн Т. Женщина к началу ХХ века. СПб., 1905.
И.В. Синова
(Санкт-Петербург)
Наказание детей во второй половине XIX – начале XX веков
в контексте повседневной жизни
Я не могу признать полезным для ребенка какое бы то ни было наказание,
при котором стыд пострадать за совершенный проступок
не действует на него сильнее, чем само страдание.
Джон Локк
Понятие «наказание» рассматривают с позиций разных областей знаний – юриспруденции, психологии, педагогики, а также как часть повседневной жизни социума. Поэтому смысл самого понятия различается.
В юриспруденции наказание является неотвратимым следствием за преступление, и только суд делает окончательный вывод о виновности лица
в совершении преступления и назначает его вид и размер. В психологии:
«Наказание – средство управления, состоящее в сознательном причинении неприятностей подвластному существу, с целью изменения нежелательного поведения или образа мыслей». В Толковом словаре русского
языка С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой – это «мера воздействия на того,
кто совершил проступок, преступление». В. Даль считал, что подвергать
наказанию значит «налагать взысканье, карать, взыскивать за вину».
Наряду с этими понятиями наказание детей в российском обществе
являлось частью повседневной жизни представителей всех сословий,
включая императорскую семью, но различалось по форме и по степени
жестокости. Положение ребёнка, допускавшее применение телесных наказаний со стороны взрослых, включая родителей, складывалось исторически на протяжении веков, и было закреплено юридически в Уложениях
и Своде законов Российской империи. Даже в русских пословицах и поговорках говорилось не только об оправдании, но и о поощрении телесных
наказаний по отношению к детям: «Вовремя – лозою да грозою, а ушло
время – и дубиной дурь не вышибешь», «Наказывать легче, чем воспитывать», «Если ребёнка не научат в пелёнках, то не научат и в подушках», «За
116
дело побить – уму разуму учить», «Не научил плетью, и дубиной не научишь», «Родительские побои дают здоровье», «Секи поперёк доски, а как
во всю протянется, тебе достанется» [3, с. 112–142].
Обычным явлением повседневной жизни во второй половине XIX –
начале XX вв. было жестокое отношение к детям непосредственно их родителями и близкими родственниками. По официальным данным количество детей, потерпевших от родителей составляло 78,5% от общего числа жертв [2, с. 14]. Среди истязателей было 53% женщин и 47% мужчин.
Вероятно, это связано с тем, что женщины больше времени проводили
дома, в то время как мужчины занимались материальным обеспечением
семьи, а уйти от тягостей быта и проблем им «помогал» трактир. Мотивом
побоев со стороны матери иногда служило желание предохранить детей
от побоев со стороны отчима, как более тяжких.
Одной из причин наказаний в семье являлась гендерная тенденция
воспитания детей, когда поведение девочек ограничивалось в большей
степени, чем мальчиков, им прививалась их подчинённость, а мальчикам – превосходство. Девочек воспитывали физически и психологически
беззащитными, прививая второсортность и навязывая определённый
комплекс вины.
По данным отдела защиты детей о возрасте наказуемых за период
с 1900 по 1912 гг. жестокое обращение с ребёнком до 2-х лет встречалось
редко. До 5 лет составляло 18, 2 %, от 5 до 10 лет – 38,1%, от 10 до 15 лет –
36,4 %, от 15 до 18 лет – 7,3 % [6, с. 112]. Таким образом, почти две трети
детей, подвергаемых наказаниям, были в возрасте от 5 до 15 лет. Причем,
в 96% случаев они имели место систематически и лишь в 4% – единожды
[6, с. 115]. При этом из числа пострадавших 5 % являлись круглыми сиротами, имели только отца 55 %, а имели отца и мать 39 % [2, с. 14].
Согласно статистике, жестокие наказания детей были, главным образом, уделом низших классов, на которые приходилось 89% случаев и 11% –
на привилегированные слои населения [6, с. 114]. Как правило, среди низших слоёв населения дети становились объектом наказаний не всегда
в воспитательных целях, хотя это тоже ни в коей мере не является оправданием, сколько из-за социальных и личных проблем взрослых, включая
алкоголь.
Даже в императорской семье считали, что воспитательный и образовательный процессы невозможны без наказаний в той или иной форме.
Поводом к наказанию служили либо детские шалости, либо не добросовестное отношение к учебе. Император Николай I в корне изменил систему наказания детей. Он отказался от методов физического воздействия
в процессе воспитания и такую практику продолжили все последующие
117
правители. Поэтому среди наказаний были традиционные ограничения
в еде: лишение сладкого блюда за обедом или хлеба с маслом за чаем. За
различные дисциплинарные проступки детей могли поставить на несколько минут в угол, запретить какие-либо игры и развлечения. Самой
серьезной формой было обращение воспитателей к родителям, т.е. императору или императрице, иногда устно, иногда в письменной форме. Физических наказаний не было, но детей могли слегка шлепнуть.
Представители привилегированных сословий кроме моральных и
ограничительных наказаний иногда использовали и методы физического воздействия. В Санкт-Петербургском суде в 1876 году рассматривалось
дело дворянина С. Кронсберга об истязании своей малолетней дочери [9,
д. 1654]. А дворянин Смоленской губернии на протяжении часа стегал
свою 17-летнюю дочь ремнём по спине и плечам, бил ногами, таскал за волосы, и с целью воспрепятствовать её крикам приставлял к голове револьвер, грозя лишить жизни. По решению суда отец был направлен в тюрьму
сроком на 3 года и 6 месяцев, а после освобождения приписан в мещанское сословие без права участия в выборах и подвергнут надзору полиции
на четыре года [1, с. 215–216].
Выходец из купеческой семьи, журналист и прозаик XIX века, Н.А.
Лейкин вспоминает, что у его матери «в спальне за туалетным зеркалом
всегда торчала розга, и эта розга всегда ходила по нас, когда мы упрямились, дерзничали или портили какие-либо вещи… Секли детей обычно
повалив на четвереньки и ущемив голову между колен. Тогда это было
в обычае и составляло непременную суть воспитания детей. Семейные
дамы, приходя друг к другу в гости и перецеловав детей, хвалили их за ум
и тотчас же спрашивали, часто ли их наказывают и чем именно. Хозяйки удовлетворяли любопытство и в свою очередь задавали вопрос о наказаниях. В большом ходу были ременные плётки, которые продавались
в игрушечных и щепяных магазинах, и их даже дарили детям на ёлку…
Плётка имела гражданственность, была какой-то непременной принадлежностью воспитания и учения детей». Розгами и плётками наказывали
как мальчиков, так и девочек. Была даже поговорка о плётке при учении:
«Аз, буки – бери указку в руки, фита, ижица – плётка ближится». Иногда
детей в купеческих семьях стегали ласково, ради обычая [5, с. 141–142].
Некоторые родители и опекуны необходимость наказания объясняли следующим образом: «Я ответствую нравственно за поведение падчерицы, а посему считаю крайне необходимым наказывать её за малейшие
шалости и делаю это немедленно, ибо самые малые проступки, оставаясь ненаказанными в малолетстве, с возрастом принимают «сурьёзный
характер». А тогда исправительные меры, предоставленные родительской
118
власти, будут бесполезны» [5, с. 29]. Вряд ли в данном случае главным была забота о воспитании и благе ребенка, скорее здесь желание самоутвердиться и показать свою силу и родительскую власть.
Не редко наказания детей со стороны родителей следовали не только
за шалости и непослушание, но известен факт, когда отец «наносит детям своим побои всякий раз, когда принесённая ими выручка, доставляемая игрою на органе, с которым он посылает их несмотря ни на какую
погоду, кажется ему недостаточно великою. Младшего сына своего он сёк
верёвкою и ремнём так, что на спине у него оказались при медицинском
освидетельствовании кровоподтёки, доходившие по величине до 5 квадр.
дюймов» [9, д. 1122-а, л.5]. Такой метод воспитания и наказания детей стал
предметом расследования со стороны Прокурора Санкт-Петербургского
окружного Суда. Но в подавляющем большинстве случаев наказания, которым подвергались дети со стороны родителей, имели высокую латентность от социально-правового контроля часто из-за страха детей и уверенностью, что помощи ждать не от кого.
Малолетние ученики ремесленных мастерских также подвергались
телесным наказаниям со стороны хозяев и подмастерьев за самовольные
отлучки, продажу или порчу своей одежды, непочтительное отношение
к хозяину и членам его семьи, недобросовестное овладение профессией
и просто за детские шалости. На заседании Особой секции ремесленного съезда была принята резолюция, согласно которой: «Съезд признавая
необходимым меры домашнего исправления и оставляя их в полной силе, но, безусловно, не допуская применимости телесного наказания по отношению к ученикам, как оскорбляющего в детях самые основы человеческого достоинства, единогласно ходатайствует об отмене ст. 1377 Уложения о наказаниях и об установлении уголовной ответственности для
мастеров и подмастерьев за нарушение телесной неприкосновенности
учеников» [7, с. 60]. Но, к сожалению, на деле эти законы не всегда выполнялись. На съезде был сделан вывод о необходимости повсеместного учреждения особых профессиональных школ и мастерских, чтобы избавить
детей от побоев и эксплуатации в частных заведениях.
Несмотря на принимаемые законы правила обучения учеников в ремесленных мастерских на практике повсеместно нарушались, и дети страдали от побоев и эксплуатации, а необузданная злость мастеров доходили часто до крайних пределов – «битье кулаками и чем попало по лицу
и голове, таскание за волосы по полу и битье ногами – были явлениями
довольно обыкновенными». В журнале «Вестник благотворительности»
писали в начале XX века о том, что не было мастерской, где бы «учить» и
«бить» не считались синонимами» [4, с. 54].
119
В соответствии с Уложением о наказаниях и Ремесленным Уставом:
«если принятые меры домашнего исправления окажутся недостаточными, то мастер должен принести на не исправившихся жалобу, и они подвергаются наказанию розгами от 5–10 ударов. Жалоба должна быть применена в суде, и судебной власти одной лишь предоставлено приговаривать виновных учеников к наказанию. Но наказание до 10 ударов соответствует самой низшей степени ареста от 1 до 3 дней [9, д. 992, л. 4 об.–5].
Документы свидетельствуют, что розги к ученикам применялись за
различные проступки достаточно часто на основании заявлений мастеров и проведения дознания Управой. В прошении мастера бронзово-котельного цеха Николая Апарина от 21 октября 1865 года говорилось: «Находящийся у меня ученик Илья Егоров Кондратьев несколько раз отлучался самовольно и 17 числа сего месяца отлучился и находится в настоящее время у матери своей, проживающей в Александро-Невской части 1
квартала на Стеклянном заводе Марфы Федоровой, а посему покорнейше
прошу Рем. Управу об истребовании означенного ученика по силе контракта для доучения представить, а за отлучку поступить на основании
Постановлений Ремесленных» [8, д. 3331, л. 1]. В свою очередь, Управа рассмотрела прошение и «обратилась с просьбой к приставу вернуть ученика мастеру и наказать при Полиции 10 ударами розг на основании 239 ст.
Рем. Устава» [8, д. 3331, л. 3].
Подобные наказания следовали и за другие проступки: «Ремесленная
Управа решила мальчиков Ефима Григорьева, Никифора Харитонова за
буйные черты характера, самовольную продажу тёплого платья и вообще
за дурное поведение на основе 239 ст. Установления Ремесленного наказать при полиции розгами 10-ю ударами каждого и по наказании водворить к мастеру Хрусталёву со строгим внушением, чтобы они на будующее время находились у мастера в полном послушании и повиновении отнюдь не осмеливались продавать выданную от мастера одежду» [8, д. 3385,
л. 8 об.]. После исполнения решения пристав в декабре 1865 года сообщил:
«Имею честь уведомить Ремесленную Управу, что означенные в настоящем отношении мальчики Григорьев и Харитонов, розгами наказаны и
водворены к мастеру Хрусталёву» [8, д. 3385, л. 12 об.].
Но далеко не всегда мастера обращались в Ремесленную Управу с заявлениями о наказании учеников, гораздо чаще правила нарушались, и
она занималась разбором жалоб учеников и их родителей. Мать ученика
мастера портного цеха 22 июня 1865 года обратилась к старосте, что «находящийся в мастерской у Ремея подмастерье Владимир Ефимов в отсутствие хозяина избил помянутого сына ея ученика Фёдорова без всякой
причины» [8, д. 3375, л. 1]. При осмотре у ученика на теле были обнаруже120
ны «синие пятна на спине и на левой руке, равно заметна была опухоль
в губах, происшедших, по показанию ученика, от ударов» [8, д. 3375, л. 1
об.]. При разборе данной жалобы в результате опроса свидетелей староста
цеха выяснил, что подмастерье наказал ученика за шалости, за то, что он
«баловливый мальчик, и что означенный подмастерье наказывает их, учеников, за проступки ремнём» [8, д. 3375, л. 1 об.].
В объяснении подмастерья говорится, что «мальчик Павел Фёдоров во
время рабочих часов баловался на дворе и когда я ему приказывал стать за
работу, то он исполнять этого не хотел, за что я его ударил довольно тихо
ремнём 2 раза, после чего мальчик ушёл из мастерской» [8, д. 3375, л. 2 об.].
Ремесленная управа постановила: «подмастерья Ефимова за самовольное наказание ученика на основании 240 ст. Устава Ремесленного подвергнуть в пользу ремесленной казны штрафу пятью рублями серебром, о
взыскании с него которых и о присылке в Управу просить об этом местного пристава. Мастера же Ремея, вызвав в Присутствие Управы строго
внушить ему, чтобы он внимательно смотрел за своими подмастерьями и
отнюдь не дозволял им наказывать учеников; в чём и обязать его подпискою» [8, д. 3375, л. 11].
В Санкт-Петербурге имели место и случаи наказания учеников, связанные с лишением пищи и оставлением на хлебе и воде. Предметом расследования пристава полиции 1 участка Спасской части 29 июня 1870 г.
стали действия цветочницы Марии Перре, проживавшей в доме Клея на
Михайловской улице. Она «распорядилась арестовать двух находящихся
у неё малолетних девочек Ольгу Петрову и Елизавету Васильеву, заперев
их в особую коморку в подвале и увезя ключи с собой на дачу» [9, д. 992,
л. 7]. Как выяснилось в ходе следствия, за детскую шалость ученицы были
лишены пищи и оставлены на хлебе и воде.
В российском законодательстве отсутствовало точное определение,
что такое «меры домашнего исправления», но при этом мастерам не было
предоставлено права лишения свободы своих учеников. И соответственно проступки владельцев мастерских за нарушение рассматривались не
только Управой, но и судом.
Наказания детей во второй половине XIX – начале XX веков являлись частью повседневной жизни российской семьи, при этом на частоту и форму их применения оказывали определённое влияние сословная
принадлежность, степень образованности, а также жилищные условия
и образ жизни. В среде дворянства, в отличие от не привилегированных
сословий, наказания детей гораздо реже носили форму физического воздействия, тем более при этом алкоголь не оказывал стимулирующего влияния. В действительности «воспитательный» эффект телесных наказаний
121
на детей, особенно на мальчиков, являлся мнимым и чаще имел отрицательные последствия.
Источники и литература
1. Дело об истязании отцом дочери // Журнал Министерства Юстиции.
1902. № 2.
2. Загоровский А.И. Отношения между родителями и детьми // Журнал Министерства Юстиции. 1902. № 2.
3. Ивановская Т. Дети в пословицах и поговорках русского народа //
Вестник воспитания. 1908. № 2.
4. Иеромонах Михаил. Обиженные дети // Вестник благотворительности. 1901. № 8.
5. Лейкин Н.А. Мои воспоминания // Петербургское купечество в XIX
веке. СПб., 2003.
6. Огронович В. Съезд деятелей суда по делам малолетних // Призрение
и благотворительность в России. 1914. № 1–2.
7. Отчёт по Всероссийскому съезду по ремесленной промышленности
в Санкт-Петербурге с 14 по 20 марта 1900 г. СПб., 1900.
8. Центральный государственный исторический архив СанктПетербурга (ЦГИА СПб.). Ф. 223. Оп. 1.
9. ЦГИА СПб. Ф. 487. Оп. 1.
Л.В. Шевнина
(Санкт-Петербург)
Исправительно-воспитательный приют
для девочек имени императора Александра III
Одним из немногочисленных исправительно-воспитательных заведений для малолетних и несовершеннолетних правонарушительниц являлся приют им. императора Александра III, основанный 26 февраля 1895 г.
при помощи Санкт-Петербургского Дамского благотворительно-тюремного комитета. Как известно, специальных исправительных учреждений
для девочек в Российской империи насчитывалось очень мало (всего 4),
поэтому открытие подобного места в Петербурге имело большое значение.
Особую роль в деле организации данного заведения сыграла деятельность Санкт-Петербургского Дамского благотворительно-тюремного комитета, который был создан «высочайше утвержденным мнением Госу122
дарственного Совета» от 16 июля 1893 г. Правила Комитета и Устав были утверждены Министерством юстиции по согласованию с Главным
тюремным управлением. Почетной председательницей Комитета была
принцесса Евгения Максимилиановна Ольденбургская. Делами комитета
ведало Правление. Директрисы и директора избирались Комитетом сроком на 4 года с ежегодной ротацией 5-ти человек [9].
Средства Комитета составлялись из процентов с капитала; сумм от
прачечных и вязальных работ; ежегодных субсидий; ежегодных и единовременных взносов членов; кружечного сбора; пожертвований; лотерей;
ежегодного пособия от Городской думы; концертов и чтений. Основной
формой деятельности Комитета являлся попечительный надзор за узницами петербургских тюрем, содействие передаче малолетних преступниц
после освобождения родителям и родственникам; по возможности освобождение несовершеннолетних от этапа.
Таким образом, 26 февраля 1895 г. был открыт приют для осужденных
девочек [1, д. 2225, л. 4]. Первая воспитанница поступила 23 марта, а всего за 1895 г. было принято 5 осужденных девочек, а в 1896 еще 4 [3, № 4, с.
36–37].
Изначально здание приюта предназначалось для содержания 15 воспитанниц (из-за недостатка средств) и располагалось в съемном доме на
Петроградской стороне по адресу: ул. Бармалеева, 35. В 1897 г. заведение
было расширено до 30 человек. В 1900 г. приют был переведен в здание на
Крестовском Острове (Константиновский пер., 5). К 1 января 1912 г. число воспитанниц увеличилось до 63 чел., поэтому для приюта снова пришлось искать более вместительное здание и в конце года заведение поменяло место (Гребецкая ул., 71-а) [2, № 6, с. 85]. Последнее здание приюта,
как отмечают источники, к концу 1912 уже вмещало в себя 125 девочек и
было наиболее приспособлено для жизни: «… дом этот каменный и состоит из пяти этажей с удобным чердачным помещением» [2, № 6, с. 85]. В доме также были собственный лазарет, общая столовая, кухня, классы. Особое внимание было уделено устройству изоляционных комнат, поскольку,
как отмечают источники, в приют помещались девочки (в особенности
старшего возраста), которые уже побывали в тюрьмах и были трудно исправимы. Так, например, в приюте случилось страшное происшествие,
когда воспитанницы чуть не подожгли здание приюта (когда еще был деревянный дом), «бывали случаи разбития окон и даже полного разгрома
дверей,…один раз потребовалось даже приглашение полиции» [6, № 10, с.
1003].
Первоначально на обустройство приюта потребовалось 5 760 руб., из
которых 536 руб. было получено от Губернского правления, а 230 руб. – от
123
Совета присяжных поверенных при С.-Петербургской судебной палате.
Годовой расход на содержание составлял 4 895 руб. также Городское общественное управление назначило выплату ежегодно 1 000 руб.
Как отмечают источники, в 1895 г. «мнением Государственного Совета
было положено отпускать приюту в течение трех лет по 2000 рублей ежегодно» [1, д. 2225, л. 4], а в 1897 г. срок был продлен еще на пять лет. В 1903 г.
приюту снова было назначено государственное пособие: 4000 руб. ежегодно до 1907 г [1, д. 2225, л. 2]. Важно отметить, что данное мероприятие помогло приюту расплатиться во всеми долгами и скопить кое-какие сбережения. Кроме того, в 1912 г. министром юстиции было рассмотрено дело о
прошении для приюта ежегодного пособия в размере 4.000 руб. в течение
4-х лет. Проект был рассмотрен и одобрен Государственной думой с определенными поправками. Приюту полагалось «отпускать из средств государственного казначейства, начиная с 1913 г., в течение трех лет, по три
тысячи рублей в год» [1, д. 2225, л. 13]. Важно отметить, что значительную
поддержку при ходатайстве пособий приюту оказал министр юстиции
И.Г. Щегловитов, который понимал необходимость постоянного функционирования приюта: «…приют имени императора Александра III является единственным учреждением, обслуживающим нужды исправительного воспитания девочек-преступниц не только в г. Петербурге, но и во
всем округе Санкт-Петербургской судебной палаты. При постоянно увеличивающейся преступности несовершеннолетних, существующие в России четыре исправительных заведения для лиц женского пола не в состоянии удовлетворить потребность в помещении всех девочек-преступниц
в эти приюты, взамен помещения их в тюрьмы и арестные дома…, поэтому представляется, по мнению Министра Юстиции, особенно необходимым всемерно поддержать весьма полезную и образцовую деятельность
Санкт-Петербургского приюта для девочек и обеспечить ему прочное существование…»[1, д. 2225, л. 4–5]. Таким образом, видно, что приют имел
достаточно прочную финансовую поддержку от государства.
Остальные средства шли от благотворителей через СанктПетербургский Дамский благотворительно-тюремный комитет [8]. Также
было назначено пособие на содержание воспитанниц от совета присяжных поверенных при Петербургской Судебной палате из находящегося
в распоряжении совета благотворительного фонда имени сенатора Буцковского.
В приют помещались осужденные девочки от 13 до 15 лет, по приговорам столичных мировых судей. Позже в приют попадали за нищенство и
бродяжничество, а также подследственные. В приюте девочки содержались до исправления, но не менее 1-го года и не более чем до 18-ти лет.
124
В исправительное заведение не могли быть приняты осужденные девочки, о которых не доставлялись копии судебного приговора, а также душевнобольные, страдающие нервными или заразными болезнями [4, №
2, с. 465].
По возрасту, воспитанницы приюта распределялись следующим образом: 10–13, 14–16, и 17–18 лет. Кроме того, каждой группе возраста соответствовал внешний вид воспитанниц приюта. Девочки до 13 лет были
подстрижены коротко, от 13 до 16 лет – волосы чуть подрезаны и заплетены в гребенку или с лентой; старше 16-ти лет – носили длинные косы [6,
№ 10, с. 1006].
Большая часть девочек, помещенных в приют, были осуждены за воровство и принадлежали к городскому сословию (солдатские дочери, выходцы из крестьянских семей). Многие являлись незаконнорожденными
детьми; работали в услужении. Проведя анализ нескольких характеристик воспитанниц приюта имени императора Александра III, мы выявили, что многие девочки были осуждены за кражу денег, драгоценностей и
женских вещей. Приведем в пример особые замечания надзирательницы
приюта. Так, например, Старина Прасковья (13 лет, дочь солдата) «в день
смерти своего отца отправилась просить на похороны к отцу Иоанну и
получила от него 5 рублей с приказанием отдать их матери; но она принесла домой только три рубля, а 1 рубль утаила, который истратила себе на
гостинцы…после этого она принялась за воровство…» [7, д. 1, л. 1]. Богданова Авдотья (15 лет, крестьянка), занимавшаяся поденной работой, «однажды убирая комнаты, увидела на столе шелковую материю, которая ей
так понравилась, что она сейчас же и взяла себе два небольших куска…»
[7, д. 1, л. 4]. Кроме того девушка в доме хозяев украла вещей на сумму
50 руб. Бывали случаи, когда молодые девушки попадали в непристойные
компании, где их приобщали к спиртному. Вот как описывает один такой
случай надзирательница приюта: «Незаконнорожденная солдатская дочь,
Анна Степанова (11 лет), родилась в Петербурге, с детства помогала своей матери в поденной работе,…находясь в среде неблагоприятных людей,
она часто посещала трактиры и предавалась пьянству» [7, д. 1, л. 19]. Впоследствии девочка стала воровать. Интересным для исследования представляется история дочери лютеранского крестьянина Паулины Тенисен,
помещенной в приют им. императора Александра III за поджог дома своей старшей сестры, которая запрещала ей видеться с очень сомнительной
подругой, склонявшей девочку к воровству и пьянству. Таким образом,
представленные «особые замечания» в целом дают характеристику несовершеннолетних преступниц, помещенных в Петербургский приют для
девочек.
125
Как и в любом исправительном заведении, главной целью приюта им.
императора Александра III являлось перевоспитание осужденных путем
приобщения их к труду. Воспитанницы приюта обучались вязанью платков и чулок на руках, а с 1896 г. когда была куплена вязальная машинка, кроме вязанья преподавалось шитье на руках и машине. Многое из
белья и платья шилось самими воспитанницами. Некоторые рукоделия
продавались, и часть вырученной суммы помещалась по книжкам в сберегательные кассы на имя каждой воспитанницы, дабы ко времени освобождения у них могла накопиться сумма первоначального обеспечения
жизни на свободе.
Воспитанницы по очереди дежурили на кухне, обучаясь кухонному
делу.
В летнее время в приютском саду был устроен огород, возделывание
которого, по возможности, производилось трудом воспитанниц. Собранные с огорода овощи явились значительным подспорьем в приютском хозяйстве. В зимнее время воспитанницы очищали приютский сад от снега.
Под руководством надзирательницы и ее помощницы девочки учились Закону Божьему, чтению, письму и началам арифметики. По окончании учебного курса все девушки сдавали обязательный экзамен в городской начальной школе.
Исправительный приют для девочек в Петербурге управлялся попечительницей из числа директрис правления Санкт-Петербургского Дамского благотворительно-тюремного комитета. При ней находились две
помощницы из числа членов комитета и помощник, образующие под ее
председательством Попечительный совет приюта для разрешения вопросов воспитательной части и патронату.
Как и в остальных женских исправительных заведениях для несовершеннолетних, все воспитанницы приюта им. императора Александра III
были разделены на три разряда (1-й – лучший, 2-й – средний, 3-й – низший) [2, № 6, с. 86]. Причем переход из одного разряда в другой разрешался в зависимости от количества заработанных марок, которые выдавались
за поведение, за успехи в учебе и труде. Распределение работы во многом
зависело от разряда: например, девочки 3-го разряда делали всю основную работу (мытье полов, приготовление пищи, стирка, глаженье и т.п.)
под наблюдением и контролем воспитанниц 2-го и 1-го разрядов.
Введение марочной системы, по мнению учредителей, должно было
стать стимулом к исправлению. Так, например, девочки, набравшие 1000
марок, могли быть отпущены из приюта к родственникам на праздники.
Также каждая девочка могла заслужить досрочное освобождение, для чего необходимо было иметь:
126
1) возраст больше 16-ти лет;
2) 1 разряд и 1000 марок;
3) сдать экзамены;
4) выучить одно из ремесел;
5) хорошее поведение;
6) в дальнейшем предоставлять сведения начальнице приюта о своем
образе жизни [5, № 5, с. 1006].
Несомненно, пристальное внимание в процессе перевоспитания несовершеннолетних преступниц в приюте уделялось обучению всех девочек
ремеслу. Рукоделием занимались все три разряда (кроме меньшего возраста). Начинающие ученицы сначала сшивали гамаши с трикотажной
фабрики, обучаясь скорости шитья. Более умелые девочки работали над
заказами тонкой ручной работы. Кроме того, в приют поступали заказы
от разных лиц и учреждений, в частности, от магазинов белья. Например,
в 1913 г. воспитанницы выполнили заказ для продажи вещей на благотворительном базаре Комитета. За эти изделия было выручено свыше 1.000
руб. и, кроме того, в течение года мастерскими было заработано 574. руб.
67 коп. [3, № 4, с. 591].
В приюте находился лазарет, который давал возможность удобно размещать заболевавших, не прибегая к помощи городских больниц.
Из статистических сведений о движении населения приюта видно, что
на 1 января 1912 г. было 63 воспитанницы, а на 1 января текущего года –
89. В течение отчетного года (1913) в приют поступило 39 девочек. Из указанных 39 воспитанниц – 20 были полусиротами, почти все принадлежали к городскому населению. Из них 34 отданы в заведение за кражу, 1 – за
убийство, а остальные за нищенство и бродяжничество [3, № 5, с. 36–37].
При выходе из приюта Попечительный совет приюта занимался
устройством участи воспитанниц. При освобождении несовершеннолетних, достигших 18-ти лет, Попечительный совет имел право «от имени
и согласия воспитанниц, заключать с мастерскими, хозяевами или промышленными заведениями договоры о поступлении их в наем» [4, № 2,
с. 466]. Таким образом, каждая девушка получала некоторую поддержку
в поиске работы на свободе. Естественно, что не все вышедшие воспитанницы быстро поступали на службу, были и те, кто возвращался к прошлой
преступной жизни.
В среднем, вышедшие из исправительного учреждения девушки еще
в течение 3-х лет состояли под наблюдением Попечительного совета, который оказывал всяческое содействие и помощь бывшим воспитанницам.
Исправительный приют для девочек в Санкт-Петербурге просуществовал до 1917 года.
127
Таким образом, можно сказать, что приют имени императора Александра III являлся единственным исправительным заведением в Петербурге
для преступных девочек. В связи с этим учреждению всячески оказывалась финансовая поддержка от государственной казны и частных лиц.
Как и все исправительные заведения, приют имел целью нравственное перевоспитание малолетних и несовершеннолетних преступниц с помощью трудового обучения. Данное учреждение, несомненно, внесло существенный вклад в решение важной социальной проблемы, связанной
с перевоспитанием малолетних преступниц.
Источники и литература
1. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1278.
Оп. 2.
2. Трудовая помощь. 1913.
3. Тюремный вестник. 1895.
4. Тюремный вестник . 1899.
5. Тюремный вестник. 1901.
6. Тюремный вестник. 1910.
7. Центральный государственный исторический архив СанктПетербурга (ЦГИА СПб). Ф. 226. Оп. 1.
8. http://encblago.lfond.spb.ru/showObject.do?object=2823334474
9. http://www.encspb.ru/object/2823334474?lc=ru
В.С. Печникова
(Санкт-Петербург)
Сложности бракоразводного процесса в Российской империи
во второй половине XIX в.
Феодально-крепостнические устои и порядки, складывавшиеся на
протяжении многих веков, в конечном итоге легли в основу абсолютно
всех сфер российского общества. Патриархальная семья с неограниченной властью старшего мужчины над всеми домочадцами была ярким олицетворением существующего строя. Великие реформы Александра II, нацеленные на уничтожение крепостничества, оставили без внимания одну
из самых важных сторон жизни общества – семью, семейное право. С одной стороны, появилась самая прогрессивная судебная система в Европе,
начались серьезные изменения в экономическом и хозяйственном развитии страны, что дало толчок к серьезным изменениям внутри самого об128
щества, с другой стороны, семья как ячейка этого общества оказалась запертой в клетке устаревшего законодательства, основанного на прежней
системе патриархальных отношений.
Безграничная власть мужчины над младшими членами семьи зачастую проявлялась в жестоком обращении и насилии над женами и детьми. До второй половины XIX века женщины сами признавали за мужьями право телесно наказывать за проступки: «от милого друга мила и пуга» [13, с. 383]. С 50–60-х гг. XIX столетия в связи с коренными преобразованиями в обществе и ростом интереса к женскому вопросу мировоззрение основной массы женщин начинает постепенно меняться. Открытие
мировых судов привело к тому, что «толпы женщин устремились в камеры мировых судей, думая здесь найти защиту, и в большинстве случаев
они жаловались не на пустяки, а на серьезные побои и часто увечья» [13,
с. 382].
Как бы ни было суровое обращение мужа с женой при сожительстве,
законы не открывали женщине прямого способа просить об освобождении от такого сожительства или уклониться от возвращения к мужу. Различные стороны семейной жизни контролировались гражданским правом и церковным законодательством. Личные и имущественные дела супругов относились к юрисдикции гражданского суда, в то время как развод – к юрисдикции духовного суда.
Сложность бракоразводного процесса объяснялась тем, что заключение и расторжение брака регулировались церковью [9, с. 217]. «Единственной официально признанной формой заключения брака в России во второй половине XIX – начале XX в. являлся церковный брак» [2, с. 33]. Желающий вступить в брак должен был предварительно уведомить священника своего прихода о своем намерении и предоставить сведения о своей
личности и личности невесты [6, с. 33].
Рассмотрение и утверждение бракоразводных дел было официально передано Святейшему Синоду в 1805 г. На тот период главным источником норм брачного права была Кормчая книга, а с 1839 г. ее заменила «Книга правил Святых Апостолов, Святейших Соборов Вселенских и
поместных и Святой Отец» [18, с. 25]. В 1841 году был введен в действие
Устав Духовных Консисторий, содержавший основные положения бракоразводного права (в его материальном и процессуальном содержании).
Устав постоянно пополнялся циркулярными определениями и указами
Святейшего Синода [5, с. 3].
В 1883 году вышел новый устав со всеми изменениями и дополнениями. Данный источник бракоразводного права, несмотря на судебную реформу 1864 г., в основных своих положениях остался верен своему перво129
источнику, составленному применительно к Своду Законов 1832 г. [5, с.
5]. Таким образом, прогрессивные реформы в области судопроизводства
практически не затронули духовного ведомства. Одна из наиболее важных сфер жизни людей, вступивших в новую эпоху перемен и модернизации, продолжала регулироваться на основе старых порядков, что способствовало сохранению феодально-крепостнических пережитков в семейно-брачных отношениях.
Бракоразводные процессы велись в духовных консисториях «на началах инквизиционного процесса» [21, с. 250]. Брак мог быть расторгнуть по
просьбе одного из супругов, на следующих основаниях: а) в случае доказанного прелюбодеяния; б) в случае, когда один из супругов приговорен
к наказанию, сопряженному с лишением всех прав состояния или же сослан в Сибирь; в) в случае безвестного отсутствия другого супруга [4, с.
188]; г) в случае неспособности супруга к брачному сожитию; д) в случае
добровольного согласия супругов поступить в монашество, если они достигли узаконенных для того лет и не имеют малолетних детей [5, с. 13].
Кроме того, не допускались «никакие между супругами обязательства или
иные акты, заключающие в себе условие жить им в разлучении, или же какие либо другие, клонящиеся к разрыву супружеского союза» [10, с. 197].
Несмотря на достаточное количество условий для развода духовное
законодательство не давало легкого и быстрого способа его получить.
Так, на основании ст. 249 Устава Духовных Консисторий главными доказательствами совершенного прелюбодеяния являлись: 1) «показания двух
или трех очевидных свидетелей; 2) прижитие детей вне законного супружества, доказанное метрическими актами и доводами о незаконной связи
с посторонним лицом» [16, с. 32].
Помимо этого, закон содержал ряд существенных ограничений непосредственно для «очевидцев совершенного прелюбодеяния». Свидетелиочевидцы преступления должны были соответствовать тем требованиям, которые закон и церковные правила предъявляли к лицам, свидетельствующим под присягой. К таковым не допускались следующие категории
граждан: «1) малолетние, ранее достижения ими 15 лет; 2) безумные и сумасшедшие; 3) глухонемые; 4) смертоубийцы, разбойники, воры и вообще
лишенные всех прав состояния; 5) явные прелюбодеи; 6) иностранцы, поведение коих неизвестно; 7) лица, прикосновенные к делу; 8) находящиеся
с тяжущимися в родстве; 9) дети против родителей; 10) люди, подкупленные к свидетельству; 11) публичные женщины, обратившие непотребство
в ремесло; 12) лица, содержащие непотребные дома» [16, с. 36]. Вышеуказанные ограничения во многих случаях весьма затрудняли бракоразводный процесс, так как большая часть лиц, не имевших права свидетель130
ствовать перед судом, чаще всего становилась непосредственными очевидцами прелюбодеяния.
Церковное законодательство всеми силами стремилось затруднить
бракоразводный процесс, о чем свидетельствуют подчас довольно нелепые запреты и ограничения. Ярким примером может послужить тот факт,
что собственное признание в измене провинившегося супруга на суде не
учитывалось [5, с. 15]. Более того, доказанное прелюбодеяние одного из
супругов переставало быть основанием для развода, если было доказано
прелюбодеяние другого супруга [5, с. 17]. Складывался парадокс: люди изменяли друг другу, и это было одной из причин не удовлетворять их иск
о разводе.
Помимо вышеперечисленных условий дела о прелюбодеянии по закону должны были разбираться в тех епархиях, в которых супруги имели
постоянное место жительство независимо от того, где произошла измена. Например: «Жена какого-нибудь петербуржца, отправившись на минеральные воды в Крым или на Кавказ, нарушает там супружескую верность. Иск о расторжении брака в данном случае должен быть начат не
там, где есть свидетели и улики, а в Петербурге» [5, с. 29]. Таким образом,
бракоразводный процесс проводился на далеком расстоянии от места
преступления, что довольно усложняло и тормозило его.
Другое условие для развода, а именно «в случае неспособности супруга к брачному сожитию», также содержало ряд ограничений, делавших
развод невозможным. Под «брачным сожитием» понималось только «отправление полового акта», в то время как: сумасшествие, разные «заразительные (венерические) болезни, даже неизлечимые» не значились в законе в числе поводов к разводу, в отличие от западноевропейского законодательства [5, с. 77].
Бракоразводный процесс мог рассматриваться и гражданским судом.
Процесс принятия решения по гражданскому праву отличался от церковного. Дела, в которых основанием для развода было исчезновение одного
из супругов сроком на пять лет, потеря всех гражданских прав, смена религии, приравнивались к гражданскому или уголовному процессу и не
требовали официального подтверждения от Синода [19, с. 87]. В 1868 году
Устав о колониях (ст.468) [14, с. 118] освободил женщин от обязанности
следовать за мужьями, приговоренными к ссылке в Сибирь, и давал право
просить о разлучении по жестокому обращению с ними. Такие просьбы,
по новой редакции устава о ссыльных, подлежали рассмотрению мировых съездов [12, с. 288], а также волостных судов [8, с. 111].
Гражданский суд мог также вести бракоразводные процессы в случае
неспособности к супружеской жизни и прелюбодеяния. Однако для при131
знания решения гражданского суда обоснованным и действительным необходимо было получить специальное подтверждение от Св. Синода [19,
с. 88]. Примеры, когда Синод не признавал гражданский развод законным
на основе вышеуказанных причин, были достаточно многочисленны. Таким образом, можно сделать вывод, что женщины, чьи мужья были либо
преступниками, либо без вести пропавшими, имели больше шансов наладить свою жизнь, нежели те, чьи супруги вели развратный и непристойный образ жизни на глазах у своей семьи.
Помимо серьезных недостатков в законодательстве, касавшемся бракоразводного процесса, сама организация данного процесса была довольно затруднительным делом, требовавшим наличия достаточно свободного времени, финансовых средств и определенных знаний. Каждый бракоразводный процесс включал в себя следующие необходимые элементы:
1) подача прошения от имени одного из супругов; 2) предоставление необходимых документов (свидетельства о рождении и заключении брака);
3) письменный акт увещания священника или духовника супругов о попытке «прекратить несогласие христианским примирением» [16, с. 24]; 4)
официальная клятва на Библии; 5) слушание дела в суде; 6) подтверждение решения от Святейшего Синода; 7) возможность подачи апелляции
[19, с. 87].
Иск о разводе начинался с уплаты гербового сбора и различных пошлин. Исковое прошение оплачивалось в размере гербовой марки на 75
коп., по этой же цене оплачивался и ответ по исковому прошению. Исковые пошлины составляли сумму в размере 1 руб. 80 коп [16, с. 11]. В общей
сложности затраты на бракоразводный процесс становились довольно солидной суммой даже для среднего семейного бюджета [19, с. 87]. Как уже
говорилось выше, для подачи иска о разводе и дачи свидетельских показаний супруги должны были прибыть в епископальный центр, к которому они относились, что тоже стоило денег. В конце концов, чтобы собрать
и представить все нужные документы, необходимы были элементарные
умения чтения и письма, а так как большинство населения страны было неграмотным, приходилось платить за услуги при оформлении бумаг.
Трудность бракоразводного процесса сочеталась с жесткими патриархальными устоями, прочно укоренившимися в обществе. Долгое время
для большей часть населения страны развод был невозможен не столько
с юридической, сколько с моральной точки зрения. Либеральные реформы 60-х годов XIX в. дали серьезный толчок к гуманизации внутрисемейных отношений, а также способствовали формированию более лояльного
отношения к разводу, о чем свидетельствуют статистические данные духовных судов: 1840 г. – 198 разводов; 1880 г. – 920; 1890 г. – 942 [15, с. 71].
132
Однако следует уточнить, что данный процесс затронул в основном
привилегированные слои общества. С середины 1860-х гг. проявилась
тенденция к постепенному росту количества разводов между супругамидворянами; основной причиной разводов являлось прелюбодеяние. Всего
за десятилетие с 1867 по 1876 гг. по данной статье было разведено 450 супругов, а с 1877 по 1886 – уже 1202, т.е. произошел рост в 2,7 раза [3, с. 63].
Развод по прелюбодеянию стал у дворян популярным способом официального прекращения брачного союза, потому что организовать такой
процесс могли только образованные и обеспеченные люди, имевшие связи. Серьезным фактором, влияющим на общественное мнение по отношению к разводу, стала частота общения представителей высшего сословия
с европейцами: «чем чаще выезжали люди за границу, чем больше времени там проводили, тем, следовательно, более спокойно относились к уже
достаточно широко распространенным в Европе разводам, принося такой
взгляд на родину» [3, с. 64]. Таким образом, развод по прелюбодеянию был
распространен в основном среди состоятельных представителей дворянства и верхушки городских сословий.
Анализ бракоразводного законодательства показывает, почему формально разводы между супругами были чрезвычайно редки. Процесс развода являлся очень хлопотливым, затруднительным и дорогостоящим.
Кроме того, господствовали бюрократическая волокита и взяточничество. Основными недостатками бракоразводного процесса являлись: смешение суда и администрации, поручение канцелярии судебных функций,
отсутствие гласности [20, с. 95]. Большим изъяном бракоразводного процесса была также двойственность компетенций духовной и светской власти: в светском суде иск мог быть выигран, но тот же самый иск имел все
шансы на проигрыш в суде духовном. Согласно переписи населения 1897
года на 1000 мужчин – разводился 1, а на 1000 женщин – 2 [1, с. 65].
Трудность, а порой и невозможность развода, особенно для «простолюдинки» накладывали специфические черты на женскую преступность.
Так, если среди осужденных за кражу женщины составляли 8,7%, то за
убийство супругов – 39,3% [17, с. 136].
Попытки изменить существующий в России бракоразводный процесс
неоднократно предпринимались со второй половины XIX века. В 1875 г.
был поставлен вопрос о реформе церковного суда и вместе с тем вопрос
о том, должна ли юрисдикция бракоразводных дел оставаться в ведении
духовной власти [7, с. 2].
Многие общественные деятели понимали острую необходимость в реорганизации брачного законодательства, так как «жизнь и реальная действительность не оставляли сомнения в том, что во многих случаях про133
должение брачного сожительства супругов оскорбляет понятие семьи,
создает очаг для полной нравственной деморализации ее членов и открывает путь к преступлению» [6, с. 88].
В печати разгорелась полемика вокруг семейного законодательства.
Одним из главных инициаторов ее был В. Розанов, выступавший за безусловную свободу расторжения брака. По его мнению, русская семья была
построена по следующему принципу: «Золотая скорлупа (форм, обязанностей, декора), и в ней пыль сгнившего ореха, уже от начала предрасположенного к гнилости» [11, с. 96].
Ведущие юристы второй половины XIX в. также отмечали необходимость реформирования гражданского законодательства: «Только ненормальностью нашего брачного законодательства и может быть объяснима
та многочисленность уголовных дел, в которых один из супругов фигурирует в качестве убийцы или обвиняемого в жестоком обращении» [6, с.
206]. С требованием допустить развод выступали мировые судьи с целью
предотвратить бытовые преступления. Сторонники передачи бракоразводного процесса светскому суду нашлись и в церковной среде – за это
выступил, например, «Церковный вестник» [11, с. 96].
Однако правительственные деятели не обращали особого внимания
на подобные рассуждения, воспринимая сложившуюся традицию церковного оформления брака в качестве единственно допустимой и неизменной. Более того, среди представителей власти появились противники
либеральных реформ в области брачного права. Их доводы выражались
в следующем: «Народ смотрит на брак как на акт исключительно религиозный, что ему противно всякое вмешательство в дело брака, что в делах брачных он имеет доверие только к священству» [7, с. 3]. Н.С. Лесков
в 1879 г. подвел итог всем спорам и дискуссиям: «Многотомительный
брачный вопрос решен тем, что ему не будет никакого решения. Все ожидания облегчительных реформ признаны совершенными и навсегда невозможными» [1, с. 66].
Разработка брачного законодательства и реорганизация ведомства
духовных судов требовали существенного времени, что на данном этапе
модернизации судебной системы страны было признано невозможным.
Некоторые общественные деятели второй половины XIX в. видели причину бездействия правительства по данному вопросу в нежелании вмешиваться в сферу влияния церкви, дабы не потерять в ее лице верного
и сильного союзника власти. «Осторожность и боязнь в чем-либо погрешить в спешной работе против постановлений вселенской церкви заставили составителей судебных уставов оставить в неприкосновенности одну из самых застарелых частей нашего законодательства. По той же самой
134
причине…брачное право осталось в тех же самых своих формах в проекте
гражданского уложения» [6, с. 4]. Возможно, государственная власть была настолько занята внешне- и внутриполитическими проблемами, что
вмешательство в сферу семейного быта, издавна находившуюся в ведении
церкви, представлялось ей совершенно нецелесообразным и неуместным.
Ничто так не сохраняло порядки и традиции домостроя в семейных
отношениях как отсутствие возможности развода. Российская семья второй половины XIX в. оказалась в довольно сложной и противоречивой
ситуации: с одной стороны, на нее оказывали непосредственное влияние социально-экономические и культурные изменения, происходившие
в обществе на тот момент; с другой – сама она оказалась скована патриархальностью законов, не соответствовавших реалиям жизни новой эпохи.
Таким образом, гражданское законодательство в области семейного права являлось одним из наиболее серьезных феодально-крепостнических
пережитков, тормозивших развитие российского общества во второй половине XIX в.
Источники и литература
1. Белякова Е. «Бабьи стоны». Как разводились в Российской империи // Родина. 2002. №7.
2. Веременко В.А. Дворянская семья и государственная политика России (вторая половина XIX – начало XXв.). СПб., 2007.
3. Веременко В.А. Супружеские отношения в дворянских семьях России во второй половине XIX – начале XX века: этапы эволюции // Социальная история. СПб., 2009.
4. Григоровский С. О браке и разводе, о детях внебрачных, узаконении
и усыновлении и о метрических документах. СПб., 1910.
5. Григоровский С. Причины и последствия развода и бракоразводный
процесс на суде духовном. СПб., 1898.
6. Добровольский В. И. Брак и развод. СПб., 1903.
7. Ефименко А. Исследования народной жизни. М., 1884.
8. Женское право. Свод узаконений и постановлений. СПб., 1873.
9. Комаров Н.И. Очерки истории права Российской империи. М., 2006.
10. Канторович Я.А. Законы о браке и разводе. СПб., 1899.
11. Колганова Е. «На фу-фу я не пойду…». До чего же непросто было
развестись сто лет тому назад // Родина. 2006. № 5.
12. Кулишер М.И. Развод и положение женщины. СПб., 1896.
13. Лазовский Н. Личные отношения супругов по русскому обычному
праву // Юридический вестник. 1883. № 6.
135
14. Победоносцев К. Курс гражданского права. Ч. 2. СПб., 1896.
15. Преображенский И. Отечественная церковь по статистическим
данным с 1840–41 по 1890–91гг. СПб., 1897.
16. Розенштейн М.Л. Практическое руководство для ведения бракоразводных дел, а также дел о признании браков незаконными и недействительными. Пг., 1915.
17. Тарновский Е.Н. Итоги русской уголовной статистики // Журнал
Министерства юстиции. 1899. № 7.
18. Тищенко Л.А. Соотношение светского и церковного законодательства России о браке и семье в XIX – начале XX вв. М., 2001.
19. Трохина Т. «Пикантные ситуации»: некоторые размышления о разводе в России конца XIX века // Семья в ракурсе социального знания. Барнаул. 2001.
20. Туманова Л.А. Семейное право России второй половины XIX века.
М., 2003.
21. Юшков С.В. Конспект лекций по истории государства и права
СССР. М., 1940.
З.З. Мухина
(г. Старый Оскол)
Модернизационные процессы в пореформенной России
и женщина-крестьянка
В пореформенное время драматическим образом изменилась жизнь
крестьянства. Из-за малоземелья и аграрного перенаселения значительно ухудшилось экономическое положение крестьянства. Так, например,
с 1861 по 1900 гг. в Курской губернии количество земли и посевов на душу
населения сократилось на 27,4 %[4, с. 125]. Такое явление было характерно
для многих губерний Центральной России. Кроме средств на жизнь, крестьянин должен был выплачивать выкупные платежи за землю, платить
налоги и содержать земство. Неудивительно, что в иных случаях «Положение» от 19 февраля 1861 г. об эмансипации крестьянства в народных
представлениях находилось в одном ряду с несчастьем, пожаром, смертью кого-нибудь [4, с. 174].
Дополнительные заработки были настоятельной необходимостью. Отходничество приняло массовый характер практически во всей Центральной России.
Экономические трудности вызвали увеличение диапазона вариативности по горизонтали – выделились семьи, в которых мужья занимались
136
отхожими промыслами, а также семьи, где в отхожие промыслы были вовлечены и сами женщины. И хотя процент женщин-отходников возрастал, они все же составляли незначительное меньшинство женского населения по всем российским губерниям [11, с. 88].
Реалии пореформенного времени обусловили большую подвижность
по вертикали, однако для подавляющего большинства крестьянского населения движение по вертикальной составляющей происходило вниз –
в сторону ухудшения материального благосостояния. Движение по горизонтали являлось средством для удержания на прежнем уровне, позволяло не опуститься вниз по вертикали. Усилившаяся подвижность по новым степеням свободы – вертикальной и горизонтальной – обуславливала и новые пути социализации крестьянской женщины [2, с. 252–261].
Начнем с традиционной полной крестьянской семьи, в которой никто из ее членов надолго не отлучался на сторонние заработки, военную
службу и т.п., все исполняли отведенные им устоявшимся укладом жизни
роли. Следует предварительно отметить, что ни одна характеристика крестьянского общества не может быть достаточно полной. Это был сложнейший сплав самых разнообразных и зачастую противоречивых связей,
отношений, страстей, интересов.
Грубые и жестокие нравы крестьянской среды, в первую очередь, отражались на жизни женщин. Можно привести огромное количество примеров жестокого, порой зверского, обращения мужей с женами [3, с. 68; 7.
Т. 2. Ч. 1, с. 599; Т.2. Ч.2, с. 363].
Такое крайне возмутительное по современным меркам отношение
к женщине, однако, далеко не всегда вызывало явный протест. Женщины редко подавали в суд на жестокое обращение мужей. Все же следует
отметить, что в пореформенное время отношение властей и крестьянской общины к такого рода поведению мужчин стало, хотя и медленно,
но меняться. Волостные суды осуждали мужей не только за побои, но и
за оскорбления жен словами, расточительство, пьянство [12, с. 541] и т.д.
Среди женских преступлений мужеубийство стояло на втором месте после детоубийства (в одном случае из трех – отравление) [9, с. 316]. Крестьяне смотрели на нарушение супружеской верности «как на очень большой
грех». Однако мужчинам за прелюбодеяние «полагалось» чаще всего моральное наказание. К замужним женщинам, изменившим мужьям, относились строго. На протяжении всего XIX в. повсеместно использовалось
физическое воздействие мужа на жену-изменницу, особенно жестокими
были избиения мужьями жен за неверность в центральных и южных русских губерниях [6, с. 127–128; 7. Т. 2. Ч.2, с. 363]. В народе даже признавалось право мужа убить свою жену, если он ее застал с посторонним муж137
чиной. А вот реакция женщин. При неверности мужчины, хотя бы из-за
одного подозрения, жены стремились устроить скандал, публично поругаться с любовницей мужа, вцепиться ей в волосы, сорвать с нее платок
(это считалось тяжким оскорблением, за которое можно было привлечь к
суду), вымазать дегтем ворота, выбить стекла. Но часто и община, и сами
жены смотрели довольно снисходительно на неверность мужей, лишь бы
они не тратились на любовниц и не наносили ущерба хозяйству [7. Т. 2. Ч
1, с. 463–465; Т. 5. Ч. 4, с. 229].
В то же время в пореформенное время участились случаи, когда жена
не уступала мужу и даже подчиняла его себе. Если жена еще и била мужа,
на него смотрели с нескрываемой насмешкой и презрением [7. Т. 2. Ч 1, с.
499]. Для мужа это было величайшим бесчестьем.
Объективность изложения требует представить и другую сторону
жизни крестьянки. Женщина обладала вполне определенными правами.
Муж не мог выгнать жену из дома. Если сам муж «входил в дом к жене»,
т.е. ей принадлежали дом и хозяйство, она в полной мере могла требовать,
чтобы муж вел себя в рамках установленных ею правил, иначе она могла
его удалить из дома [7. Т. 2. Ч 1, с. 461]. Взаимоотношения между супругами не сводились лишь к «учению» жены мужем. Наряду с этим зачастую
присутствовали и другие отношения. В иных семьях женщин никогда не
били [7. Т. 3, с. 55]. Муж отводил жене лучшее место в санях или в тарантасе, при подъеме на гору сам шел пешком. Если жена чувствовала себя
виноватой за неисполнение работы, неудачный обед, долгое пребывание
в гостях, она кланялась мужу или свекру в ноги и просила прощения [7.
Т. 2. Ч 2, с. 325].
Власть женщин в отличие от власти мужчин была неформальной. Муж
беспрекословно подчинялся воле жены, когда дело касалось соблюдения
различных обычаев и обрядов, даже если сами обычаи и обряды были нелепы [7. Т. 2. Ч 1, с. 460].
Важность места, занимаемого женщиной в крестьянском обществе,
определялось не только ее хозяйственными и семейно-бытовыми ролями.
Огромное значение имела обширная ритуальная деятельность женщины.
Вообще семья в значительной степени была автономной, община предпочитала не вмешиваться в семейные отношения.
В конце XIX в. отходничество приняло весьма значительные масштабы. Патриархальный строй пытался приспособиться к новым условиям.
На заработки отправляли сыновей с 12–13 лет. Взрослых сыновей отправляли на заработки в том случае, если его руки были лишними в хозяйстве,
и без них можно было обойтись. Отходники не порывали связей с деревней, они считались членами общины. Для сохранения сложившихся по138
рядков было важно, чтобы отходники не только приносили деньги для
нужд семьи и уплаты податей, но и сами периодически возвращались
в деревню.
Но при этом мужчины и женщины имели одинаковое право на отлучку и получение паспортов с согласия родителей, которые в этом случае отвечали за подати и недоимки.
То, что должно было послужить средством сохранения и укрепления
старых порядков, имело свою обратную сторону. Отходничество и связанные с ним процессы явились главным фактором, подмывавшим и постепенно разрушавшим патриархальный уклад. Характерным показателем этого может послужить то, что часть отходников порывала связи с деревней и земледельческим трудом и оседала в городе.
Нас интересует главным образом влияние указанных процессов на положение женщины. Новые веяния затронули разные стороны крестьянского уклада жизни. Изменились представления о качествах хорошей невесты. Ценились не только здоровье, физическая сила, способность к работе, хорошее приданое, но в число приоритетов вошла и красота невесты. Ясно, что такой невесте предназначалась уже роль не работницы, а
жены и хозяйки, что существенно меняло традиционные пути интегрированности молодой в пространство замужних женщин. Еще одно изменение затронуло подавляющую часть невест. Распространение фабричных
тканей практически вытесняло домотканую одежду, в силу чего умение
прясть и ткать среди качеств предпочтительной невесты отошли в прошлое [8, с. 333, 335].
Отхожие промыслы способствовали определенному смягчению нравов. Расправу с провинившейся женой мужья стремились проводить не
публично, а тайком. Имеются свидетельства, что женщины лишь изредка
стали выносить грубое обращение мужей [7. Т. 3, с. 550]. Стали отходить
в прошлое обычаи издевательства мужей во время свадебного стола, публичного позора нецеломудренной невесты, сама молодая уже не демонстрировала, что она сохранила невинность. Исчезал обычай обрезания
косы у неверной жены [7. Т. 2. Ч 1, с. 324, 465].
Жена в отсутствие мужа самостоятельно вела хозяйство, платила подати, справляла все повинности. Женщина стала выполнять не свойственные ей ранее типично мужские работы, требующие большой физической
силы: пахота, заготовка дров и сена. Женщины стали исполнять обязанности ночного сторожа, «десятского». При уходе мужа на заработки женщины
представляли интересы дома, замещали мужей на деревенских и реже на
волостных сходах. Раньше женщин ни на какие сходы не принимали, а теперь, хоть и не сразу, они приобрели и право голоса [7. Т. 1, с. 264].
139
Усиление экономической роли женщины стимулировало рождение
нового самосознания, способствовало самоутверждению женщин. Выполнение всех домашних работ (в том числе и мужских) во время отсутствия мужей, находящихся на заработках, утверждало положение женщины в глазах общества в новом качестве. Экономические отношения
были определяющими. Если муж был беден, а жена богата, то по воззрениям крестьян жена имела полное право распоряжаться всем хозяйством. Теперь, в пореформенную эпоху, домашняя экономика стала той
сферой, в которой могли реализоваться потенциальные, до этого скрытые возможности женщины. В иных случаях из-за отхода на заработки
в крестьянских семьях не оставалось ни одного мужчины. Женщины не
только полностью управлялись с хозяйством, но и исполняли свои материнские обязанности: растили, кормили и ставили детей на ноги. Такая
женщина в полной мере была хозяйкой, на ней держалась вся семейная и
хозяйственная жизнь. Неимоверно тяжелый труд заслонялся приобретением независимости, возможностью работать на себя, освобождением от
неволи, даже если эта неволя была от собственного мужа [10, с. 139–154].
Такие женщины выросли как личности, в значительно большей степени
стали знать цену себе самой и своему труду.
Косвенным свидетельством возросшего самосознания женщин явились участившиеся случаи их жалоб в волостные суды на оскорбления и
побои мужей [7. Т. 5. Ч. 2, с. 794–821; Т. 6, с. 101, 132]. Из-за издевательств
молодая жена уходила к родителям, при этом далеко не всегда удавалось
возвратить ее назад [10, с. 152; 7. Т. 5. Ч. 4, с. 211]. Ощущение женщиной
своего личностного достоинства проявлялось, например, в случаях открытого неповиновения начальству. Их редко привлекали за это к ответственности, исходя из того, что «баба глупа, не понимает, что делает».
Иные из женщин даже злоупотребляли своей безнаказанностью по отношению к властям, мужчине такие действия никогда не могли сойти с рук
(оскорбления, неявки в суд и т.д. «Я – баба: с меня взятки гладки») [7. Т. 2.
Ч. 2, с. 18]. Продолжительное отсутствие мужей на заработках, которое
могло длиться годами, помещало женщину в маргинальное положение –
«Ни девица, ни вдова, ни мужняя жена».
Не смотря ни на что, девушки стремились к браку с отходниками («Если кое-кто из парней и остается, то девушками за женихов не признается,
потому что он не питерщик… Питерщики здесь – законодатели мод») [7. Т.
1, с. 174]. Большое значение, конечно, имела материальная сторона. Деньги, заработанные отходником, могли существенно влиять на бюджет крестьянской семьи. Но не только это имело значение. Главным было то, что
у женщины появлялись шансы стать хозяйкой, быть независимой. Раннее
140
становление женщины как личности могло происходить лишь в жестко
установленных рамках патриархального строя и ограничивалось детьми и
традиционными женскими обязанностями. Неудивительно, что большинство женщин были неграмотными, не умели считать в уме, у них был узкий
кругозор. По отчетам Всеобщей переписи населения 1897 г. женщины нередко затруднялись дать определенный ответ на вопросы о своем возрасте, месте рождения, месте жительства («Где родилась?» – «У себя в деревне»,
«Мамка не говорила, где родила», «Дома», «На гумне») [5, с. 150–160].
На отхожие промыслы стали уходить и женщины. Их отпускали очень
неохотно, масштаб этого явления был значительно меньше по сравнению
с мужскими промыслами. Женщины шли на ткацкие фабрики, вместе
с детьми занимались производством изделий из шерсти (варежек, перчаток, чулок и т.п.) [1, с. 115]. Молодые женщины, особенно бездетные, уходили в работницы не только в ближние города, но отправлялись даже
в Крым. Если раньше их возвращали мужьям в принудительном порядке,
то теперь даже таким образом стали возвращаться далеко не все [7. Т. 3, с.
550]. Женщины находили дополнительные заработки мытьем полов, разного рода поденщиной [7. Т. 5. Ч. 1, с. 393]. Хотя женское отходничество
имело по сравнению с мужским относительно небольшой масштаб, его
влияние в расшатывании устоев патриархальных порядков было непропорционально большим.
Таким образом, модернизация страны, затронувшая все стороны жизни российского крестьянства, оказала влияние на изменение положения
русской крестьянки. С развитием отхожих промыслов роль и деятельность женщины в крестьянской семье еще более возросла. В отсутствиемужчин женщина становилась ключевой фигурой в хозяйстве, происходило качественное изменение ее значимости для семьи и общества, статус
женщины-крестьянки повышался во всех измерениях личностного и социального пространства. Развитие отхожих промыслов явилось реакцией крестьянского общества на реалии пореформенного времени, способом приспособиться к новым условиям, укрепить пошатнувшуюся стабильность. Однако рассмотренные процессы в крестьянской среде также
способствовали расшатыванию патриархальных устоев, обеспечивали
переход к новым формам жизни.
Источники и литература
1. Быт великорусских крестьян-землепашцев. Описание материалов
Этнографического бюро князя В.Н. Тенишева (на примере Владимирской
губернии). СПб., 1993.
141
2. Мухина З.З. Особенности процесса социализации русской крестьянки во второй половине XIX – начале ХХ в. в Европейской России // Вестн.
Пермского ун-та. Серия «История». 2012. Вып. 1 (18).
3. Новиков А. Записки земского начальника. СПб., 1899.
4. Овчинников В.В., Тройно Ф.П. История Белгородчины. Краеведение.
Белгород, 2003.
5. Отчет по Первой всеобщей переписи населения 28 января 1897 г.
в Тверской, Ярославской и Костромской губерниях. СПб., 1898.
6. Пушкарева Н.Л. Позорящие наказания для женщин в России XIX –
начала XX века // Этнографическое обозрение. 2009. № 5.
7. Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы «Этнографического бюро» князя В.Н. Тенишева. СПб., 2004–2008.
8. Русские. М., 2005.
9. Статистическое обозрение Российской империи. СПб., 1874.
10. Успенский Г. Крестьянские женщины (Из текущей народной жизни) // Русская мысль. 1890. № 4.
11. Энгел Барбара А. Бабья сторона // Менталитет и аграрное развитие
России (XIX–XX вв.). Материалы международной конференции. М., 1996.
12. Якушкин Е.И. Обычное право. Вып. 1. Ярославль, 1896.
Н.В. Алексеева
(г. Череповец)
Духовно-молитвенная повседневность
севернорусского крестьянства в XIX – начале XX вв.
В христианской аскетике грань проходит не между материей и духом,
а между послушанием и своеволием, поэтому церковью не одобрялось
проявление христианского подвига со стороны мирянина, если он предпринимался без благословения духовника. Особых подвигов для спасения в миру для жизни вечной и не требовалось, важно было соблюдение
христианских заповедей. Необходимым подвигом в миру, по Домострою,
являлась умеренность.
Обратимся к выявлению тех средств воздействия на религиозные чувства верующих, которые окружали их в повседневности, и одновременно
сами были проявлением этих чувств.
Духовное чтение. Домашнее чтение Священного Писания, житийной
литературы, книг религиозного содержания, если, конечно, в семье был
человек, обученный грамоте, в конце ХIХ в. было достаточно распространенным явлением. Обычно крестьяне старались отдать детей в школу,
142
в основном мальчиков, мотивируя это тем, что хоть кто-то в семье сможет
читать псалтырь и жития святых во время домашней молитвы [10. Д. 108.
Л. 1–2].
О распространении грамотности среди крестьянского населения этого времени и о приоритетах в чтении можно судить из материалов, собранных А.В. Баловым, и приведенных М. М. Громыко. А.В. Балов констатирует, что любимым чтением большинства крестьян была духовная
литература. Особенно почиталась она старшим поколением. «Пожилые
люди более любят читать Евангелие и различные жития святых… В Великий пост иные большаки семьи запрещают чтение светских книг, читают только “божественное”» [3, с. 194–195]. Тотемский краевед и известный
земский деятель В.Т. Попов отмечал в 1857 г.: «У каждого зажиточного,
даже неграмотного крестьянина, можно найти в доме одну или несколько
книг, большей частью духовного содержания, в домах же более достаточных, и при том, в тех, где есть грамотный – псалтырь, часовник и святцы
считаются необходимой принадлежностью».
Из житийной литературы наибольшей популярностью пользовались
здесь «Житие св. Параскевы, нареченной Пятницы», «Житие св. великомученика Георгия Победоносца», «Житие св. Марии Египетской», в рукописях ходили «Устав о христианском житии», «Сон Богородицы», «Страсти Христовы», «Сказание о двенадцати пятницах», «Сказание о Иерусалиме диакона Арсения», «Свиток Иерусалимского знамения» и др. [3, с.
194–195]. Рассматривая содержание этих и других текстов духовно-нравственного содержания, можно указать, что основной идеей каждого произведения являлось обличение грехов человеческих и, на каждом отдельном примере, раскрывался путь их преодоления через практику покаяния.
О чтении крестьянами в ХIХ в. старопечатных и рукописных книг
ХVII – ХVIII столетий свидетельствуют пометы на них. Сборники старинных сочинений богословско-полемического и духовно-нравственного
содержания нередко составлялись по-новому, дополнялись новыми текстами, переосмысливаясь по ходу переписки.
Кроме семейного чтения, по свидетельству А. В. Камкина, «грамотеи
участвовали в богослужениях и обрядах, в сорокоусте – сорокадневном
чтении псалтыри по покойнику, умели списать молитву и помочь выучить ее неграмотному» [5, с. 31–32]. Все это способствовало укреплению
религиозного чувства всех участвовавших в подобном действе.
Таким образом, можно отметить, что обучение чтению и письму поощрялось обществом, что, в свою очередь, способствовало укоренению и
развитию благочестия в народе, так как особым спросом пользовалась ли143
тература духовного содержания. Этому весьма способствовали традиции
переписывания старых книг и коллективное чтение.
Молитва. Молитвой, по христианскому вероучению, поддерживается
и укрепляется в человеке ревность для борьбы с грехом и страстями. «Она
благодушных сохраняет от зол, бедствующим подает терпение и скорбящим – утешение» [7, с. 39]. В Ветхом Завете святой пророк Исаия говорил:
«Ищите Господа, когда можно найти Его; призывайте Его, когда он близко» (Ис. 55: 6).
Если до церкви была не ближняя дорога, крестьяне собирались в местной
часовне, в то время как кто-либо из грамотных читал часослов, псалтырь или
другую книгу религиозного содержания [10. Д. 891. Л. 2об.; Д. 345. Л. 4].
Общая молитва имела свое прямое продолжение в ежедневной семейной практике. Молились всей семьей, стоя перед иконами. В семьях, где
позволял достаток, зажигали восковую свечу. Чаще всего молитву вслух
читал глава семьи, а остальные про себя или шепотом повторяли за ним
[10. Д. 274. Л. 22]. То же делалось перед едой, после нее и перед сном. В некоторых семьях молились все вместе, повторяя молитву вслух. Кроме этого, без молитвы не начинали и не заканчивали ни одно дело. В ладанки,
которые носили на груди, кроме кусочков росного ладана часто зашивали
записанные на бумажках псалмы, молитвы или духовные стихи, апокрифы «Сон Богородицы», «Сказание о 12 пятницах» и др. [11, с. 30]. Особое
почтение к месту ежедневной молитвы выражалось в любви украшать передний угол, кроме икон, и «картинками священного содержания» [10. Д.
699. Л. 24]. Здесь же, за божницей, хранились и книги религиозного содержания [10. Д. 357. Л. 10].
Пост. В православии пост часто называют школой покаяния. Время
поста предназначалось для уединения. По учению Русской православной
церкви, в пост все свободное время необходимо было посвятить молитве,
чтению Слова Божия, то есть «собиранию духовных сокровищ».
Считалось, что воздержание и, особенно, пост, предохраняет говеющего от излишних плотских забот, усмиряет страсти, приводит в лучшее
соотношение душу и тело; делает говеющего, как считает Церковь, подражателем Господу, который постился именно для примера людям, и деятельным исполнителем Его заповеди: «если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя» (Мф. 16:24), и заповеди апостола: «Но те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями» (Гал. 5:24).
В православной традиции периоды покаяния и очищения были тесно связаны с периодами Филиппова (перед Рождеством), Великого (перед
Пасхой), Успенского (перед Успеньем Божьей Матери) и Петровского (перед днем Петра и Павла) постами.
144
Основным по значимости считался Великий пост. Он являлся подготовкой к празднику Воскресения Христова и длился сорок дней (отсюда
другое его название – Четыредесятница) по примеру поста Иисуса Христа
в пустыне. Наиболее строгое воздержание от пищи соблюдалось в первую,
четвертую и последнюю (страстную) недели. Великий повсеместно соблюдался очень строго. На первой и четвертой неделе не ели рыбу и масло, а
на страстной – ничего, кроме хлеба и воды. В пятницу страстной многие
вообще голодали [10. Д. 153. Л. 7]. Считалось, что если в течение Страстной
Пятницы ничего не попробовать из съестного, то Бог простит постнику
все грехи, совершенные после последней исповеди [10. Д. 240. Л. 34].
Об отношении к строгости соблюдения постов свидетельствует такой
пример – священник Кириевской волости Кадниковского уезда рассказывал случай, что «на духу» одна прихожанка призналась ему в том, что
«грешна тем, что не соблюдала пост – ела редьку, семена которой перед посадкой были ращены в молоке» [10. Д. 240. Л. 34 об.].
Для приготовления и принятия пищи в пост в каждом доме имелась
отдельная посуда [10. Д. 251. Л. 14]. Величайшим грехом считалось не только принятие скоромной пищи, но и одно прикосновение к ней руками или
прикосновение такой рукой к губам. Постной пищи придерживались даже дети, которых начинали приучать к этому с 3-х – 5-ти лет, и больные,
хотя Церковь разрешала этим категориям населения (и путникам) не поститься [10. Д. 130. Л. 8].
Поведение в дни поста тоже строго регламентировалось. В начале поста родители забирали у взрослых парней гармошки и отдавали только
на Пасху, так как играть, петь и плясать считалось большим грехом в это
время [10. Д. 130. Л. 8].
Остальные посты, если и соблюдались, то менее строго. Допускались
молочные продукты, особенно во время летних работ. В некоторых местах, правда, пили только снятое молоко, то есть обезжиренное.
Кроме больших постов повсеместно соблюдалось и однодневное воздержание от скоромной пищи – среда и пятница каждой недели. Особо
благочестивые постились и по понедельникам. Были и такие, которые вообще ничего не ели в эти дни «ради души спасения».
Особенно строго постились в сочельники – рождественский и крещенский. В первый не ели «до первой звезды», а во второй – «до святой воды»
[10. Д. 699. Л. 25]. В эти дни, по церковному уставу, разрешалось употреблять в пищу только вареную крупу без масла – сочиво. Отсюда и название.
11 сентября Русская православная церковь совершала (и совершает)
поминовение воинов, погибших на поле брани. Этот день (в народе – Иван
145
Постный) очень почитался: «Иван Постный невелик, а пред ним и Филиппов пост – кулик», « Поститель Иван – пост внукам и нам!».
Воздвиженье (27 сентября) почиталось русским крестьянством также
постным днем: «Кто скороми на Воздвиженьев день чурается, тому семь
грехов прощается».
Всего официально установленных Церковью постных дней в году было около 240. Нельзя, конечно, говорить о повсеместном строгом соблюдении всех постов, особенно к концу ХIХ в., но, все же, это было нормой
поведения. Вера и общественное мнение в этих случаях имели огромное
влияние на отношение к соблюдению постов.
Милостыня. Еще одним проявлением глубокого религиозного чувства является благотворительность, милостыня или подаяние. Благотворительностью занимались не только вследствие данного обета, но и просто «ради спасения души». Мелкие пожертвования в пользу приходского
храма, на содержание церковного причта сопровождали повседневную
жизнь прихожанина постоянно. Например, в Кадниковском уезде крестьяне, по словам информатора, ежегодно помогали на сенокосе Глушицкому монастырю, принимали монастырских служек, считая, что в их лице помогают самим угодникам Дионисию и Амфилохию [10. Д. 247. Л. 23].
В подавляющем большинстве приходов Вологодской и Архангельской губерний все работы по ремонту или строительству церквей прихожане выполняли за свой счет, считая, что замаливают тем самым грехи.
Часто в случае нехватки средств на обновление храма или постройку
нового, заводили специальные листы для записи пожертвований. В конце ХIХ в. такие листы печатались типографским способом и выдавались
под номерами и с подписью архиепископа консисторией комитетам по
постройке той или иной церкви. Сюда записывались жертвователи и количество денег, ими вложенных. Иногда самым большим вложением было 50 копеек, а в основной массе фигурировало от 2 до 5 копеек, но любой
взнос уважался и служил общему богоугодному делу [1. Д. 533. Л. 2].
Каждый домохозяин считал своим долгом ежегодно что-нибудь пожертвовать храму. Мужчины давали деньги, кто сколько может, женщины
обычно жертвовали полотенца, полотна, овечью шерсть, «куклы» – кучки
льна [10. Д. 699. Л. 24]. Распространен был обычай к наиболее чтимым иконам подвешивать деньги медные, серебряные, золотые, бусы, украшения,
дарили воск [5, с. 35]. В Устьсысольском уезде был обычай «прикладывать
в церковную казну пожни, обыкновенно на вечное поминовение приложившего. Таких прикладных могло быть больше ста, которые каждый год
перед началом сенокоса, именно в Петров день.., староста с церковными
попечителями в присутствие священника продает «травой» односельча146
нам и мужичкам из соседнего села». За счет этих денег была выстроена
новая церковь, поставлены хороший иконостас и церковная ограда [10. Д.
385. Л. 8].
Обязательно делалась жертва перед смертью – «на помин души». Одинокие люди завещали все свое добро и сбережения в пользу местного храма. Богатые прихожане обычно жертвовали на «помин души» достаточно
крупную сумму [1. Д. 494. Л. 5–5 об.].
Крупные пожертвования в виде нового облачения священнику [2. Д.
74. Л. 23], расходы по отделке иконостаса [2. Д. 74. Л. 25], общая отделка
внутреннего убранства храма, Св. Писание, богато отделанное, поступали в особых случаях – либо в благодарность за избавление от несчастья
(обетные пожертвования), либо за помин души умерших родственников
[1. Д. 368, 491, 503].
Часто жертвователи предпочитали оставаться неизвестными, опасаясь мирской славы [6, с. 66].
Милостыня на Руси считалась царицей добродетелей верующего человека. Этим положением определялось отношение крестьян к нищенству. В народе нищих называли: Христова братия или богомольцы за мир.
Религиозная мораль призывала к любви и милосердию, добродетельной
жизни для спасения души в жизни вечной. Считалось, что именно через
сострадание, добро, отзывчивость может изобразится в человеке Христос
(Гал. 4:19). Черствость же, напротив, порождает греховное себялюбие,
удаляющее верующего от Бога. Фигура Иисуса Христа во все времена была идеалом для верующих. И в представлении мирян ближе всего к нему
стояли нищие, словно повторяя его поведением.
Соприкоснуться с этим своеобразным образцом христианской жизни
мог любой человек через подаяние, которое для подающего было религиозным актом, обязательно сопровождалось молитвой или крестным знамением. Являясь наряду с молитвой и постом составной частью покаяния, милостыня имела чрезвычайно важное значение на Руси. Она стала
средством «...получать некоторое облегчение в своих грехах..., снискать
милости Божьей и войти в Царство Небесное» [8, с. 38]. Подать нищему
значило проложить себе путь к прощению от Бога. Отсюда пошли поговорки, что «в рай входят святой милостыней» и «нищий богатым питается, а богатый нищего молитвой спасается».
«Домострой» наставлял: «И нищих, и маломощных, и бедных, и страдающих, и странников приглашай в дом свой и как можешь накорми, напои и согрей, и милостыню давай от праведных своих трудов, ибо и в дому, и на рынке, и в пути очищаются тем все грехи: ведь они заступники
перед Богом за наши грехи» [4, с. 31].
147
В деревнях к нищим повсеместно относились доброжелательно. Священник Каминской Спасской церкви Сольвычегодского уезда сообщал
в 1898 году, что «отрадным фактом со стороны прихожан является так
же и то, что они, несмотря на свои недостатки и бедность, любят подавать
нищим милостыню, хотя таковых в зимний день иногда приходило до 40
человек» [2. Д. 74. Л. 26 об.].
В первую очередь отдавали старую, но целую одежду, обувь, несли
хлеб. В некоторых домах специально для нищих и странников отводили помещение, где они могли поесть и переночевать. В семьях побогаче и
кормили за свой счет [10. Д. 154. Л. 45–46; Д. 151. Л. 19].
Т. Б. Щепанская констатирует тот факт, что во времена кризисных ситуаций милостыня увеличивалась. «В особых случаях подавали тайную
милостыню, которая считалась более угодной Богу – тайком клали хлеб,
блины, яйца, отрезы материи на подоконники домов, где находились нищие. Считалось, что такая милостыня быстрее дойдет до Бога» [13, с. 139].
Повсеместно был распространен обычай помогать убогим, раздавать
милостыню, посылать подарки в богадельни и приношения в тюрьмы
в сочельник перед Рождеством и Крещением. А от Пасхи до Вознесения
милостыня раздавалась особенно обильно, и богадельни, тюрьмы, больницы получали множество пожертвований, так как по народным поверьям, по земле в это время странствуют Христос и апостолы в нищенском
одеянии. Они испытывают людское милосердие, награждают добрых людей и карают жадных и злых.
Странников и нищих кормили отдельные хозяева или всем миром
каждый раз при начале или после окончания земледельческих работ. Крестьяне полагали, что от количества и бескорыстия подаяния зависело богатство будущего урожая.
Особое место в череде этих ритуальных кормлений отводилось дню
осеннего Ивана Богослова (19 октября). Л. А. Тульцева говорит по этому поводу: «старинные присловья связывают почитание Ивана Богослова с подачей милостыни и ожидаемым благодаря этому урожаю хлебов:
«Кто Ивана Богослова помнит да нищего-убогого накормит – у того рожьпшеница уродится!»; «На Богослова подавай – урожай поджидай!»; «Нищего Богослов кормит – мужику хлеба в закром гонит!»; «От Богослова
Ивана милость миру дана: голодного накормил – больше жита намолотил!» и др.» [12, с. 296]. На Спасо-Преображенье (19 августа) было принято
одаривать бедных и нищих плодами: «На второй Спас и нищий яблочко
съест» [9, с. 151].
Итак, к XIX в. крестьянская религиозность выработала основные формы проявления повседневной молитвенно-духовной практики: соблюде148
ние постов, творение молитвы, душеполезное чтение и милостыня. В пределах каждой из них обнаруживается немало возможностей для проявления глубокого религиозного чувства, его закрепления в нормах повседневного поведения все новых и новых поколений.
Однако в случаях экстремальных ситуаций общественного и личного
характера повседневная духовная практика православного крестьянина
вновь и вновь постоянно и волнообразно возвращалась в Церковь и откатывалась от нее в благоприятные времена.
Источники и литература
1. Государственный архив Архангельской области (ГААО). Ф. 31. Оп. 1.
2. ГААО. Ф. 104. Оп. 2.
3. Громыко М.М. Круг чтения русских крестьян в конце XIX века //
В начале было слово. Л., 1991.
4. Домострой // Памятники литературы Древней Руси. Сер. XVI в. М.,
1985.
5. Камкин А.В. Православная Церковь на Севере России. Вологда, 1992.
6. Никон епископ Вологодский и Тотемский. Чем жива наша русская
православная душа. СПб., 1995.
7. Палладий (Шиман), игумен. О молитве // Журнал Московской патриархии. 1978. № 6.
8. Полное собрание творений св. Иоанна Златоуста. Т. 2. СПб., 1899.
9. Праздники и знаменательные даты православного и народного календаря. Жизнеописания святых, обычаи, гадания, поверья, приметы.
СПб., 1993.
10. Российский этнографический музей (Санкт-Петербург). Ф. 7. Оп. 1.
11. Тульцева Л.А. Традиционные верования, праздники и обряды русских крестьян. М., 1990.
12. Тульцева Л.А. Социально-нравственные аспекты земледельческой
обрядности // Русские народные традиции и современность. М., 1995.
13. Щепанская Т.Б. Кризисная сеть // Русский Север. СПб., 1995.
149
С.Н. Рудник
(Санкт-Петербург)
Первый призыв на военную службу на основе всесословной
воинской повинности (по материалам Санкт-Петербурга)
Важным достижением царствования Александра II стало введение
всесословной воинской повинности. Согласно ст. 87 Устава, утвержденного императором 1 января 1874 г., в Петербурге, а также еще в двенадцати
крупных городах России образовывались отдельные городские по воинской повинности присутствия. Такое присутствие было открыто в СанктПетербурге 5 марта 1874 г. в здании городской Думы. Первым председателем присутствия стал Городской Голова действительный статский советник Николай Иванович Погребов. В состав присутствия вошли: офицер
по назначению военного начальства полковник Н.А. Франк (в сентябре
1874 г. он был замещен майором К.А. Сапожниковым), чиновник по назначению начальника полиции майор П.И. Мерклинг и два члена городской управы, назначенные по выбору городской думы, – полковник генерального штаба В.Н. Лавров и полковник, флигель-адъютант, граф К.Н.
Ламздорф, который в том же году, по случаю увольнения в отпуск, также
замещен был князем Ф. М. Касаткиным-Ростовским. Кроме того, в состав
присутствия вошли два врача и военный приемщик полковник К.А. Вейс.
Делопроизводство по канцелярии присутствия возложено на редактора
«Известий Думы» В.К. Шелейховского.
Петербург был разделен на восемь призывных участков. Первый участок образовали Адмиралтейская и Казанская части, второй – Спасская
часть, третий – части Коломенская и Нарвская, четвертый – Московская,
пятый – Александро-Невская и Рождественская части, шестой – Литейная часть, седьмой – Васильевская и восьмой – Петербургская и Выборгская и к этому же участку присоединили население Охтинского пригорода. Согласно ст. 95 нового устава о воинской повинности, все молодые люди призывного возраста, которым в 1873 г. исполнилось 20 лет, «изъятые
от внесения в десятую народную перепись, а также вышедшие после ревизии из податного состояния» должны были приписаться к одному из призывных участков. В эту категорию лиц входили дворяне потомственные и
личные, государственные служащие, почетные граждане как потомственные, так и личные, учителя, дети христианских священнослужителей и
др. Призывник мог приписаться либо к тому призывному участку, в котором находилась недвижимая собственность, принадлежащая ему или его
родителям, либо по месту своего проживания. Лиц же податных сословий
150
(купцов, мещан, ремесленников, а также жителей охтинского пригорода)
по призывным участкам распределяли их сословные управы, на основе
ревизских сказок и семейных списков. Кроме того, устав обязывал всех
лиц «мужского пола, за исключением сельских податного состояния обывателей», в возрасте от 16 до 20 лет «получить свидетельство о приписке к
призывному участку» (ст. 97) [9, с. 358].
Поскольку дело было новое, то, прежде всего, присутствие предприняло меры для широкого оповещения населения. Объявления о приписке к участкам были опубликованы в газетах. В целях большей гарантии
уведомления лиц призывного возраста присутствие обратилось за содействием к петербургскому градоначальнику генерал-адьютанту Трепову,
который распорядился эти объявления разослать всем домовладельцам
столицы. Они, в свою очередь, должны были брать с призывников, проживавших в их домах, подписки о прочтении соответствующих объявлений [5, с. 6].
Первое время жители Петербурга не спешили проявлять свою гражданскую активность. Желающих приписаться к участкам было не много.
К 1 апреля в специальной книге присутствия значилось всего 26 фамилий. Интересно, что среди первых «приписных» были сыновья председателя комиссии для разработки устава всесословной воинской повинности генерала Ф.Л. Гейдена, петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова
(Федор и Дмитрий), граф Павел Павлович Шувалов (будущий генерал и
московский градоначальник) и дети других известных в столице людей.
Прием заявлений о приписке производился ежедневно с 13 до 15 часов, кроме субботы, воскресенья и праздничных дней. Заявления принимались не только непосредственно от лиц, подлежащих внесению в «приписную книгу», но и от их родителей и опекунов, а также от их доверенных лиц. При подаче прошений о приписке к призывному участку, как
правило, молодые люди заявляли о правах своих на льготы по семейному
положению и о правах на отсрочки по образованию для окончания курса в учебных заведениях. Правда, примерно треть из этого числа никаких документов, подтверждающих это право, не предоставили, и присутствию приходилось разыскивать их через адресный стол и вызывать повестками или с помощью полиции сообщать им о необходимости предоставления необходимых документов.
Многие лица податных сословий не знали всех деталей новых правил
приписки. Их «темнотой» пользовались ловкие адвокаты, которые, побросав свои обычные дела, принялись помогать купцам и мещанам правильно оформлять документы, надо полагать, дающие право на различные льготы или даже на освобождение от призыва. Как писали газеты,
151
адвокаты «обделывали» свои дела «по преимуществу в двух трактирах,
находящихся в окрестностях Гостиного и Апраксина дворов, в которых
они устроили нечто вроде клубов для ежедневных вечерних собраний и
ловли доверителей». По слухам, адвокаты – дельцы получали «солидные
куши». Не обходилось и без проделок с их стороны. Например, один адвокат «ухитрился взять с одного из апраксинских торговцев только на расходы по покупке гербовой бумаги для приписки 50 рублей» [8. 29 марта
(10 апреля)]. Подобным же промышляли и некоторые писари.
Вторым этапом призывной кампании стало составление призывных
списков – особой поименной ведомости всех тех из приписанных к призывным участкам лиц, которым в год призыва исполнялось 21 год. Вначале городское присутствие и сословные управы составили частные, по
сословиям, списки, а затем, свели их в один общий список. При этом те
молодые люди, которые или уже поступили на службу вольноопределяющимися или, находясь еще в учебных заведениях, заявили намерение отбыть воинскую повинность в качестве этих последних по окончании ими
образования, были записаны в особый дополнительный список В.
Приписную операцию предполагалось завершить к 1 июля 1874 г.
К назначенному сроку в общий призывной список было внесено 2013 человек. Дополнительный список В (вольноопределяющихся) состоял из
526 фамилий [5, с. 13]. Списки эти были выставлены в зале городской Думы на всеобщее обозрение для того, чтобы все желающие в течение двух
недель, с 5 по 20 июля, могли удостовериться в точности представленных
в них сведений. Тем лицам, которые пропустили срок приписки к призывным участкам, или обнаружили ошибки в списках, но опоздали об
этом заявить, дозволялось обращаться с соответствующими заявлениями в том только случае, если они могли «представить доказательства, что
причиною пропуска ими срока были особенные и вполне заслуживающие
уважения обстоятельства». Городское присутствие предупредило молодых людей, достигших призывного возраста (т. е. родившихся в 1853 году), но по каким-либо причинам не внесенным в призывные списки, что
если они не заявят «о том до дня вынимания жребия» их сверстниками,
то, согласно 158 статьи устава, они будут лишены права на жребий и, если
окажутся годными к службе, «отдадутся в оную». Кроме того, на «уклонистов» от службы налагался штраф не свыше ста рублей. Те же из них, кто
оказывался неспособными к службе, подвергались «заключению в тюрьме гражданского ведомства на время от двух до четырех месяцев или аресту» на срок не более трех месяцев [9, с. 362, 370, 378; 1. 5 июля].
Принимая во внимание и новизну дела, и то обстоятельство, что в самом присутствии некоторое время не все было готово к приему призыв152
ников, Петербургское городское по воинской повинности присутствие
решило не прибегать к карательным мерам. Оно допустило беспрепятственный прием новых заявлений от призывников не только до дня, но
и в самый день жеребьевки. Только тогда окончательно были составлены
призывные списки.
В дальнейшем в списки постоянно вносились исправления. Во-первых,
126 человек были исключены по возрасту, здоровью («калечеству»), из-за
переезда в другие города и уезды, из-за желания служить вольноопределяющимися и пр. причинам. Во-вторых, 19 человек включили в список
после того, как их возраст был определен по наружному виду, а 50 призывников подали заявления уже в день жеребьевки, и среди них были 18
человек, передумавших поступать на службу вольноопределяющимися и
пожелавших испытать судьбу, вынуть жребий. Наконец, еще 29 призывников явились в воинское присутствие – кто добровольно, кто под надзором полиции – уже после сдачи в войска новобранцев. Из них 8 человек
сразу сдали на службу без жеребьевки, как «уклонистов», поскольку они
не представили никаких уважительных причин в оправдание пропуска
ими всех установленных сроков приписки; остальным же дали возможность тянуть дополнительный жребий (159 ст. устава) [5, с. 15–16, 18].
Таким образом, в течение всего 1874 г. свой гражданский долг выполнили и приписались к призывным участкам 4379 человек. Из них окончательно в призывные списки было внесено 1978 молодых людей 1853 года
рождения, подлежавших призыву в 1874 году. В их числе представителей
сословий, изъятых от внесения в десятую народную перепись, было 906
человек, купцов – 108, мещан – 742, лиц ремесленного сословия – 112, обитателей охтинского пригорода (купцов и мещан) – 43. Кроме петербуржцев, 67 жителей из других регионов выразили желание приписаться к столичным участкам и призываться в Петербурге [5, с. 7, 19]. По разверстке
годового призыва из Петербурга в войска надлежало принять 351 человека. Следовательно, в армию предстояло забрать только пятую часть всех
призывников.
Итак, 1 ноября 1874 г. в 12 часов дня в большом зале Петербургской
городской думы начал производиться первый призыв на службу на основе всеобщей воинской повинности. По этому случаю газета «Русский
инвалид» сообщала своим читателям: «Важность предстоящего события,
а также и новизна привлекли в думу громадную толпу народа; публика
была самая разнообразная, были дамы, щегольски одетые мужчины, офицеры, воспитанники разных учебных заведений и характерные пальто петербургских цеховых. Вся эта толпа вела себя необыкновенно спокойно и
чинно» [7. 2 ноября]. Здесь же присутствовало и высокое начальство: пе153
тербургский градоначальник, генерал-адъютант Трепов и столичный губернатор, тайный советник Лутковский, начальник главного штаба, генерал-адъютант граф Гейден и начальник местных войск петербургского военного округа, генерал-лейтенант Каталей и другие. Через 20 минут прибыл главнокомандующий войсками гвардии и петербургского военного
округа Великий князь Николай Николаевич. После молебна, который отслужило духовенство Казанского собора, перед собравшейся публикой и
призывниками выступил губернатор Лутковский. Он, прежде всего, напомнил молодым людям 1-ю статью нового Устава, которая гласила: «Защита Престола и Отечества есть священная обязанность каждого русского подданного», а закончил свою речь старым русским изречением: «За
Богом молитва, а за Царем служба не пропадают».
В первый день призыва на службу брали молодых людей, проживающих во втором призывном участке Петербурга (Спасская часть). После
торжественной части члены присутствия заняли свои места за столом.
Здесь же находились военный приемщик лейб-гвардии Финляндского
полка полковник К.А. Вейс, два врача, а также по одному представителю от ремесленников, мещан и купцов. Поскольку публики было много,
вся она разместилась на скамьях, заняла место в проходах, а некоторые
устроились даже на подоконниках. Прежде чем приступить к жеребьевке,
члены присутствия проверили призывной список, после чего делопроизводитель присутствия В.К. Шелиховский публично зачитал его. Затем он
огласил список тех, кто имел право на льготу по семейному положению
(таких на участке оказалось 51 человек), а также список из 18 человек, получивших отсрочку для окончания учебных заведений. Для призывников
были установлены три разряда льгот по семейному положению. Первого
разряда – единственному сыну отца, не способного к труду или материвдовы, либо единственному брату – кормильцу «при одном или нескольких круглых сиротах», единственному внуку у бабки и деда, не имевших
способного к труду сына, а также единственному сыну в семье, даже если его отец способен к труду. Второго разряда – единственного способному к труду сыну при отце, также способном к труду, и братьях моложе 18
лет. Льготу третьего разряда – непосредственно следующим по возрасту
за братом, находившимся на действительной службе или умершим во время её прохождения [9, с. 345].
После оглашения списков председатель присутствия предоставил слово тем новобранцам, которые имели какие-либо возражения. Таких оказалось 15 человек. Все их заявления были выслушаны, но только в одном
случае присутствие признало претензию справедливой: в списке ошибочно оказалась фамилия человека, родившегося в 1852 г. и, следовательно,
154
он не подлежал призыву. Его имя тут же вычеркнули из списка, и председатель присутствия объявил, что второй участок состоит из 174 человек,
но на службу будет призвано только 30 человек.
После проверки списков члены присутствия приступили к процедуре
жеребьевки. Она была очень важным мероприятием. В мирное время потребность в солдатах была значительно меньше числа призывников, поэтому поступление на службу производилось по жребию. Все, у кого не
было льгот по семейному положению, признанные здоровыми и годными
в войска, должны были призываться в армию в порядке вынутых номеров
жребия. Если тех, у кого не было льгот, не хватало для выполнения плана
призыва, устанавливавшегося для каждого округа, по жребию призывались льготники третьего разряда, а при их нехватке – второго разряда.
Тех, у кого была льгота первого разряда, могли призвать только по особому высочайшему повелению.
Сама процедура жеребьевки, или тиража, проходила следующим образом. Вначале председатель громко пересчитал прономерованные билеты,
затем трижды предложил кому-либо из призывников пересчитать билеты
еще раз, но желающих не нашлось, из толпы раздались голоса: «не надо»,
«верим». Прежде чем высыпать билеты в колесо, бросили жребий, который определил очередность жеребьевки по сословиям. В итоге первыми
тянули жребий мещане, вторыми – лица, не внесенные в десятую народную перепись, затем – ремесленники, и последними шли к колесу представители купеческого сословия. Само «колесо для жеребьевых нумеров»
находилось перед столом членов присутствия и рядом с ним, видимо для
того, чтобы предотвратить жульничество, стояли член воинского присутствия князь Касаткин-Ростовский и депутат от сословия. Первым к лотерейному колесу вызвали мещанина Николая Федорова Волкова, который,
однако, не появился и, согласно установленному порядку, жребий за него
вытянул депутат от мещан Полозов [7. 2 ноября]. Позже выяснилось, что
Волков находился в зале, но в ту минуту, когда произнесли его фамилию,
«с ним сделалось дурно» [8. 5(17) ноября]. Между тем, его билет оказался
с номером 154, и такой жребий фактически гарантировал ему освобождение от службы. Вся процедура жеребьевки заняла около четырех часов и
закончилась в 18 часов.
На следующий день в городской Думе проходило медицинское освидетельствование молодых людей и их окончательный прием на службу.
Вновь были приглашены все желающие, вновь в зале было много публики,
но на сей раз во время медицинского осмотра присутствовали одни мужчины. Было здесь и высокое начальство. Член присутствия майор П.И.
Мерклинг вызывал молодых людей по порядку номеров, вынутых ими
155
при жеребьевке. Перед столом присутствия стояла мерка для определения роста, которую прислали из Главного штаба военного министерства.
По уставу наименьший рост новобранца определялся в два аршина и два
с половиной вершка (т.е. чуть более 153 см). Первым был вызван мещанин Петр Аникин, который оказался ростом 165,55 см. И хотя он имел «не
вполне здоровую грудь», тем не менее, его призвали в армию на нестроевую должность. Под номером 7 шел сын губернского секретаря Федор
Тарасов, коренастый юноша, ростом 170 см, который в прежние времена по закону не подлежал бы рекрутской повинности. Когда председатель
«объявил ему, что он годен и принят на службу», Тарасов «громко и весело ответил «слава Богу», и пошел записывать свой адрес». И так проверяли каждого призывника. 23 человека не явились в тот день к освидетельствованию, из них большинство принадлежало к мещанскому сословию.
Тридцатый новобранец из числа принятых в армию, шел под номером 90
общего списка. Два купеческих сына (Власов Павел и Лукин Петр) представили присутствию зачетные квитанции и, таким образом, освобождались от службы.
В 17 часов все закончилось: призванные в армию новобранцы были
приведены к присяге и временно распущены по домам. В соответствии
с новым уставом и согласно циркуляру министра внутренних дел от
21 октября за № 98, каждый из них получил временный вид на жительство
и указание явиться к воинскому начальнику не позже 7 декабря. Услышав такое объявление председателя присутствия, многочисленные зрители изумились «подобной свободе», и вспомнили времена рекрутчины,
«когда принятых на службу немедленно окружали стражей и отводили
в казармы» [7. 3 ноября; 8. 3(15 ноября)]. Все остальные призывники, участвовавшие в жеребьевке, но на службу не попавшие, получили особые
свидетельства: признанные неспособными к службе – бессрочные свидетельства об освобождении от службы навсегда; зачисленные в ратники
ополчения – свидетельства с обозначением на них номеров жребия, и, наконец, лица, получившие отсрочку от службы – временные, с обозначением причин отсрочки.
В таком точно же порядке брали на службу молодых людей и на других
призывных участках столицы. Окончательная сдача причитавшихся по
губернской разверстке новобранцев от населения Петербурга последовала
28 ноября т. е. значительно раньше того срока (15 декабря), который определен был в 14 ст. устава. На производство набора новобранцев в каждом
участке, кроме первого, ушло по два дня. Поскольку первый участок (Адмиралтейская и Казанская части) оказался самым многочисленным, то
призыв в нем продолжался четыре дня. Многочисленность участка объ156
ясняется тем обстоятельством, что к здешним мещанскому и ремесленному сословиям было приписано до 300 питомцев Воспитательного дома, находившегося в Казанской части столицы [8. 27 ноября (8 декабря)].
В призывном списке участка было 561 человек, по разверстке в войска призывали 101 лицо. Опыт первых лет призывов показал, что в первом участке около 2/3 лиц после проведения жеребьевки освобождались
от службы и зачислялись в ополчение. В дальнейшем некоторые молодые
люди шли на хитрость, дабы избежать призыва: они «временно поселялись в районе этих, так сказать, привилегированных участков, в которых
представлялось много шансов быть освобожденными» [4, с. 5].
Другие призывные участки Петербурга также имели свои особенности. Самый малочисленный из всех участков был второй, в состав которого входила Спасская часть. Наиболее богатая и аристократическая призывная публика проживала в первом и шестом (Литейная часть) участках столицы. Наибольшее число «забракованных» по здоровью – «малосилию, анемии, плохому питанию и неудовлетворительному развитию
организма» – выпало на Охтинский пригород, приписанный к восьмому
участку [8. 29 ноября (11 декабря)].
Кстати, по итогам медицинского осмотра врачи признали не способными к службе 106 чел. В своем итоговом отчете о призыве члены присутствия отмечали хилость населения столицы, почти половина «забракованных» призывников оказались неспособными к службе по причине
«слабости груди, бугорчатки и катара дыхательных органов». Ниже минимального роста оказались 12 призывников, а большинство поступивших
на службу новобранцев имело рост 2 аршина 6 вершков, т. е. примерно 169
см. [5, с. 44, 51, 54].
После приема основной массы новобранцев городское воинское присутствие продолжило свою работу, главным образом с теми, кто не явился к жеребьевке и освидетельствованию. Таких было не мало, особенно
в первые дни. Достаточно сказать, что из 1978 человек, призванных к жеребьевке, не явилось 526, и за них тянули жребий члены присутствия или
сословные старшины [5, с. 33]. Однако среди них были как сознательные
«уклонисты» от армии, так и неграмотные люди, не знавшие своих обязанностей и прав. Больше всего призывников не явилось в 1-м участке
(Адмиралтейская и Казанская части) – 55 чел., меньше всего в 5-м участке
(Александро-Невская и Рождественская части) – 17. Из сословий больше
всех тех, кто проигнорировал жеребьевку, было среди мещан (38%). Но не
следует думать, что это сословие было самым несознательным. В призывных списках мещан значилось много безвестно отсутствующих, вследствие чего мещанская управа не имела возможности своевременно пред157
упредить свою молодежь об исполнении лежащей на них повинности [5,
с. 35, 38].
После каждого осмотра и приема новобранцев присутствие сообщало градоначальнику поименные списки не явившихся для того, чтобы
их имена были преданы огласке и опубликованы в «Ведомостях градоначальства и полиции». Кроме того, принимались меры для розыска «уклонистов». Поэтому почти ежедневно до 15 января (день, когда присутствие
завершило отчет о своей деятельности) в присутствие приходили молодые люди призывного возраста, кто добровольно, а кто под конвоем полиции. Всего явилось 226 человек, из них на службу было принято 68. Их
обменяли на тех новобранцев, которые вытянув более высокий номер
жребия, тем не менее, из-за отсутствия прогульщиков вынуждены были
пойти служить. И все-таки, по данным присутствия 113 человек так и не
исполнили свой гражданский долг [2. 18(30) декабря; 5, с. 38, 40].
Приведем некоторую статистику первого призыва. В войска было принято 329 человек. Из них способных к строевой службе было 314, к нестроевой – 15, зачтено 22 квитанции. Среди зачисленных в войска новобранцев было 10 дворян, потомственных и личных, 25 человек состояло
на государственной службе, почетных граждан потомственных и личных
было 8, прочих лиц, изъятых от народной переписи – 108, купцов – 13, мещан – 132, цеховых – 14, из охтинского пригорода – 9. Десять новобранцев
были переписаны из других городов и уездов. Русских было 315, немцев –
8, поляков – 4, евреев – 2.
Некоторые особенности призыва вытекали из особенностей населения Петербурга. Так, среди призванных на службу в Петербурге новобранцев, только пять были женатыми и считались «одиночками» (семья
«одиночки» состояла только из него самого – кормильца, жены и детей).
Для сравнения – по всей России треть всех новобранцев, призванных
в войска в 1874 г., были женатыми, и среди них многие являлись такими «одиночками», лишенными каких-либо льгот по семейному положению. После окончания призыва из многих мест России в Петербург пошли жалобы от родителей и жен «одиночек», лишившихся единственного
кормильца.
Только семь петербургских новобранцев были полностью неграмотными, 106 человек считались полуграмотными (т. е. умели только читать),
остальные умели читать и писать. По всей России неграмотных молодых
солдат было 78,6%. 55 новобранцев из Петербурга закончили учебные заведения и, следовательно, имели право на сокращенные сроки службы.
По всей России такое право получили 1641 человек (1,1% призванных).
Заслуживает также внимание тот факт, что никто из 569 призывников,
158
имевших право на льготы всех трех разрядов, не был призван на действительную службу в армию [3, с. 114, 116; 5, с. 40–41; 6, л. 140–144]. Наконец,
именно в столице во всей полноте проявились такие преимущества нового устава от 1 января 1874 г., как демократичность и всесословность. Не
трудно заметить, что при прежних рекрутских порядках около половины
новобранцев 1874 г. были бы освобождены от службы, и основная тяжесть
воинской повинности легла бы вновь на податное население.
Каких-либо сцен отчаяния, глубокой скорби, характерных для прежней рекрутчины, замечено не было. Зафиксированы случаи, когда призывники, не найдя себя в первоначальных списках, заявляли желание
быть приписанными к участкам и тянуть жребий. Были и такие, кто имел
все шансы не попасть в войска, и, тем не менее, заявляли о своем желании
служить в армии. Например, два призывника, один из которых находился под покровительством Комитета о нищих, а другой, «по званию дворянин, а по профессии – нечто вроде бродяги», признались, «что на поступление в ряды армии они смотрят как на средство вырваться из своего
тяжкого материального положения» [8. 29 ноября (11 декабря)].
Со стороны городского присутствия по воинской повинности сделано было все возможное, чтобы заслужить доверие населения. Свидетельством тому является тот факт, что только на одном призывном участке нашлись недовольные действиями присутствия. Было подано всего две жалобы, и обе признаны неуважительными. Не зафиксировано и каких-либо случаев махинаций со стороны врачей, других должностных лиц, попыток дать взятку со стороны родителей призывников. В Петербурге все
заинтересованные лица внимательно следили за исполнением законности
и порядка, чего не скажешь о глубинке, где подобные факты встречаются
практически в каждой губернии. Сами члены присутствия, как говорится, трудились не покладая рук: рабочий день в городской думе они начинались в 10 часов утра и заканчивали, как правило, в 19–20 часов вечера.
Кроме того, в так называемое неприсутственное время им приходилось
вести обширную переписку по призывному набору.
Источники и литература
1. Ведомости СПб Градоначальства и СПб городской полиции. 1874.
2. Голос. 1874.
3. Извлечение из отчетов по исполнению воинской повинности С.Петербургским столичным населением. 1874–1879 годы. СПб., 1880.
4. Обзор двадцатипятилетней деятельности С.-Петербургского городского по воинской повинности присутствия 1874–1898 гг. СПб., 1899.
159
5. Первый призыв к воинской повинности в новом порядке в С.Петербурге. Отчет С.-Петербургского Городского Присутствия за 1874 год.
СПб., 1875.
6. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1246.
Оп. 1. Д. 36.
7. Русский инвалид. 1874.
8. Санкт-Петербургские ведомости. 1874.
9. Устав о воинской повинности Высочайше утвержденный 1 января
1874 года // Реформы Александра II. М., 1998.
А.И. Лейберов
(Санкт-Петербург)
Студенчество Петрограда в период Первой мировой войны:
место в социуме, политические приоритеты, настроения
История студенческого движения в дореволюционной России, его мотивации, генезис и итог представляются чрезвычайно актуальной и поучительной темой в общественно-политической обстановке сегодняшнего дня. Как известно, история учит тому, что она ничему не учит. Однако осознание уроков прошлого помогло бы правящим элитам и обществу
в целом уберечься от повторения ошибок, влекущих за собой необратимые последствия.
В 1914 г. Санкт-Петербург был крупнейшим педагогическим и научно-методическим центром России по подготовке квалифицированных
кадров для науки, промышленности, финансовой системы, управления,
транспорта, медицины, народного просвещения, армии, культуры и т.д.
В 1913–1914 учебном году в 60 государственных и частных высших учебных заведениях столицы насчитывалось около 40 тыс. студентов. За 2,5
года войны количество студентов сократилось приблизительно до 36 тыс.,
т.е. на 10% [10, с. 560–562; 6, с. 13]. Сокращение численности студентов было вызвано военными мобилизациями и резким ухудшением материального положения.
С началом войны все столичное студенчество находилось на каникулярном положении и не подлежало мобилизации. В армию пошли лишь
добровольцы. Первые мобилизации студентов в действующую армию,
военные училища, госпитали и т.д. начались с 1 декабря 1914 года. С первых месяцев ведения боевых действий в российской армии обнаружилась острая нехватка младшего офицерского состава. По мнению руководителей Военного министерства, студенты и должны были пополнить
160
ряды офицерского корпуса, для чего была создана сеть военных училищ для подготовки из числа студентов офицерских кадров. Военный
министр А.А. Поливанов, излагая свой план использования студентов
в военных нуждах, в письме председателю Совета министров И.Л. Горемыкину, указывал на то, что «в настоящее время воспитанники вузов являются обширным резервом для военного ведомства…», он предупреждал против немедленного призыва в войска студентов, так как
это лишило бы военное ведомство необходимых резервов для пополнения военных училищ, а также могло вызвать «нежелательное неудовольствие населения» [20, д. 199, л. 22]. Чем большими становились потери России в войне, тем активнее власти призывали студентов в армию.
В правительстве рассматривался вопрос об отмене отсрочек от призыва
студентов старших курсов.
В январе 1916 г. власти отменили отсрочки от призыва в армию, которыми пользовались студенты младших курсов. В Петроградском университете в армию попадало более половины ежегодного приема студентов, в Академии художеств мобилизации сократили число учащихся
вдвое [4, с. 243–244]. Мобилизация студентов в армию характеризовалась
этническим неравенством: так, русские студенты призывались в армию
для замещения офицерских должностей, в то время как евреи и инородцы призывались в качестве низших чинов. Подобная дискриминация не
раз вызывала в годы войны резкое недовольство студентов, выливавшееся в сходки, забастовки и демонстрации.
Нехватка квалифицированных военных специалистов вынуждала
власти спешить с подготовкой студентов, обучавшихся дефицитным военным специальностям. В сентябре 1914 г. в Политехническом институте открылись курсы для подготовки военных летчиков и мотористов. На
курсах обучались не только армейские офицеры, но и студенты. В 1916 г.
при электромеханическом отделении того же института были созданы
6-недельные курсы для подготовки радиотелеграфных техников для работы в портах и на судах. В ноябре 1916 г. при кораблестроительном отделении Политехнического института начали работать курсы по ускоренной подготовке прапорщиков, со сроком обучения 4 месяца [12, с. 80].
Подобные курсы и военная подготовка студентов были организованы
и в других вузах. В августе 1915 г. Министерство народного просвещения
выпустило циркуляр об ускоренной подготовке врачей. Студенты–медики проходили курс военной медицины по сокращенной программе и
могли получать выпускные свидетельства без экзаменов. В декабре 1915 г.
впервые за годы войны был проведен ускоренный выпуск студентов Института путей сообщения [4, с. 244].
161
Следует отметить, что мобилизации в армию, отсев студентов из-за
тяжелого материального положения и неспособности платить за учебу, а
также начавшийся с конца 1914 г. приток в Петроград студентов высших
учебных заведений, эвакуированных из зоны военных действий – Польши, Прибалтики (им было разрешено продолжить учебу в петроградских
вузах), существенно нарушали ход учебного процесса. В Министерстве
народного просвещения даже родилась идея о приеме в высшие учебные
заведения лиц, освобожденных от службы в армии.
Первая мировая война резко ухудшила материальное положение студентов высших учебных заведений Петрограда. В докладе Департамента
народного просвещения графу П.Н. Игнатьеву в октябре 1915 г. говорилось: «Одной из отрицательных сторон академической жизни высших
учебных заведений, затрагивающей интересы общественно-государственного порядка, – является вопрос о материальной необеспеченности
значительной части студенчества. История студенческой нужды так же
стара, как и самих учебных заведений. Новым в ней является острота ее,
создавшаяся в связи с гигантским вздорожанием жизни и широта ее, возникшая вследствие чрезмерного наплыва учащихся в высшие учебные заведения. Та и другая низводят студенчество в настоящее время на степень
чуть ли не пролетариата и заставляют его обращаться к различным видам
самого черного физического труда. Такое положение вещей не могло не
отразиться вредно на прямых задачах студенчества, заставляя его в лучшем случае удлинять срок пребывания в учебном заведении, в худшем
же лишая его совершенно возможности окончить последнее» [19, д. 339,
л. 23–23 об.]. По данным Министерства просвещения, в 1915 г. за невзнос
платы за учебу из 9 университетов страны было уволено 1919 студентов
или 7% всего состава учащихся в университетах, а из 5 высших технических учебных заведений – 548 или 9% их состава [19, д. 339, л. 23–23 об.].
В протоколе экстренного заседания Совета профессоров Петроградского политехнического института от 8 февраля 1917 г. говорилось:
«… число лиц, оканчивающих высшие учебные заведения, весьма незначительно в сравнении с числом поступающих в эти учебные заведения
лиц… Необходимы серьезные меры для оказания помощи неимущим студентам, которые теперь постоянно отвлекаются заработком. Необходимо
учреждение особого банка для выдачи неимущим студентам ссуд.… Никакое сокращение [учебных] программ не поможет, если такие меры не
будут приняты» [15, д. 4, л. 140 об.]. По подсчетам Министерства народного просвещения, для помощи нуждающимся студентам в конце 1916 – начале 1917 гг. требовалось выделить не менее 200 тысяч рублей [21, д. 161, л.
66 об.]. Но таких средств в казне в военное время не нашлось.
162
Следует отметить, что и в довоенные годы материальное положение
петербургского студенчества было тяжелым. В 1912 г. в среде студентов
Петербурга была распространена социологическая анкета с целью определения «душевного настроения», причин, вызывающих разочарованность и пессимизм учащейся молодежи. Данные опроса показали, что
«наибольший процент разочарованности (в себе, в жизни, в людях, в идеалах истины, добра и справедливости, в красоте) дают женские учебные
заведения 48,5%, наименьший технические и специальные – 38,6%» [13, с.
118].
Более высокий уровень «разочарованности» учащихся высших женских учебных заведений по сравнению с мужскими объясняется неравноправным положением женщин в старой России. В отношении курсисток
проводилась явная дискриминация: им было сложнее поступить в вуз,
устроиться на работу по специальности после окончания учебы, чем студентам-мужчинам. Женский труд (даже в качестве домашнего учителя
или репетитора) оплачивался ниже, чем мужской, и т.д. Бывшая курсистка К. Майстрах вспоминала: «Права женщин-курсисток не защищались
законом. Замужняя женщина могла поступить на курсы лишь с согласия
мужа, и муж волен был взять ее с курсов обратно. Для евреек существовала 3-процентная норма. Унижение человеческой личности доходило иногда до того, что курсистки-еврейки должны были получать «желтые билеты», чтобы жить в столице. Правительство разрешало жить в столице
проституткам без различия национальностей, но не еврейкам-студенткам» [16, с. 37].
Мировая война, вызванные ею экономические трудности, рост цен на
продукты питания и предметы первой необходимости, спекуляция резко ухудшили и без того тяжелое материальное положение петроградских
студентов. 8 марта 1916 г. на имя министра народного просвещения поступило письмо от группы родителей студентов, обучавшихся в Петрограде
и Москве. В письме говорилось: «… о бедной учащейся молодежи высших
учебных заведений нет никому дела, никто не обращает внимания на их
жизнь в столицах при теперешнем положении, и как вся эта дороговизна
отразилась на них… Они приезжая в столицу, попадают в руки хищников, которые обирают их в буквальном смысле: нанять комнату за 20 руб.
нет никакой возможности, да и не найдешь во всем Петрограде. Цены такие – 35–40–45–50 руб. и дороже. Мыслимо-ли учащимся платить такие
суммы, если у них в большинстве не бывает в таком объеме месячного
содержания, получаемого из дома?... Живут большинство впроголодь, потому что, все что имеют отдают за комнату, а на обед не остается ничего»
[19, д. 455, л. 36–37 об.].
163
С письмом родителей перекликается «крик души» студента Технологического института: «Я не говорю про богатство, нет, – его мне не нужно,
но я хотел бы хоть год пожить, не имея этих несчастных десятирублевых
уроков, выслушивать недовольство тобою и твоими учениками абсолютно каждый день и так уже шесть лет. Порою до боли хочется пойти в театр,
но это удовольствие я себе доставляю не более двух раз в год» [13, с. 94].
Испытывая нужду и материальные лишения, вынужденные браться за
любую работу, дававшую минимальный заработок, студенты часто болели. В отчете врача Санкт-Петербургского университета за 1913 г. приводятся данные, из которых следует, что в отчетном году при общем числе
7608 студентов, было зарегистрировано 5970 заболеваний и 11864 посещений врача; в 1915 г. на 7780 студентов приходилось 3131 случая заболеваний и 12397 посещений врача; за весеннее полугодие 1916 г. на 5964 студента приходилось 2911 заболеваний и 15297 посещений врача, т.е. в течение
этих лет каждый второй студент ежегодно болел и каждому приходилось
по 2–3 раза в год посещать врача [7, с. 412; 8, с. 299; 9, с. 207]. В других столичных вузах было или подобное положение, или еще хуже.
Высокой для студентов была плата за обучение, причем освобождалось от нее ничтожное число студентов. Стипендиальный фонд был также очень невелик. В 1913 г. в Технологическом институте из 2276 студентов стипендию получали 105 чел., 83 студента получали пособия благотворительных фондов и 100 чел. стипендию не получали, но были освобождены от платы за обучение, т.е. только 12% всех учащихся института
пользовались материальной поддержкой [18, д. 73, л. 4 об.]. В бюджете Петроградского университета на 1915–1916 учебный год на стипендии и пособия было выделено 12,8% [11, с. 15].
Тяжелое материальное положение, ухудшившееся с началом войны,
мобилизации в армию, произвол властей и администрации вузов, которые преследовали все прогрессивные начинания учащейся молодежи, пытались искусственно вызвать застой в общественной жизни высших учебных заведений – все это способствовало революционизированию студенчества, толкало его на борьбу против войны, за свержение царского режима.
Уже упоминавшийся социолог Е.П. Радин в своем довоенном исследовании настроений учащейся молодежи пришел к следующим выводам:
«Общественные тенденции русской молодежи находят себе выражение
в том, что учащаяся молодежь не остается в роли безучастного зрителя,
а дарит свои симпатии общественным деятелям. Мы старались уловить
этот интерес к общественности на сочувствии партиям. Оказалось, что
беспартийных [студентов] – 17%, индифферентов – 9,5%. Только послед164
них мы можем обозначить, как безучастно относящихся к политической
жизни страны. Все остальные, за исключением беспартийных, распределяют свои симпатии между левыми партиями – 68,7%, и правыми – 4,7%»
[13, с. 60].
С выводами, сделанными автором общестуденческой анкеты о политических симпатиях учащейся молодежи, перекликается статья, опубликованная в газете «Студенческие годы»: «Дифференциация русского общества усиленным темпом пошла после 1905–1906 гг., когда каждая
сословная и классовая группа должна была стать в ясные определенные
отношения к совершавшимся в то время событиям.… В студенческой
среде произошла такая же дифференциация; студенчество, хотя и условно, можно разбить тоже на три основные группы: «академисты-черносотенцы», просто академисты (отпрыски либеральной буржуазии), т.е. люди, жаждущие науки без политики и «справа», и «слева» и мечтающие о
служении отечеству, и, наконец, … группа, хранящая старые традиции, –
«неспокойный элемент» [17].
К началу Первой мировой войны в расстановке политических сил внутри студенчества произошел ряд изменений. Сторонники «чистого» академического движения объединились с реакционной, черносотенной частью студенчества; сторонники либеральной – кадетской партии не были
особенно популярны в студенческой среде; социалисты-революционеры
переживали сложный период раскола на сторонников (правых) и противников (левых) войны; социал-демократы также были разделены на два лагеря – большевистский и меньшевистский. Таким образом, картина политической дифференциации учащейся молодежи выглядела, примерно,
так: крайнее правое крыло российского студенчества заняли сторонники
монархической черносотенной организации – академической корпорации, которая ставила своей основной задачей превращение высших учебных заведений в «храмы чистой науки», чуждые политической борьбы.
Для осуществления своих планов академисты не брезговали никакими
средствами, в том числе предательством, срывом стачек, демонстраций
и т.д. К правому крылу примыкали члены октябристской партии (среди
студентов их было немного). К политическому центру относились члены
группировок кадетской партии и представители меньшевиков-ликвидаторов, оборонцев, правых эсеров. Левое крыло студенческого движения
составляли меньшевики-интернационалисты, межрайонцы, эсеры-интернационалисты, анархисты. Особое место здесь занимали студентыбольшевики – представители самой эффективно работавшей и популярной в студенческой среде политической организации. В период Первой
мировой войны значительная часть студентов Петрограда находилась
165
под влиянием большевистской пропаганды и участвовала в общественном движении поддерживая большевистские лозунги.
Рассмотрим подробнее политические группировки, на которые разделились студенты высших учебных заведений Петрограда.
Как уже отмечалось, на крайне правом крыле политизированного студенчества находилась Академическая корпорация. Это порождение крайне реакционных сил возникло в 1908 г. для срыва общестуденческой забастовки. Академисты, выступившие под лозунгом «высшая школа не для
революционной политики, а для науки и Отечества», действовали такими
подлыми методами (выдавали полиции своих товарищей – участников
политических сходок), что вызвали презрение не только в студенческой
среде, но и у либеральной профессуры. После первого же их выступления от академистов отвернулись все честные студенты и преподаватели,
и корпорации пришел бы конец, если бы не помощь националистической
организации «Союз Михаила Архангела» и ее руководителя В.М. Пуришкевича. Академисты были поддержаны материально и морально. На деньги «Союза» были открыты клубы академической корпорации, она наладила выпуск своего печатного органа – газеты «Вестник студенческой жизни». Академисты «честно» отрабатывали отпускаемые им средства – предательством они пытались противостоять нараставшей оппозиционной
политической активности своих товарищей. Академическая корпорация
пользовалась поддержкой на самом высоком уровне, ее руководители
удостаивались аудиенций у Николая II, великих князей, П.А. Столыпина и др. Академисты активно использовали эту поддержку. Когда летом
1913 г. на практике студентов Лесного института в Лисинском лесничестве академист Киселевич застрелил из револьвера студента Каменнова,
царский суд, несмотря на протесты общественности, вынес убийце оправдательный приговор. Только мощная волна студенческих выступлений
помешала Киселевичу восстановиться в институте [14, д. 9, л. 14–14 об.].
Несмотря на поддержку и привилегии, численность академической
корпорации была небольшой. Перед началом Первой мировой войны академические организации действовали в университете – 137 чел., в Политехническом институте – 250, в Институте инженеров путей сообщения –
75, в Лесном институте – 52, в Горном институте – 48, в Электротехническом институте – 16 чел. [14, д. 9, л. 7–14 об.].
В петроградских высших учебных заведениях преобладали выходцы
из привилегированных сословий российского общества. Особым влиянием среди них пользовались партии кадетов и октябристов.
Один из руководителей петроградской молодежной организации кадетской партии Дм. Мейснер писал в своих мемуарах о январско-фев166
ральских днях 1917 г.: «Когда же в эти бушующие месяцы революции ясно
выкристаллизировались, сложились, оформились и выстроились основные политические силы того времени, я без долгих колебаний сразу же
примкнул к молодежи, сгруппировавшейся вокруг главной либеральнобуржуазной партии тогдашней России – конституционно-демократической.… Тогда кадеты – партия народной свободы – были основной силой
русской либеральной буржуазии и примыкавшей к ней части интеллигенции» [5, с. 27].
Студенческие организации кадетской партии перед событиями февраля 1917 г. не были многочисленными. Так, по данным С.И. Петриковского
(Москва) кадетская группа в университете не превышала 30–40 человек.
О задачах, которые ставили перед собой члены студенческих кадетских
организаций, свидетельствует перлюстрированное охранкой письмо одного из членов университетской кадетской группы, в котором говорилось:
«Начну с того, что меня особенно нервирует, та бесцеремонная слежка,
которая длится более недели.… Меня возмущает более всего то, что следят за мною в то время, когда я езжу к Милюкову, или на заседание группы.… Чтобы обсудить методы борьбы с демонстрациями, забастовками и
т.д., чтобы организовать студенчество не для революции, а для эволюции,
для выработки миросозерцания, чуждого социализму» [1, д. 59, лит. Б, л.
26]. Подобная пассивная позиция в то динамичное время не прибавляла
популярности кадетским организациям в студенческой среде.
Более значительным влиянием среди студентов пользовались социалистические партии. По данным С.И. Петриковского, общая численность студенческих эсеро-меньшевистских партийных ячеек к началу 1917 г. достигала 250–300 человек. Эти группировки действовали в большинстве высших
учебных заведений Петрограда. Не связанные между собой организационно, они преследовали в годы Первой мировой войны примерно одни и те
же цели: выдвинув лозунг «классового мира» на период войны, они призывали молодежь поддерживать правительство в деле обороны страны, взамен требуя от властей незначительных уступок (амнистии политическим
заключенным, демократизации существовавших в России порядков и т.п.).
Эсеры и меньшевики, опасаясь нарастания революционного студенческого
движения, основную работу проводили в легальных студенческих организациях (кассах взаимопомощи, студенческих столовых, землячествах и т.д.)
и различных кружках, где занимались изучением теоретических вопросов
общественного движения, пренебрегая практической деятельностью. Их
организации имели несколько подпольных гектографов.
Самыми многочисленными, авторитетными и деятельными среди радикального студенчества были большевистские организации. В докладе
167
начальника Петроградского охранного отделения директору департамента полиции от 21 октября 1916 г., озаглавленном «О современном настроении населения и деятельности политических организаций столицы», говорилось: «… Та систематическая агитация в пользу политического переворота, которую усиленно ведут … революционные… партии, не могла
конечно, не отразиться и на настроениях студенческой массы. И этот вопрос для большинства решается в том смысле, что переворот необходим
и неизбежен» [3, д. 167, ч. 57, л. 73]. Руководил революционной работой
в студенческой среде и координировал совместные действия студентов
разных вузов столицы Объединенный комитет социал-демократических
фракций высших учебных заведений Петрограда. Идеи большевиков и их
практическая деятельность были популярны среди петроградских студентов. Молодежь привлекал большевистский радикализм, ореол жертвенности и героизма этой партии, появившийся после жесткого антибольшевистского прессинга властей из-за их антивоенной позиции. Также следует отметить удачную тактику большевистских организаций, живо отзывавшихся на все общественно значимые события, происходившие
в России и за рубежом.
Следует отметить, что в годы Первой мировой войны студенческие
большевистские организации часто действовали совместно с меньшевистскими и эсеровскими студенческими ячейками (объединение происходило для организации сходок, демонстраций, совместного выпуска
прокламаций, для создания нелегальных типографий и т.д.). Тактика левого фронта расширяла социальную базу движения.
Помимо партийно-политических группировок, студенчество Петрограда объединялось вокруг беспартийных организаций. Сюда относятся
многочисленные землячества, научные кружки и общества, клубы, спортивные организации, общества взаимопомощи, студенческие столовые, кооперативы, библиотеки и т.д. Однако с нарастанием революционного кризиса беспартийные студенческие организации все чаще становились ареной ожесточенной политической борьбы. Представители различных партий выступали на собраниях землячеств, кружков, организаций и обществ,
стремились упрочить свое влияние в рядах будущей интеллигенции.
Осенью 1915 г. активизировалась деятельность студенческого «Красного креста» по оказанию помощи политическим ссыльным и заключенным. Для привлечения как можно большего числа студентов к работе был
расширен доступ беспартийных, но сочувствующих студентов к деятельности «Красного креста» [2, д. 167, ч. 57, л. 15 об.]. Был намечен следующий
план: в высших учебных заведениях организовались филиалы-секции
Общестуденческого Красного креста; организаторами филиалов явля168
лись представители партийных групп, но в них, по рекомендации членов
партии, полноправными участниками входили и беспартийные студенты.
Филиалы избирали из своей среды представителей, которые и составляли
Общестуденческий Красный крест. Партийная принадлежность представителя не была обязательной. Общестуденческий Красный крест выбирал одного общего казначея, у которого сосредоточивались все собранные
средства. Деньги расходовались лишь по постановлению собрания представителей [2, д. 167, ч. 57, л. 21 об. – 22]. Из отчета университетской организации «Красного креста» следует, что с 1 апреля по 1 октября 1915 г. в ее
кассу поступило от студентов 1050 руб. 89 коп.; из них было передано заключенным – 267 руб. 89 коп.; ссыльным – 378 руб.; высланным – 95 руб.;
на побеги – 100 руб.; на снабжение этапа в Сибирь – 25 руб. и т.д., а всего
было израсходовано 953 руб. 89 коп. [2, д. 65, ч. 57, л. 17].
Пройдя суровую школу испытаний и лишений в годы Первой мировой
войны, накопив опыт революционной борьбы, студенты превратились
в активную политическую силу, в полной мере проявившую себя в условиях начавшейся в 1917 году революции. Студентов и выпускников вузов
Петрограда можно было увидеть по обе стороны социально-политического раскола, произошедшего в России.
Источники и литература
1. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. ДП, ОО,
1914 г.
2. ГАРФ. Ф. ДП, ОО, 1915 г.
3. ГАРФ. Ф. ДП, ОО, 1916 г.
4. Купайгородская А.П. Петроградское студенчество и Октябрь // Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. М., 1980.
5. Мейснер Д. Миражи и действительность. Записки эмигранта. М.,
1966.
6. Октябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый год в Петрограде. Кн. 1. Л., 1967.
7. Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1913 год. СПб., 1914.
8. Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1915 год. СПб., 1916.
9. Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за весеннее полугодие 1916 года. СПб., 1916.
10. Очерки истории Ленинграда. Т. 3. М.-Л., 1956.
11. Очерки по истории Ленинградского университета. Т. 2. Л., 1968.
169
12. Потехин М.Н., Ильюшенко Т.А. Общественно-политическая жизнь
института в годы нового революционного подъема и Первой мировой войны // Ленинградский Политехнический институт им. М.И. Калинина.
История института. Труды ЛПИ. № 190. Л., 1957.
13. Радин Е.П. Душевное состояние современной учащейся молодежи
(По данным Петербургской общестуденческой анкеты 1912 года). СПб.,
1913.
14. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 25.
Оп. 5.
15. РГИА. Ф. 478. Оп. 26, 1917 г.
16. Советское студенчество. 1937. № 8.
17. Студенческие годы. 1913. № 1.
18. Центральный государственный исторический архив СанктПетербурга (ЦГИА СПб.). Ф. 733. Оп. 25.
19. ЦГИА СПб. Ф. 733. Оп. 156.
20. ЦГИА СПб. Ф. 733. Оп. 226.
21. ЦГИА СПб. Ф. 733. Оп. 266.
О.И. Зезегова
(г. Сыктывкар)
10 июня 1917 года: один день из повседневной жизни
российского общества (по дневникам В.В. Бирюковича)
В дневниковых записях историка Владимира Владимировича Бирюковича, сделанных в 1917–1924 гг., отражены разнообразные реалии социально-экономической, политической и культурной жизни нашей страны.
Выступая в качестве представителя корпорации интеллигентов, молодой
человек описывал свое повседневное существование, сопровождавшееся
лишениями, недоеданием, растерянностью. Факты общественной и личной жизни, отображенные на страницах дневника, пространственно локализованы в Петрограде, где разворачивались драматические события
1917 года.
В летний субботний день 10 июня 1917 г. В.В. Бирюковичем была сделана первая запись в дневнике. В этот день большевики планировали провести демонстрацию, но под давлением I Съезда Советов отменили ее. Незадолго до этого по Петрограду прошел слух о том, что официальные власти вызвали казаков для карательной экспедиции. Отзываясь на текущие
события, В.В. Бирюкович отмечал: «Ожидали кровавых столкновений на
улицах. Нужно заметить, что интеллигенция ожидала с некоторым зло170
радством – надеялись на короткую и окончательную расправу с рабочими низами, на которые стали уже смотреть с открытой ненавистью… Рабочий и солдат, взбунтовавшиеся рабы и хамы в глазах интеллигента, и
интеллигент, превратившийся в разъевшегося на народной крови хитрого буржуя в глазах рабочих и солдат, противостоят теперь уже почти как
открытые враги. Вот откуда жажда расправы у интеллигенции. Но она
[интеллигенция – О.З.] одновременно и хочет ее [расправы – О.З.] и боится. Кумир свергнут, свет правды, любви и истины не воссиял от народа.
Интеллигент «зажжет то, чему он поклонялся», но у него нет силы поклониться тому, что он сжигал, т.е. «царизму», «бюрократизму» и «буржуазности». Когда у него возникает мысль – расправа, возмездие – хорошо, ну
а что же дальше? Перед ним разверзнется тьма и лишь голос ума, который
с сердцем не в ладу нашептывает: «Дальше «царизм, бюрократизм и буржуазность». Интеллигент загоняет как можно глубже на дно души этот
зловещий голос и в пьяной растерянности и [с] недоумением шепчет: «Так
дальше быть не может, нужно возмездие, успокоение, но что дальше никто не знает, да, да, мы живем в страшное время и нельзя загадывать о будущем»» [1, л. 1 об.–2].
Важные события этого дня развернулись на даче Дурново, ставшей
штабом анархистов, и вошли впоследствии в историю как «конфликт изза дачи Дурново» [3]. Публицист Н.Н. Суханов отмечал: «Дачу эту они
[анархисты – О.З.] уже захватили давно и держали крепко. Это анархическое гнездо пользовалось в столице завидной популярностью и репутацией какого-то Брокена, Лысой Горы, где собирались нечистые силы,
справляли шабаш ведьмы, шли оргии, устраивались заговоры, вершились
темные – надо думать – кровавые дела» [5]. В свою очередь В.В. Бирюкович
пишет на страницах дневника: «И вот сего дня отправился в самое гнездо
всех волнений, – на дачу Дурново, с обитателями которой связано столько
ожиданий, опасений и вражды со стороны интеллигентного петроградского общества» [1, л. 4].
Находящаяся сегодня в упадке дача Дурново [2] так описана В.В. Бирюковичем: «Этот большой светло-зеленый дом с белыми колоннами, типа
старых барских усадебных дворцов давно уже бросился мне в глаза своим раритетным несоответствием с окружающими его заводскими зданиями, фабричными трубами и паровыми кранами1. Одинокий свидетель
прежней жизни, помнящий времена Екатерины и хранящий в себе частицу обаяния великой эпохи, осколок привольной, широкой и безмятежной
1
Вблизи дачи Дурново были построены заводы Металлический и Промет.
171
жизни екатерининского вельможи, он чужд своим громоздким, из камня
и железа построенным соседям, детям нашей индустриальной эпохи.
Теперь новая и чуждая ему жизнь захлестнула его: ни он, ни его прекрасный старый парк не избегли участи соприкосновения с чуждыми жителями чуждых ему дымных фабричных громад» [1, л. 4–4 об.].
Бирюкович, ожидавший увидеть бастующих рабочих, обнаруживает
иное зрелище: «Уже на далеком расстоянии от дачи набережная покрыта
народом, спешащим туда. Движутся целые семьи рабочих с маленькими
детьми, с грудными младенцами; помахивая тросточками, в круглых соломенных шляпах и отложных рубашках «апаш», целыми группами идут
молодые рабочие; взявшись за руки или под руки, обмахиваясь платочками, туда же направляются молодые, расфранченные по-праздничному работницы. По виду и по настроению толпа не отличается ничем от той, которую можно видеть каждый праздник на гуляниях в Петровском парке или
у народного дома. Подхожу к даче. Поражает, что у садовой калитки, через
которую беспрерывно вкатываются и выкатываются волны народа, нет ни
одного вооруженного сторожевого. Протискиваюсь в калитку: предо мной
небольшой садик со скудной растительностью, а дальше деревянная галерея и в ней дверь, через которую взад и вперед снуют посетители. Прохожу
через галерею и оказываюсь сразу в парке. Несколько шагов и большая площадка у здания, окруженная высокими деревьями» [1, л. 4 об.–5].
Взору В.В. Бирюковича открывается такая картина: «Площадка наполнена народом, слушают оратора. Становлюсь, всматриваюсь в оратора и
прислушиваюсь. Оратор, тщедушный рабочий с сутулой спиной, весь мокрый от поту, стал на ящики и, сгибаясь, то направо, то налево, говорит
тусклым и безразлично презрительным тоном о предательстве социалистов-министров, продавшихся буржуазии, о том, как надувают министры
народ, выпуская все новые и новые бумажки. Говорит неровно и сбивчиво, перескакивая с предмета на предмет. Он сам не может следить ни за
своим языком, ни за своей мыслью. Инстинктивная подозрительность и
недоверие простонародья к какой бы то ни было власти, слепая и веками
впитанная ненависть к богатым классам («кровью нашей живут») перемешалась в его голове с наскоро наслышанными и вычитанными понятиями о социализме, капитализме, экспроприации земель и т.д. Когда попадает в колею простонародного инстинкта, говорит ясно, находит подходящие грубые и хлесткие простонародные выражения, сам воодушевляется
и вызывает сочувствие слушателей. Пример. «Крестьянину все твердят:
ты подожди, милый, с землицей до учредилки1, она тебе землю даст. Она
1
172
Учредительное собрание.
тебе все укажет как и что, она тебя не обидит. А крестьянину, вишь ты,
земля нужна сейчас. Он отвечает министру: хорошо, подожду до учредилки, но и ты в том разе подожди с хлебом тоже до учредилки: хлеба-то я
тебе до учредилки не дам». Как только пускается в отвлеченные, чуждые
книжные рассуждения, пропадает вся и ясность, и язык, и воодушевление. Мысль и язык беспомощно путаются, сам он, сознавая свою беспомощность, говорит уныло, говорит о «бюрократизме», «аграрном вопросе» и говорит только потому, что и все другие ораторы об этом говорят, и
коли взялся быть оратором, то уж этого не минуешь, иначе, что за оратор.
«Noblesse oblige»1. Смотрю на публику. Слушают невнимательно. Переговариваются друг с другом и достаточно громко и лущат почти поголовно
семечки. Слышно беспрерывное потрескивание и сплевывание, а шелуха
лежит под ногами пустым слоем – прямо новый геологический слой революционной формации» [1, л. 5–6].
Не заинтересовавшись речью оратора, В.В. Бирюкович покидает многолюдную площадку и отправляется в глубь парка, славившегося своими
соловьями, и обустроенного в английском стиле, с прудом, извилистыми
дорожками, беседками и мостиками, многочисленной садовой скульптурой. Парк поразил его своей красотой: «Длинные, прямые, обставленные
высокими старыми липами и кленами аллеи под тенистым сводом густой
листвы, ясные зеленые поляны, покрытые цветами и окруженные березками с чистыми белыми стволами, – оазис радостной природы среди камня и железа фабрик. Посредине парка во всю его длину протекают, то разделяя и образуя островки, то соединяясь, узенькие канальчики; через эти
канальчики перекинуты легкие белые березовые мостики; островки, приподнятые насыпями и утыканные острыми камнями, должны, видимо,
изображать скалы. Все старинные барские затеи. От них веет романтикой английских парков, которые так прелестны своей наивной и милой
ложью и которыми я еще в детстве восхищался в Царском Селе. Но для
романтики необходима некоторая пустынность, придающая таинственность и томную меланхоличность всем этим вальтерскоттовским декорациям. А здесь, о боже, как хорошо, что я не чистый эстет, не участник
Мейерхольдовской студии, не сотрудник Аполлона 2, иначе я умер бы от
одного взгляда, здесь огромное общество и не бледных дам, и не мечтательных юношей со стихами Бодлера в голове, а наших русских «демократов»» [1, л. 6–6 об.].
1
2
Французская пословица: Дворянство налагает известные обязанности.
Сотрудник Аполлона – человек, занимающийся искусством.
173
В.В. Бирюковича, как мы видим, поражает несоответствие новой революционной России с духом и бытом России дворянской: «На солнечных полянах под тенью деревьев расположились семьи рабочих: мужья спят, подложив шляпы под голову и расстегнув жилеты, спят или болтают жены,
роются в разбросанных повсюду грязных бумагах и истоптанных папиросных коробках детишки, два солдата взобрались на каменную урну, один
играет на гармошке, другой сонливо посматривает и болтает ногами, ударяя каблуками сапог по животу, у поддерживающей снизу урны «каменной
нимфы». По избитым дорожкам с расползшимися вытоптанными краями
бесконечной вереницей шагают толпы демократов, подымая облака тяжелой серовато-желтой пыли. Двое мальчишек, перекликаясь звонкими голосами, в маленькой черной лодке, подгребая одним веслом, плывут по темной воде канальчика, то скрываясь за островком, то снова появляясь среди
прямых зеленых берегов. Одним словом, романтика погибла, оскорбленная
самыми ужасными диссонансами, но демократам это и в голову, конечно,
придти не может. Все чувствуют себя как дома и благоденствуют в жаркий
летний день, развлекаясь и наслаждаясь каждый на свой лад. Политика совсем на втором плане, она заслоняется этим кусочком природы, который,
как он ни мал и искусственен, таит в себе долю ее могущества и привлекательности. Все располагает отдаться простому и непобедимому влечению
к зелени, воздуху и солнцу, позабыв о том, что делается за спиной в гнезде
анархистов, разжигающих с [их – О.З.] слепой, животной, преступной злобой, выросшей из темных углов и щелей города, на мгновение утратившего
всю безраздельность власти над этими людьми» [1, л. 7–7 об.].
Как историка, Бирюковича, оказавшегося очевидцем разворачивающихся на его глазах событий, интересуют любые детали: «Я с любопытством вглядываюсь в лица и прислушиваюсь к разговорам. Ведь это те люди, которые, возможно, через несколько дней выйдут с оружием на улицы
города, это материал для разрушительных банд, появление которых все
предчувствуют и перед мыслью, о которых все тревожатся в моем кругу.
Что происходит в их душах? Но ни лица, ни разговоры не выдают никаких
интересных для меня душевных переживаний. Все обыденно, каждый инстинктивно и без всякой мысли наслаждается солнечным теплом, мягкой
травой, тенью, чистым воздухом, разговоры не выходят из круга мелких и
непонятных мне, случайному слушателю, интересов и забот. Может быть,
так же не рассуждая, так же по-животному, как эти люди теперь греются
подобно ящерицам на солнце, они вскоре возьмут вложенные им в руки
ружья и, отдавшись пассивно, всколыхнувшейся в душах рабской ненависти, пойдут убивать на мостовых женщин и детей. Ведь для этого не нужно ни душевного подъема, ни работы мысли» [1, л. 7 об. – 8].
174
Пресса не обошла вниманием этот день. 13 июня 1917 г. в ежедневной политической и литературной газете «Дело народа», выходившей как
орган ЦК эсеровской партии, была опубликована статья В.М. Чернова
«Анархиствующий бланкизм». «Невероятно, но факт, – пишет в ней лидер эсеров, – вся история с демонстрацией-выкидышем 10-го июня может
быть резюмирована в немногих словах: большевизм на подмогу анархизму». И далее: «Конечно, когда большевизм идет на поводу у анархизма, невольно приходится помнить слова «не ведают бо, что творят» [4]. Десятый
июньский день революционного года стал началом июньского политического кризиса, повлекшего в дальнейшем июльский кризис и окончание
двоевластия.
В.В. Бирюкович в одной из своих записей отметил: «Не только сам человек есть «микрокосм» в области духовной и физической, но и простой
жизненный факт, мелкий случай есть отражение в миниатюре всего многообразия мира» [1, л. 53 об.]. 10 июня 1917 г. – это миниатюра событийно
насыщенного года, который по сей день пытается осмыслить уже не одно
поколение историков.
Источники и литература
1. Дневник В.В. Бирюковича. 10 июня 1917 г. // Личный архив О.И. Зезеговой.
2. Журавская Л. Развалины дворянского гнезда. Режим доступа: http://
www.glazey.info/glaz/article/larisa_zhuravskaya/razvaliny_dvoryanskogo_
gnezda/. Дата обращения: 29.08.2012.
3. Июльский кризис // Набат. Сентябрь 2000. № 1.
4. Кузнецов И.В. История отечественной журналистики (1917–2000)
// Режим доступа: http://evartist.narod.ru/text8/03.htm. Дата обращения:
28.08.2012
5. Суханов Н.Н. Записки о революции. Кн. 4. Режим доступа: http://
www.magister.msk.ru/library/history/xx/suhanov/suhan004.htm. Дата обращения: 29.08.2012.
175
ЛИЧНОСТЬ В ИСТОРИИ РОССИИ
А.А. Стерликова
(Санкт-Петербург)
Роль Петра I в формировании внешнеполитического курса России
в ходе Северной войны
Личность Петра Великого всегда привлекала к себе пристальное внимание ученых. В настоящее время интерес к петровским преобразованиям и к личности самого царя-реформатора заметно повышается в связи
с активным поиском путей дальнейшей модернизации нашей страны и
попытками осмысления роли личности, государства и общества в этом
процессе [4, с. 15–16]. При этом заметен известный перекос в сторону изучения внутренней политики Петра в ущерб исследованию роли царя
в формировании и реализации политики внешней. Настоящая статья
призвана хотя бы отчасти восполнить данный историографический пробел.
Взгляды и личностные качества Петра ярко проявились в ходе Северной войны 1700–1721 гг. Прежде всего, отметим, что молодым русским
царем было немало сделано для дипломатической подготовки войны со
Швецией. Это диктовалось осознанием Петром негативных последствий
для России, вызванных подписанным еще в 1617 г. Столбовского мирного
договора. Эти негативные последствия виделись Петру в утрате Россией
побережья Финского залива, закрепленного за ней согласно более раннему (1595 г.) Тявзинскому мирному договору со шведами, а также в установленном запрете для проезда иностранных и русских купцов через
шведские владения [5, с. 184].
Важно отметить, что Петр не только осознал имевшиеся у России на
северо-западном направлении геополитические проблемы, но и активно
участвовал в поиске путей их разрешения. Прежде всего, верно оценив
расстановку сил на международной арене, Петр использовал в интересах
России противоречия, имевшиеся у других стран со Швецией. В результате были заключены важные дипломатические соглашения: летом 1698 г.
было достигнуто устное соглашение между Петром I и польским королем
Августом II о совместных действиях против Швеции, а в ноябре 1699 г. Август II, уже как саксонский курфюрст, подписал Преображенский союзный договор с Россией. Саксония брала на себя обязательство вести войну со шведами в Эстляндии и Лифляндии (Саксония рассчитывала на
176
присоединении к себе этих территорий), а Россия – в ижорских и карельских землях. В том же месяце к указанному договору присоединились и
датчане [5, с. 186]. Огромную роль русского царя в формировании антишведской коалиции признавали и сами современники. Так, еще в ходе
переговоров о заключении Преображенского договора советники короля
Августа II призывали его в переговорах с Петром I «постоянно твердить,
что предначертанный союз есть следствие сделанного им самим (т.е. Петром – авт.) предложения о войне со Швецией», хотя, разумеется, делалось
это не ради воздания справедливости активности русского царя, а для получения от Петра обязательства «помогать Его королевскому величеству
деньгами и войском…» [12, с. 312].
Как известно, Россия достаточно быстро потеряла своих союзников:
в августе 1700 г. из войны была выведена Дания (был подписан датскошведско-голштинский Травендальский мирный договор), а в октябре
1706 г. такая же участь постигла и Августа II (Альтранштадский мирный
договор). В этих условиях отчетливо проявились таланты Петра как государственного деятеля, способного к формированию самостоятельной
внешнеполитической стратегии. Это выразилось, с одной стороны, в его
активных и успешных действиях в Ингерманландии (1702–1704 гг.), а
с другой – в «серьезном расположении» Петра I к поиску мирного соглашения с Карлом XII [6, с. 114–115].
Однако планы шведского командования были иными: на рубеже 1707–
1708 гг. войска Карла XII, после небольшой мирной передышки, созданной
условиями Альтранштадского договора, начали мощное наступление на
территорию России. Развертывание данного похода нельзя признать безупречным: шведскому командованию не удалось достичь вполне согласованных действий. Петр I сумел блестяще воспользоваться неожиданным
маневром шведского короля, который вместо движения в центральные
районы России двинул войска на Украину, ожидая там поддержки гетмана И. Мазепы [7, с. 226–227]. Русские войска в сентябре 1708 г. разгромили
у дер. Лесной корпус А. Левенгаупта, нанеся ощутимые потери людской и
материальной силе противника. Безуспешной для шведов оказалась надежда на «малороссийский народ», а проигранное ими сражение под Полтавой (июнь 1709 г.) означало кардинальное изменение сил не только на
русско-шведском театре военных действий, но и на международной арене.
После Полтавской битвы, открывшей для русского оружия широкие
возможности для дальнейших побед на северном и северо-западном направлениях, перед Петром стояли две важнейшие задачи: во-первых,
укрепление позиций России в мире в качестве морской державы и признание сделанных ею завоеваний, а во-вторых, поиск путей скорейшего
177
завершения Северной войны, стоившей многих людских и материальных
ресурсов.
Впервые после победы русской армии под Полтавой крупные европейские правительства (Великобритании, Голландии, Австрии) заинтересовались северными делами во время Утрехтского конгресса в 1712 г. и стали
предлагать русской стороне свое посредничество. В ответ на эти попытки вмешаться в северные дела в феврале 1713 г. Петр I прислал русскому
послу в Гааге Б.И. Куракину указ, по которому тот должен был сообщить
потенциальным посредникам позицию русской стороны. Петр I велел
Б.И. Куракину от посредничества морских держав (прежде всего, Великобритании) по возможности отказаться, так как предложения английского правительства явно противоречили интересам России. В посредниках
царь желал видеть Австрию или, в крайнем случае, Голландские Штаты,
как более беспристрастные государства. В том случае, если европейские
правительства будут заставлять Россию вернуть завоеванные у шведов
территории, Петр I грозился разорить Ливонию и другие прибалтийские
провинции. Вообще русский царь считал, что вопрос о мирных переговорах со Швецией следует отнести на 1714 год [9, с. 26–28]. Таким образом,
в 1713 г. Петр I не желал вмешательства Англии в северные дела, так как
это государство действовало в интересах Швеции, и именно в этом ключе
он формировал внешнюю политику страны, упорно отказываясь от посредничества англичан и французов [2, д. 6480, 6481, 6537 и др.].
Уже в самом начале 1714 г. в специальной грамоте австрийскому цесарю Карлу VI прозвучало официальное заявление Петра I о своем желании
завершить войну [1, кн. 2, с. 110]. 1714-й год был выбран русским царем не
случайно, так как именно в это время планировалась крупная морская
операция, связанная с вторжением в Швецию, чтобы таким образом принудить Карла XII подписать мирные соглашения. В то же время готовилось проведение Брауншвейгского конгресса и, разумеется, Петр рассчитывал на то, что военные успехи русской армии и флота заставят официальный Стокгольм быть сговорчивее на предстоящем конгрессе.
После Брауншвейгского конгресса, не давшего России реальных результатов [10, с. 202–212], Петр продолжил поиск посредников в деле достижения мира со Швецией. С середины 1714 и до начала 1717 гг. Петр
через своих дипломатов прилагал усилия для привлечения к Северному
союзу нового английского короля Георга I, у которого имелись свои интересы на севере Германии (Бремен и Верден), и который в силу этого был
потенциальным сторонником антишведского союза. В середине сентября
1714 г. Петр I в письме датскому королю Фредерику IV разъяснял необходимость привлечения английского короля к Северному союзу. Петр при178
вел резонные доводы в пользу союза с Георгом I, понимая, что датский
король не хочет добровольно уступать Бремен и Верден Георгу I. В письме Петр напоминал, что одной из главных дипломатических задач до недавнего времени являлось удержать Англию и Голландию нейтральными. Теперь английский король желает соединиться с союзниками против
шведов и сам Петр считает это обстоятельство очень важным для исхода
войны. Кроме того, русский царь пытался надавить на Фредерика IV, указывая, что в случае возвращения Карла XII из Турции, тот может при поддержке «ему благосклонных держав» начать активные военные действия
против датчан в Померании. В конце письма Петр I отметил, что если датский король в предложенный союз не вступит, то Россия заключит союз
с английским королем и без Дании [3, с. 101–102].
Одновременно Петр I при посредстве русского дипломатического корпуса, прежде всего, Б.И. Куракина, вел активные переговоры с Англией о
союзе против Швеции. Однако достичь желаемого соглашения с Георгом I
России не удалось, прежде всего, из-за негативного отношения Англии к
усилению России на балтийском направлении.
В 1717 г. Петр обратил пристальное внимание на предложения Франции о посредничестве в русско-шведских отношениях. Предварительные
переговоры зимой и весной этого года завершились визитом Петра I во
Францию. В августе 1717 г. дипломаты Франции, России и Пруссии подписали Амстердамский трактат. Данный договор предусматривал установление «вечной дружбы» между французским и прусским королями и
русским царем, а также взаимную гарантию владений договаривающихся сторон. Регент Ф. Орлеанский давал устное обязательство прекратить
уплату Швеции денежных субсидий. Хотя Амстердамский договор и не
накладывал никаких реальных обязательств на стороны, он все же имел
большое значение, поскольку означал сближение России и Франции [13, с.
146–148], а также обеспечивал благожелательный для России нейтралитет
Франции на завершающем этапе Северной войны [5, с. 187].
Впрочем, надо признать, что Ф. Орлеанский находился под сильным
влиянием Англии и, также как и англичане, с опаской смотрел на усиление России в Балтийском регионе, поэтому полного сближения России
и Франции в тот период не произошло. Это побуждало Петра I к поиску
новых дипломатических средств к достижению мира со шведами. В частности, русский царь, понимая, какие богатые возможности таит в себе
тайная дипломатия, стал активно разыгрывать «яковитскую карту», используя сторонников Якова Стюарта как один из важных каналов для налаживания дипломатических отношений с Карлом XII [1, кн. 1, с. 89–90;
8, д. 445, 448]. На своем пути русская сторона встретила талантливого ди179
пломата и не менее талантливого авантюриста, голштинского барона Г.Х.
Герца, которому удалось убедить шведского короля начать переговоры
с Россией [11, с. 66–69].
Мирный конгресс на Аландских островах (1718–1719 гг.) не привел к
достижению соглашения, однако явился серьезным достижением дипломатии Петра I, в очередной раз подтвердив, что стратегическая инициатива в Северной войне прочно удерживается в руках русского командования. В августе 1721 г., почти через три года после гибели Карла XII, состоялся новый мирный конгресс в Ништадте. Подписанный по его итогам
мирный договор между Россией и Швецией означал практически полную
реализацию основных замыслов Петра I во внешнеполитической сфере
в ходе Северной войны и во многом стал результатом умений царя оценивать всю сложность подверженной постоянным изменениям международной обстановки, просчитывать возможные последствия тех или иных
дипломатических мер, а также способности твердо отстаивать геополитические интересы России.
Источники и литература
1. Архив кн. Ф.А. Куракина. Кн. 1–2. СПб., 1890.
2. Архив Санкт-Петербургского Института истории РАН. Ф. 83. Оп. 1.
3. Бонч-Бруевич В. Из неопубликованной переписки Петра Первого о
союзе с Англией // Вопросы истории. 1946. № 8–9.
4. Маин В.Н. Модернизация России XVII–XIX вв.: исторический опыт
и уроки // Модернизация в России: экономика, политика, культура. Сб.
статей / отв. ред. В.А. Веременко. СПб., 2008.
5. Мир русской истории / науч. ред. А.Н. Мячин. М., 2004.
6. Павленко Н.И., Артамонов В.А. 27 июня 1709 года. М., 1989.
7. Пушкарев С.Г. Обзор русской истории. М., 1991.
8. Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 35.
Оп. 1. 1717 г.
9. Соловьев С.М. История России c древнейших времен. Кн. 9. Т. 17. М.,
1998.
10. Стерликова А.А. Брауншвейгский конгресс // Северная война,
Санкт-Петербург и Европа в первой четверти XVIII в.: Материалы междунар. науч. конф. СПб., 2007.
11. Стерликова А.А. «Позовите Герца, старенького Герца…»: Петр I и
«яковитская интрига» // Родина. 2007. № 11.
12. Устрялов Н.Г. Царствование Петра Великого. Т. 3. СПб., 1858.
13. Фейгина С.А. Аландский конгресс. М., 1956.
180
Д.Н. Копелев
(Санкт-Петербург)
Контр-адмирал Ф.Ф. Макензи и традиции якобитской субкультуры
на российском флоте
Контр-адмирал Фома Фомич Макензи (1740?–1786) занимает особое
место в истории Российского флота. Герой русско-турецкой войны 1768 –
1774 г., он отличился в Чесменском сражении и был 9 июля 1771 г. награждён орденом Святого Георгия VI класса и произведён в капитаны II ранга. В 1783 г. он командовал Азовской флотилией и после присоединения
Крыма к России заложил в Ахтиарской бухте новый порт, будущий Севастополь, став его первым командиром [см. подробнее: 2, 4]. Закончилось,
впрочем, его руководство обвинениями в неправомочном расходовании
казенных сумм и судебными тяжбами, которые, как полагали современники, подорвали здоровье Макензи, став причиной его преждевременной
кончины 10 января 1786 г.
Постепенно имя адмирала было предано забвению, хотя в топонимике Севастополя оно продолжало жить, дав название т. н. Макензиевым
горам, невысоким, покрытым лесом возвышенностям, которые тянутся
вдоль реки Бельбек от нынешней Любимовки до долины Каралез. Первоначально здесь, на землях, пожалованных адмиралу светлейшим князем
Г. Потёмкиным, находилась его загородная дача, однако постепенно название распространилось на весь горный массив, окружавший Севастополь. Во время Крымской войны до странности знакомое название удивило командующего лорда Реглана и шотландских солдат, штурмовавших
российскую цитадель.
Впрочем, удивлялись, по-видимому, не только британцы. Адмирал Макензи был человеком состоятельным, хоть и оставил после себя неоплаченные счета и долговые расписки, на основании которых кредиторы потребовали от руководства Черноморского флота возместить им убытки [1]. После смерти адмирала в его дом явились чиновники, направленные для того,
чтобы описать оставшееся после него имущество, и, по-видимому, немало
подивились добру, обнаруженному в шкафах и сундуках адмирала, потомка горного шотландского клана, известного своими якобитскими симпатиями [3]. Вполне вероятно, что часть этих вещей досталась контр-адмиралу
по наследству от отца, корабельного мастера Томаса Макензи, и матери,
Анны (Энн) Янг, урожденной Гордон, внучке русского адмирала якобита
Томаса Гордона, поддерживавших тесные связи со своими шотландскими
родственниками и единомышленниками [6; 8, р. 15, 51–54, 180, 181].
181
Пожитки Макензи были собраны в многочисленных ореховых шкафах, книжных ящиках, кожаных чемоданах. Но настоящий «клад» для
историка повседневности — сундуки адмирала: окованные железом дубовые, сосновый, сундук, «обшитый кожей,.. с бумагами», сосновый баул,
баул, «обшитый кожей и окованный железом», баульчик и погребец. В одном сундуке у адмирала хранились шубы («справная соболья» и «полосатая на крымском меху»), «смушки серые крымские», белая лосиная кожа,
охотничий ремень и два плаща (вишневого и кофейного цвета). В нем же
рядом с шелковыми и замшевыми чулками, атласными лоскутами таились совершенно удивительные для российской глубинки вещи: шотландский палаш в черных ножнах, отделанных железом, стилет шотландский,
кинжал в черных ножнах, серебряные ножны, «искостенье с набалдашником», сабля турецкая в оправленных серебром ножнах и отрез клетчатой
шотландской ткани.
В двух других сундуках хранились менее экзотические вещи: разные
занавески, скатерти, простыни, салфетки, покрывала, отрезы камлота,
белого кашемира, бумазеи, белого канифаса, зеленой тафты, шелковой
парчи, зеленого и красного английского сукна. Сюда же Макензи сложил
свои халаты (английский стеганый, малиновый, красный с белыми полосами и белый с зелеными полосами), одеяла (малиновое атласное, греческое бумажное, ситцевое с белыми и кофейными полосами, без бахромы),
чехлы на стулья и, наконец, контр-адмиральский шарф и голубой кушак.
Когда Макензи собирался в плавание или в поездку, его дорожные баулы наполнялись положенной ему морской служебной одеждой: форменными мундирами, круглой адмиральской шляпой, полотняными фуфайками с рубахами, чулками и штанами. Сюда же клали «трубу зрительную
в футляре» красного дерева, чубук с мундштуком, очки в футляре в серебряной оправе, черную козловую бритву, пистолеты, морские карты и
атласы, генеральную карту, сапоги, башмаки и гражданское платье. Адмирал был не чужд франтовства и как записной щеголь, не забывавший к
тому же своих шотландских корней, постоянно пополнял свой и без того
роскошный гардероб. Тут были и тонкие рубахи с кружевными манжетами, «лисовые» сапоги и сапоги с крагами, лосиные и шелковые перчатки,
синие сюртуки и несколько кафтанов, черная лакированная, белая соломенная, зеленая и «плисаная» с куньей опушкой шляпы. От трескучего
мороза адмирала спасали бобровая муфта и белые заячьи чулки.
С собой у адмирала была и масса всяких нужных безделушек, столовых приборов и изящных мелочей: скляночки, подушечки, хлыстик с набалдашником, пряжки, серебряные вензели, серебряные ложки («хлебальные», соусные, разливные, пуншевые), умывальник с серебряным
182
блюдцем, пробки, оправленные серебром, серебряные чайник и кофейник, табакерки, перстни и т. д. В своем шотландском красном кафтане
с зелеными лацканами и золотыми петлицами, черных атласных штанах,
шелковых чулках с узкими зелеными полосами и бархатной шляпе, выложенной серебряным позументом с серебряным гербом, опирающийся
на тяжелую палку с костяным набалдашником этот морской волк являл
воистину великолепное зрелище. Пышное, торжественное и очень характерное для традиций якобитской субкультуры, сформировавшей особый
жизненный стиль, базировавшийся на специфических бытовых элементах повседневности: виски, тосты, пение якобитских песен, курение табака, геральдическая клановая символика и т.д. [5, p. 7, 8: 7, р. 14–19].
Источники и литература
1. РГАВМФ. Ф. 243. Оп. 1. Д. 19.
2. Усольцев В.С. Фома Фомич Макензи. Севастополь: Экоси-Гидрофизика, 2008.
3. Fedosov D. G. Under the Saltire: Scots and the Russian Navy, 1690s1910s // Scotland and the Slavs: Cultures in Contact 1500-2000 / Ed. by Mark
Cornwall and Murray Frame. Newtonville MA.; St. Petersburg. 2001.
4. Mackenzie M.G. From Kildun to the Crimes // Cabur Feidh Newsletter.
Clan MacKenzie society in the America. June 2007.P. 1, 2.
5. Monod P. K. Jacobitism and the English People, 1688 – 1788. Cambridge:
Cambridge University Press, 1989.
6. Parker W. M. A Scots admiral of the Russian Navy (Thomas Gordon) //
Journal of the Royal United Services Institution. 1947. Vol. XCII. P. 268–273.
7. Szechi D. The jacobites: Britain and Europe, 1688 – 1788. Manchester:
Manchester University Press, 1994.
8. Wills R. The Jacobites and Russia, 1715–1750. East Linton: Tuckwel Press,
2000.
А.Ю. Давыдов
(Санкт-Петербург)
Петроградский деятель А.Е. Бадаев – «плебейский революционер»
или «коммерческий человек»
Алексей Егорович Бадаев – своеобразная и яркая фигура в составе большевистского руководства. Исследование деятельности таких людей будет содействовать более полному раскрытию роли личных моти183
вов в исторической интерпретации. Изучение взаимоотношений Алексея
Егоровича с другими коммунистическими деятелями позволит пролить
свет на важный аспект послеоктябрьского десятилетия – противостояние политических направлений внутри правящей элиты. При этом особый интерес представляет работа А. Е. Бадаева в Петрограде–Ленинграде; именно здесь ярко проявились таланты хозяйственника и способного
оставаться на плаву в опаснейших ситуациях политика.
В 1962 г. и в 1987 г. вышли в свет две биографические книги, посвященные Бадаеву. Авторы – Г. А. Почебут, Б. Г. Малкин, А. М. Спичка – характеризуют своего героя как яркого, сильного человека и политического
лидера; прослеживают основные события из жизни революционера [15;
18]. Вместе с тем эти труды имели откровенно дидактический характер и
создавались исключительно с целью представить А.Е. Бадаева преисполненным революционной добродетели.
Думается, личность Бадаева следует рассматривать не изолировано,
а в контексте взаимоотношений с большевистскими лидерами. Ведь он
представлял собой по существу часть сложной системы, именуемой элитой. Большинство ее представителей оценивало скептически способность
российских простолюдинов (иначе: плебеев) добровольно осознать свое
социалистическое благо. Лорд Б. Рассел в воспоминаниях о своей поездке
в Россию в 1920 г. особо подчеркнул, что коммунисты «склонны к диктатуре и им недостает обычной снисходительности к плебсу» [16, с. 18]. Вместе с тем активно проявляли себя такие большевики, как М. Н. Рютин. Он
открыто заявлял, что ни партия, ни политика правящих кругов не является самоцелью, а только народ [8, с. 128]. К какому из направлений принадлежал А. Е. Бадаев – попытаемся выяснить.
При раскрытии предмета исследования будем опираться на материалы личного происхождения, а также резолюций и протоколов исполкома
Петросовета – Ленсовета, правления Петроградского единого потребительского общества (с 1924 г. «Ленинградского союза потребительских обществ» – ЛСПО), стенограмм губернских партийных конференций и т.д.
Современники противоречиво оценивали личность Бадаева. Особый
интерес представляет суждение лидера меньшевиков Ю. О. Мартова, для
которого деятельность Алексея Егоровича – это воплощение выразительной исторической тенденции. Мартов отмечал: «И все же это была революция (в октябре 1917 г. – А.Д.), если не демократическая, то плебейская…
возьмите Бадаева, который не хуже князей Львова и Трубецкого справляется со своей задачей». Под плебеями Мартов подразумевал простолюдинов, простонародье. Вместе с тем соратники говорили о Бадаеве: «коммерческий человек», «лучший красный купец». Ветеран партии Р. С. Земляч184
ка характеризовала в 1931 г. Алексея Егоровича как хозяйственника, умевшего всегда заполучить «выгодные предприятия» [11, с. 24; 19, т. 3, с. 404].
Как видим, в одном лице уживались революционер и коммерсант.
Противоречивый образ дополняет и обманчивая внешность Алексея Егоровича. «Милый человек», – так о нем отзывался М. Горький. Полнота,
усики, насмешливое выражение глубоко посаженных глаз – все это могло
создать впечатление простоватости у людей, недавно познакомившихся
с Алексеем Егоровичем. На деле он был человеком с твердым характером
и острым на язык. Проникнуть в характер, воссоздать исторический образ «плебейского революционера» поможет представление основных вех
биографии, этапов становления большевика Бадаева.
В 1903 г. сын орловского крестьянина приехал в столицу. Трудился
чернорабочим, затем слесарем. Изнурительный труд, беспросветные будни. Все изменилось в связи с поступлением в воскресную Корниловскую
школу. Молодые, обаятельные учителя (среди них была и Н. К. Крупская)
принадлежали к социал-демократам. Они то и приобщили пролетария к
марксизму и революционному движению. Впервые перед человеком, наделенным от природы немалыми талантами, открылась возможность самореализации. В 1912 г. начитанного слесаря Александровского (ныне
Пролетарского) завода питерские рабочие избрали своим депутатом в Государственную Думу.
А. Бадаев относился к разряду народных самородков. Благодаря самообразованию обладал широким кругозором. Он по заслугам пользовался
уважением В. И. Ленина, И. В. Сталина. Уже в 1914 г. его ввели в узкий круг
большевистской элиты, приняв в члены ЦК РСДРП(б). В начале мировой
войны за участие в антивоенном выступлении правительство сослало Бадаева вместе с несколькими большевистскими лидерами в Туруханский
край [5, с. 133].
Революционный пыл Алексей Егорович проявил в 1917 г. Он оказался
в эпицентре событий. Петроградская Городская дума, Продовольственная управа, Демократическое совещание, Предпарламент, всевозможные
комиссии по продовольствию – везде участвовал Бадаев. Он посвятил себя целиком снабженческо-распределительному делу, ибо отчетливо понял: главной ценностью для миллионов простых людей стала еда. Тесную
связь с простолюдинами он ощущал очень остро. Первые послеоктябрьские годы – яркий период в биографии Бадаева. Плебейский революционаризм реализовался в большой степени. Романтик, одержимый верой
в близость коммунизма, возглавил реквизиционный отряд, занялся изъятием продуктов у торговцев и из интендантских складов. Именно он отыскал в голодающем городе 3 миллиона пудов сушеной воблы – «карих гла185
зок», ставших на долгое время основным продуктом питания для петроградцев. Заготавливая хлеб в Сибири, Бадаев оказался в белогвардейском
тылу и, чудом избежав гибели, с приключениями добрался до Петрограда
[5, с. 133].
Алексея Егоровича назначили председателем комиссариата продовольствия Северной области. Шло время «военного коммунизма». Учтем,
что он на первых порах представлял собой временный комплекс антирыночных мер – порожденный чрезвычайной обстановкой и подлежащий
скорой замене. Однако уже в 1919 г. в представлениях большевиков «военный коммунизм» становится перспективной политикой ускоренного введения социализма в стране.
Форсированное огосударствление экономики приобрело ярко выраженный характер в Петрограде. В частности, по инициативе председателя Петросовета и кандидата в члены Политбюро ЦК РКП(б) Г. Е. Зиновьева централизуется все продовольственное дело. Заготовкой и распределением провизии начинает заниматься одна структура – Петрокомунна,
возглавил которую А. Е. Бадаев. Он становится самой известной в городе
фигурой, ибо его подпись стояла на продкарточках. Алексей Егорович и
его товарищи на всех парусах ведут свой корабль к коммунизму. Прежде
всего сосредотачиваются на создании сотен «питательных пунктов-столовых»; всеобщее коммунальное питание оценивалось как фактор продвижения к социализму» [7, с. 217–218; 13, с. 3–7]. При этом Бадаев брал на
себя ответственность за плохое снабжение. Один раз, убеждая на митинге
рабочих набраться терпения, он чуть не был сварен в котле заводской столовой – заводчан рассердило прибытие на предприятие гнилой капусты
[5, с. 133].
В начале 1920-х годов «военный коммунизм» изжил себя. Его громоздкие структуры были плохо управляемы, не подлежали усовершенствованию. Бадаев старался суровыми методами добиться ограничения массовых хищений. Создавал отряды, в функции которых входило проведение
арестов расхитителей, обысков на хлебозаводах и складах. Между тем
раньше многих он стал осознавать бессмысленность подобных мероприятий. Стало ясно, что несмотря на все запрещения, мелкая нелегальная
торговля получила широчайшее распространение. Более того, никогда
ранее в торговле не участвовала столь активно такая значительная часть
народа, как в период «военного коммунизма» [24, с. 6]. Антинародная (антиплебейская) сущность последнего проявлялась все отчетливей.
В конце концов Бадаев не нашел общего языка с высшими советскими
партийными деятелями Петрограда и был переведен в 1920 г. на работу
в Москву. Однако обойтись без Алексея Егоровича не смогли. В период
186
перехода к НЭПу и возрождения кооперации глава Петрограда Г. Е. Зиновьев убедил талантливого организатора вернуться назад. Летом 1921 г.
Алексей Егорович возглавил созданное на базе Петрокоммуны Петроградское единое потребительское общество (ПЕПО) [15, с. 42].
НЭП представлял собой начало поворота новой власти к народу. Это
было вполне в духе плебейского революционаризма. Коммерческая сторона в деятельности советских хозяйственников выходит на первый план.
Бадаев нашел свое призвание в кооперации, причем всеми силами старался поддерживать ее самодеятельные, народные начала. Он выступает
сторонником децентрализации, предоставления хозяйственной самостоятельности коллективам трудящихся путем создания добровольных потребительских обществ. Не забудем, что революционность и при переходе к НЭПу по-прежнему связывалась с огосударствлением. По мнению
же Алексея Егоровича, как раз перебор по части централизации губил революцию. Он утверждал: «Теперь уже, если снабжение продуктами шло
плохо, вина за это в сознании потребителя ложилась на близкую ему маленькую кооперативную ячейку, тогда как раньше он все свои обвинения
направлял в конечном счете против Советской власти в целом» [1, с. 107].
Как видим, в восстановлении экономической целесообразности (по существу в ущерб идеологического приоритета) Бадаев видел средство спасения революции, которая другими путями – «коммерческими» – приведет
народ, то есть плебеев – к счастью.
Алексей Егорович выступил инициатором восстановления материальной заинтересованности для членов кооперативов и настоял на введении
паевых взносов. В 1921 г. это расценили чуть ли не как переход в лагерь
врага – сказывалась военно-коммунистическая традиция. На Бадаева со
всех сторон обрушилась суровая партийная критика. «Мне такое здесь завернули, что мое почтение и сказали, что я с паевыми взносами выступил
рано», – вспоминал кооператор [2, № 2, с. 25].
Деятельность Бадаева на кооперативном поприще при переходе к НЭПу прежде всего отличала антибюрократическая тенденция. Он в 10 раз
сократил численность аппаратчиков Петроградского единого потребительского общества; оставшихся нещадно штрафовал и увольнял за нарушение дисциплины [22, л. 9]. Думается, в этом проявились присущие
плебейскому революционеру методы работы. Простолюдины по определению нетерпимы к бюрократическому средостению между народом и
властью.
Выходец из простонародья, сохранивший с ним тесную связь Алексей
Егорович сумел достичь командных высот за счет организаторских способностей и гибкости мышления. С введением НЭПа ему не пришлось пе187
рестраивать мировоззрение. Идеологическая зашоренность – не его отличительная черта. В новой обстановке он чувствовал себя как рыба в воде.
Бадаев стал одним из первых в стране хозяйственников, сумевших получить в Госбанке крупный кредит – 30 млрд. рублей (1 млн. рублей золотом). Ему пришлось лично грузить на вокзале в Москве тяжелые мешки
с деньгами в купе вагона, а потом доставить их в Петроград [1, с. 98, 99].
Уже в 1921 г. Алексею Егоровичу удается совместить успешную внутреннюю торговлю с внешнеэкономической деятельностью. ПЕПО заготовляло лен и щетину, а затем с разрешения Наркомата внешней торговли,
продав их за рубежом, там же закупило несколько миллионов пудов муки
и сахара. После многих перипетий продовольствие было продано в лавках ПЕПО. В ходе осуществления этой сделки Бадаев широко использовал
свои связи – в частности, близкое знакомство с заместителем председателя Совета труда и обороны Л. Б. Каменевым (вместе находились в царской
ссылке), который составил протекцию при получении разрешения на выход на зарубежный рынок [10, с. 444; 12. 14 июня].
При решающем участии Алексея Егоровича петроградской потребительской кооперации (она играла главную роль в снабжении города) удалось выжить в самые трудные времена НЭПа, во второй половине 1921 г. –
в 1922 г. В дальнейшем дела пошли успешнее. В середине 1920-х гг. Ленинградский союз потребительских обществ (преемник ПЕПО) располагал
сотнями лавок, магазинов, столовых, пекарен. Предоставим слово члену
правления ЛСПО М. Короткову. Он свидетельствовал: «Сам внешний вид
Ленинграда говорит в пользу кооперации. В какой бы район, на какую бы
глухую улицу вы не завернули – всюду увидите магазины рабочих кооперативов, которые полны покупателями, в которых продавцы спешат
удовлетворить потребителей. На проспекте 25 Октября лучшие магазины – универсалы принадлежат кооперации» [9. 7 февраля].
Разумеется, независимым рыночным деятелем Алексей Егорович не
стал. Его работа в 1920-е гг. воплотила присущее НЭПу противоречие –
между экономической целесообразностью и партийно-идеологическим
диктатом. В первую очередь он оставался революционером-большевиком.
Примечательно: Бадаева соратники называли не коммерсантом, а «коммерческим человеком». Поэтому и возглавляемая им кооперация называлась «красной». В каждом потребительском обществе действовала партийная организация, ставившая директивы большевистских структур
выше интересов пайщиков. Во многих случаях все это не могло не коробить Алексея Егоровича, но революционная дисциплина превыше всего.
Как представляется, петроградская–ленинградская кооперация в период НЭПа стала полем для столкновения двух тенденций. Первую на188
зовем «плебейской» (доминировала польза для трудящихся и не только в туманной перспективе). Вторая – централизаторская; она отражала
приоритет догмы, теоретической схемы. Эту вторую линию олицетворяли прежде всего Г.Е. Зиновьев и его приближенный – председатель совета
профсоюзов, секретарь губкома партии Г.Е. Евдокимов.
Зиновьев выработал свою систему взглядов на НЭП, а также определил
особую роль Петрограда (и его кооперации) в его эволюции. Григорий Евсеевич обнаружил в потребительской кооперации «противоядие против
НЭПа». Он полагал, что именно в его вотчине – в Ленинграде налицо возможность для построения «настоящей социалистической кооперации» –
т.е. максимально подчиненной центру. Зиновьев требовал поскорее «подвинтить гайки» и сделать кооперацию «куском социализма». В частности
рекомендовал распространить практику применения «зародышей отмены денег» – выпускавшихся потребобществами бонов и талонов. Предлагал внедрять армейские принципы организации членов кооперативов
(«десятки» и «сотни», руководимые партийными «звеновиками») [14, с. 27;
6, с. 569; 20, с. 1–4; 2, № 3, с. 12; 17, с. 54; 3, № 3, с. 37].
То и дело принимались директивные решения об изъятии закупленного бадаевцами продовольствия, о передаче в ведение исполкома Совета
восстановленных ЛСПО предприятий, о продаже потребительскими лавками хлеба по убыточным ценам. Бадаев, как мог, противостоял диктату. Пользуясь связями в Москве (в ЦК партии, в Совете труда и обороны,
Наркомате торговли), Бадаеву нередко удавалось добиться отмены антинэповских решений. Однако его положение было неустойчивым.
В середине десятилетия Алексей Егорович, вспоминая о прошедших
нескольких годах, все чаще хмурился. Не забывались несправедливые,
как он был убежден, резкие упреки, которыми сыпали Г. Е. Зиновьев и его
приближенные, бесконечные выговоры за так называемые «торгашество»,
«коммерческий уклон».
В 1922 г., присутствуя на Петроградской губернской парткоференции,
пришлось выслушать остроту Зиновьева: «Товарищ Бадаев здесь цитировал, правда в вольной передаче, слова товарища Ленина, чтобы на одну
копеечку две копеечки заработать. Надо сказать, что в этом отношении
товарищ Бадаев является даровитейшим ученичком товарища Ленина».
А потом уже без счета ругали за «уклон в торгашество». И каждый раз
Алексей Егорович переживал потрясение; по его словам, по нескольку
дней «ходил как очумелый» [21, л. 6; 2, с. 35, 37, 44].
Спорные вопросы вынесли на обсуждение ХХ Ленинградской губпартконференции в мае 1924 г. С партийной трибуны глава Петрограда
ораторствовал насчет несоответствия городской кооперации требовани189
ям социализма. В ответ Бадаев упрекал политических деятелей «за сильный перегиб палки» по части необоснованного вмешательства в дела кооперативного союза [2, с. 37].
По большому счету противостояние двух тенденций в кооперативном
строительстве (выше нами названных «плебейской» и централизаторской)
выразило противостояние «мягкой» и «жесткой» линий в отношении НЭПа и в целом в отношении выбора пути общественного развития. Представители обеих выступали за подчинение экономической политики программным установкам компартии. Но методы партийно-государственного
воздействия на хозяйственные структуры представлялись по-разному. Показательно, что на проходившей в 1925 г. очередной партконференции один
из ораторов предрекал Бадаеву «срезывание купеческих рук и хозяйственных ног». Чувствуя настроение Г. Е. Зиновьева, выступавший представил
деятельность Бадаева и его команды вредной для экономики [4, № 5, с. 1, 2].
И вместе с тем вопрос о смене Бадаевым места работы не ставился. Зиновьевское руководство сознавало, что без опытных хозяйственников не
обойтись. Кроме того, председатель правления ЛСПО пользовался заслуженной популярностью в Ленинграде и поддержкой организаторов кооперации. При этом после ухода Ленина от активного участия в делах, глава Петрограда – Ленинграда все больше уделял внимания борьбе за власть
в центральных органах, за ленинское наследие; затевать очередную склоку в своем городе было неудобно.
Бадаев же сильно не хотел покидать любимый город и выпестованные
им кооперативы. Поэтому старался не обострять отношения со ставленниками Зиновьева. Как и большинство ленинградских деятелей, числился
в «новой оппозиции». Хотя к убежденным ее сторонникам не принадлежал. Не был он и интриганом, старался сохранять спокойствие и придерживаться нейтральной линии. Он был просто хорошим человеком и его
любили, по крайней мере терпели.
Сразу после состоявшегося в декабре 1925 г. XIV съезда ВКП(б), на котором разгромили «новую оппозицию», Ленинград постигла первая в его
истории масштабная кадровая чистка. Примечательно, что Бадаев был
единственным ленинградским руководителем, чья кандидатура не вызвала отвода при формировании нового партийного руководства города – ни
со стороны приверженцев Г.Е. Зиновьева, ни со стороны представителей
победившей политической группировки [19, т. 1, с. 709; 23, с. 192]. Ставленники С.М. Кирова, сохраняя за Алексеем Егоровичем прежние посты
и наделяя новыми должностями, демонстрировали свое миролюбие. Но
сохраняли при этом политически безопасного организатора и профессионально ценного хозяйственника.
190
Профессионалы, толковые организаторы нужны всегда и везде. Бадаев продолжал заниматься в Ленинграде, а затем и в Москве своим делом – кооперативным, продовольственным, торгово-распределительным.
Власть его ценила и баловала. На заседаниях Политбюро, пленумах ЦК
партии в конце 1920-х – 1930-е гг. его нередко включали в состав высших
партийно-государственных комиссий по экономическим вопросам [19, т.
1, с. 203, 206; т. 3, с. 544]. Однако А.Е. Бадаев в это время выступает исключительно в роли специалиста, дисциплинированного исполнителя.
Человеку его склада трудно было сохранить принципиальность в коридорах сталинской власти. Человека «сломали», развенчали иллюзии, заставили забыть об идеях. С «плебейским революционером» было покончено,
остался лишь «коммерческий человек».
Источники и литература
1. Бадаев А.Е. Десять лет борьбы и строительства. Л., 1927.
2. Бюллетень Двадцатой губернской конференции Ленинградской губернской организации РКП(б). Л., 1924.
3. Бюллетень 21-й конференции Ленинградской губернской организации РКП(б). Л., 1925.
4. Бюллетень 22-й конференции Ленинградской губернской организации РКП(б). Л., 1925.
5. Герои Октября. Т. 1. Л., 1967.
6. Зиновьев Г.Е. Сочинения. Т.6. М.-Л., 1929.
7. Кабанов В.В. Октябрьская революция и кооперация (1917 – март 1919
гг.). М., 1973.
8. Кислицын С. А. Контрэлиты, оппозиции и фронды в политической
истории России. Изд. 2-е, доп. М., 2011.
9. Красная кооперация. 1924.
10. Ленинградская кооперация за десять лет. Т. 2. Л., 1928.
11. Меньшевики / Сост. Ю.Г. Фельштинский. Вермонт, 1988.
12. Петроградская кооперация. 1922.
13. Петрогубкоммуна. Справочник. Пг., 1921.
14. Под знаменем коммунизма. 1924. № 1.
15. Почебут Г.А., Малкин Б.Г. Бадаев. Депутат питерских рабочих. Л.,
1962.
16. Рассел Б. Практика и теория большевизма. М., 1990.
17. Речи о кооперации. М., 1925.
18. Спичка А. М. «Номер первый». Документальная повесть об А. Е.
Бадаеве. Л., 1987.
191
19. Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). М., 2007.
20. Тринадцатый съезд РКП(б). Май 1924. Стенографический отчет. М.,
1963.
21. Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (ЦГА
СПб.). Ф. 4. Оп. 1. Д. 26.
22. ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 6. Д. 170.
23. Чистиков А.Н. Партийно-государственная бюрократия Северо-Запада Советской России 1920-х годов. СПб., 2007.
24. Юровский Н. Денежная политика Советской власти. М., 1928.
192
МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ ИСТОРИИ
В ВЫСШЕЙ ШКОЛЕ: ПРИГЛАШЕНИЕ К ДИСКУССИИ
Т.В. Павлова
(г. Сыктывкар)
Преподавание истории студентам технических специальностей
в условиях модернизации образовательной системы
в современной России
В условиях реформирования современной образовательной системы,
когда становится необходимостью под стремительно меняющиеся государственные образовательные стандарты приспосабливать методики
преподавания, а также разрабатывать новые методы обучения, совершенно очевидным становится потребность в обмене педагогическими практиками. Ощущается эта надобность и среди тех, кто преподает историю
для студентов технических специальностей и направлений подготовки.
Напомним, что история является частью блока социально-гуманитарных дисциплин в федеральном государственном образовательном стандарте практически всех направлений среднего профессионального и высшего профессионального образования. С этим нельзя не согласиться, так
как наряду с получением специальных знаний и практических навыков,
студентам необходимо познание дисциплин, формирующих личность будущего выпускника. Да и предшествующий опыт подготовки специалистов в нашей стране всегда предусматривал включение гуманитарных
дисциплин, в том числе и истории, в обязательную часть государственного стандарта. И если в стандартах второго поколения курс именовался «Отечественная история», то стандарты третьего поколения в большинстве своем вводят курс «История» (исключая, например, направление «Геология», где курс называется «История России»). Как видим, новые
стандарты расширяют как хронологические, так и географические рамки предмета. С какими же проблемами сталкивается преподаватель курса «История» по государственным образовательным стандартам третьего поколения для студентов технических специальностей и направлений
подготовки?
Главная проблема заключается в том, что большинство студентов технической направленности априори воспринимают курс истории как ненужный и неинтересный, поскольку в рамках школы история изучается
весьма подробно. В связи с этим необходимо построение такого курса,
193
который не являлся бы повторением пройденного в школе материала, а
представлял бы собой освоение главных теоретических подходов и концепций изучения истории; анализ, систематизацию исторических фактов
и построение на их основе суждений и обобщений. Таким образом, курс
предполагает качественно более высокий уровень подачи исторического материала, но для этого требуется хорошая теоретическая подготовка студентов, что, в сущности, остается лишь пожеланием преподавателя.
Вместе с тем активизация мотивации к изучению непрофильного
предмета может быть вызвана через интерес к выбранной профессии. Например, студенты вместо традиционной письменной контрольной работы с большим удовольствием готовят мультимедийные презентации по
историческим личностям. Такой подход позволяет сформировать у учащихся как навыки исследователя (поиск информации, отбор и анализ
фактов), так и профессиональные качества (использование программных
средств, работа с ресурсами Интернета). Способствует повышению интереса к предмету и несколько модернизированная форма лекций, включающая диалог с аудиторией, мини-контрольные за 10 минут до окончания,
состоящие из одного-двух вопросов по теме лекции. Такие методы к тому
же повышают качество усвоения пройденного материала.
Помимо указанных требований, содержание курса должно отвечать
и задачам современных образовательных стандартов. Накопленный автором статьи опыт преподавания истории в системе среднего профессионального и высшего профессионального образования (ВПО) позволяет
сравнить стандарты и выявить особенности построения курсов на этих
уровнях. В федеральных государственных образовательных стандартах
среднего профессионального образования (СПО) для технических специальностей внимание при изучении истории сфокусировано на формирование умений ориентироваться в современной ситуации в России и мире,
выявлении взаимосвязи различных проблем, а также знаний основных
процессов, происходящих в ведущих государствах и регионах мира, роли
международных организаций. Тогда как в стандарте бакалавров технических направлений зафиксировано, что студенты должны уметь находить,
анализировать и контекстно обрабатывать информацию, полученную из
различных источников. Получается, что стандарт высшей школы не содержит конкретных дидактических единиц (как это было в стандартах
второго поколения), нежели стандарт среднего профессионального образования, в котором прописаны тематические модули. Что же на практике?
В распоряжении преподавателя имеются примерные программы курсов
для упомянутых выше уровней образования: для СПО программы рекомендованы Федеральным институтом развития образования, для ВПО –
194
научно-методическим советом по истории Министерства образования
Российской Федерации. И та, и другая программа предполагают вводную
часть, объясняющую основы теории и методологии истории. Анализ содержания этих программ позволяет сделать вывод, что, следуя за стандартом, в программе по истории СПО темы лекционных и практических
занятий всецело посвящены месту России в современном мире и анализу проблем настоящей эпохи (терроризм, национализм, сепаратизм и
т.д.). Напротив, примерная программа ВПО предусматривает обращение,
в том числе, к проблемам истории зарубежных стран в период древности,
средневековья, нового и новейшего времени, а на этом фоне – изучение
особенностей истории России.
Принимая во внимание эти рекомендации, а также объем курса в учебных планах, утвержденных в Сыктывкарском университете (для студентов СПО установлено 48 аудиторных часов, 10 часов самостоятельной работы; для технических специальностей ВПО в среднем 72 часа аудиторной нагрузки, самостоятельной работы – 30–40 часов в зависимости от
направления; промежуточная аттестация – экзамен), автором статьи был
разработан курс для студентов СПО и ВПО. При его разработке необходимо было учитывать, что студенты колледжа Сыктывкарского университета учатся по сопряженным учебным планам и имеют возможность
поступить на 2-й или 3-й курс ВПО (в зависимости от результатов переаттестации) смежных направлений. Следовательно, курс истории, читаемый учащимся колледжа, может быть им перезачтен при поступлении на
ВПО только при условии совпадения содержания курса, формы контроля
и компетенций, формируемых в процессе его преподавания.
Исходя из указанных постулатов, на практике получилось следующее. Преподавание истории студентам колледжа сосредоточено на изучении основных проблем истории XX – первого десятилетия XXI вв. Авторская программа лекционного курса предусматривает также изучение
теории и методологии истории, основных этапов развития государственности зарубежных стран (акцент на сравнении и особенностях развития
восточных и западных стран), проблем русской истории (происхождение
государства, крепостное право, особенности развития экономики и т.д.).
В программе практических занятий внимание обращено на пути исторического развития общества (реформы, революции), особенности развития российского государства и проблемы международных отношений
новейшего времени. Таким образом, программа по истории СПО максимально приближена к программе ВПО, а практические занятия не повторяют лекционный курс, а дополняют его, позволяя освоить студентам
больший объем материала во время аудиторной работы. Данная методи195
ка организации материала позволяет акцентировать внимание на поиске
студентами общего и различного, выявлении закономерностей исторического процесса. Заметим, что программу можно использовать и для студентов ВПО.
Следующим шагом в совершенствовании преподавания курса истории для технических специальностей и направлений является введение
новой системы оценивания – балльно-рейтинговой. Изучив опыт ее использования в других вузах, опираясь на Положение о балльно-рейтинговой системе в Сыктывкарском государственном университете, которым утверждена шкала оценивания, был разработан перечень видов работ (контрольные, работа на практических занятиях) и определена их
стоимостная оценка в баллах. Целесообразным автор считает и включение в перечень баллы за посещение занятий, которые хотя и не дают возможности получить допуск к экзамену, но в целом способствуют систематической работе и позволяют повысить качество знаний, приобретаемых
студентами. Замечено, что использование такой системы оценивания побуждает студентов к планомерному учебному труду в течение семестра,
результатом которого становится формирование требуемых стандартом
умений, навыков и компетенций.
Следует отметить, что на этапе промежуточного контроля студенты
Сыктывкарского университета проходят компьютерное тестирование на
интернет-тренажерах НИИ мониторинга качества образования (http://
www.i-exam.ru), нацеленное на выявление уровня умений и навыков, полученных в результате обучения, сформированности компетенций. Конечно, внедрение такого вида оценочной проверки имеет свои положительные стороны (минимум временных затрат, относительная объективность и др.), однако тесты все же следует рассматривать как дополнительный метод проверки знаний.
Подводя итоги, необходимо отметить, что внедрение новых методов
преподавания истории в условиях меняющихся образовательных стандартов, побуждает преподавателя искать новые формы проведения занятий, совершенствовать их содержание, использовать современные информационные технологии, основываясь в то же время на педагогическом
опыте предшествующей системы отечественного профессионального образования. Это позволит достичь главной цели – подготовки высококвалифицированного профессионала, обладающего креативным мышлением, социокультурными компетенциями, умением совершенствовать свой
интеллектуальный потенциал, добиваться высоких результатов в области
своей профессиональной деятельности.
196
Сведения об авторах
Алексеева Надежда Викторовна, канд. ист. наук, доцент кафедры
истории Череповецкого государственного университета
Бринюк Надежда Юрьевна, научный сотрудник Военно-медицинского музея Военно-медицинской академии им. С.М. Кирова, соискатель,
кафедра истории Ленинградского государственного университета им.
А.С. Пушкина
Веременко Валентина Александровна, док. ист. наук, доцент, заведующая кафедрой истории Ленинградского государственного университета
им. А.С. Пушкина
Гусман Леонид Юрьевич, док. ист. наук, доцент, зав. кафедрой истории и политологии Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения
Давыдов Александр Юрьевич, док. ист. наук, профессор кафедры
русской истории Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена
Егоров Андрей Николаевич, док. ист. наук, профессор, зав. кафедрой
истории Череповецкого государственного университета
Журавлев Александр Алексеевич, канд. ист. наук, доцент кафедры
истории Отечества Санкт-Петербургского государственного медицинского университета им. академика И.П. Павлова
Зезегова Ольга Ивановна, канд. ист. наук, доцент кафедры истории,
политологии и социологии Института гуманитарных наук Сыктывкарского государственного университета
Копелев Дмитрий Николаевич, канд. ист. наук, доцент кафедры истории Российского государственного педагогического университета им.
А.И. Герцена
Лейберов Андрей Игоревич, канд. ист. наук, доцент кафедры истории
Национального минерально-сырьевого университета (Горный)
197
Мельникова Арина Юрьевна, сотрудник Кронштадтского морского
музея
Мухина Зинара Зиевна, канд. ист. наук, доцент, зав. кафедрой гуманитарных наук Старооскольского технологического института им. А.А. Угарова (филиал) НИТУ МИСиС
Павлова Татьяна Вячеславовна, канд. ист. наук, ст. преподаватель кафедры истории, политологии и социологии Института гуманитарных наук Сыктывкарского государственного университета
Печникова Виктория Сергеевна, аспирантка кафедры истории Ленинградского государственного университета им. А.С. Пушкина
Подольский Сергей Игоревич, канд. ист. наук, сотрудник отдела библиографии и краеведения Российской национальной библиотеки
Пятлина Елена Олеговна, преподаватель кафедры № 43 СанктПетербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения
Рудник Сергей Николаевич, канд. ист. наук, доцент кафедры истории
Национального минерально-сырьевого университета (Горный)
Сабурова Наталья Петровна, канд. ист. наук, доцент кафедры истории и политологии Санкт-Петербургского государственного университета экономики и финансов
Синова Ирина Владимировна, канд. ист. наук, доцент кафедры истории и политологии Санкт-Петербургского государственного университета экономики и финансов
Солодянкина Ольга Юрьевна, док. ист. наук, зав. кафедрой социально-экономических дисциплин Череповецкого государственного университета
Степанов Станислав Вячеславович, библиотекарь ГБУК «Центральная городская публичная библиотека им. В.В. Маяковского»
198
Стерликова Арина Анатольевна, канд. ист. наук, доцент кафедры
истории и политологии Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения
Тропов Игорь Анатольевич, канд. ист. наук, доцент кафедры истории
и политологии Санкт-Петербургского государственного университета аэрокосмического приборостроения
Тягур Михаил Игоревич, студент второго курса магистратуры кафедры русской истории Российского государственного педагогического
университета им. А.И. Герцена
Шевнина Лилия Валерьевна, аспирантка кафедры истории Ленинградского государственного университета им. А.С. Пушкина
Яковлева Ольга Александровна, канд. ист. наук, доцент кафедры
истории Ленинградского государственного университета им. А.С. Пушкина
Ярмолич Федор Кузьмич, канд. ист. наук, научный сотрудник Института истории Российской академии наук (РАН), доцент кафедры истории
Отечества Санкт-Петербургского государственного медицинского университета им. академика И.П. Павлова
199
СОДЕРЖАНИЕ
От редколлегии...............................................................................................3
ИСТОРИЯ ЧЕСМЕНСКОГО ДВОРЦА В КОНТЕКСТЕ
ИСТОРИИ СТРАНЫ (XVIII – начало XXI вв.).....................................5
Е.О. Пятлина. Судьба дворца: От лягушачьего болота
до аэрокосмического приборостроения...................................5
ИЗ ИСТОРИИ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ В РОССИИ...................18
А.А. Журавлев. Формирование высшего учебного заведения для
женщин в России на рубеже ХIХ – ХХ вв.................................18
Н.Ю. Бринюк. Преподаватели и слушатели Императорской
Николаевской военной академии накануне Первой мировой
войны.................................................................................................26
ИСТОРИЯ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ (XIX – ХХ вв.)....................35
О.Ю. Солодянкина. «Жилищный вопрос» в деятельности
обществ по поддержке учительниц и воспитательниц
в России последней трети XIX–начала ХХ вв..........................35
А.Ю. Мельникова. Благотворительные организации
в Кронштадте в XIX – начале XX вв...........................................43
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ РОССИИ (XIX – ХХ вв.)................53
О.А. Яковлева. Развитие немецкого предпринимательства
в горнодобывающей промышленности
на российском Дальнем Востоке в начале XX в......................53
С.И. Подольский. НЭП и индустриализация: перелом в экономической политике – смена управленческих структур.........58
ИСТОРИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ
И ОБЩЕСТВЕННЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ В РОССИИ
(XIX – ХХ вв.)..................................................................................................64
Л.Ю. Гусман. «Константинопольский» и «польский» вопросы
в русской либеральной публицистике (середина XIX –
начало XX вв.)..................................................................................64
С.В. Степанов. «На благо Просвещения и благоустройства»:
деятельность общественных организаций Петербургской
губернии (на примере Царскосельского уезда).......................69
ОБЩЕСТВО И ВЛАСТЬ В РОССИИ XIX – ХХ вв................................78
А.Н. Егоров. Образ либерала в чиновничьих кругах Российской
империи начала ХХ в.....................................................................78
И.А. Тропов. Особенности функционирования местных советов в России весной – летом 1917 г.............................................86
М.И. Тягур. Советские газеты как источник
для изучения пропагандистских кампаний кануна
Великой Отечественной войны...................................................94
200
Ф.К. Ярмолич. К вопросу о значении органов цензуры в СССР
в 1950-е гг. (на материалах Ленинграда)....................................99
ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ НАСЕЛЕНИЯ РОССИИ
(XVIII – ХХ вв.)...............................................................................................104
Н.П. Сабурова. О положении женщин в российском обществе
в конце XVIII – начале XIX вв......................................................104
В.А. Веременко. Дворяне–супруги во второй половине XIX –
начале ХХ вв.: внутрисемейное распределение
обязанностей....................................................................................109
И.В. Синова. Наказание детей во второй половине XIX –
начале XX веков в контексте повседневной жизни................116
Л.В. Шевнина. Исправительно-воспитательный приют
для девочек имени императора Александра III.......................122
В.С. Печникова. Сложности бракоразводного процесса
в Российской империи во второй половине XIX в.................128
З.З. Мухина. Модернизационные процессы в пореформенной
России и женщина-крестьянка....................................................136
Н.В. Алексеева. Духовно-молитвенная повседневность
севернорусского крестьянства в XIX – начале XX вв............142
С.Н. Рудник. Первый призыв на военную службу на основе
всесословной воинской повинности (по материалам
Санкт-Петербурга).........................................................................150
А.И. Лейберов. Студенчество Петрограда в период Первой
мировой войны: место в социуме, политические приоритеты, настроения.............................................................................160
О.И. Зезегова. 10 июня 1917 года: один день из повседневной
жизни российского общества (по дневникам
В.В. Бирюковича).............................................................................170
ЛИЧНОСТЬ В ИСТОРИИ РОССИИ.......................................................176
А.А. Стерликова. Роль Петра I в формировании внешнеполитического курса России в ходе Северной войны....................176
Д.Н. Копелев. Контр-адмирал Ф.Ф. Макензи и традиции
якобитской субкультуры на российском флоте......................181
А.Ю. Давыдов. Петроградский деятель А.Е. Бадаев – «плебейский революционер» или «коммерческий человек»...............183
МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ ИСТОРИИ
В ВЫСШЕЙ ШКОЛЕ: ПРИГЛАШЕНИЕ К ДИСКУССИИ...................193
Т.В. Павлова. Преподавание истории студентам технических специальностей в условиях модернизации образовательной системы
в современной России....................................................................193
Сведения об авторах................................................................................197
201
Научное издание
ПОД СЕНЬЮ ЧЕСМЕНСКОГО ДВОРЦА:
Россия в XVIII – начале XXI вв.
Материалы Всероссийской научной конференции
27–29 ноября 2012 г.
В авторской редакции
Корректор Т. В. Звертановская
Компьютерная верстка А. Н. Колешко
Сдано в печать 20.02.12. Подписано к печати 20.09.12. Формат 60 × 84 1/16.
Бумага офсетная. Усл. печ. л. 11,74. Тираж 150 экз. Заказ № 572.
Редакционно-издательский центр ГУАП
190000, Санкт-Петербург, Б. Морская ул., 67
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
30
Размер файла
6 046 Кб
Теги
tropon
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа