close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Zlobina 0B894F81E9

код для вставкиСкачать
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
Федеральное государственное автономное
образовательное учреждение высшего образования
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
АЭРОКОСМИЧЕСКОГО ПРИБОРОСТРОЕНИЯ
ДРЕВНИЕ ЯЗЫКИ
Методические указания
Составитель – О. В. Злобина
Рецензент – доцент, кандидат филологических наук М. В. Воронина
Содержат материалы для семинарских занятий по курсу «Древние языки»; по гипотезам происхождения языка, эволюции и составу индоевропейской языковой семьи, древнегреческому, латинскому и старославянскому языкам.
Предназначено для студентов младших курсов лингвистических направлений.
Публикуется в авторской редакции.
Компьютерная верстка И. Н. Мороз
Сдано в набор 11.09.18. Подписано к печати 23.10.18.
Формат 60×84 1/16. Усл. печ. л. 4,41.
Уч.-изд. л. 4,75. Тираж 50 экз. Заказ № 419.
Редакционно-издательский центр ГУАП
190000, Санкт-Петербург, Б. Морская ул., 67
© Санкт-Петербургский государственный
университет аэрокосмического
приборостроения, 2018
Методические указания к семинарским занятиям по курсу
«Древние языки»
Курс «Древние языки» является частью курса «Древние языки и культуры» и посвящен рассмотрению истории и основ сравнительно-исторического языкознания, гипотез появления языка, гипотез происхождения праиндоевропейцев и праиндоевропейского языка, принципов языковой реконструкции и особенностей реконструируемого праиндоевропейского языка, истории
эволюции индоевропейской группы языков, особенностей и истории отдельных языков праиндоевропейской группы: древнегреческого, латинского, готского, древнеанглийского и старославянского языков. Вышеуказанные темы
рассматриваются в ходе лекционных занятий.
Семинарские занятия имеют более практическую направленность и предполагают не только освоение или закрепление уже полученного в ходе изучения курса студентами теоретического материала, но и выработку практических
навыков чтения и анализа текстов на старославянском, древнегреческом и латинском языках. Фрагменты упражнений, выполняемых в ходе семинарских
занятий, выносятся на зачет в качестве его практической части.
Также для допуска к зачету необходимо выполнение студентами
в письменном виде конспектов по указанным в заданиях статьям (Т. В. Гамкрелидзе и Н. С. Трубецкого), по статье В. Н. Топорова составляется древо индоевропейской языковой семьи с основными группами и входящими в них языками. Конспекты и схема древа входят в задания 1-го модуля и являются частью теоретического материала, владение которым является обязательным
условием для сдачи зачета.
На аттестацию по курсу выносится теоретический вопрос и практическое
задание. Использование каких-либо материалов при ответе на теоретический
вопрос не допускается. Для выполнения практического задания студентам разрешается пользоваться выполненными в процессе подготовки к семинарским
занятиям и в ходе самих семинарских занятий материалами.
Примерный список теоретических вопросов по курсу «Древние языки»:
1) Теории происхождения языка.
3
2) Языковая семья индоевропейских языков. Состав и характерные черты.
3) Сравнительно-историческое языкознание как отрасль лингвистики.
Предмет и задачи сравнительно-исторического языкознания.
4) Метод сравнительно-исторического исследования. Языковая реконструкция.
5) Фонетические законы и их действие. Примеры фонетических законов.
6) Зарождение сравнительно-исторического языкознания (древность –
17 в.).
7) Становление сравнительно-исторического языкознания (18–19 вв.).
8) Индоевропейский праязык. Фонетика. Морфонология.
9) Индоевропейский праязык. Морфология.
10) Индоевропейский праязык. Синтаксис.
11) История и особенности латинского языка.
12) История и особенности готского языка.
13) История и особенности старославянского языка.
14) История и особенности древнегреческого языка.
Задания и материалы для семинарских занятий
Семинар 1. Гипотезы происхождения индоевропейцев и эволюция
индоевропейской языковой семьи
Рис. 1. Хронологическая схема индо-хеттитской группы
4
Рис. 2. Модель общеиндоевропейской языковой области
5
Рис. 3. Перемещение древних индоевропейских диалектов
6
7
Рис. 4 Миграция индоевропейских племен по данным языкового анализа
Прочтите статью и подготовьтесь к обсуждению глоттохронологического метода и полученных с его помощью данных:
В. Кобычев Где находится родина индоевропейцев? (2004)
«Что-то физики в почёте, что-то лирики в загоне», – констатировал поэт
в середине прошлого века. Но шумные дискуссии между представителями
естественных и «неестественных» наук давно заглохли, и обнаружилось, что
сотрудничество приносит больше плодов, чем неконструктивные споры. Использование гуманитариями методов, разработанных «физиками», давно уже
никого не удивляет – достаточно вспомнить всё разнообразие применяемых
историками методов датирования (биологических, физических, геологических,
астрономических), или, скажем, статистический анализ текстов, который помогает филологам установить, кто же был на самом деле автором «Гамлета»
или «Тихого Дона». На стыках наук зачастую рождаются очень любопытные
«гибриды», и тем более занятна статья, опубликованная недавно в журнале
«Nature» [1]. Авторы, Рассел Грей и его аспирант Квентин Аткинсон, эволюционные биологи, работающие на факультете психологии Оклендского университета, применив современные методы вычислительной математики и прикладной статистики к большому массиву лингвистических данных, сумели получить веское свидетельство в пользу одной из двух конкурирующих гипотез,
относящихся к древнейшей истории индоевропейцев.
Новозеландские исследователи опирались на глоттохронологический метод, развитый в 40-50-х годах американцем Моррисом Сводешем. Суть метода
довольно проста. Сводеш обратил внимание, что слова, обозначающие некие
базовые, значимые для любого человеческого сообщества понятия (можно
назвать их «ядром» языка), в процессе языковой эволюции изменяются реже,
чем слова «периферийные», не так часто используемые. Причем это относится
к любому языку. Еще более интересно, что скорость замены слов, входящих
в «ядро», более-менее постоянна для всех языков – это дает возможность перейти от качественных рассуждений к количественным оценкам. В «списки
Сводеша» (один из них состоит из 200 слов, второй, 100-словный, является
подмножеством первого) входят понятия, относящиеся к родственным связям
(мать, жена, муж...), частям тела (голова, ухо, спина...), классам животных
(рыба, птица...), рельефу и природным явлениям (гора, озеро, небо...), основным цветам (красный, желтый, белый...), геометрическим соотношениям (короткий, длинный...) и распространенным действиям (держать, плыть...),
а также некоторые местоимения (он, я, тот, кто...). Такие слова и заимствуются редко – так, в английском языке, лексический состав которого на 50%
восходит к французскому и латыни, лишь 5% списка Сводеша являются заимствованиями из романских языков. Следует подчеркнуть, что закономерное изменение слова в процессе развития языка и даже некоторая эволюция значения
не считается «выпадением» из списка. Например, русское прилагательное
8
«жёлтый», литовское «geltonas», исландское «gulr», персидское «zard» и английское «yellow» – все эти слова с общей индоевропейской основой являются,
с точки зрения глоттохронологии, идентичными.
Стословный список более устойчив, чем двухсотсловный, – за тысячелетие в них сохраняется в среднем 86% и 81% слов, соответственно. Вероятность
замены слова считается не зависящей от времени (как, к примеру, вероятность
распада ядра радиоактивного изотопа), а значит, доля сохранившихся слов с
течением времени должна убывать экспоненциально. Можно даже определить
«период полураспада» языкового «ядра» – для 100- и 200-словного списка он
равен соответственно 4,6 и 3,3 тысячи лет. Если предположить, что два языка,
имеющие общего предка, после разделения развивались независимо, то количество родственных слов из списка Сводеша в двух языках должно однозначно
давать продолжительность их независимого существования. Например, два
языка, разделившиеся 4600 лет назад, должны иметь в 100-словном «ядре»
25 совпадений (и по 50 совпадений с общим предком)
В действительности всё оказалось сложнее. Сводеш основывался на исследованиях американских языковых семей. Разнообразие индейских языков
велико, но история развития известна довольно плохо, чтобы не сказать
больше. Однако когда глоттохронологию попытались применить к языковым
семьям Старого Света (индоевропейской, афразийской, сино-тибетской...), развитие которых отслеживается на тысячелетия вглубь времен благодаря наличию точно датированных памятников письменности, тут же появились проблемы. Постулаты глоттохронологической теории о независимом развитии
языков после разделения и о равномерном ходе «глотто-хронометра» подверглись обоснованной критике. Даже в родственных языках, как выяснилось, темп
эволюции «ядра» может существенно различаться. Это приводит к завышению
степени родства медленно эволюционирующих языков. Если после расхождения языки интенсивно взаимодействовали и обменивались заимствованиями
(как русский и украинский), то, в принципе, такие заимствования в «ядре»
можно учесть и скорректировать время расхождения, но лишь если история
этих языков хорошо известна. Увы, так бывает далеко не всегда.
Поэтому многие компаративисты (исследователи, занимающиеся сравнительным языкознанием) перестали рассматривать гроттохронологию как количественный метод, дающий более или менее достоверную абсолютную датировку
«бифуркации» двух языков. Впрочем, никто не спорил, что глоттохронологические данные можно использовать для относительно надежной группировки языков по степени родства и для восстановления топологии языкового древа.
Исследователи из Оклендского университета попытались «налить новое
вино в старые мехи» и восстановить пошатнувшееся реноме глоттохронологии.
По их мнению, глоттохронологический метод все же способен давать достоверные количественные оценки, если рассматривать его как статистическую технику, которую просто по определению бессмысленно применять к единичному
объекту. Модифицированный метод был опробован на том же материале, на котором он когда-то споткнулся, – истории индоевропейских языков.
9
Вот уже пару веков вопрос о месте и времени существования праиндоевропейской языковой общности остается камнем преткновения для историков
и лингвистов. Сейчас наиболее доказательными считаются две конкурирующие гипотезы.
Согласно одной из них (ее автор – Мария Гимбутас, американский антрополог литовского происхождения), носителями праиндоевропейского языка
были воинственные кочевники, которые в начале бронзового века, 5–6 тысяч
лет назад, вторглись в Европу и на Ближний Восток из степей Евразии.
Это была первая волна из тех, что впоследствии то и дело выплескивались из
«Дикого Поля», сталкиваясь с оседлыми культурами Средиземноморья. Возможно, именно этот народ впервые одомашнил лошадь, и существует предположение, что в исторической памяти пострадавших, впервые увидевших всадника, сохранилось это жуткое впечатление в образе мифологических кентавров
(вспомните, в какой ужас приводили индейцев конные конквистадоры). Каким
было самоназвание этого этноса, разумеется, неизвестно, однако в их обычае
было насыпать курганы над могилами своих вождей, поэтому их условно называют «курганцами» (Kurgan culture). Отметим, что это название не имеет никакого отношения к современному городу Курган, хотя, возможно, памятники
этой культуры существуют и в его окрестностях. «Курганцы» и их потомки
завоевали почти всю Европу, и остатки доиндоевропейского субстрата (например, баски) сохранились лишь в изолированных горных местностях.
Вторая, более поздняя, но менее распространенная теория (принадлежащая
Колину Ренфрю из Кембриджа) относит корни индоевропейского древа еще на
три тысячелетия назад. Согласно этой теории, на праиндоевропейском языке говорили оседлые земледельцы, жившие в конце неолита на плоскогорьях Анатолии, местности на востоке современной Турции. Эта культура известна археологам, в частности, по раскопкам поселения Чатал-Гуюк. Рост населения заставлял древних анатолийцев постепенно мигрировать, но их ареал расширялся
весьма медленно. Разумеется, к населению, жившему в ту отдаленную эпоху в
Анатолии, современные турки, чьи предки вторглись в Малую Азию около тысячелетия назад из всё той же Великой Степи, не имеют (во всяком случае, по
языку) ни малейшего отношения – они не индоевропейцы.
Археологические данные, относящиеся к древним, не знавшим письменности культурам, не могут дать прямого ответа на вопрос, на каких языках говорили
представители этих культур. Подтверждением «Курганской» или «Анатолийской» гипотезы было бы датирование первой «развилки» на эволюционном древе
индоевропейцев – 6 или 9 тысячелетий назад она возникла. С целью выяснить
возраст этого события Грей и Аткинсон выполнили статистический анализ родственных слов в 87 живых и мертвых индоевропейских языках (из примерно
150 известных), пользуясь лексикостатистической базой данных, которую по
спискам Сводеша в 60-х годах создала Айсидор Дайен. Кроме того, чтобы надежнее реконструировать раннюю эволюцию, была добавлена отсутствовавшая в
базе Дайен информация, относящаяся к трем очень древним мертвым языкам –
хеттскому, тохарскому А и тохарскому Б. Авторы применили сложный статистический метод, применяемый в популяционной генетике и позволяющий ослабить
10
предположение о постоянстве темпа изменений в словарном «ядре». Достаточно
и того, что «глотто-хронометры» в разных точках языкового древа идут хоть и с
разной скоростью, но эта скорость а) различается не на порядки величины; б) изменяется плавно, а не скачкообразно.
Исследователи генерировали методом Монте-Карло миллионы случайных деревьев, не заботясь об их исторической и лингвистической правдоподобности. Однако предполагалось, что скорость эволюции на ветвях дерева
хоть и различна и распределена случайным образом, но разброс распределения
не слишком велик. Например, даже если забыть всё, что мы знаем об истории
народов и языков, вариант, возводящий армянский и исландский языки к недавнему общему предку, оказался бы чрезвычайно неправдоподобным – просто потому, что темп их эволюции пришлось бы принять слишком высоким по
сравнению с другими ветвями древа.
Вероятности, с которыми на каждом шаге разыгрывались параметры дерева (длины ветвей, скорости эволюции), определялись относительными частотами их предшествовавших значений. Чтобы исключить взаимную корреляцию, лишь каждое десятитысячное дерево отбиралось в качестве возможной
модели реальной эволюции. Получив набор из 10 000 таких моделей, исследователи строили распределение возраста первого разветвления для всех деревьев этого набора, отвечающих тем или иным априорным критериям (в частности, критерию совместимости с хорошо установленными эволюционными
связями языковых групп).
Как выяснилось, полученные распределения уверенно указывают на возраст праиндоевропейского языка в интервале от 8 до 10 тысячелетий (точнее,
от 7800 до 9800 лет с медианой распределения на 8700 лет). Именно в это время
от общего ствола отделились предки хеттов -- народа, который создал в Малой
Азии высокоразвитое государство, на равных соперничавшее с Вавилоном
и Египтом. Метод дает вполне устойчивые результаты: независимо от того,
насколько строгими выбирались топологические ограничения, отбрасывались
ли из первоначального набора данных слова, помеченные в базе Дайен как сомнительные, или брался полный набор, распределение возраста ветвления
представляет собой довольно узкий пик, укладывающийся во временные
рамки, которые предсказывает «Анатолийская» теория, и совершенно несовместимый с «Курганской» теорией.
Эволюционное древо индоевропейских языков, восстановленное новозеландскими исследователями по глоттохронологическим данным, показано на
рисунке 2. Длины горизонтальных ветвей пропорциональны степени изменения словарного «ядра». Красными цифрами показаны предполагаемые возрасты разделения языков, если отсчитывать их от текущего времени. Интересно, что многие из них группируются возле 5–7 тысячелетий, что может служить указанием на бурные события в истории народов, связанные с «Курганским вторжением», и не противоречит недавно полученным данным, которые
указывают на появившуюся в европейском «генном пуле» в конце неолита
примесь ближневосточных генов.
11
12
Но всё же вопрос остается открытым. Так, некоторые лингвисты не согласны с отнесением хеттского (и других анатолийских языков) к индоевропейской семье. По их мнению, хеттский и праиндоевропейский языки соотносятся не как потомок и предок, а как две ветви, идущие от общего ствола.
С этой точки зрения разветвление, датированное в работе Грея и Аткинсона,
возможно, является не концом праиндоевропейской языковой общности,
13
а, напротив, началом ее самостоятельного существования. В этом случае обе
теории, «Анатолийская» и «Курганская», оказываются вполне совместимыми
друг с другом. Различие лежит на терминологическом уровне – если древнее
население Анатолии говорило не на праиндоевропейском, а на «пра- праиндоевропейском» языке, то, может быть, и спорить особо не о чем? С другой стороны, даже второе ветвление, соответствующее отделению тохарских языков,
согласно реконструкции Грея- Аткинсона, всё еще лежит вне временных рамок
«Курганской» гипотезы – а ведь тохарские, вне всяких сомнений, принадлежат
к индоевропейской семье. Так или иначе, работа новозеландцев демонстрирует
прекрасный пример того, насколько плодотворным может оказаться «перекрестное опыление» наук гуманитарного и естественного цикла.
1. Russell D. Gray and Quentin D. Atkinson. «Language-tree divergence times
support the Anatolian theory of Indo-European origin». Nature 426 (2003) 435–439.
Семинар 2. Древние алфавиты
1)
14
2)
3)
4)
5)
6)
15
7)
8)
9)
10)
16
11)
12)
13)
17
Иллюстративный материал по теме «Древние алфавиты»
Рис. 1. Клинописный алфавит
Рис. 2. Клинописная надпись
Рис. 3. Протосинайская клинопись
Рис. 4. Прорисовка рунической надписи
18
Рис. 5. Фрагмент рунической надписи
Рис. 6. Страница из Зографского Евангелия
19
Рис. 7. Глаголическая надпись
Рис. 8. Огамская надпись
Семинар 3. Старославянский язык
Правила чтения
В старославянском языке было 11 гласных фонем: <и>, <ы>, <у>, <э>,
<о>, <а>, <эа>, <эн>, <он>, <ъ>, <ь>.
Буква h (хлhбъ, свhтъ) обозначала [эа] – гласный звук переднего ряда,
широкий, открытый, близкий к [‘a]. Особые звуки – носовые [эн] и [он] передавались буквами # «юс малый» и @ «юс большой» соответственно. Эти звуки
произносились как гласные [э] и [о], но с носовым призвуком. В древней кириллице существовали особые буквы – лигатуры (или диграфы), представлящиет собой соединение двух знаков. Буква оу (позднее U) обозначала звук [у]:
оучити, оуста. Буква ы образовалась в результате сочетания букв ъ и i. Буквы
ь и ъ передают очень краткие гласные звуки – редуцированные [э] и [о]. Одной
из важнейших особенностей системы гласных звуков старославянского языка
является отсутствие качественной редукции – гласные звуки произносятся одинаково отчетливо независимо от того, падает на них ударение или нет.
Важнейшей особенностью старославянского языка является «закон открытого слога», в соответствии с которым слоги оканчивались только на гласные звуки. Отсутствовало такое явление, как оглушение звонких согласных на
20
конце слова: садъ [садъ], дроугъ [другъ]. Звук, обозначаемый буквой в был
сонорным и произносился как [w]. Согласные г, к, х были всегда твердыми,
отсутствовал переход [г] в [в] в окончаниях прилагательных и местоимений.
Для обозначения неисконного мягкого звука [г'] использовалась буква «гервь»:
анћелъ, ићемонъ, ћеенна. Кроме того, в некоторых словах, заимствованных
из греческого, буква г перед заднеязычными г, к, х произносится как [н]:
еvаггелiе – Евангелие, аггели – ангелы. Необходимо оговорить еще одну особенность произношения г в старославянском языке – в окончаниях прилагательных и местоимений Р.п. и В.п. не происходило процессов, в результате которых в русском языке в данных окончаниях теперь произносится [в] вместо
[г] (ср.: доброго [до́бръвъ], чего [чиэво́]). Шипящие и свистящие согласные
в старославянском языке были мягкими – ж [жʼ], ш [шʼ], ч [чʼ], ц [цʼ], m [штʼ],
жд [ждʼ]. Особые буквы F («фита»), J («пси»), K («кси»), которые употреблялись только в словах, заимствованных из греческого, и произносились соответственно как [ф], [кс], [пс] (fеодwръ, алеkандръ, jалъмъ). Буква v («ижица»)
также использовалась в заимствованных словах и обозначала гласный [и],
а также могла использоваться для обозначения согласного [в] – после букв
а и е (лаvръ, еvаггелiе).
Диакритические знаки
Важнейшим надстрочным знаком в памятниках старославянской и древнерусской письменности было ти́тло, которое применялось для сокращенной
записи слов и для буквенной записи чисел (арабские числа появились только
в эпоху Петра I). Часто употребляемые слова писались сокращенно, с пропуском одной или нескольких букв.
Прочитайте и переведите соответствующие тексты:
Текст 1 ОСТРОМИРОВО ЕВАНГЕЛИЕ (от Луки XIV, 16–24)
16 рече гь притъч@ си\ члк\ъ нhкыи· сътвори вечер@ велик@· и
зъва мъногы и посъла рабъ свои
17 въ годъ вечери· реmи зъваныимъ придhте· "ко оуже оуготована
с@ть вьса
18 и нач#ш# въкоупh· отърицати с# вьси прьвыи рече ~моу село
коупихъ· и имаамъ ноужд@· изити и видhти ~ мол\ т#· имhи м#
отърочьна
19 и дроугы рече с@пр@гъ воловьныихъ· коупихъ п#ть· и хоm@
иск@ситъ ихъ мол\ т#· имhи м# отърочьна
20 и дроугы рече жен@ по>хъ и сего ради не мог@ прити
21 и пришьдъ рабъ тъ повhда господиноу сво~моу се тогда
разгнhвавъ с# гь\ домоу· рече раб@ сво~моу· изиди скоро на расп@ти"·
и стьгны градоу и ниm#>· и бhдьны>· и хромы> и слhпы> въведи сhмо
22 и рече рабъ· ги \ · бысть ~же повелh и ~ще мhсто ~сть
21
23 и рече гь рабоу· изиди на п@ти и хал@гы· и оубhди вънити· да
наплънить с# домъ мои
24 гл\ бо вамъ "ко ни ~динъ же м@жь тhхъ зъваныихъ· не
въкоусить мо~> вечер# мънози бо с@ть зъвани и· мало же избьраныихъ·
Текст 2 ОСТРОМИРОВО ЕВАНГЕЛИЕ (от Матфея VI, 9-13)
9 отьче нашь иже ~си на небесьхъ да св#титъ с# им# тво~
10 да приидетъ цhсарьстви~ тво~ да б@детъ вол" тво> "ко на
небесе и на земли
11 хлhбъ нашь нас@mьныи даждь намъ дьньсь
12 и отъпqсти намъ длъгы наш# "ко и мы отъпqmа~мъ
длъжьникомъ нашимъ
13 и не въведи насъ въ искqшени~ нъ избави насъ отъ непри"зни.
Текст 3 ЗОГРАФСКОЕ ЕВАНГЕЛИЕ (от Матфея V, 1-12 )
1 i оузьрhвъ же народы вьзиде на гор@· i hко сhде прист@пиш# къ
немоу оученици его·
2 i отвръзъ оуста своh оучааше > гл \ #:
3 блажени ништиi дх\омь· hко тhхъ естъ црс \ о нб \ ское:
4 блажени плач@штеи· hко ти оутhш#тъ с#:
5 блажени кротьци· hко ти наслhд#тъ земл’\·
6 блажени ал’ч@штиi i ж#жд@штиi правъды· hко ти насыт#тъ с#:
7 блажени милостивиi· hко ти помиловани б@д@тъ:
8 блажени чистиi сръдцемь· h ко ти ба \ оузьр#тъ:
9 блажени съмирh\штиi· hко ти сн\ове бж \ iи нарек@тъ с#:
10 блажени iзгънани правъды ради· hко тhхъ естъ црс \тво
нб\ское:
11 блажени есте егда понос#тъ вамъ· i ижден@тъ вы· i рек@тъ·
вьсhкъ зълъ гл\ъ на вы· лъж@ште мене ради:
12 радоуите с# i веселите с#· hко мъзда ваша многа естъ на
небесехъ: тако бо iзгънаш# пророкы· iже бhш# прhжде васъ·
Текст 9 АССЕМАНИЕВО ЕВАНГЕЛИЕ (от Матфея VII, 1-7)
1 рече гь \. не ос@ждаите. да не ос@ждени б@дете.
2 имьже бо с@домъ с@дите с@д#тъ вамъ. и въ н\же мhр@ мhрiте.
възмhр#тъ вамъ.
3 чьто же вiдiшi с@чець въ очесi брата твоего. а бръвъна еже есть
въ оцh твоемъ не чюеши.
4 и како речешi братоу твоемоу. оставi да изьм@ с@чець изъ очесе
твоего. и се бръвъно въ очеси твоемъ.
5 лицемhре. изьми пръвhе бръвъно изъ ока твоего. и тогда
оузьришi из#тi с@чець изь очесе братвоего.
6 не дадите ст \ааго псомъ. ни пометаите бисеръ вашихъ прhдъ
свиниhмi. да не попер@тъ ихъ ногамi своiмi. и възвраmьше с#
растръгн@тъ вы.
22
7 просiте и дастъ с# вамъ. иmhте и обр#mете. тлъцhте
и отвръзетъ с# вамъ.
Семинары 4–5. Древнегреческий язык
ВВОДНЫЙ УРОК I
Алфавит
Древнегреческий алфавит возник на основе финикийского письма. Классический греческий алфавит сформировался к 403 г. до н.э. и состоит из 24 букв
(17 согласных и 7 гласных).
Буква
А
В
Г
Δ
Ε
Ζ
Η
Θ
Ι
Κ
Λ
Μ
Ν
Ξ
Ο
П
Ρ
Σ
Τ
Y
Ф
X
ψ
Ω
α
β
γ
δ
ε
ζ
η
θ
ι
κ
λ
μ
ν
ξ
ο
π
ρ
ος
τ
υ
φ
χ
Ψ
ω
1
2
Название
ἄλφα
β ῆτα
γάμμα
δέλτα
έ ψιλоν
ζήτα
ἦτα
θῆτα
ἰῶτα
κάππα
λάμβδα
μῦ
vῦ
ξῖ
ὂ μικρόν
πῖ
ῥῶ
σίγμα
ταῦ
ὖ ψιλόν
φῖ
χῖ
ψῖ
ὦ μέγα
альфа
бета (вита)1
гамма
дельта
эпсилон
дзета (зита)
эта (ита)
тета (фита)
йота
каппа
ламбда
мю (ми)
ню (ни)
кси
омикрон
пи
ро
сигма
тау (тав)
ю(и)псилон
фи
хи
пси
омега
Латинская
транслитерация
а
b
g
d
e
z
ē
th
i
c
l
m
n
x
o
p
r
s
t
y
рh
сh
ps
ō
Произношение
а
б (в)
г
д
э
дз(з)
э(и)
т, тх (их)2
и
к
л
м
н
кс
о
п
р
с
т
ű (и)
ф
х
пс
о
В скобках приводится византийское произношение.
Глухое, как в английском слове thick [θ].
23
Гласные и согласные
Гласные
Гласные ε и о краткие, гласные η и ω долгие; α, ι, υ бывают как долгими,
так и краткими. В современном произношении долгота и краткость не воспроизводятся. Вне дифтонгов υ произносится как французское «и» или немецкое «ü».
Дифтонги
Сочетания двух гласных могут составлять дифтонги: αι, ει, οι, υι, αυ, ευ
и др. с ударением всегда на первой части (компоненте) дифтонга. Слог, образованный дифтонгом, всегда долог.
В дифтонгах со вторым компонентом ι (αι, ει, οι, υι), начинающихся с краткой гласной, ι произносится как «и» краткое (аи, эй, ой, üй) и пишется в строке
(собственные дифтонги). Если же первая гласная долгая, ι подписывается
снизу (йота подписная, iota subscriptum – ᾳ, ῃ, ῳ) и не произносится (несобственные дифтонги). Если несобственный дифтонг начинается с заглавной
буквы или все слово состоит из заглавных букв, то ι пишется в строке, но не
произносится: Αι, Ηι, Ωι, ΑΙ, ΗI, ΟΙ (йота приписная, iota adscriptum).
Дифтонги со вторым компонентом υ (αυ, ευ) читаются: ау, эу. Сочетание
ου произносится как «у».
Если в сочетании гласных над второй буквой стоят две точки, это означает, что гласные читаются раздельно, не создавая дифтонга: όϊς «оис».
Византшское произношение дифтонгов
В византийском произношении дифтонги, оканчивающиеся на ι (ει, οι, υι),
произносятся как «и». Дифтонг αι произносится как «э». Дифтонги на υ (αυ, ευ)
произносятся: «ав», «эв».
Согласные
Строчная сигма на конце слова передается знаком ς, а в начале и в середине слова – σ. Сигма всегда произносится глухо, как «с»: μοῦσα «муса».
Сочетание губного (β, π, φ) с сигмой перелается буквой ψ, сочетание заднеязычного (γ, κ, χ) с сигмой – буквой ξ.
Перед заднеязычными (γ, κ, χ, ξ) гамма произносится как «н»: ἄγγελος «ангелоо».
В древнегреческом языке слова могут оканчиваться на любой гласный или
дифтонг, а из согласных только на ν, ρ, ς (ξ, ψ), за исключением отдельных
служебных слов и семитских имен.
24
Упражнения
I. Прочитайте следующие слова, учитывая, что выделенная гласная – ударная
ΒΑΒΥΛΩΝ
Βαβυλων
ΓΕΡΜΑΝΙΑ
Γερμανια
ΔΙΟΝΥΣΟΣ
Διονυσος
ΖAΜΑ
Ζαμα
ΘΕΜΙΣΤΟΚΛΗΣ
Θεμιστοκλης
ΚIΚΕΡΩΝ
Κικερων
ΚΟΡΙΝΘΟΣ
Κορινθος
ΛΙΒΥΗ
Λιβυη
ΜΙΛΗΤΟΣ
Μιλητος
ΝΕΑΠΟΛΙΣ
Νεαπολις
ΞΑΝΘΙПΠΗ
Ξανθιππη
ΞΕΡΞΗΣ
Ξερξης
ΠΕΛΟΠΟΝΝΗΣΟΣ
Πελοποννησος
ΠΥΡΡΟΣ
Πυρρος
ΣΥΡΙΑ
Συρια
ΣΦΙГΞ
Σφιγξ
ΤΙΓΡΙΣ
Τιγρις
ΦΙΛΙΠΠΟΣ
Φιλιππος
ΧΑΡΩΝ
Χαρων
ΨΎΧΗ
Ψυχη
Слова с дифтонгами
ΚΑΙΣΑΡ
Καισαρ
ΠΕΡΣΑΙ
Περσαι
ΠΛΑΤΑΙAΙ
Πλαταιαι
ΦΕΙΔΙΑΣ
Φειδιας
ΤΡΟΙΑ
Τροια
ΛΑΚΕΔΑΙΜΟΝΙΟΙ
Λακεδαιμονιοι
ΜΑΥΣΩΛΕΙΟΝ
Μαυσωλειον
ΠΑΥΛΟΣ
Παυλος
ΖΕΥΣ
Ζευς
ΜΟΥΣΑ
Μουσα
ΘΟΥΚΥΔΙΔΗΣ
Θουκυδιδης
ΠΛΟΥΤΩΝ
Πλουτων
ΔΑΡΕΙΟΣ
Δαρειος
ΠΕΙΡΑΙΕΥΣ
Πειραιευς
ΠΟΣΕΙΔΩΝ
Ποσειδων
ΦΟΙΝΙΚΕΣ
Φοινικες
ΘΡAΙΚΗ
Θρᾳκη
ΚAΥΚΑΣΟΣ
Καυκασος
ΤΕΥΤΟΝΕΣ
Τευτονες
ΚΩΜΩΙΔΙΑ
Κωμῳδια
25
II. Прочитайте слова с византийским произношением
ἀπoστολος
ἀθανασια
ἀποκαλυψις
ἀρχιεπισκοπος
βαπτισμα
βιβλια
βασιλεια
γραφη
διακονος
διδασκαλια
εἰρηνη
ἐκκλησια
ἐπαρχια
ἐξαρχος
ζηλωτης
ἡσυχια
ἡγεμων
ἡγουμενος
θεολογια
θρονος
θεορια
ἱστορια
ἰδεα
ἱματιον
κανων
καρδια
καθεδρα
κληρος
λoγος
μοναστηριον
ВВОДНЫЙ УРОК II
Придыхание и ударение
В греческом письме применяются надстрочные знаки. Это знаки
ударения:
ˊ – острое
ˋ – тупое
˜ – облегченное
и придыхания:
ʼ – тонкое,
ʽ – густое.
ΝΒ Музыкальный характер древнегреческого ударения в современном
произношении не передается, и на ударном слоге воспроизводится обычное силовое ударение.
Каждая начальная гласная или дифтонг имеют знак придыхания. Тонкое
придыхание при чтении не произносится, а густое произносится как латинское
«h» или украинское «г»: ὄρος «oros» ἱστορία «historia». Начальные ρ и υ всегда
имеют густое придыхание: ῥήτωρ, ὕπνος. Придыхание над ρ не произносится,
в латинской транслитерации ῥ передается сочетанием rh.
Знаки придыхания и ударения ставятся над строчной буквой (ἐπί, ῥόδον)
или слева сбоку заглавной буквы (Ἀνήρ, Ὅμηρος). Если придыхание и ударение
приходятся на одну и ту же букву, то знак придыхания предшествует знаку
острою или тупого ударения (ἔργον, οἳ), а знак облеченного ударения ставится
над знаком придыхания (οἶκος, αἷμα).
26
У собственных дифтонгов знаки придыхания и ударения ставятся над второй буквой (αὐτός, ἐκεῖνος). Если знак придыхания стоит над первой из двух
рядом стоящих гласных, это означает, что здесь не дифтонг, а два раздельных
звука (ἀυτή, ὄις). У несобственных дифтонгов, когда они начинаются с заглавной буквы, знаки придыхания и ударения ставятся перед начальной буквой
Ἂιδω «аdо», ˋΩιδή «оdе»).
Правила постановки ударения
Острое ударение может стоять на одном из трех последних слогов, причем
на третьем слоге от конца только тогда, когда последний слог краток: αὐτός,
λόγος, ἐπίσκοπος.
Облеченное ударение ставится только на долгом слоге, последнем или
предпоследнем, причем на втором слоге от конца только тогда, когда последний слог краток: οἶκος, ἀδελφῷ.
Тупое ударение ставится только на последнем слоге вместо острого, когда
за данным словом следует другое слово: Ἀδελφός. Ἀδελφὸς αὐτοῦ.
Если в слове, имеющем острое ударение на третьем слоге от конца или
облеченное на втором слоге от конца (в таком случае последний слог всегда
краток), последний слог становится долгим (например, при склонении), то
острое ударение переходит на второй слог от конца, а облеченное ударение переходит в острое: ἄνθρωπος ~ ἀνθρώπου, οἶκος – οἴκου.
У слов с кратким последним слогом предпоследний долгий ударный слог
всегда имеет облеченное ударение. Если в словах с острым ударением на долгом втором слоге от конца последний слог становится кратким (например, при
склонении), то острое ударение переходит в облеченное: γείτων – γεῖτον.
Знаки препинания
Точка и запятая употребляются как в современных языках, точка
сверху (·) соответствует нашим двоеточию или точке с запятой, точка с запятой
соответствует вопросительному знаку.
Упражнения
I. Прочитайте, обращая внимание на придыхания и ударения:
ἄγγελος
ἅλμα
Ἀθῆναι
αἰθήρ
Αἴσωπος
α ὐτόματος
Αὐγείας
Ἅιδης
ἐλέφας
Ἑλλάς
εἰρήνη
Εὐφράτης
Εὐρώπη
ἤλεκτρον
Ἥλιος
Ἱπποκράτης
ἱστορία
ἰδέα
ὀκτώ
ὁρίζων
Ὀλυμπία
Οἰδίπους
οὐρανός
ὕμνος
υἱοί
ὠκεανός
ὥρα
ᾠδαί
Ὠρίων
ῥυθμός
ῥεῦμα
ῥινόκερος
῾Ρῆνος
῾Ρόδος
῾Ρώμη
27
II. Прочитайте с византийским произношением имена:
Ἀγάπιος; Γεώργιος; Ἄνθιµος; Ἀβέρκιος; Ἀλέξανδρος; Δηµήτριος; Ἐπιφάνιος;
Εὐλόγιος; Μαγδαληνή; Κυπριανός; Ἰγνάτιος; Ἰσίδωρος; Θεοδώρητος; Ζαχαρίας;
Μᾶρκος; Μύρων; Παγκράτιος; Παῦλος; Προκόπιος; Σοφία; Ταράσιος; Τύχων;
Φώτιος; Χρύσανθος.
III. Запишите греческими буквами, обращая внимание на при дыхания и
ударения:
Aléxandros; harmonía; Aithiopía; órganon; Italía; hyákinthos; oikonomía;
Euripídēs; Helénē échō; hippódromos; Odysseús; Uranía; epistolḗ; hýpnos;
autodídactos; hexámetros; rhḗtōr; Hómēros; Hḗra; rhodṓdendron; Rhōmaîoi; eikṓn;
Iōnía.
УРОК 1
Существительные ΙΙ склонения: ϕíλoς
Активный залог: indicatives, infinitives и imperativus praesentis
Genetivus в функции несогласованного определения; отрицательные
частицы οὐ и μή; εί если.
Второе склонение. Paroxytona
Общие сведения о склонении существительных
В греческом языке имена существительные имеют 3 рода: masculinum
(мужской), femininum (женский), neutrum (средний); 3 числа: singularis (единственное), dualis (двойственное), pluralis (множественное); 5 падежей:
nominativus (именительный), отвечает на вопросы: кто? (что?); genetivus (родительный), отвечает на вопросы: кого? (чего?), чей?; dativus (дательный), отвечает на вопросы: кому? (чему?), для кого? (чего?), чем?, с кем?; accusativus
(винительный), отвечает на вопросы: [вижу] кого? (что?), куда?; vocativus
(звательный).
NB Употребление падежей не всегда совпадает с русским и латинским
языками. В отличие от латинского языка, ablativus (отложительный падеж)
отсутствует. Его отложительную функцию исполняет (как и в русском) родительный, а инструментальную – дательный падеж (в русском – творительный).
Изменение существительного по падежам и числам называется склонением. Форма имени состоит из основы и окончания.
В греческом языке существуют три основных типа склонения: к I скл. относятся имена с основой на ᾰ/ᾱ (η); ко II скл. относятся имена с основой на ο/ε;
к III скл. относятся имена с основой на согласный, некоторые гласные
и дифтонги
28
Артикль. Мужской род
В греческом языке в отличие от латинского имеется артикль. Это служебная часть речи, которая указывает на имя существительное. Артикль мужского
рода склоняется следующим образом:
Падеж
Singularis
Pluralis
Nominativus
Genetivus
Dativus
ὁ
τοῦ
τῷ
οἱ
τῶν
τοῖς
Accusativus
τόν
τούς
ΝΒ В именительном падеже обоих чисел стоит густое придыхание, ударение отсутствует; в родительном и дательном падежах обоих чисел облеченное
ударение; в дательном падеже обоих чисел присутствует йота.
Второе склонение. Общие сведения
Ко II скл. относятся имена мужского, женского (склоняются так же, как
и имена мужского рода) и среднего рода (склоняются особо).
В словарях для имен существительных, кроме формы именительного падежа, указываются артикль и окончание родительного падежа.
Второе склонение. Раrохytопа
Слова, имеющие в nom. sg.. острое ударение на втором от конца слоге,
сохраняют ударение на том же месте во всех падежных формах. Рассмотрим
склонение слова ὁ φίλος – друг.
Острое ударение в артикле винительного падежа будет меняться на тупое
при соединении артикля с определяемым существительным: τὸν πόνον, τοὺς
πόνους.
Падеж
Singularis
Pluralis
Nominativus
ὁ φίλος
друг
οἱ φίλοι
друзья
Genetivus
Dativus
τοῦ φίλου
τῷ φίλῳ
друга
другу
τῶν φίλων
τοῖς φίλοις
друзей
друзьям
Accusativus
τὸν φίλον
[вижу] друга
τοὺς φίλους
[вижу] друзей
Vocativus
(ὦ) φίλε
о друг!
(ὦ)φίλοι
о друзья!
ΝΒ Все окончания точно соответствуют формам артикля. На месте артикля в звательном падеже поставлено междометие ὦ, соответствующее русскому междометию «о» (О друг!).
29
Спряжение глагола в настоящем времени
Общие сведения о спряжении глагола
Греческий глагол (verbum) изменяется по временам (tempus), наклонениям (modus), залогам(genus) лицам (persona) и числам (numerus). Изменение
глагола по лицам и числам называется спряжением. Глагольная форма обязательно имеет основу и окончание и может иметь приращение как показатель
исторического времени в изъявительном наклонении и соединительный гласный. У греческих глаголов три основы: основа настоящего времени, глагольная
основа, основа перфекта.
В качестве соединительной гласной используются: -о- (перед носовыми
μ, ν);
-ε- (во всех других случаях, в том числе перед нулевым окончанием).
Греческий глагол использует 2 основных набора окончаний:
1) так называемые первичные окончания для главных времен (praesens,
futurum, perfectum);
В действительном залоге первичные окончания суть:
Лицо
1
2
3
Singularis
-μι/ω
-σι
-τι
Pluralis
-μεν
-τε
-ντι
2) вторичные окончания для исторических времен (imperfectum, aoristus,
plusquamperfectum).
В греческом языке существует два спряжения: на ~ω и на ~μι. Спряжение
с использованием соединительных гласных называется тематическим, или
спряжением на -ω (Ι спряжение), а спряжение без их использования – атематическим, или спряжением на -μι (II спряжение).
Вначале мы будем изучать спряжение на -ω.
Рrаеsепs indicatiνι activi
Настоящее время действительного залога спряжения на -ω образуется от
основы настоящего времени с помощью соответствующих соединительных
гласных и первичных окончаний, при соединении которых образуется следующий набор первичных окончаний:
Лицо
Singularis
Pluralis
1
–ω
-ο~μεν
2
–εις
-ε-τε
3
–ει
-ουσι(ν)
ΝΒ В форме 3 лица мн. ч. согласный ν на конце появляется, если следующее слово начинается с гласного звука.
30
Проспрягаем глагол παιδεύω воспитывать в praesens indicativi activi. Обратите внимание, что в образовании данных форм участвует основа настоящего времени (παιδευ-) и соединительные гласные с первичными окончаниями:
Лицо
1
2
3
Singularis
παιδεύ-ω
παιδεύ-εις
παιδεύ-ει
Pluralis
я воспитываю
ты воспитываешь
он воспитывает
παιδεύ-ο-μεν мы воспитываем
παιδεύ-ε-τε
вы воспитываете
παιδεύ-ουσι(ν) они воспитывают
ΝΒ Чтобы определить основу настоящего времени глагола на –ω, необходимо от его словарной формы (praes. ind.асt.) отсечь окончание -ω.
Infinitivus praesentis activi
Инфинитив настоящего времени активного залога образуется прибавлением окончания -ειν к основе настоящего времени, например, παιδεύ-ειν воспитывать.
Imperativus praesentis activi
Повелительное наклонение в греческом языке регулярно имеет формы 2
и 3 лица. Imperativus praesentis activi образуется от основы настоящего времени
с помощью соединительных гласных и следующих окончаний:
Лицо
Singularis
2
-ε
Pluralis
- έ-τε1
3
-έ-τω
-ό-ντων
ΝΒ Β формах 3 лица imperat. ргаеs. асt. обоих чисел острое ударение согласно общим правилам об ударении будет всегда стоять на соединительном
гласном.
Проспрягаем в imperat. ргаеs. aсt. глагол παιδεύω:
Лицо
Singularis
Pluralis
2
παίδει-ε
воспитывай
παιδεύ-ε-τε
воспитывайте
3
παιδευ-έ-τω
пусть он
воспитывает
παιδευ-ό- ντων
пусть они
воспитывают
ΝΒ В личных формах глагола ударение всегда стремится к началу слова,
насколько это позволяют общие правила об ударении. Поэтому в форме 2 л,
ед. ч. imperat. ргаеs. aсt., где последний слог стал кратким, острое ударение перешло на 3 слог от конца.
31
Синтаксис
1. Определение ставится между артиклем и определяемым словом (атрибутивная позиция). Несогласованное определение может выражаться существительным в родительном падеже:
οἱ τοῦ βίου πόνοι жизненные трудности (букв. трудности жизни).
2. В греческом языке глагол φεύγω избегать всегда требует при себе дополнения в винительном падеже:
οὐ πρέπει τοὺς πόνους φεύγειν не следует избегать трудов (labors fugere).
3. С изъявительным наклонением обычно употребляется отрицание ού
(объективное отрицание):
οὐ φεύγομεν, οὐδεὶς φεύγει мы не избегаем, никто не избегает.
4. При императиве употребляется отрицание μή (субъективное отрицание):
μὴ φεύγετε, μηδεὶς φευγέτω не избегайте, пусть никто не избегает.
5. Обратите внимание на употребление разновидностей отрицательной частицы ού:
ού πρέπει- перед согласным;
ούκ ἔχω- перед гласным;
ούχ ὁ βίος – перед густым придыханием.
6. Формы инфинитива в греческом языке субстантивируются (то есть превращаются в существительное) с помощью артикля ср.р. им. и вин. п. τó:
τὸ μανθάνειν πόνον παρέχει учеба (букв. учиться) доставляет труд.
7. Условные придаточные предложения вводятся союзом ει если:
εἰ εὔ μανθάνεις... если ты хорошо учишься,..
8. Безличный глагол χρή нужно требует при себе инфинитива:
χρὴ μανθάνειν нужно учиться.
Учитесь, друзья!
Ὁ βίος πολλάκις φέρει πόνον. Ἀλλὰ χρὴ τοὺς πόνους φέρειν, οὐ πρέπει τοὺς
πόνους φεύγειν. Οἱ γὰρ τοῦ βίου πόνοι μᾶλλον παιδεύουσιν ἤ λόγοι. Τοῖς γὰρ τῶν
φίλων λόγοις πολλάκις οὐ πιστεύομεν.
Καὶ τὸ μανθάνειν τῷ νέῳ πόνον μὲν παρέχει· ἐγώ δὲ λέγω· μανθάνετε, ὦ φίλοι.
Μάνθανε και σύ, ὦ φίλε. Μὴ φεύγετε τὸν πόνον. Νέοι ἀεὶ μανθανόντων. Μηδεὶς
τοὺς πόνους φευγέτω. Εἰ εὖ μανθάνεις, ὦ φίλε, εἰ τοὺς πόνους φέρετε, ὦ νέοι, τὸ
μανθάνειν παρέχει ὄλβον.
Лексика
ὁ βίος, ου жизнь (ср. биология)
πολλάκις часто
φέρω нести, приносить, переносить (лот, fero)
ὁ πόνος, ου труд, трудность, тягость
ἀλλά но, однако
χρή (безлич.!) нужно, должно (лат. ороrtet)
οὐ (οὐκ, οὐχ) не, нет (лат. non)
πρέπει (безлич.!) должно, подобает (лат. decet)
32
φεύγω бежать, избегать (лат.fugio)
γάρ (причинная частица) дело в том, что..., ибо..., ведь... (лат. nam, enim)
μᾶλλον ἤ более чем, лучше чем (лат. magis quam)
παιδεύω воспитывать (ср.педагогика)
ὁ λόγος, ου слово, речь, наука (ср. логика, геология)
ὁ φίλος, ου друг (ср. философ — друг мудрости)
πιστεύω верить, доверять
καί и (лат. et, еtiamque)
μανθάνω учиться, узнавать
νέος, ου новый, молодой (лат. novus) (ср. Неаполь — новый город)
ὁ νέος, ου юноша
μέν частица, соотн. с δέ
δέ а, но, же, с другой стороны (часто соотносится с μεν, обе частицы не
ставятся в предложении на первом месте)
ἒχω иметь
παρέχω давать, доставлять(лат. ргаеbео)
ἐγώ я (лат. еgо) (ср. эгоизм) λέγω говорить (ср. λόγος)
συ ты
μή (в побудит.предл.) не (лат. nе)
ἀεί всегда
εἱς, μία, ἕν один, одна, одно
οὐδείς, οὐδεμία, οὐδέν (из οὐ + δε + εἱς, μία, ἕν) никто, ничто
μηδείς, μηδεμία, μηδέν (в побудит. предл.) никто, ничто
εἰ если
εὐ (adν.) хорошо (лат. bеnе)
ὁ ὄλβος, ου счастье
Из Нового Завета
Μνημονεύετε, ἀδελφοί, τὸν κόπον ἡμῶν καὶ τὸν μόχθον. (1 Фес. 2,9)
μνημονεύω помнить
ἡμῶν зд. наш
ἀδελφοί voc. pl.братья
ὁ μόχΘος, ου страдание
ὁ κόπος, ου труд
Из богослужения
...Παρθένος τίκτει καὶ μετὰ τόκον πάλιν μένει Παρθένος. (Седален воскресный 4 гласа)
...Πάσχω γὰρ ὡς ἄνθρωπος καὶ σῴζω ὡς φιλάνθρωπος... (Утреня Великой
Пятницы, пятый антифон)
ἡ Παρθένος, ου Дева
πάσχω страдать
τίκτω рождать
ὡς как
μετὰ + асc. после
ὁ ἄνθρωπος, ου человек
ὁ τόκος, ου рождение
σῴζω спасать
πάλιν снова
ὁ φιλάνθρωπος, ου человеколюбец
μένω пребывать, оставаться
33
Упражнения
Прочтите и переведите: 1. Φέρω τὸν πόνον. 2. Πίστευε τῷ τοῦ φίλου λόγῳ.
3. Φίλος φίλον παιδευέτω. 4. Χρὴ εὖ μανθάνειν. 5. Πόνους μὴ φευγόντων. 6. Οὐκ εὖ
παιδεύεις τὸν φίλον. 7. Φίλοι φίλοις πιστευόντων. 8. Ὁ τοῦ φίλου λόγος πολλάκις
ὄλβον φέρει. 9. Εἰ φίλους ἔχετε, πιστεύετε τοῖς φίλοις. 10. Φέρε ἀεὶ τοὺς τοῦ φίλου
πόνους.
Прочитайте стихотворение Анакреонта
Ἀνακρέων (οντος, Anacreo)
Ἡ γῆ μέλαινα πίνει
πίνει δὲ δένδρε’ αὐτήν.
Πίνει Θάλασσα δ’ αὔρας,
ὁ δ’ ἥλιος θάλασσαν,
τὸν δ’ ἥλιον σελήνη.
Τί μοι μάχεσθ’, ἐταῖροι,
καὐτῷ θέλοντι πίνειν;
Семинар 6. Латинский язык
The basic word order of the Latin sentence: < ACTOR /ACTED-UPON> <ACTION>
«Marcus Brutus/Caesar.» <Actor/Actee>
Latin nouns come in five classes, or spelling groups, also called 'declensions'
and have five cases in all. For the actor they use Nominative case and for the actee,
Accusative case.
The Accusatives end in the -m sound [-am, -um, or -em]: Marcus Brutus –
Marcum Brutum.
<Tullia Marcum Brutum> <saw.>
<Marcus Brutus Tulliam> <saw.>
<Tulliam/Marcus Brutus> <saw>
Some words to use for practice: Marcus Brutus, Tullia, Tullius, Caesar, femina,
casa, tabula, urna, aqua, porta, patria.
ACTION: verbs in present 3rd person singular generally end in -t. (-at, -et, or it, depending on 'class' of the verb).
<ACTOR/ACTEE> <ACTION>.
<Marcus Brutus/Caesarem> <OCCID-it.>
<Femina/Marcum Brutum> <VID-et>
<Marcus Brutus/Caesarem> <NEC-at>.
Different spelling classes: NECare / -at; OCCIDere and AUDíre/ -it, and
VIDére /-et.
The dictionary always lists verbs with the -o form and with the -[*]re form.
occido...occidere – occidit
34
habeo...habére – habet
amo...amare – amat
neco...necáre [kill messily/slaughter]
capio...capere
audio...audíre
teneo...tenére
<Marcus Brutus Caesarem> <audit.>
Caesar Marcum Brutum amat.
Femina Marcum Brutum capit.
Marcus Brutus/Caesarem occidit.
Caesarem occidit.
Femina Caesarem occidit.
Caesarem occidit.
Cena Caesarem occidit.
Use the words to translate the sentences below:: cena, lupa, lupus, cervus, taurus, vacca, Gallus, Britannus, Britannia, Italia, facio / facere, forum /-um, Roma,
Florentia, gloria, ars / artem, calamitas / calamitatem, civitas / civitatem, urbs / urbem
Caesar is taking Rome. He has Britain. Caesar has a reputation. Brutus is creating a disaster. Calpurnia is creating art. Calpurnia is making dinner. Caesar is creating a city-state. Caesar is building a city. Rome has a reputation. The woman is taking
dinner. The wolf catches the deer. The she-wolf is catching her supper. He is building
a city. He is creating art. It takes the deer. Look! the woman is catching Calpurnia.
The wolf watches the deer.
Here's your pattern: Same as before: <actor/actee> NOT< action.>
Marcus Antonius Caesarem non occidit. Marcus Brutus Caesarem occidit.
Cervus lupum non capit. Lupus cervum capit.
Calpurnia cenam habet. Caesar cenam non habet.
Cleopatra Caesarem amat. Calpurnia Cleopatram non amat.
Currum non habes.
Currum non habet.
Antonius currum non habet.
numquam – never
interdum – sometimes, occasionally
nunc – now
iam now or 'by now'
Caesar currum numquam habet.
Calpurnia currum interdum habet.
Calpurnia currum non iam habet. Antonius currum capit. Calpurnia Antonium
nunc non amat.
Asking questions.
To question an action: ---add the ending -ne [say: nay] to the action and put
it first.
35
To question a not-action---add the ending -ne to the «not» and put it first.
An Brutus Caesarem occidit? An Caesarem Brutus occidit? Occiditne Brutus
Caesarem? Nonne Brutus Caesarem occidit? Num Brutus Caesarem occidit. Cenam
habes. Num cenam habes? Nonne cenam habes? An vaccam habes? An cervus lupum
capit? An lupa cervum capit? Nonne lupa cervum capit?
New words: gladius (um), gladiator (em), scutum (n.), saxum (n.), iacio / iacere,
paro / parare, aqua (am)
Gladiator gladium tenet. Gladiator saxum tenet.
Femina tabulam parat. Calpurnia aquam habet. Tenetne Calpurnia urnam? An
femina aquam habet? An gladiator saxum iacit? Tu, Brute! Num saxum iacis?
Capitne lupus Calpurniam? Marcus Brutus lupum videt. Nonne Brutus lupum videt?
Lupa gladiatorem capit. Gladiator scutum parat.
est.....[he, she it] is
Caesar Romanus est. Femina Calpurnia est.
Non est! ....[He] isn't!
Nonn'est? ...or Nonne est? Isn't he?
Nonne est Calpurnia?
Femina Marcum Brutum videt. Marcus Brutus Romanus est. Calpurnia Romana
est.
et....and
-que...and [in a set, usually a pair] and not BETWEEN the words, but after the
pair. Gladius scutumque.
et A et B....means «both A and B» Et Caesar et Cleopatra....
atque...and [very strong; we'd use italics on such a word] and; also means: «and,
what is more,» : Calpurnia Caesarem atque Cleopatram videt.
Plural action: -it > unt/iunt [audire and its type, the -ire words, have the extra
«i»], et> ent, at> ant
New words: miles / militem, baculum (n.), centurio / centurionem, dux / ducem, consul / consulem, centuria, legio / legionem, aquila, pilum (n.)
Ecce! Et Marcus Brutus et Caesar Cleopatram vident. Cleopatra Romam videt.
Cleopatra Caesarem atque Marcum Brutum videt. Cleopatra Caesarem amat.
Cleopatra Caesarem et Antonium amat. Gladiatores Caesarem audiunt. Caesar
militem ducit. . Miles scutum pilumque habet. Gladiator gladium et scutum habet.
Caesar militem audit. Miles Caesarem atque Antonium videt. Cervus cervaque
lupum vident. Milites Cleopatram vident. Caesar legionem ducit. Centurio centuriam
ducit. Caesar centurionem ducit. Gladiator et miles Roman vident. Cleopatra
Calpurniam videt atque audit. Centurio baculum tenet. Dux militem ducit. Dux
Cleopatram et Antonium videt. Legio aquilam habet. Aquila legionem ducit.
Centurio scutum et gladium parat. Miles pilum iacit. Miles non scutum iacit. An legio
aquilam tenet? Tenetne Brutus aquilam?
36
Семинар 7. Чтение латыни в английском языке. Латинские пословицы и крылатые выражения
SOUNDS OF THE LETTERS
The vowels have the following sounds:
VOWELS
ā as in father
ă like the first a in aha´, never as in hat
ē as in they
ĕ as in met
ī as in machine
ĭ as in bit
ō as in holy
ŏ as in wholly, never as in hot
ū as in rude, or as oo in boot
ŭ as in full, or as oo in foot
LATIN EXAMPLES
hāc, stās
ă´-măt, că-nās
tē´-lă, mē´-tă
tĕ´-nĕt, mĕr´-cēs
sĕr´-tī, prā´-tī
sĭ´-tĭs, bĭ´-bī
Rō´-mă, ō´-rĭs
mŏ´-dŏ, bŏ´-nōs
ū´-mŏr, tū´-bĕr
ŭt, tū´-tŭs
Long vowels are marked ¯, short ones ˘.
NOTE. It is to be observed that there is a decided difference in sound, except in
the case of a, between the long and the short vowels. It is not merely a matter of
quantity but also of quality.
In diphthongs both vowels are heard in a single syllable.
DIPHTHONGS
LATIN EXAMPLES
ae as ai in aisle
au as ou in out
tae´-dae
gau´-dĕt
ei as ei in eight
eu as ĕ´o͝o (a short e followed by a short u in one
syllable)
dein´-dĕ
seu
oe like oi in toil
ui like o͝o´ĭ (a short u followed by a short i in one
syllable. Cf. English we)
foe´-dŭs
cui, huic
NOTE. Give all the vowels and diphthongs their proper sounds and do not slur
over them in unaccented syllables, as is done in English.
Consonants are pronounced as in English, except that
CONSONANTS
c is always like c in cat, never as in cent
g is always like g in get, never as in gem
LATIN EXAMPLES
că´-dō, cĭ´-bŭs, cē´-nă
gĕ´-mō, gĭg´-nō
37
i consonant is always like y in yes
n before c, qu, or g is like ng in sing (compare the sound of n in anchor)
qu, gu, and sometimes su before a vowel
have the sound of qw, gw, and sw. Here u has
the value of consonant v and is not counted
a vowel
s is like s in sea, never as in ease
t is always like t in native, never as
in nation
v is like w in wine, never as in vine
x has the value of two consonants (cs or gs)
and is like x in extract, not as in exact
bs is like ps and bt like pt
ch, ph, and th are like c, p, t
iăm, iŏ´-cŭs
ăn´-cŏ-ră (ang´-ko-ra)
ĭn´-quĭt, quī, lĭn´-guă, săn´-guĭs,
suā´-dĕ-ō
rŏ´-să, ĭs
ră´-tĭ-ō, nā´-tĭ-ō
vī´-nŭm, vĭr
ĕx´-trā, ĕx-āc´-tŭs
ŭrbs, ŏb-tĭ´-nĕ-ō
pŭl´-chĕr, Phoe´-bē, thĕ-ā´-trŭm
In combinations of consonants give each its distinct sound. Doubled consonants
should be pronounced with a slight pause between the two sounds. Thus pronounce tt as in rat-trap, not as in rattle; pp as in hop-pole, not as in upper. Examples, mĭt´-tō, Ăp´pĭ-ŭs, bĕl´-lŭm.
SYLLABLES
A Latin word has as many syllables as it has vowels and diphthongs.
Thus aes-tā´-tĕ has three syllables, au-dĭ-ĕn´-dŭs has four.
Two vowels with a consonant between them never make one syllable, as is so
often the case in English. Compare English inside with Latin īn-sī´-dĕ.
Words are divided into syllables as follows:
1. A single consonant between two vowels goes with the second.
Thus ă-mā´-bĭ-lĭs, mĕ-mŏ´-rĭ-ă, ĭn-tĕ´-rĕ-ā, ă´-bĕst, pĕ-rē´-gĭt.3
2. Combinations of two or more consonants:
A consonant followed by l or r goes with the l or r. Thus pū´-blĭ-cŭs, ă´-grī.
EXCEPTION. Prepositional compounds of this nature, as also ll and rr, follow
rule b. Thus ăb´-lŭ-ō, ăb-rŭm´-pō, ĭl´-lĕ, fĕr´-rŭm.
b. In all other combinations of consonants the first consonant goes with the preceding
vowel.4 Thus măg´-nŭs, ĕ-gĕs´-tās, vĭc-tō´-rĭ-ă, hŏs´-pĕs, ăn´-nŭs, sŭbāc´-tŭs.
4. The combination nct is divided nc-t, as fūnc-tŭs, sānc-tŭs.
3. The last syllable of a word is called the ul´-ti-ma; the one next to the last,
the pe-nult´; the one before the penult, the an´-te-pe-nult´.
Quantity of Vowels. Vowels are either long (¯) or short (˘). In this book the
long vowels are marked. Unmarked vowels are to be considered short.
1. A vowel is short before another vowel or h; as pŏ-ē´-ta, tră´-hō.
38
2. A vowel is short before nt and nd, before final m or t, and, except in words of
one syllable, before final l or r. Thus a´-mănt, a-măn´-dus, a-mā´-băm, a-mā´băt, a´-ni-măl, a´-mŏr.
3. A vowel is long before nf, ns, nx, and nct. Thus īn´-fe-rō, re´-gēns, sān´xī, sānc´-tus.
4. Diphthongs are always long, and are not marked.
Quantity of Syllables. Syllables are either long or short, and their quantity must
be carefully distinguished from that of vowels.
1. A syllable is short,
a. If it ends in a short vowel; as ă´-mō, pĭ´-grĭ.
NOTE. In final syllables the short vowel may be followed by a final consonant.
Thus the word mĕ-mŏ´-rĭ-ăm contains four short syllables. In the first three a short
vowel ends the syllable, in the last the short vowel is followed by a final consonant.
2. A syllable is long,
a. If it contains a long vowel or a diphthong, as cū´-rō, poe´-nae, aes-tā´-te.
b. If it ends in a consonant which is followed by another consonant, as cor´pus, mag´-nus.
NOTE. The vowel in a long syllable may be either long or short, and should be
pronounced accordingly. Thus in ter´-ra, in´-ter, the first syllable is long, but the
vowel in each case is short and should be given the short sound. In words
like saxum the first syllable is long because x has the value of two consonants
(cs or gs).
3. In determining quantity h is not counted a consonant.
NOTE. Give about twice as much time to the long syllables as to the short ones.
It takes about as long to pronounce a short vowel plus a consonant as it does to pronounce a long vowel or a diphthong, and so these quantities are considered equally
long. For example, it takes about as long to say cŭr´-rō as it does cū´-rō, and so each
of these first syllables is long. Compare mŏl´-lis and mō´-lis, ā-mĭs´-sī and ā-mi´-sī.
ACCENT
Words of two syllables are accented on the first, as mēn´-sa, Cae´-sar.
Words of more than two syllables are accented on the penult if the penult is
long. If the penult is short, accent the antepenult. Thus mo-nē´-mus, re´-gi-tur, agri´-co-la, a-man´-dus.
NOTE. Observe that the position of the accent is determined by the length of
the syllable and not by the length of the vowel in the syllable.
Certain little words called enclit´ics5 which have no separate existence, are
added to and pronounced with a preceding word. The most common are -que, and; ve, or; and -ne, the question sign. The syllable before an enclitic takes the accent,
regardless of its quantity. Thus populus´que, dea´que, rēgna´ve, audit´ne.
Enclitic means leaning back, and that is, as you see, just what these little words
do. They cannot stand alone and so they lean back for support upon the preceding
word.
39
Латинские пословицы и крылатые выражения
1. Alea iacta est.
2. Alma mater.
3. Amicus verus cognoscitur amore, more, ore, re.
4. Amor caecus.
5. Aut bene, aut nihil.
6. Barba crescit, caput nescit.
7. Bis dat, qui cito dat.
8. Carpe diem («Оды» Горация).
9. Citius, altius, fortius!
10. Cogito, ergo sum (Декарт).
11. Cuique suum.
12. Debes, ergo potes.
13. Dictum factum.
14. Dum spiro, spero.
15. Dura lex, sed lex.
16. Festina lente.
17. Homo homini lupus est (Плавт, Тит Макций)
18. Ignorantia non est argumentum.
19. In vino veritas, in aqua sanitas.
20. Manns тапит lavat.
21. Memento mori.
22. Omnia mea mecum portо (Бианта. у Цицерона).
23. Pecunia non olet (Веспасиан. Тит Флавий).
24. Quod licet Jovi, non licet bovi.
25. Si felix esse vis, este!
26. Silentium est aurum.
27. Si vis pacem, para bellum.
28. Tempus curat omnia.
29. Utile dulce miscere.
30. Volens nolens.
Семинар 8. Частотные латинские сокращения и латинские корни
в английском языке
1. К следующим сокращениям выпишите: 1) полный латинский вариант,
2) перевод / значение
• A.D.
• a.m.
• c., ca., ca or cca.
• cf.
• C.V. or CV
• et al.
40
etc.
• e.g.
• i.e.
• lb.
• N.B.
• per cent.
• PhD
• p.m.
• P.S.
• Re
• R.I.P.
• s.o.s.
• vs
2. Выпишите 15 латинских заимствований в английском языке (корни
должны быть разными), приведите перевод, выделите исходный латинский корень, приведите его значение в латинском языке.
•
Например: alt-itude (высота) от лат. altus (высокий)
Статьи для выполнения обязательных конспектов
Т. В. Гамкрелидзе Лингвистическая типология и праязыковая реконструкция
После безраздельного господства в языкознании первой половины XX в.
проблематики синхронной лингвистики вторая его половина ознаменовалась
возрастанием интереса к диахронической лингвистике, к проблемам языковых
изменений и преобразований во времени. Это явилось некоторым возвратом,
уже на новом методологическом уровне, к разработке проблем, возникших
в классическом, сравнительно-историческом языковедении прошлого века. Такой интерес к проблемам языковых изменений и диахронической лингвистики
обусловлен общим развитием лингвистической мысли последних десятилетий:
преодолевая соссюровскую антиномию между синхронной и диахронической
лингвистикой, она стремится к построению такой лингвистической теории, которая обладала бы большей объяснительной силой по сравнению с сугубо синхронными теориями описательной, таксономической грамматики, строящейся
строго на основе эмпирической языковой данности.
В этом отношении лингвистическая наука не стояла особняком. Возврат к
некоторому историзму, ранее характерному для науки конца XIX в., является,
как известно, одной из общих тенденций развития научной мысли второй половины нашего столетия, пришедшей на смену строго синхронному структурализму и антиисторизму в науке первых десятилетий XX вв.
41
Однако лингвистическая наука вернулась к разработке старых, традиционных проблем обогащенная новыми методами лингвистического анализа, разработанными в недрах системной, синхронной лингвистики. Новизна этих методов в применении к традиционным идеям заключается не только в использовании разработанных в синхронной лингвистике точных операционных приемов лингвистического анализа, но и в глобальном подходе к феномену развивающегося, постоянно меняющегося во времени языка как к явлению
сугубо системному, поддающемуся последовательному системному
анализу.
Одним из основных условий праязыковой реконструкции и всего сравнительно-исторического языкознания вообще является положение о языковом
развитии, понимаемом не как движение языка от простого к сложному или более совершенному, а как диахроническая изменчивость, вариабельность языка,
способность его к преобразованиям на всех уровнях языковой структуры.
На звуковом уровне подобные диахронические преобразования языка выражаются в изменениях определенных фонем в другие фонемы, представляющих собой по существу «расщепление» или «слияние двух фонем», характерных для более раннего состояния языка. Такие фонемные преобразования осуществляются в условиях избыточности языковой системы, которая и определяет возможность звуковых изменений языка. Избыточность языка как «неполной системы» и является тем структурных фактором, который делает возможной звуковую изменчивость языка. Вследствие этого языковая система не является застывшей структурой в отношении звуковых изменений и диахронического «движения» фонем. Однако характер подобных преобразований системы
зависит уже не от степени избыточности системы, варьирующейся от языка
к языку, а от более глубинных характеристик языковой структуры. Одной из
таких характеристик языковой системы является иерархическое отношение
«маркированности» или «доминации» между лингвистическими, в частности
фонологическими, единицами.
Существуют универсальные модели сочетаемости, совместимости фонетических дифференциальных признаков в одновременной («вертикальной»)
последовательности – в единовременных пучках, представляющих определенные фонемы. Одни признаки сочетаются друг с другом на оси одной временной
плоскости, что проявляется в высокой системной и текстуальной частотности
фонемы, в состав которой входят эти признаки; другие признаки совмещаются
в едином пучке ограниченнее, что проявляется в более низкой частотности фонемы, в состав которой входят данные дифференциальные признаки. К этому
второму случаю относятся и пустые клетки – пробелы в парадигматической
системе, которые можно рассматривать как случаи «трудной» сочетаемости
признаков.
В этом смысле можно говорить о двух основных типов сочетаемости признаков: о «маркированной», или «рецессивной», и «немаркированной», или
42
«доминантной». «Рецессивной» является сочетаемость признаков, характеризующаяся необычностью, редкостью, что проявляется в более низкой частотности фонемы, в состав которой входит данное сочетание признаков, и ее дистрибутивной ограниченностью. Подобная сочетаемость признаков, объясняемая их трудной совместимостью в одновременной последовательности, может
вовсе отсутствовать в определенных языковых системах, что выражается
в наличии пустых клеток-пробелов в парадигматической системе. «Доминантной» является сочетаемость признаков, характеризующаяся обычностью, естественностью, что проявляется в более высокой частотности и в большей дистрибутивной свободе фонемных единиц, в состав которых входят такие сочетающиеся друг с другом признаки. Подобная «естественная» сочетаемость
признаков объяснима их свободной артикуляторной и акустической совместимостью в одновременной последовательности, в результате чего возникает более сильная в функциональном отношении фонема.
«Функционально сильные», стабильные пучки дифференциальных признаков (resp. фонемы), определяемые обычно как «немаркированные» в противопоставление «маркированным», «функционально слабым» и нестабильным
пучкам признаков (resp. фонемам), переименованы тут в «доминантные» пучки
в противовес «рецессивным». Такое переформулирование иерархического отношения «маркированности» в отношение парадигматической «доминации»
с соответствующими «доминантным» и «рецессивным» членами оппозиции
представляется целесообразным ввиду многозначности традиционных терминов «маркированный / немаркированный», все еще употребляемых в их первоначальном смысле для обозначения соответственно «признакового»
(merkmalhaltig) / беспризнакового (merkmallos)» членов отношения. Термины
«доминантный / рецесивный» заимствуются из современной молекулярной
биологии, для которой характерно, как известно, широкое применение лингвистических терминов при определении понятий генетического кода
(Gamkrelidze, 1979. 283–240).
Наличие иерархических зависимостей в системе между отдельными фонологическими единицами – пучками дифференциальных признаков, сказывающееся в отношениях «доминации», свидетельствует о существовании в языковой системе строгой стратификации фонологических ценностей.
В соответствии с такими универсально значимыми соотношениями и происходят диахронические фонемыне преобразования в языке. Целый ряд диахронических фонемных изменений в системе, кажущихся на первых взгляд
разрозненными и не связанными друг с другом, может быть осмыслен как взаимозависимые, взаимообусловленные преобразования, регулируемые подобной иерархией фонологических значимостей. В частности, выявляемая доминантность переднего ряда звонких смычных и фрикативных по сравнению
с задним рядом и, наоборот, доминантность заднего ряда незвонких смычных
и фрикативных по сравнению с передним, общая доминантность смычных согласных по отношению к соответствующим фрикативным и т. д. позволяют
43
определить последовательность фонемных изменений в конкретных языковых
системах и установить универсально значимые модели диахронических фонемных преобразований.
Универсально значимая иерархия фонологических единиц предполагает,
как было отмечено выше, наличие фонем и с низкой частотностью, доходящей
до нуля (пустые клетки в системе). Эти парадигматические закономерности системы должны постоянно учитываться как при синхронном описании языка,
так и в языковой диахронии, в частности при рекнструкции языковых систем.
Наличие пустой клетки с точки зрения теории доминации не является аномалией и, следовательно, при отсутствии данных внешнего сравнения не предопределяет необходимости ее заполнения при внутренней реконструкции
древнего состояния языка, как это часто практикуется в диахронической лингвистике (ср. случаи с заполнением так называемых «cases vides»
у Мартине).
Другой основной предпосылкой сравнительно-генетического языкознания является тезис о «произвольности» языкового знака. Хотя «произвольность» языкового знака следует трактовать несколько иначе, чем это представлено у Соссюра, и можно утверждать в свете «принципа дополнительности» о
мотивированности связи между означаемым и означающим на уровне «горизонтальных отношений», однако «вертикальные» отношения между означаемым и означающим можно считать «произвольными» в смысле Соссюра, и на
этом принципе строится по существу вся система сравнительно-исторического
языкознания [ср.: Гамкрелидзе, 1972, 33–39; Gamkrelidze, 1974, 102–110].
При обнаружении формально-смыслового сходства между двумя или несколькими языками, т.е. сходства в двух планах одновременно, как означающих, так и означаемых знаков этих языков, естественно встает вопрос о причинах возникновения такого сходства в знаках различных языков. Исходя из тезиса об ограниченности (в указанном выше смысле) произвольности знака, такое формально-смысловое совпадение знаков различных языков
(т. е. фонетическое сходство двух или более знаков при их смысловой близости
или тождестве) можно было бы истолковать как факт случайного совпадения
двух или более знаков различных языков. Вполне возможно допустить,
что по совершенно случайным факторам комбинаторики совпали в двух
или даже более языках несколько слов, схожих по фонетическому звучанию
и по значению. Можно даже вычислить с некоторым приближением вероятность случайного совпадения в двух или более языках двух или более
совпадающих или сходных слов определенной длины. Вероятность гипотезы
о случайном совпадении для объяснения такого сходства будет уменьшаться в соответствии с увеличением количества языков, в которых обнаруживаются такие сходные знаки, и в еще большей степени с увеличением количества знаков в этих языках, обнаруживающих такие сходства или
совпадения.
44
Другой более вероятной гипотезой для объяснения подобных совпадений
в соответствующих знаках двух или более языков должно считаться объяснение этого сходства историческими контактами между языками и заимствованием слов из одного языка в другой (или в несколько языков) либо в оба эти
языка из третьего источника.
Но не все виды формально-семантического сходства знаков двух или более языков могут быть истолкованы как результат заимствования. Существует
тип сходства между знаками различных языков, который выражается в наличии регулярных фонетических соотношений между сходными знаками; этот
тип сходства не объясняется в общем случае заимствованием слов одних языков в другие. Сходство этого типа между знаками предполагает наличие таких
звуковых соотношений между языками, при которых каждой фонеме /х/ языка
А соответствует в формально-семантически сходном знаке языка В фонема /у/,
в таком же знаке языка С – фонема /z/ и т. д. Такие звуковые соотношения
между языками обнаруживаются обычно в группах слов и морфем, отражающих базисные понятия человеческой деятельности и среды. Последний вид
сходства, обнаруживающий регулярные соотношения между звуковыми единицами рассматриваемых языков, нельзя удовлетворительно объяснить ни случайным совпадением слов различных языков в звучании и значении, ни тезисом о заимствовании слов из одного языка в другой или обоими этими языками
из третьего. Единственным вероятным объяснением сходства этого типа в соотносимых знаках различных языков является допущение общего происхождения рассматриваемых языковых систем, т. е. их происхождение от какой-то
общей исходной языковой системы, преобразовавщейся в различных направлениях. Такое объяснение фонемных соответствий между языками предполагает необходимость реконструкции этой системы с целью изучения возникновения и путей преобразования исторически засвидетельствованных родственных языковых систем.
Сравнение языков, ориентированное на установление закономерных фонемных соответствий, должно привести логически к реконструкции той языковой модели, преобразование которой в разных направлениях и дало нам исторически засвидетельствованные языковые системы. Сравнение родственных
языков, не имеющее целью реконструкцию праязыковой системы, не может
считаться завершающим этапом исследования истории рассматриваемых языков. Бесписьменная история родственных языков восстанавливается лишь в
том случае, если удается свести к общим исходным моделям все разнообразие
исторически засвидетельствованных языковых структур. В таком случае удается восстановить пути возникновения и развития этих систем, начиная с исходного состояния вплоть до исторически засвидетельствованных событий.
Установление генетического родства языков ставит естественным образом вопрос о реконструкции исходной, так называемой праязыковой, системы
45
и о ее лингвистических методах. Реконструкция праязыковой системы достигается путем сопоставления исторически засвидетельствованных родственных
языковых систем и ретроспективного движения от одного языкового состояния
к другому, более раннему. Ретроспективное движение должно продолжаться
до тех пор, пока не будет достигнуто языковое состояние, из которого могут
быть выведены все исторически засвидетельствованные родственные языковые системы при допущении определенного множества последовательных
трансформаций, которые и определяют «диахроническую выводимость» системы. Подобные трансформации предполагают установление исходной языковой системы и более поздних языковых состояний, являющихся результатом
ее структурных преобразований. С помощью таких диахронических трансформаций и постулируются исходные структурные модели.
По своей объяснительной силе диахронические трансформации, выводящие исторически засвидетельствованные формы языка из определенных теоретических конструктов, которые считаются более ранними в хронологическом отношении ступенями этих форм (их «архетипами»), могут быть сопоставлены с «трансформациями» порождающей грамматики, выводящими
наблюдаемые элементы поверхностной структуры из теоретически постулируемых базисных конструкций, составляющих глубинную структуру языка. Описание диахронических изменений языка через правила трансформации представляет собой в сущности последовательное перечисление дискретных шагов,
каждый из которых отражает одно из синхронных состояний в развитии языка.
Чем меньше хронологическое расстояние между такими «шагами», тем точнее
и адекватнее описание развития языка, отражающее последовательные переходы трансформации, начиная с исходного состояния.
Постулирование исходной системы языка-основы представляет собой в то
же самое время реконструкцию и восстановление предыстории и путей становления и развития исторически засвидетельствованных родственных языковых
систем, начиная с исходного вплоть до документально фиксированного исторического состояния этих языков. Поэтому логическим завершением всякого
сравнительно-исторического изучения языков и установления фонемно-структурных соотношений между ними следует считать реконструкцию их праязыкового состояния, отражающего общую для всех этих языков исходную языковую систему, и постулирование определенных правил преобразования, или
трансформаций, позволяющих вывести исторически засвидетельствованные
родственные системы из теоретически постулированной языковой модели.
По меткому замечанию Соссюра, генетическое сравнение языков «стерильно»,
если оно не приводит к реконструкции исходной языковой модели.
В зависимости от того, в какой форме постулируется система языка-основы, какие звуковые и грамматические структуры ей приписываются, и восстанавливается предыстория родственных языковых систем, реконструиру46
ются пути их становления и развития, начиная с их исходного общего состояния, отраженного системой языка-основы, вплоть до исторически фиксированных состояний.
Вместе с тем к постулируемой системе языка-основы следует предъявлять
эмпирические требования типологической реальности, непротиворечивости
и полноты. Под типологической реальностью и непротиворечивостью понимается такая совокупность языковых структур, которая не противоречит типологически устанавливаемым языковым закономерностям. Установлением синхронных универсальных языковых структур занимается одно из основных
направлений в современной лингвистике – типологическая лингвистика
и лингвистика универсалий. Тем самым на современном этапе развития лингвистической науки можно с высокой степенью вероятности судить о типологической реальности и непротиворечивости теоретически постулируемой исходной языковой системы. Критерий типологической реальности резко сужает
круг теоретически возможных языковых систем, постулируемых в качестве исходной для систем исторически засвидетельствованных родственных языков.
Действительно,
реконструируемые лингвистические модели исходной языковой системы, если они претендуют на отражение реально сущетсвовавшего в пространстве и времени
языка, должны находиться в полном соответствии с типологически выводимыми универсальными закономерностями языка, устанавливаемыми индуктивно или дедуктивно на основении сопоставления множества различных языковых структур.
Но критерий типологической непротиворечивости не является единственным эмпирическим мерилом реальности постулируемой исходной языковой системы. Не меньшее значение, чем соответствие системы синхронным типологическим данным, имеет при оценке реальности постулируемой системы соответствий ее диахронической типологии, т.е. типологическое соответствие допускаемых в такой системе правил структурных трансформаций моделям языковых
изменений, устанавливаемым при изучении изменений и преобразований в
структурах исторических языков самых различных типов. Установлением и изучением подобных универсальных моделей преобразований языковых структур
и должна заниматься диахроническая типология, которая в противовес синхронной типологии интересуется преимущественно универсально значимыми схемами изменений и преобразований языковых структур во времени.
Таким образом, соответствие теоретически постулируемой системы
языка-основы как синхронной типологии, так и типологии диахронической является тем основным критерием теоретически постулируемой системы, который позволяет оценить степень реальности системы и отдать предпочтение одной определенной системе среди типологически возможных систем, постулируемых в качестве языка-основы для группы родственных языков. Типологическая верификация реконструируемых лингвистических моделей (как синхронная, так и диахроническая) становится, таким образом, одной из основных
47
предпосылок постулирования исходных языковых структур, необходимой для
проверки их вероятности и реальности.
По поводу методологических вопросов, связанных с применением типологических данных в лингвистических реконструкциях, можно особо отметить
то, что типология должна выступать не как основа для реконструкции, против
чего справедливо возражает ряд исследователей [Dunkel, 1981, 559–565], а как
эмпирический индикатор для выбора конкретной реконструированной языковой структуры из нескольких возможных структур, получаемых путем сравнительной и внутренней реконструкции; она должна выступать как верифицирующий фактор для конкретной реконструкции, которой именно в силу этого отдается предпочтение перед другими возможными реконструкциями, не находящими типологического оправдания. В таком понимании типология выступает как бы в функции существенного эмпирического критерия для оценки
предполагаемых реконструкций, которые должны основываться на сравнительно-историческом анализе языковых фактов. Поэтому неоправданно называть этот метод «типологической реконструкцией» и противопоставлять его
«сравнительной реконструкции», как это делает Дж. Дункель [там же, 568],
легко «разделывающийся» со всей типологической проблематикой в диахронической лингвистике, что объясняется недостаточным пониманием автором
соответствующей проблемы.
Принятие тезиса о реальности предлагаемых реконструкций, на необходимость чего указывал Р. О. Якобсон в своем ставшим классическим еще при
жизни ученого докладе на VIII Международном конгрессе лингвистов в Осло
в 1957 г., определяет целый ряд методологических принципов сравнительногенетических исследований, и в первую очередь их тесную связь с принципами
лингвистической типологии. В этом смысле генетическая (сравнительно-историческая) лингвистика, т. е. лингвистика, устанавливающая родственные отношения между группами языков и дающая путем сравнения и сопоставления
этих языковых структур реконструкции их исходных моделей, составляет в
приниципе единую дисциплину со структурно-типологической лингвистикой
и лингвистикой универсалий.
Односторонность и ограниченность классического сравнительно-исторического индоевропейского языкознания заключалась в том, что реконструируемая модель общеиндоевропейского праязыка являлась тут лишь результатом
внешнего сравнения отдельных родственных систем и в некоторых теориях дополнялась внутренними реконструкциями на основании анализа определенного типа отношений в пределах одной системы. При этом не учитывалась эксплицитно лингвистическая вероятность полученной модели в смысле ее типологического соответствия потенциально возможным языковым структурам.
Это привело в классическом индоевропейском языкознании к постулированию
такой исходной языковой системы, которая, будучи в противоречии с синхронными типологическими данными, не может считаться лингвистически
реальной.
48
В частности, при оценке традиционно постулируемой системы общеиндоевропейского консонантизма с применением критерия эмпирической реальности языковой системы выясняется, что система консонантизма, принимаемая
в классическом индоевропейском языкознании в качестве исходной для всех
исторически засвидетельствованных индоевропейских языков, внутренне противоречива и не соответствует синхронной типологии языков. Более того, она
противоречит универсальным языковым закономерностям, устанавливаемым в
лингвистике универсалий. Следовательно, такая теоретически постулируемая
модель не может считаться системой, отражающей реально существовавший
язык, который преобразовался в дальнейшем в системы родственных индоевропейских языков. Соответственно не могут считаться реальными и те фонетические изменения и преобразования, которые допускались в классической
индоевропейской сравнительной грамматике при объяснении и описании
трансформаций исходной системы в исторически засвидетельствованные индоевропейские языки.
Уже с самого начала сравнительных штудий в области индоевропейских
языков, т. е. фактически со времени основания сравнительно-исторического
языкознания выдающимися представителями лингвистической науки XIX в.,
общеиндоевропейская система консонантизма, из которой выводились системы всех исторически засвидетельствованных индоевропейских языков, постулировалась в виде определенных фонемных рядов, совпадающих в основном с системой древнеиндийского – древнейшего представителя из известных
в то время индоевропейских языков. Такая система общеиндоевропейского
консонантизма (в частности, подсистема смычных фонем) с незначительными
изменениями и уточнениями, внесенными в ходе дальнейших исследований,
постулируется в современной индоевропейской компаративистике в виде трех
фонемных серий, определяемых как: I звонкие ~ II звонкие придыхательные ~ III глухие. Из постулируемой в таком виде системы общеиндоевропейского консонантизма выводятся все исторически засвидетельствованные системы индоевропейских языков путем допущения определенных фонемных
преобразований исходной системы, в результате которых должны были возникнуть конкретные индоевропейские языки с различными системами консонантизма.
Само собой разумеется, при подобном постулировании исходного общеиндоевропейского консонантизма, смоделированного в основном по образцу
древнеиндийского, последний выступает как система, в которой исходный общеиндоевропейский консонантизм претерпел наименьшие преобразования.
Незначительные преобразования допускаются при постулировании подобной
общеиндоевропейской системы и для греческого и италийского (оглушение и
спирантизация серии II индоевропейских смычных), славянских языков и кельтского (дезаспирация серии II индоевропейских смычных). Самые значительные фонемные преобразования реконструируются при постулировании подобной исходной индоевропейской системы для германских языков и армянского,
49
в которых предполагается так называемое передвижение согласных, т. е. сдвиг
каждой из трех серий общеиндоевропейской системы на один шаг, один фонемный признак: серия I (звонкие (b), d, g) передвигается в глухие (p), t, k,; серия II (звонкие придыхательные bh, dh, gh) передвигается в звонкие чистые b,
d, g; серия III (глухие) передвигается в глухие придыхательные ph, th, kh, давшие в дальнейшем спиранты. Такое передвижение согласных в германских
языках, известное в сравнительно-историческом языкознании под названием
«закон Гримма», рассматривается традиционно как классический образец системных фонемных преобразований в языке и приводится обычно во всех учебных пособиях по лингвистике в качестве иллюстрации подобных преобразований.
Вся история формирования и развития конкретных индоевропейских языков (таких, как индоиранские, греческий, италийские, славянские, германские
и др.) строится в классическом индоевропейском языкознании в зависимости
от характера и структуры постулируемой исходной общеиндоевропейской системы. Весь огромный корпус языковых фактов и открытий, накопленный
классическим сравнительным индоевропейским языкознанием на протяжении
более чем 150-летнего существования, интерпретируется в диахроническом
плане на фоне традиционно постулируемой исходной системы общеиндоевропейского консонантизма. Все без исключения сравнительные грамматики и сравнительные словари индоевропейских языков строились и строятся до самого последнего времени с учетом традиционно установленной системы общеиндоевропейского консонантизма. Постулируемая исходная система определяет, таким образом, самый характер предполагаемых фонемных преобразований, которые
должны были привести к формированию исторических индоевропейских языков;
она определяет весь ход доисторического фонетического развития этих языков.
Для объяснения подобных доисторических фонетических процессов, которые
должны были предположительно иметь место при таком допущении в конкретных индоевропейских диалектах, и были сформулированы в классическом
индоевропейском языкознании так называемые фонетические законы: упомянутый ранее закон Гримма, а также закон Грассмана, закон Бартоломэ и др.
По значимости исходной языковой модели в системе сравнительно-исторической грамматики родственных языков такая модель сравнима с системой
аксиом в логико-дедуктивной теории. В зависимости от характера и состава
аксиом меняется основывающаяся на них теория. Но если в отношении системы аксиом в логико-дедуктивной теории не ставится вопрос об истинности
системы аксиом, об их соотношении с эмпирической реальностью, в отношении исходной языковой системы критерий реальности имеет существенное
значение, поскольку он определяет степень вероятности постулируемой исходной языковой модели, долженствующей отражать языковую систему, некогда
существовавшую в пространстве и времени и давшую начало конкретным исторически засвидетельствованным родственным языка.
50
Методологически оправданным представляется подход австрийского ученого Хайдера к проблеме соотношения типология и праязыковой реконструкции в связи с вопросом о праиндоевропейской системе смычных [Haider, 1983,
79–92]. Хайдер считает возможным в принципе приписать общеиндоевропейской системе смычных отмечаемые типологические слабости, которые
и явились якобы причиной фонологических изменений системы и превращения ее в «стабильные» системы исторически засвидетельствованных индоевропейских языков. Тезис Хайдера допускает возможность фонемных преобразований только в типологически «нестабильных» системах, что принципиально неверно (сами «стабильные», по Хайдеру, древние индоевропейские
языки претерпевают в процессе исторического развития не менее существенные фонемные изменения). Если бы традиционно постулируемая праиндоевропейская система смычных была исторически засвидетельствованным языковым фактом, пришлось бы искать объяснений такой типологической исключительности в редкости данной языковой системы. Но поскольку в случае праиндоевропейской «языковой системы мы имеем дело с языковой моделью, которую необходимо теоретически реконструировать в качестве исходной для исторически засвидетельствованных родственных языковых систем, то ее следует постулировать именно в виде структур, наименее уязвимых в отношении
синхронной и даихронической типологии. Лишь такой подход к праязыковой
реконструкции может соответствовать методологическим требованиям современной диахронической лингвистики. Рассматривая точку зрения Хайдера, мы
имеем, очевидно, дело с наблюдаемым у некоторых исследователей стремлением «спасти» традиционную индоевропейскую систему смычных, которая
сама по себе является лишь реконструированной языковой моделью, постулированной в результате теоретического осмысления соотношений исторически
засвидетельствованных родственных языков, а не исторически засвидетельствованной системы индоевропейского праязыка, являющейся поэтому такой
же гипотезой, как и любая другая. Представляется, что даже такой теоретический конструкт, как классическая система праиндоевропейского консонантизма, может быть пересмотрен в постулированием приемлемой в свете новейших данных альтернативной модели, если подобная процедура оправдана всем
ходом развития сравнительно-исторических и типологических языковых штудий на современном уровне.
Приведение традиционно постулируемой системы консонантизма индоевропейского языка в соответствие с языковой типологией, как синхронной, так и
типологической, при полном учете данных сравнительного анализа исторически
засвидетельствованных индоевропейских языков, заставляет полностью пересмотреть реконструируемую праиндоевропейскую систему и интерпретировать
ее как модель с тремя фонемными сериями, противопоставленными как: I глоттализованная ~ II звонкая (придыхательная) ~ III глухая (придыхательная), но со
звонкими и глухими смычными фонемами, появляющимися позиционно в
форме аспирированных и соответствующих неаспирированных вариантов.
51
Традиционная система
Реинтерпретированная система
I
II
III
I
II
III
(b)
bh
p
(p')
b[h]
p[h]
d
dh
t
t'
d[h]
t[h]
g
gh
k
k'
g[h]
r[h]
g^
g^h
k^
k^'
g^[h]
k^[h]
gw
gwh
kw
k'o
g[h]o
k[h]o
При этом неправомерно считать, что постулируемая нама система праиндоевропейского консононтизма не различает противопоставления смычных по
признаку «звонкости/глухости» [Erhart, 1984, 405]. Интерпретация традиционных «звонких» в качестве «незвонких глоттализованных» вовсе не устраняет
оппозицию по звонкости/глухости в системе индоевропейских смычных фонем, а преобразует ее, оставляя в качестве собственно звонких смычных серию
II, противостоящую двум остальным, незвонким сериям.
В такой интерпретации трех серий общеиндоевропейских смычных получает естественное функционально-фонологическое объяснение целый ряд фактов языковой структуры, непонятных и типологически необъяснимых с точки
зрения традиционной модели общеиндоевропейского консонантизма, как,
например, отсутствие или слабая представленность звонкого лабиального *b в
фонологической системе, отсутствие глухих придыхательных, ограничения,
накладываемые на структуры корня.
Попытка оспаривать дано установленное в индоевропеистике положение
об отсутствии или, во всяком случае, слабой представленности в праиндоевропейской системе смычных звонкого лабиального *b (точнее, той фонемы, которая в традиционной системе рассматривается как лабиальный член звонкой
серии смычных), предпринимаемая рядом исследователей [Джаукян, 1982, 59–
67], объясняется, как нам кажется, не вполне корректным пониманием некоторыми лингвистами [Erhart, 1984] связанной с праязыковой реконструкцией
типологической проблематики. Вопрос касается не отсутствия в праиндоевропейском вообще звонких смычных фонем, в том числе и звонкой лабиальной
смычной (таковыми в праиндоевропейской системе были, очевидно, так называемые звонкие придыхательные), в фонологической интерпретации в нашей
системе той серии смычных, которая в классической индоевропейской теории
восстанавливается как «чистая звонкая серия».
В новой интерпретации общеиндоевропейская система смычных оказывается более близкой к системам, традиционно определявшимися как системы с
«передвижением согласных» (в германских, армянском, хеттском), тогда как
системы, считавшиеся в отношении консонантизма близко стоявшими к общеиндоевропейской системе (и в первую очередь древнеиндийская) оказываются
52
результатом сложных фонемных преобразований исходной языковой системы.
Таким образом возникает картина доисторического развития индоевропейских
диалектов, прямо противоположная той, какая была принята в классическом
индоевропейском языкознании. В зависимости от этого меняются и традиционно устанавливаемые «траектории» преобразования общеиндоевропейских
смычных фонем, приобретающие при новой интерпретации общеиндоевропейской системы противоположную традиционной направленность. Соответственно переосмысляются и основные «фонетические законы» классического
индоевропейского языкознания, такие, как закон Гримма, закон Грассмана, закон Бартоломэ и др., приобретающие в свете новой фонологической интерпретации индоевропейской системы смычных иное содержание [Гамкрелидзе,
Иванов, 1972, 15–18; Gamkrelidze, 1981, 571–689].
Система этих новых взглядов на праиндоевропейский консонантизм стала
именоваться в зарубежной литературе «глоттальной теорией» и сравниваться
по своей значимости для индоевропейской сравнительно-исторической фонологии с «ларингальной теорией» [Bomhard, 1979, 66–110].
Новая модель индоевропейского праязыка, в определенном смысле новая
индоевропейская «система отсчета», заставляет коренным образом пересмотреть всю систему постулатов классического индоевропейского языкознания
и предложить соответственно новую картину возникновения и доисторического развития индоевропейских языков.
По этому поводу американский лингвист-индоевропеист Ф. Больди отметил: «Ясно, что глоттальная теория представляет собой новую парадигму в индоевропейском языкознании, сравнимую по масштабам с ларингальной теорией, и принятие этой теории приведет к необходимости полного пересмотра
всех основ индоевропейского языкознания... Тот факт, что это потребует радикальной переработки всех словарей и руководств, так же как и отмены таких
освященных временем общепринятых положений, как «закон Гримма» и армянское передвижение согласных, не может служить оправданием для того,
чтобы от этой теории отказаться» [Baldi, 1981, 52–53].
Все эти проблемы, связанные с общим прогрессом типологических и сравнительно-исторических штудий и в соответствии с этим с методологическим
переосмыслением процедуры праязыковой реконструкции, заставляет пересмотреть традиционные схемы классической индоевропейской компаративистики и предложить новые сравнительно-исторические построения, в сущности новую систему сравнительно-исторической грамматики индоевропейских
языков.
Н. С. Трубецкой Мысли об индоевропейской проблеме
Индоевропейцы – это люди, родной язык которых принадлежит к индоевропейской семье языков. Из этого с научной точки зрения единственно возможного определения вытекает, что понятие «индоевропейцы» является чисто
лингвистическим, – в такой же мере, как понятия «синтаксис», «родительный
53
падеж» или «ударение». Существуют индоевропейские языки и существуют
народы, говорящие на этих языках. Единственным признаком, общим всем
этим народам, является принадлежность их языков к индоевропейской семье
языков.
В настоящее время существует много индоевропейских языков и народов.
Оглядываясь назад, в историческое прошлое, мы замечаем, что так было и
раньше, насколько наш взор проникает в глубь веков. Кроме предков современных индоевропейских языков, в древности существовал еще целый ряд других
индоевропейских языков, которые вымерли, не оставив потомства. Предполагают, что в какие-то чрезвычайно отдаленные времена существовал один-единственный индоевропейский язык, так называемый индоевропейский праязык, из
которого будто бы развились все исторически засвидетельствованные индоевропейские языки. Предположение это противоречит тому факту, что, насколько
мы можем проникнуть в глубь веков, мы всегда находим в древности множество
индоевропейских языков. Правда, предположение о едином индоевропейском
языке нельзя признать совсем невозможным. Однако оно отнюдь не является
безусловно необходимым, и без него прекрасно можно обойтись.
Понятие «языкового семейства» отнюдь не предполагает общего происхождения ряда языков от одного и того же праязыка. Под «языковым семейством» разумеется группа языков, которые, кроме ряда общих черт языкового
строя, представляют собой также еще ряд общих «материальных совпадений»,
то есть группа языков, в которых значительная часть грамматических и словарных элементов представляет закономерные звуковые соответствия. Но для
объяснения закономерности звуковых соответствий вовсе не надо прибегать к
предположению общего происхождения языков данной группы, так как такая
закономерность существует и при массовых заимствованиях одним неродственным языком у другого. Так, например, в древнейших заимствованиях западнофинских языков из (восточно-) славянского славянские звонкие взрывные б, д, г между гласными закономерно передаются финскими глухими п, т,
к, славянские глухие взрывные п, т, к – финскими долгими (двойными) глухими пп, тт, кк, славянское ь – финским i, славянское ъ – финским u (но в
конце слова после славянских глухих согласных – финским i), славянское о –
финским а, славянское у – финским ä и т.д. Совпадение в рудиментарных элементах словаря и морфологии тоже не является доказательством происхождения из общего праязыка, ибо в принципе все элементы языка подвержены заимствованию, а на низких ступенях развития рудиментарные элементы словаря особенно часто переходят из одного языка в другой. В свое время Пауль
Кречмер (в своей «Einleitung in die Geschichte der griechischen Sprache») вполне
основательно утверждал, что между понятиями родства и заимствования
с лингвистической точки зрения существует только хронологическое различие. Слова, проникшие из одного индоевропейского языка в другой после известного языкового изменения, мы узнаем как заимствованные, потому что закономерность звуковых соответствий оказывается нарушенной. Например,
54
славянское тынъ явно заимствовано из германского tunas (нем. Zaun, англ.
town), так как в «исконно-родственных» словах германскому t (нем. z, англ. t)
должно соответствовать славянское d (ср., например, нем. zwei, англ. two –
слав. дъве, дъва; нем. zu, англ. to – слав. до; нем. zwingen – слав. двигати; англ.
tear, нем. zerren – слав. дьрати, дира; нем. zergen – слав. дергать и т. д.). Здесь
мы узнаем о том, что слово заимствовано, только потому, что заимствование
произошло уже после изменения d в t на германской почве: если бы заимствование произошло до этого изменения, по-славянски получилось бы не тынъ,
а дынъ, которые мы должны были бы считать «исконно-родственным» нем.
Zaun и англ. town. Весьма возможно, например, что германское слово, послужившее источником для славянского языка, само было заимствовано из кельтского (ср. галльск. dunum в названиях укрепленных городов, вроде
Neviodunum, Mellodunum, Eburodunum, Uxellodunum и т. д.). Но поскольку это
заимствование произошло еще до перехода d в t на германской почве, германское tunas (нем. Zaun, англ. town) ничем не проявляет своего кельтского происхождения и должно рассматриваться как «исконно-родственное» с кельским
dunum. Строго говоря, «индоевропейскому праязыку» приписываются все языковые (словарные и грамматические) элементы, которые встречаются в нескольких индоевропейских ветвях и не заключают в себе никаких указаний на
направление, в котором они заимствовались одним языком у другого. Точно
так же обстоит дело и в других языковых семействах.
Таким образом, нет, собственно, никакого основания, заставляющего
предполагать единый индоевропейский праязык, из которого якобы развились
все индоевропейские языки. С таким же основанием можно предполагать и обратную картину развития, то есть предполагать, что предки индоевропейских
ветвей первоначально были непохожи друг на друга и только с течением времени благодаря постоянному контакту, взаимным влияниям и заимствованиям
значительно сблизились друг с другом, однако без того, чтобы вполне совпасть
друг с другом. История языков знает и дивергентное и конвергентное развитие.
Порою бывает даже трудно провести грань между этими двумя видами развития. Романские языки, несомненно, все восходят к одному латинскому (вульгарнолатинскому) языку. Но эпохе усвоения вульгарнолатинского языка иберами, галлами, лигурами, этрусками, венетами, даками и т. д., несомненно,
предшествовал период приспособления языков всех этих племен к латинскому
языку, период, когда все эти языки насыщались словарными заимствованиями
из латинского и видоизменяли свою грамматику и синтаксис в направлении,
сходном с латинским. И не подлежит сомнению, что и сам латинский язык
именно в этот же период переживал сильнейшие изменения, вызванные процессом встречного приспособления к варварской речи. А в результате, когда
варварские языки в разных частях бывшей Римской Империи исчезли, уступив
место латинскому, этот латинский язык в каждой провинции оказался несколько иным, так что полного языкового единства, собственно, так и не получилось. После же вытеснения варварских языков латинским провинциальные
55
разновидности этого языка стали развиваться в разных направлениях и в конце
концов породили современные романские языки, настолько отличающиеся
друг от друга, что представители двух разных романских языков (а зачастую и
двух говоров одного и того же романского языка) уже не понимают друг друга.
В то же время в целом ряде частностей те же романские языки (особенно языки
литературные) представляют и в дальнейшей своей истории тенденцию к взаимному сближению. Таким образом, здесь конвергенция и дивергенция с самого начала переплетаются друг с другом.
Романские языки являются одним из примеров развития семейства языков
из «праязыка». Пример этот не вполне удачен потому, что «праязыком» в данном случае служил государственный язык с письменной традицией. Но рядом
с настоящими романскими языками существуют и языки, так сказать «полуроманские», то есть языки, вставшие на путь постепенной замены своих оригинальных черт и элементов народнолатинскими, но не дошедшими в этом
направлении до конца. Таков, например, язык албанский. Значительная часть
его словаря состоит из романских элементов, и грамматический строй его
сильно напоминает строй романский. Но в то же время язык этот не стал вполне
романским и сохраняет еще очень большое число элементов, не объяснимых
при помощи латинского. Так как латинский язык хорошо известен по памятникам и, кроме того, имеются живые романские языки, языковеды оказываются
в состоянии в значительной мере распутать клубок романских и нероманских
элементов албанского языка, хотя это и сопряжено с большими затруднениями.
Но если бы в распоряжении ученых находилось только несколько «полуроманских» языков вроде албанского, то, применяя к этим языкам сравнительный
метод, выработанный индоевропейским языковедением, пришлось бы восстанавливать их «праязык», причем нероманские элементы этих языков пришлось
бы либо оставлять невыясненными, либо объяснять при помощи сложных и
искусственных комбинаций, которые непременно отразились бы на восстановленном «праязыке». Картина еще осложнилась бы, если бы в распоряжении
науки находилась не одна группа языков, вставших на путь конвергентного
развития и остановившихся посреди этого пути, а потомки нескольких таких
групп, связанных друг с другом частичной конвергенцией. Применяя метод
классического сравнительного языковедения, пришлось бы восстанавливать
«праязык» всей этой совокупности языков, так как в них во всех имелись бы и
общие черты строя, и общие словарные и грамматические элементы с закономерными звуковыми соответствиями. «Праязык», несомненно, восстановить
удалось бы, но он, разумеется, не соответствовал бы никакой реальности.
Таким образом, языковое семейство может быть продуктом чисто дивергентного, или чисто конвергентного развития, или, наконец, продуктом сочетания обоих типов развития в разных пропорциях. Критериев, вполне объективно указывающих на то, какому именно типу развития обязана своим происхождением данная группа языков, по-видимому, нет или почти нет. Для семейств, состоящих из языков настолько близких, что почти все словарные и
56
грамматические элементы каждого из этих языков находятся (с закономерными звуковыми изменениями) во всех или в большинстве других языков того
же семейства, – для таких семейств чисто дивергентное развитие, конечно, более вероятно, чем чисто конвергентное. Быть может, некоторые указания
можно почерпнуть и из внутреннего членения данного языкового семейства.
Существуют языковые семейства с сетевидным (или цепевидным) членением. Таковы, например, славянские языки. Здесь почти каждый язык является
как бы связующим звеном между двумя другими, и связь между соседними
языками осуществляется переходными говорами, причем нити связи тянутся и
поверх границ, между группами. Так, южнославянская группа не только представляет собой непрерывную цепь переходов от словенского языка (через
кайкавщину) к сербохорватскому, а от него (через ряд переходных говоров) к
болгарскому, но можно прямо сказать, что из всех южнославянских языков
ближе всего к западнославянским стоит словенский (и, в частности, его хорутанские говоры), а ближе всего к восточнославянским – болгарский (и, в частности, его восточное наречие) и т. д. Однако при сопоставлении славянских
языков с прочими индоевропейскими это цепевидное членение прекращается.
Не подлежит сомнению, что из всех других индоевропейских языков ближе
всего к славянским стоят языки балтийские (литовский, латышский и вымерший древнепрусский). Но нельзя сказать, какой именно балтийский язык
ближе всего к славянским и какой именно славянский ближе всего к балтийским. Вместо цепевидного членения здесь имеется иной тип членения, который можно было бы назвать кирпичевидным. И, возможно, что эти разные
типы членения групп «родственных» языков связаны с разными типами
возникновения этих групп, то есть, что цепевидное членение развивается
при преобладании дивергенции, а кирпичевидное – при преобладании
конвергенции.
Как бы то ни было, индоевропейское языковое семейство не представляет
особо тесной связи между отдельными своими ветвями. Каждая из ветвей индоевропейского семейства обладает значительным числом словарных и грамматических элементов, не имеющих точных соответствий в других индоевропейских языках, – в этом отношении индоевропейское семейство сильно отличается от таких языковых семейств, как тюркское, семитское или семейство
языков банту. А при таких условиях предположение, что индоевропейское семейство получилось благодаря конвергентному развитию первоначально неродственных друг другу языков (предков позднейших «ветвей» индоевропейского семейства), отнюдь не менее правдоподобно, чем обратное предположение, будто все индоевропейские языки развились из единого индоевропейского
праязыка путем чисто дивергентной эволюции.
Во всяком случае, названное предположение должно непременно приниматься во внимание при обсуждении так называемой «индоевропейской проблемы», и всякое высказывание об этой проблеме должно быть построено так,
57
чтобы сохранить свою силу при допущении как того, так и другого вышеупомянутого предположения. Между тем до сих пор при обсуждении «индоевропейской проблемы» учитывается только предположение чисто дивергентного
развития из единого индоевропейского праязыка. Благодаря этому одностороннему подходу все обсуждение проблемы попало на совершенно ложный
путь. Подлинное, чисто лингвистическое существо индоевропейской проблемы было позабыто. Многие индоевропеисты совершенно необосновательно
привлекли к участию в обсуждении «индоевропейской проблемы» доисторическую археологию, антропологию и этнологию. Стали рассуждать о местожительстве, культуре и расе индоевропейского «пранарода», между тем как этот
пранарод, может быть, никогда и не существовал. Для современных немецких
(да и не только немецких!) языковедов «индоевропейская проблема» получает
приблизительно следующую формулировку: «какой тип доисторической керамики должен быть приписан индоевропейскому пранароду?» Но этот вопрос
(точно так же, как и ряд подобных ему вопросов) с научной точки зрения разрешен быть не может и поэтому является праздным. Вся дискуссия вертится в
заколдованном кругу, так как само существование индоевропейского пранарода доказано быть не может, точно так же, как не может быть доказана и связь
определенных типов материальной культуры с определенным типом языка.
Таким образом, создается мнимое понятие, романтический призрак «пранарода», и в погоне за этим призраком забывается та основная научная истина, за
которую следовало бы держаться, – именно, что понятие «индоевропейцы» является исключительно лингвистическим.
Единственная научно допустимая постановка вопроса гласит: как и где образовался индоевропейский строй языка? И ответить не этот вопрос можно
и должно, прибегая исключительно к лингвистическим понятиям и фактам.
Чтобы ответить на вопрос о месте и способе возникновения индоевропейского строя, нужно, конечно, прежде всего выяснить, каковы особенности самого этого строя.
По каким признакам лингвисты определяют, что данный язык является
индоевропейским? Разумеется, для этого необходимо наличие в данном языке
некоторого количества «материальных совпадений», то есть корней, основообразовательных суффиксов и окончаний, совпадающих как по своей функции
(по значению), так и по своей звуковой стороне (разумеется, при учете закономерных звуковых соответствий) с такими же элементами других индоевропейских языков. Однако невозможно сказать, как велико должно быть число таких
совпадений, чтобы данный язык мог быть признан индоевропейским. Невозможно также сказать, какие именно словарные или грамматические элементы
непременно должны быть налицо в каждом индоевропейском языке. Трудно
найти слово, которое в соответственно закономерно измененном звуковом
виде встречалось бы во всех без исключения индоевропейских языках. Как раз
наиболее распространенные слова представляют в отдельных языках такие
нарушения звуковых законов, что их прототип может быть восстановлен лишь
58
при помощи некоторого насилия над фактами. Слова же, не представляющие в
отдельных языках никаких звуковых неправильностей, обычно засвидетельствованы не во всех, а лишь в немногих индоевропейских языках. Что касается
до грамматических окончаний, то они лишь очень редко находят себе вполне
точное соответствие за пределами данной индоевропейской ветви. Очень часто
обычные звуковые законы к окончаниям оказываются неприменимы, и приходится искусствено изобретать ad hoc особые «законы конца слова»
(Auslautgesetze), поле действия которых иногда ограничено одним-единственным примером (например, ходячие объяснения славянского дат. п. ед. ч. рабу,
твор. п. мн. ч. рабы, род. п. ед. ч. жены). Ко всему этому надо прибавить еще
и то, что как раз некоторые из наиболее распространенных в индоевропейских
языках словарных и грамматических элементов вовсе не являются специфически индоевропейскими и распространены и в других, неиндоевропейских языковых семействах, например, элементы отрицания с согласными n и m, местоименные корни m «мой,меня», t или s «твой, тебя», to «тот», kwo «кто?» и т. д.
Принимая во внимание все эти обстоятельства, придется признать, что при решении вопроса о принадлежности данного языка к индоевропейскому языковому семейству «материальным совпадениям» не следует приписывать слишком значительной роли. Разумеется, «материальные совпадения» должны быть
налицо, и их полное отсутствие является доказательством того, что данный
язык к индоевропейскому семейству не принадлежит. Но число этих совпадений довольно безразлично, и среди них нет ни одного, наличие которого было
бы обязательно для того, чтобы засвидетельствовать индоевропейский характер данного языка.
Для доказательства принадлежности данного языка к индоевропейскому
семейству, кроме неопределенного числа «материальных совпадений», необходимо наличие следующих шести структурных признаков, свойственных
всем известным нам индоевропейским языкам (живым и вымершим):
Во-первых, два фонологических признака скорее отрицательного характера:
1. Отсутствие гармонии гласных. Состав гласных непервого слога слова
в индоевропейских языках никогда не определяется составом гласных первого
слога (в отличие от языков алтайских и многих угрофинских). В тех случаях,
где термин «гармония гласных» применяется к отдельным индоевропейским
языкам или диалектам (например, в подляшских и западноукраинских говорах,
в резьянском диалекте словенского языка), на самом деле имеет место просто
приспособление неударяемых гласных к ударяемым по степени открытости
(например, в резьянском говоре словенского языка koleno сохраняется, но
korito переходит в kuritu, в подляш. – укр. с собою сохраняется, но дат. п. собi
переходит в субi и т.д.) – результаты этого процесса совершенно не похожи на
то явление, которое принято называть гармонией гласных в алтайских и угрофинских языках.
59
2. Число согласных, допускаемых в начале слова, не беднее числа
согласных, допускаемых внутри слова. В этом отношении индоевропейские
языки сильно отличаются от большинства угрофинских и алтайских языков.
В тех случаях, когда в индоевропейских языках в начале слова допускаются не
те же согласные, что внутри слова, набор согласных начала слова оказывается
богаче набора внутрисловного: так, например, говоры шотландского языка различают в начале слова придыхательные и непридыхательные согласные, в некоторых новоиндийских языках в начале слова различаются согласные придыхательные, непридыхательные и смычно-гортанные, внутри же слова этого
различия не существует (таковы, например, восточные говоры бенгальского
языка). Ни в одном угрофинском или алтайском языке такое явление не могло
бы иметь места (но в северокавказских языках оно вполне допустимо;
ср. например, чеченский язык, в котором различие между глухими простыми
и смычно-гортанными существует только в начале слова).
Следующие три особенности относятся к области «морфонологии».
3. Слово не обязано начинаться с корня. Индоевропейских языков без
префиксов не существует. Даже в наиболее древних индоевропейских языках
имеются настоящие префиксы, то есть такие морфемы, которые встречаются
только в сложении с последующим корнем, а как самостоятельные слова никогда не употребляются (например, n- «без-», su- «добро-, благо-», dus- «худо-»,
аугмент e- и т. д.). В позднейших же индоевропейских языках число таких префиксов имеет наклонность увеличиваться.
4. Образование форм осуществляется не только при помощи аффиксов, но и при помощи чередования гласных внутри основы. К старому чередованию гласных (Ablaut'у), о причинах возникновения коего можно высказывать лишь более или менее правдоподобные догадки, в каждом индоевропейском языке присоединяются и новые виды чередования гласных, условия
возникновения которых определяются без особого труда. Однако, хотя новые
чередования гласных и вызваны действием специальных звуковых законов, законы эти уже утратили силу, и с точки зрения данной эпохи новое чередование
гласных является уже не механически обусловленным, а столь же «свободным» и «грамматическим», как старый ablaut. Так, с точки зрения современного русского языка нет принципиальной разницы между чередованием е – о
в случаях мелет – молотый, петь – пой, и течь – ток, между тем как это чередование в первом случае вызвано специально русскими звуковыми законами, во втором – общеславянскими изменениями, а в третьем восходит к еще
более древнему, дославянскому («общеиндоевропейскому») чередованию
гласных. Таким образом, во всех индоевропейских языках старые и новые случаи и виды чередования гласных сочетаются друг с другом и создают подчас
сложнейшие ряды. Так, например, немецкий корень со значением «ломать, обламывать» выступает в немецком литературном языке с восемью разными
огласовками, то есть со всеми простыми (не дифтонговыми) гласными немецкого языка: Bruch «перелом», gebrochen «сломан», brach «сломал», bräche –
60
конъюнктив прош. вр., brechen «ломать», brich! «ломай!», brüchig «ломкий»,
ab-bröckeln «отбить, отломить».
5. Наряду с чередованиями гласных известную роль при образовании
грамматических форм играет и внешне не обусловленное чередование
согласных. Степень использования этого средства в отдельных индоевропейских языках очень различна. Но так или иначе оно применяется во всех них, и
нет ни одного индоевропейского языка, которому грамматическое чередование
согласных было бы совсем чуждо. С исторической точки зрения все эти виды
чередования обязаны своим происхождением разным комбинаторным звуковым изменениям, условия которых большею частью легко поддаются определению. Но с точки зрения синхронической (то есть с точки зрения данного состояния языка) чередование согласных уже внешне не обусловлено и является
таким же большей частью вспомогательным средством формообразования, как
и чередование гласных. Особенность эта типологически очень важна, в чем нетрудно убедиться, сравнив индоевропейские языки с некоторыми другими; так,
семитским языкам грамматическое чередование согласных совершенно чуждо;
чуждо оно и языкам севернокавказским (за исключением арчинского и кюринского, ныне лезгинского); в алтайских же языках существует только внешне
обусловленное, комбинаторное чередование согласных на морфологических
«швах».
Наконец, последний пункт относится к области морфологии.
6. Подлежащее непереходного глагола трактуется совершенно так же,
как подлежащее глагола переходного. В тех индоевропейских языках, в которых различие между подлежащим и прямым дополнением переходного глагола выражается падежными окончаниями, подлежащее непереходного глагола принимает то же окончание, что и подлежащее переходного (например,
лат. filius patrem amat – filius venit); а в тех индоевропейских языках, в которых
различие между подлежащим и прямым дополнением переходным глаголов
выражается расположением слов в предложении, подлежащее непереходного
глагола расположено по отношению к своему сказуемому совершенно так же,
как подлежащее переходного глагола (например: франц. le fils aime le pere – le
fils venit).
Каждый из перечисленных выше шести структурных признаков встречается порознь и в неиндоевропейских языках, но все шесть вместе – только в
индоевропейских. Язык, не обладающий всеми шестью названными признаками, не может считаться индоеврвопейским, даже если словарь его заключает
в себе много элементов, совпадающих с индоевропейским. И, наоборот, язык,
заимствовавший большую часть сввоих словарных и формативных элементов
из неиндоевропейских языков, но представляющий перечисленные выше
шесть признаков (наряду с хотя бы небольшим числом слов и аффиксом, общих другим индоевропейским языкам), должен быть признан индоевропейским. Из этого следует, что язык может сделаться индоевропейским или,
наоборот, перестать быть индоевропейским.
61
Момент, когда все перечисленные шесть структурных признаков впервые
сочетались друг с другом в одном языке, словарь и грамматика которого заключала в себе ряд элементов, нашедших с течением времени соответствия в
исторически засвидетельствованных индоевропейских языках, – этот момент
следует признать временем возникновения индоевропейского строя языка. Никакие данные доисторической археологии, разумеется, не могут дать указание
на то, когда имено это произошло, ибо техника керамики или форма оружия не
стоят ни в какой связи с перечисленными выше шестью структурными признаками. Таким образом, время возникновения индоевропейского строя никогда
не удастся выяснить. Следует только заметить, что процесс сочетания наших
шести структурных признаков с некоторым числом «праиндоевропейских»
корней и аффиксов мог протекать приблизительно одновременно в нескольких
языках сразу. в таком случае индоевропейских языков с самого начала было
несколько, причем первоначально они составляли «языковой союз», из которого с течением времени развилось языковое семейство. Ретроспективно лингвисты вынуждены рассматривать эти члены древнейшей индоевропейской
группы языков как «диалекты индоевропейского праязыка», но выводить их
непременно из одного общего источника нет никаких оснований.
Для определения того географического пространства, в котором мог произойти этот процесс возникновения индоевропейского строя, надо принять во
внимание следующее соображение. Предложенная в свое время Йоганном
Шмидтом так называемая «теория волн» применима не только к диалектам одного языка и к группам родственных языков, но и к соседящим друг с другом
неродственным языкам. Соседние языки, даже не будучи родственны друг с
другом, как бы «заражают друг друга» и в результате получают ряд общих особенностей в звуковой и грамматической структуре. Количество таких общих
черт зависит от продолжительности географического соприкосновения данных
языков. Все это применимо и к языковым семействам. В большинстве случаев
языковое семейство представляет определенные особенности, из которых одни
объединяют его с одним соседним семейством, а другие – с другим, тоже соседним. Таким образом, отдельные семейства образуют целые цепи. Так, угрофинские языки и тесно с ними связанные языки самодийские представляют целый ряд структурных особенностей, общих с языками «алтайскими» (т.е. тюркскими, монгольскими и маньчжуро-тунгусскими). Алтайские языки в свою
очередь некоторыми структурными особенностями напоминают языки корейский и японский, а этот последний, наряду с чертами, сближающими его с алтайскими языками, обладает и другими чертами, сближающими его с языками
малайско-полинезийскими. С другой стороны, алтайские языки имеют общие
черты и с так называемыми «палеоазиатскими» языками («одульским» –
юкагирским, «нивхским» – гиляцким и камчатской группой, состоящей из
«ительменского» – камчадальского, «нымыланского» – корякского и «луораветланского» – чукотского), а эти языки (в особенности их камчатская группа)
по структуре явно напоминают язык эскимосский и через него соединяются
62
с некоторыми другими североамериканскими языками. Точно таким же образом в Африке языковое семейство «банту» через посредство «бантоидных»
языков связывается с языками суданскими и нилотскими; суданские языки
представляют известные черты сходства с некоторыми одиноко стоящими западноафриканскими языками вроде волоф и фула, которые, с другой стороны,
известными особенностями напоминают языки берберские; нилотские языки,
по-видимому, представляют известное сходство с кушитскими. Наконец,
языки берберские, кушитские, египетский (коптский) и семитские представляют столько общих черт в своей структуре, что их часто принято объединять
под именем «хамито-семитские».
Учитывая эту общую склонность к «цепному» географическому расположению языковых семейств, а также и то обстоятельство, что, как было уже указано выше, все структурные черты индоеропейского языкового строя порознь
встречаются и в неиндоевропейских языках, можно с некоторой степенью вероятия определить приблизительное географическое место возникновения индоевропейского языкового строя. «Соседями» древнейшего языка (или языков)
индоевропейского строя, могли быть только две большие группы языков (точнее, языковых семейств), из которых одну условно можно назвать «урало-алтайской», а другую – «средиземноморской». Урало-алтайская группа (включающая в себя семейства угрофинское, самодийское, тюркское, монгольское и
маньчжуро-тунгусское) объединяется с индоевропейским наличием номинативно-аккузативной (именительно-винительной) конструкции («пункт 6»),
а сверх того, наиболее западный член этой группы, семейство угрофинское
представляет свободное грамматическое чередование согласных («пункт 5»).
Средиземноморская группа языковых семейств (представленная ныне языками
севернокавказскими, южнокавказскими, семитскими, баскским, может быть,
также и берберскими языками, а в древности еще и вымершими языками Малой Азии) совпадает с индоевропейским строем в «пунктах» 1, 2, 3 и 4-м, но
отличается от него неизменностью согласным и эргативной конструкцией
(чуждой, впрочем, семитским языкам) [2]. Индоевропейский языковой строй
является связующим звеном между строем урало-алтайским и средиземноморским, и потому возникновение индоевропейского строя естественнее всего локализовать где-то между областью урало-алтайских языковых семейств, с одной стороны, и средиземноморских семейств – с другой. В то же время следует
заметить, что дравидские языки в Индии представляют с урало-алтайскими
языками целый ряд общих черт языковой структуры, причем эти черты индоевропейским языкам чужды. Это делает невозможным локализацию возникновения индоевропейского строя в областях, расположенных между урало-алтайскими и дравидскими языками, то есть в Иране или в северной Индии. Еще
менее вероятны более восточные локализации, при которых индоевропейский
строй должен был бы играть роль промежуточного звена между урало-алтайским и китайским или между урало-алтайским и тибето-бирманским языковым
63
строем. Таким образом, место возникновения индоевропейского строя определяется и положительно и отрицательно: это есть область, лежащая между областями урало-алтайской и средиземноморской групп языковых семейств и не
вклинивающаяся между урало-алтайскими и дравидскими языками.
Разумеется, эти географические указания довольно неопределенны, тем
более что мы совершенно не знаем, как далеко на север распространялась в
отдаленном прошлом «средиземноморская» группа языковых семейств, представители которой в настоящее время удержались еще у Бискайского залива и
на Северном Кавказе. Но более точно определить место возникновения индоевропейского строя научными средствами невозможно. Во всяком случае,
следует отказаться от предрассудка, будто «индоевропейский праязык» (или
первый язык индоевропейской структуры) господствовал в узко ограниченном
пространстве. При том неединообразном характере, который приходится приписывать «индоевропейскому праязыку», даже при младограмматических методах реконструкции, признание единого центра или очага распространения
индоевропейского языкового семейства очень маловероятно. Совместное же
действие нескольких очагов распространения вполне мыслимо и на очень обширном географическом пространстве – скажем, от Северного моря до Каспийского моря.
Возникновение индоевропейского языкового строя, всей совокупности
«материальных» и «формальных» признаков индоевропейских языков было
плодом длительного исторического развития. Индоевропейский строй подвержен эволюции, как и все, что относится к языку. В принципе каждая индоевропейская ветвь развивается самостоятельно, но есть некоторые тенденции развития, общие всем индоевропейским ветвям или, по крайней мере, их большинству. Сравнение этих тенденций с фактами соседних, неиндоевропейских
языков вскрывает некоторые любопытные обстоятельства.
Для наиболее древних периодов развития индоевропейских языков приходится принимать не менее трех способов артикуляции взрывных согласных.
В современных же индоевропейских языках число способов артикуляции
взрывных обычно сводится к двум; только таких языках, как армянский, курдский, осетинский и некоторые новоиндийские, то есть в языках, окруженных
неиндоевропейской языковой средой, удержались еще трех- и четырехчленные
системы взрывных. Обращаясь к соседним языкам, замечаем, что системы с
тремя способами артикуляции взрывных имеются во всех севернокавказских и
южнокавказских языках, а также в баскском и (если считать так называемые
«эмфатические» согласные особым способом артикуляции) в семитских языках; языки же угрофинские и алтайские представляют только два типа взрывных, точно так же, как огромное большинство современных индоевропейских.
Любопытно при этом, что в древнейшей индоевропейской звуковой системе
класс губных взрывных отличался от других классов тем, что один из его трех
членов (именно *b) встречался крайне редко. Совершенно ту же картину пред64
ставляют современные севернокавказские языки, в которых один из трех губных взрывных (именно так называемое «смычно-гортанное» p) встречается
чрезвычайно редко (а во многих языках, например, в аварском, в лакском и
т. д., и вовсе не встречается); точно так же и в семитских языках класс лабиальных взрывных не знает эмфатического взрывного, и в доисторическом семитском «праязыке» этот звук, если вообще существовал, должен был встречаться особенно редко. Между тем в современных индоевропейских языках
класс губных взрывных в отношении употребительности отдельных звуков
вполне сравнялся с другими классами взрывных, и в этом отношении современные индоевропейские языки сближаются с угрофинскими, самодийскими
и алтайскими.
Для «индоевропейского праязыка», вообще для наидревнейшей стадии
развития индоевропейских языков приходится принимать два ряда согласных
типа к, г [3]. В исторических же индоевропейских языках находим только один
ряд таких согласных, и в тех немногих языках, в которых имеется второй ряд
(например, осетинск. q, g') этот второй ряд явно вторичного происхождения.
Из соседних языковых семейств два ряда к, г представляют прежде всего все
северно- и южнокавказские языки, а, может быть, и семитские (если считать
эмфатические глубокомягконебные согласные вторым рядом). Напротив,
в языках угрофинских и алтайских существует только один ряд к, г, иногда
с двумя оттенками произношения, обусловленными автоматической гармонией гласных. И если в самодийских языках наряду с нормальными к, г встречаются как особые фонемы заднемягконебные q, g', то явление это (как и многие другие особенности самодийских языков), по всей видимости, соедует приписать влиянию вымерших языков палеоазиатского типа.
По весьма вероятному предположению (за последнее время особенно убедительно доказанному польским лингвистом Е. Куриловичем) индоевропейские языки на древнейшей стадии своего развития обладали несколькими (по
Е. Куриловичу – четырьмя) гортанными согласными, но позднее эти согласные
были утрачены, и там, где современные индоевропейские языки представляют
гортанные согласные (например, нем. h, укр. г и т. д.), эти звуки развились из
других, негортанных, уже на памяти языка [4]. Из соседних языковых семейств
языки севернокавказские и хамито-семитские отличаются обилием гортанных
согласных. Наоборот, в языках урало-алтайской группы гортанных согласных
нет вовсе, и если в некоторых из этих языков встречается звук h, то он оказывается довольно поздним продуктом развития какого-нибудь другого звука
(например, в венгерском h из более древнего х, в бурятском и в сечероэвенкийском h из s и т. д.) [5]. В этом отношении урало-алтайские языки напоминают
исторически засвидетельствованные индоевропейские.
В древних индоевропейских языках некоторые глагольные формы образуются не только при помощи особых окончаний и определенных изменений
гласных корня, но и при помощи частичного удвоения корня, именно первой
его согласной: такие формы известны в древнеиндийском, древнеиранском,
65
древнегреческом, латинском (posco – poposci, tango – tetegi, tundo – tutundi
и т. д.), умбрском, оскском, готском. Но в языках, засвидетельствованных на
более поздней ступени развития, таких форм уже нет, и современным индоевропейским языкам удвоение части корня при образовании глагольных форм
совершенно чуждо. Из соседних языковых семейств языки севернокавказские
и семитские применяют удвоение согласной корня при образовании некоторых
глагольных форм (ср., например, аварск. тезе 'сорвать' – тетезе 'срывать';
лакск. цун 'болеть' – цуцар 'болит'; шшаран 'кипеть' – шшарашшар 'кипит';
арчинск. хурас 'смеяться' – хураху 'смеялся' и т. д.). Наоборот, языковым семействам урало-алтайской группы удвоение согласной глагольного корня как
средство образования глагольных форм совершенно чуждо.
Индоевропейские языки на сравнительно древней стадии своего развития
различали грамматические роды существительных (как предполагают теперь,
сначала – род одушевленный, или активный, и неодушевленный, или пассивный, позднее же – мужской, женский и средний). Но по мере своего развития
индоевропейские языки обнаруживают склонность утрачивать это различение
или сводить его к минимуму. Так, армянский и новоиранские языки совсем
утратили различение грамматических родов, английский и голландский почти
совсем утратили это различение, а в романских языках (точно так же, как в латышском и литовском) сохранилось только различие между мужским и женским родом. Из соседних языковых семейств сильнее всего настаивают на родовых различиях существительных языки севернокавказские (чеченский язык,
например, различает шесть грамматических родов) и, в более слабой степени,
языки хамито-семитские. Наоборот, языковым семействам урало-алтайской
группы различение грамматических родов существительных совершенно
чуждо.
Наконец, если прав Уленбек и некоторые другие лингвисты, противопоставление именительного падежа винительному, свойственное всем исторически засвидетельствованным индоевропейским языкам (совпадающим в этом
отношении с языками урало-алтайскими), развилось сравнительно поздно,
и в наиболее древний период своего развития индоевропейские языки применяли эргативную конструкцию, подобно современным севернокавказским языкам (а также языку баскскому и некоторым вымершим языкам Малой Азии).
Все перечисленные выше факты как будто указывают на то, что в своем
историческом развитии индоевропейские языки все более и более отдалаются
от языкового типа, представленного современными восточнокавказскими языками, и приближаются к типу, представленному языками угрофинскими и алтайскими. Обстоятельство это может быть, конечно, истолковано разными способами. Можно видеть в нем отражение особых «исторических» (точнее, доисторических) событий в жизни индоевропейского «пранарода» и пытаться восстановить эти события. При известной доле воображения и при ловком обращении со скудными и допускающими самые разнообразные толкования данными доисторической археологии можно нарисовать довольно яркую картину
66
«истории индоевропейского пранарода» и его отношения к другим «прарасам»
и «пранародам». картина эта, может быть, будет занимательна, но... научно неубедительна. А потому мы склонны принять иное толкование вышеприведенных фактов. Мы видим в переходе от восточнокавказского языкового типа
к урало-алтайскому некий естественный процесс. Представленный современными севернокавказскими (особенно восточнокавказскими) языками языковой
строй с гипертрофией флексии [6], несомненно, гораздо менее прозрачен, экономен и удобен, чем строй, представленный урало-алтайскими языками и покоящийся на приницпе так называемой агглютинации. Если лингвисты до сих
пор считали языки агглютинирующие более примитивными, чем флектирующие, то поступали они так, очевидно, только в силу эгоцентрических предрассудков, являясь сами представителями разных индоевропейских, а следовательно, флектирующих языков. Отрешившись от этих предрассудков, следует
признать, что чисто агглютинирующие языки алтайского типа с небольшим
инвентарем экономно использованых фонем, с неизменяемыми корнями, отчетливо выделяющимися, благодаря своему обязательному положению
в начале слова, и с отчетливо присоединяемыми друг к другу всегда вполне
однозначными суффиксами и окончаниями, представляют из себя технически
гораздо более совершенное орудие, чем флектирующие языки хотя бы восточнокавказского типа с неуловимыми корнями, постоянно меняющими свою
огласовку и теряющимися среди префиксов и суффиксов, из которых одни
наделены определенным звуковым обликом при совершенно неопределенном
и неуловимом смысловом содержании, другие же при определенном смысловом содержании или формальной функции представляют несколько разнородных, не сводимых друг к другу звуковых видов.
Правда, в большинстве индоевропейских языков принцип флективности
выступает уже не в таком гипертрофированном виде, как в языках кавказских,
но до технического совершенства агглютинирующих алтайских языков еще далеко. О том, что, вопреки утверждениям индоевропейских лингвистов, агглютинирующий строй по сравнению не только с гипетрофированно-флектиирующим, но и с умеренно-флектирующим представляется некоторым идеалом, –
об этом свидетельствуют опыты создания искусственных языков. Шарль Балли
совершенно верно заметил, что эсперанто, который состоит исключительно из
индоевропейских лексем, тем не менее является языком чисто агглютинативным. Таким образом, когда индоевропейцы хотят «исправить природу» и создать более совершенный искусственный язык, они невольно упраздняют
флективность и прибегают к агглютинации. Между тем обратное явление было
бы немыслимо: нельзя представить себе финна, эстонца, венгра, турка или
японца, который, желая создать более совершенный искусственный язык, стал
бы упразднять принцип агглютинации и вводить принцип флексии.
Итак, индоевропейские языки возникли в процессе преодоления гипертрофии флексии, стремясь к рациональной агглютинации как к идеалу. В этом
процессе они, однако, не дошли до конца, не успели создать в «доисторический
67
период» устойчивый тип языкового строя, подобного, например, строю алтайскому. А потому они и продолжают эволюционировать все в том же направлении, не порывая, однако, с некоторыми элементами своей «переходной» структуры. Это и делает их столь изменчивыми, особенно по сравнению с языками
алтайскими.
Примечания
1. Перепечатка из журнала «Вопросы языкознания», № 1, 1958, с. 65–77.
2. Под эргативной конструкцией мы понимаем такой грамматический
строй, при котором подлежащее переходного глагола имеет не ту же форму,
что подлежащее непереходного глагола, например: аварск. вац векерула 'мальчик бегает', воцас тил босула 'мальчик берет палку'.
3. Чем отличались друг от друга эти два ряда к, г, об этом существуют разные предположения. Одни ученые предполагают противопоставление чистых
к, г лабиализованным (т.е. произносимым с таким же положением губ, как и
при гласной у), другие – противопоставление твердых к, г мягким кь, гь.
4. Только в недавно открытом хеттском языке h, по-видимому, восходит
непосредственно к одной из праиндоевропейских гортанных согласных.
5. В говоре касимовских татар имеется гортанный взрывной (coup de
glotte), развившийся из общетюркского k; любопытно, что ту же эволюцию
проделало и общеславянское k в рожанском (розентальском) говоре словенского языка (в Каринтии) и общегерманское k в некоторых голландских
говорах.
6. Под флексией (флективностью, флектированием) мы разумеем морфологически значимое изменение звукового вида морфем (корней и аффиксов).
Подготовьтесь к обсуждению следующих вопросов:
1) понятие дифференциального признака,
2) доминантные и рецессивные черты,
3) языковая реконструкция,
4) проблема реконструкции фонетической системы праиндоевропейского языка,
5) реконструируемая система согласных,
6) индоевропейский ларингал,
7) эволюция языков,
8) родственные и неродственные языки,
9) конвергенция и дивергенция,
10) признаки, отличающие индоевропейские языки от языков других групп.
В. Н. Топоров Индоевропейские языки (с сокращениями)
Индоевропейские языки – одна из крупнейших семей языков Евразии, распространившаяся в течение последних пяти веков также в Северной и Южной
68
Америке, Австралии и отчасти в Африке. Поскольку сравнительно-исторический метод и соответственно сравнительно-историческое языкознание возникли на основе изучения ряда языков, которые позже были названы индоевропейскими («индогерманские» – в немецкой лингвистич. традиции),
И. я. были первой языковой семьей, постулированной как особая форма объединения языков по генетическим связям. Выделение в науке других языковых
семей, как правило, непосредственно или хотя бы опосредствованно, ориентировалось на опыт изучения И. я., подобно тому как сравнительно-исторические
грамматики и словари (прежде всего этимологические) для других языковых
групп учитывали опыт соответствующих трудов на материале И. я., для которых эти труды впервые были созданы. Этим определяется роль И. я. как единой
языковой семьи и исследований в области изучения И. я. для развития исторического языкознания.
Основания для выделения И. я. в особую семью лежат в области сравнительно-исторического языкознания, и именно его принципами определяется
характер подобия (и его степень) языков, классифицируемых как И. я. Состав
индоевропейской семьи языков определяется следующим образом.
Хеттско-лувийская, или анатолийская, группа (в Малой Азии) представлена рядом языков двух различных хронологических периодов: 18–13 вв.
до н. э. – хеттский клинописный, или неситский (древнейший памятник –
надпись хеттского царя Аниттаса, позже – тексты ритуального, мифологического, исторического, политического, социально-экономического характера;
эпические, автобиографические, завещательные тексты, остатки гимновой традиции и т. п.), лувийский клинописный, палайский (тексты на обоих – 14–
13 вв. до н. э.; палайские отрывки скудны); к промежуточному периоду относится иероглифический хеттский (иероглифический лувийский), просуществовавший до 9–8 вв. до н. э.; тексты этой письменности во 2-м тыс. до н. э. начинаются, возможно, еще с 16 в. до н. э. (булла с оттиском печати царя Испутахсу), но они пока не читаются, и вопрос об их языковой принадлежности
остается открытым; античное время – лидийский (в основном надписи 7–4 вв.
до н. э., ср. лидийско-арамейские билингвы; т. наз. паралидийские надписи
пока не объяснены с точки зрения их языковой принадлежности), ликийский
(ср. ликийско-греческие билингвы и особенно большую надпись из Ксанфа;
выделяют ликийский А и ликийский Б, или милийский), карийский (надписи
7–3 вв. до н. э.; т. наз. пракарийские и кароидные надписи еще не дешифрованы, и принадлежность соответствующих языков не установлена), сидетский
(ряд надписей, среди которых два сравнительно больших текста посвятительного характера), писидийский (16 кратких эпитафий); возможно, сюда же следует отнести некоторые «малые» языки, известные из греческих глосс и по топономастическим материалам, типа киликийского, ликаонского, мэонского
(мавнского).
Индийская, или индоарийская, группа (северная половина Индийского
субконтинента, о. Ланка): древний период – ведийский язык (древнейшие тексты – собрание гимнов «Ригведы», кон. 2-го – нач. 1-го тыс. до н. э.), санскрит,
69
известный в нескольких вариантах – классическом, эпическом и т. наз. буддийском (иногда выделяют также ведийский санскрит), возможно, особый «месопотамский» древнеиндийский, о котором можно судить по отдельным словам
и именам собственным в переднеазиатских источниках с середины 2-го тыс. до
н. э.; средний период – среднеиндийские языки, или пракриты, среди которых
особенно известны пали (язык буддийского Канона, наиболее архаичный из
пракритов и более всего близкий к древнеиндийскому), пракриты надписей
Ашоки, т. наз. ранний пайшачи, пракриты некоторых ранних эпиграфических
документов, т. наз. литературные пракриты – как северо-западные (шаурасени – довольно значительные прозаические фрагменты в пьесах), так и восточные (магадхи – реплики в пьесах со следами диалектной дифференциации,
литературная обработка слаба и непоследовательна; махараштри – светская поэзия, поэмы, лирическая антология Халы и т. п.); промежуточное положение
занимает ардхамагадхи (язык джайнской литературы); пракриты эпиграфич.
текстов 1–4 вв. н.э., пайшачи, чулика-пайшачи, пракрит документов на кхароштхи из Восточного Туркестана (северо-западный пракрит); поздние пракриты, или апабхранша; новый период – 1) центральная группа – хинди; 2) восточная группа – бихари (майтхили, магахи, бходжпури), бенгали, ассамский,
ория (или одри, уткали); 3) южная группа – маратхи; 4) сингальский язык; 5) северо-западная группа – синдхи, лахнда (ленди), панджаби; 6) западная
группа – раджастхани, гуджарати, бхили, кхандеши; 7) группа пахари – восточный пахари (он же непали), центральный пахари, кумаони, гархвали, западный
пахари. Особого упоминания заслуживает недавно обнаруженный в Средней
Азии индийский язык парья. Цыганский язык, представленный в Индостане
рядом диалектов, довольно широко распространен и за его пределами (в Европе). Возможно, к индо-арийской группе восходят и близкие к ней дардские
языки, связываемые, впрочем, некоторыми специалистами с иранскими языками, но чаще рассматриваемые как третья равноправная группа внутри индоиранской семьи (наряду с индоарийской и иранской). Обычно выделяют нуристанские языки, центрально-дардские, восточно-дардские, или собственно
дардские.
Иранская группа: древний период – авестийский (прежде назывался зендским; язык собрания священных текстов «Авесты», самые ранние рукописи – с 13–14 вв., они отражают канонический текст сасанидской «Авесты»
сер. 1-го тыс., который в свою очередь восходит к еще более ранним, «аршакидским», записям, сохраняющим некоторые черты, видимо, современные ведийской эпохе); древнеперсидский (язык ахеменидских клинописных надписей 6-4 вв. до н. э., важнейшая из них – Бехистунская), принадлежащий к западно-иранским диалектам, как и мидийский (язык, о котором можно судить
по топономастическим данным, обычно в несовершенной передаче); скифский
язык, напротив, как и авестийский, отражает восточно-иранские диалекты
(ок. 200 основ, восстанавливаемых на материале греческих записей скифских
70
наименований людей и мест при контроле со стороны некоторых других восточно-иранских языков более позднего времени); средний период (4–3 вв. до
н. э. - 8–9 вв. н. э.) – среднеперсидский, или пехлеви (2–3 вв. н. э.; надписи на
печатях, монетах, геммах, сосудах, наскальные надписи, манихейские документы 8–9 вв. и особенно, конечно, богатейшая вероучительная литература зороастризма, а также тексты светского содержания), парфянский (хозяйственные документы, надписи, письма, с 1 в. до н. э.; манихейские тексты), относящийся к западно-иранской языковой области, и согдийский (по языку несколько различаются между собой буддийские, манихейские и христианские
тексты на согдийском), хорезмийский (фрагмент надписи на сосуде 3 в. до н. э.,
документы архива из Топрак-Кала предположительно 3 в. н. э., глоссы в арабском сочинении 13 в., фразы в арабско-персидском словаре 11–12 вв. и т. п.),
сакский, или хотаносакский, язык ираноязычных надписей на брахми из Хотана, Тумшука («тумшукский» диалект) и других мест, 7–10 вв. (обычно различают древнехотанский и позднехотанский), принадлежащие восточно-иранской диалектной области; сюда же, видимо, относятся бактрийский язык, или
т. наз. этеотохарский, о котором можно судить прежде всего по недавно
найденной относительно большой надписи из Сурхкоталя (Северный Афганистан, предположительно 1–2 вв.) и по легендам на кушанских и эфталитских
монетах, и, несомненно, аланский язык, продолжающий скифо-сарматские
диалекты и имевший распространение на Северном Кавказе, в южнорусских
степях: сохранилось несколько аланских фраз у византийского писателя 12 в.
Иоанна Цеца, Зеленчукская надгробная надпись 10 в., топономастические данные и аланские заимствования в венгерский язык; новый период (с 8–9 вв.) –
персидский (другие наименования – фарси, парси, парси-и-дари) – язык многовековой литературы, иногда особо выделяют современный персидский, отличающийся в ряде отношений от классического персидского; таджикский, пушту (пашто, афганский), курдский, лурские и бахтиярские диалекты (бесписьменные, на юго-западе Ирана), белуджский, или балучи, татский, талышский,
гилянский и мазандеранский, диалекты Центрального и Западного Ирана
(язди, или габри, наини, натанзи, хури и др.), парачи, ормури, кумзари, принадлежащие к западно-иранским, осетинский, памирские языки, среди которых –
шугнанский, рушанский, бартангский, орошорский, сарыкольский; язгулямский, ишкашимский, ваханский, мунджанский, йидга, принадлежащие к восточно-иранским.
Тохарская группа, где выделяют тохарский А (он же восточно-тохарский,
карашарский или турфанский) и тохарский Б (он же западно-тохарский, кучанский) (Синьцзян, 5–8 вв.).
Армянский язык: древнеармянский – грабар, язык древнейших памятников 5–11 вв., включающих религиозные, исторические, философские и другие
тексты, в значительной степени переводные; среднеармянский 12–16 вв.; новоармянский – с 17 в., когда создается «гражданский язык» – ашхарабар, легший
71
в основу восточного варианта литературного языка; на основе говоров турецкой Армении сложился западный вариант армянского литературного языка, на
котором также существует богатая литература.
Фригийский язык (в западной части Малой Азии): старофригийские
надписи 8–3 вв. до н. э., новофригийские надписи 2–3 вв.; фригийские глоссы у
Гесихия и других греческих и византийских авторов; фригийская топономастика.
Фракийский язык (в восточной части Балкан и на северо-западе Малой
Азии): известно несколько кратких надписей – из Кёльмена (6 в. до н. э.), Езерова (5 в. до н. э.), Дуванлы (5 в. до н. э.) и т, п., в отношении которых предлагаются разные варианты дешифровок; фракийские глоссы у античных и византийских авторов, ряд дакийских названий растений, обширный топономастический материал; с фракийским языком были связаны дако-мизийские говоры,
ср. мизийскую надпись из Уюджука (4–3 вв. до н. э.).
Иллирийская группа (в западной части Балкан и отчасти в юго-восточной Италии): выделяют собственно иллирийский, вероятно, обладавший рядом
диалектов (известен по ряду глосс у греческих и латинских авторов и довольно
обширным топономастическим данным; эпиграфических памятников, строго
говоря, нет), и мессапский (Южная Италия, около 350 надписей 6–1 вв. до н. э.,
ряд глосс, чаще всего у Гесихия, топономастический материал).
Албанский язык: первые памятники с 15 в.; некоторые ученые видят в
албанском потомка иллирийского языка, другие считают его продолжением
фракийского.
Венетский язык (в северо-восточной Италии) представлен материалом
около 250 надписей 6–1 вв. до н. э.; в прежних классификациях нередко зачислялся в италийскую группу; об отношении этого языка к племени венетов –
вендов античных источников, помещаемых на южном побережье Балтийского
моря, ничего определенного сказать нельзя.
Греческая группа представлена рядом древнегреческих диалектных группировок: ионийско-аттическая, аркадо-кипрская (ахейская), северо-восточная,
западная; древнейшие тексты – крито-микенские надписи из Кносса, Пилоса,
Микен и т. д., написанные на табличках линеарным Б письмом и датируемые
15–11 вв. до н. э.; язык поэм Гомера сложился, вероятно, около 9 в. до н. э.;
несколько позже появляются тексты лирических поэтов, трагиков, обширный
эпиграфический материал и т. д.; к 4 в. до н. э. на основе аттического диалекта
складывается койне, с начала нашей эры до 15 в. – среднегреческий (византийский), далее – новогреческий в двух вариантах – книжном и более архаичном
(кафаревуса) и близком к разговорному (димотика).
Италийская группа (на Апеннинском полуострове): древний период – латинский, представленный вначале говором Рима и его окрестностей, а позже
распространившийся на всю Италию, оттеснив. затем и вытеснив другие
языки, а далее – и на значит, часть Европы от Пиренейского полуострова и
Галлии до Дании и Северной Африки (древнейшие тексты: надпись на Пренестинской фибуле, ок. 600 до н. э., подлинность которой в последнее время была
72
поставлена под сомнение; сильно поврежденная надпись на форуме, 6 в. до
н. э.; т. наз. Дуэнова надпись, от 6 до 4 вв. до н. э.; позже – Сципионовы эпитафии, литературные, правовые, исторические, научные, публицистические и
т. п. тексты), фалискский (несколько надписей, в т. ч. 7–16 вв. до н. э.; имена
собственные), певкинский (скудные остатки), оскский, или осский (язык племен кампанской федерации; известно ок. 300 надписей 5 в. до н. э. – 1 в. н. э.,
наиболее известен текст Бантинского закона), умбрский (немногочисленные
надписи и один крупный италийский текст – «Игувинские таблицы», наиболее
поздняя часть которых датируется 2 в. до н. э.); возможно, сюда же относились
и некоторые другие рано исчезнувшие и/или не оставившие после себя текстов
языки, как, например, сикульский в Сицилии (несколько глосс); средний период – народная латынь (вульгарная латынь) и формирующиеся на ее основе
локальные варианты «романской» речи; новый период – романские языки.
Романская группа включает французский, окситанский (провансальский), испанский, каталанский, галисийский, португальский, итальянский, сардский
(сардинский), ретороманский, румынский. молдавский, арумынский (или аромунский, македоно-румынский), истро-румынский, мегленитский, или
меглено-румынский, вымерший в конце 19 в. далматинский; на основе романских языков возникли креольский язык (в результате скрещения с языком туземцев на о. Гаити) и некоторые искусственные международные языки типа
эсперанто.
Кельтская группа (на крайнем западе Европы – от Ирландии и Шотландии на севере до Пиренейского полуострова на юге), в которой обычно выделяются 3 группировки: 1) галльская, представленная галльским языком, распространившимся на территории Франции и Северной Италии, а позже и далеко к востоку – на Балканы и даже в Малую Азию; надписи скудны и обычно
далеки от ясности, среди них – известный календарь из Колиньи; есть глоссы
и топономастические факты в трудах античных авторов; в первые века н. э.
галльский прекратил свое существование; 2) бриттская, представленная двумя
живыми языками – валлийским (уэльским, памятники с 11 в.) и бретонским,
известным по глоссам с 8 в., а по литературным текстам с 14 в., и корнским,
вымершим в 18 в. (известен глоссарий 13 в. и тексты, начиная с 15 в.); 3) гойдельская, представленная самым многочисленным из современных кельтских
языков – ирландским («огамические» надписи с 4 в., многочисленные глоссы
с 7 в. и далее – богатая литература; выделяют древнеирландский, среднеирландский и новоирландский), а также гэльским (шотландским) и вымершим
мэнским; особо следует назвать кельтский язык (или языки) Испании, появившийся здесь около середины 1-го тыс. до н. э. с севера и вымерший, видимо, к
эпохе Великого переселения народов, обычно его называют кельтиберским,
иногда к кельтским причисляют лепонтийский язык, известный по немногочисленным реликтам; заслуживают внимания несомненные следы кельтского
элемента (в виде заимствований и топонимии, не говоря уже об археологич.
данных) в Центральной и Восточной Европе (южная Германия, Австрия, Чехия, территория к западу от Карпат, Балканы), а также в Малой Азии (галаты);
73
кельтский субстрат оказал особое влияние на развитие романских
языков.
Германская группа, в которой представлены 3 группировки: 1) восточногерманская – готский [перевод Библии Ульфилой (Вульфилой) в 4 в.; ряд мелких текстов и надписей, в т. ч. и предшествовавших переводу]; в 16 в. было
записано несколько слов на «крымско»-готском языке О. Г. фон Бузбеком; в
Италии, Испании, на Балканах готский исчез очень рано; в группировку входят
и некоторые другие рано вымершие и почти не оставившие следов языки типа
вандальского, бургундского и др.; 2) заадно-германская – верхненемецкий,
причем обычно различают древневерхненемецкий, 8-11 вв. (глоссы; перевод
устава бенедиктинцев Сен-Галлена, кон. 8 в.; переводы молитв, богословского
трактата Исидора Севильского, кон. 8 в.; Татиан, 9 в., Л. Ноткер, кон. 10 – нач.
11 вв.; поэтические тексты – «Муспилли», 9 в., и др.; «Мерзебургекие заговоры», 10 в., «Песнь о Гильдебранде» и др.). средневерхненемецкий, 12–15 вв.,
и нововерхненемецкий, или просто немецкий; идиш, или новоеврейский (на
основе верхненемецких диалектов с элементами дреднееврейского, славянских
и других языков); нижненемецкий, где различают древненижненемецкий
(древнейший текст – поэма «Хелианд», 9 в.), средненижненемецкий и новонижненемецкий, в литературной форме представленный нидерландским (голландским); африкаанс, или бурский язык, – нижненемецкая речь, перенесенная
колонистами в Южную Африку; древнеанглийский, или англосаксонский,
7–11 вв. (такие тексты, как «Беовульф», сочинения Альфреда Великого, Альфриха и др.), древнесаксонский, среднеанглийский, 12–15 вв., новоанглийский,
или английский; фризский (памятники с 13 в.); 3) северно-германская, или
скандинавская, – исландский (древнейшие рукописи с 12 в.), язык эпической
поэзии («Эдда», поэзия скальдов) и богатой прозаической литературы (саги);
язык раннего периода обычно называют древнеисландским, древнесеверным,
древнезападносеверным (с 3 в. начинаются рунические надписи); датский,
шведский, норвежский с двумя формами литературного языка – риксмол (или
букмол) и лансмол (или нюнорск), различающимися между собой как более
книжный, близкий к датскому, и более близкий к народной норвежской речи;
фарерский. Согласно новейшей точке зрения древнегерманские языки делятся
на 2 группы.
Балтийская группа, обычно членимая на западно-балтийские – прусский
(памятники 14 и 16 вв.), ятвяжский, или судавский, галиндский, или голядский,
возможно, и некоторые другие, напр. шалавский, оставившие по себе следы
только в топономастике и все вымершие, видимо, в 17 в., и восточно-балтийские – литовский, латышский (первые значительные тексты с 16 в.) и иногда
особо выделяемый латгальский, а также вымершие языки: куршский (в последнее время относимый к западно-балтийским), селонский, или селийский; следует иметь в виду и балтийскую речь (до 11 в.) Верхнего Поднепровья, Поочья,
Подмосковья, по крайней мере отчасти совпадающую с галиндским языком и
тоже рано вымершую.
74
Славянская группа, в которой обычно вычленяют 3 подгруппы (первоначально предпочитали двойное деление: северно-славянская и южно-славянская): 1) южно-славянскую: старославянский язык, 10–11 вв., в реконструкции – 9 в. (переводы Евангелия, Псалтыри, Требника и другой религиозной литературы; следы поэтических текстов, публицистики и т. п.), выступавший как
общий язык культа у славян и продолживший свое существование у восточных
и у большей части южных славян, с некоторыми местными модификациями
как церковнославянский язык разных изводов (русского, болгарского, сербского и т. п.); болгарский, македонский, сербскохорватский (с двумя вариантами – сербским, пользующимся кириллицей, и хорватским, пользующимся
латиницей), словенский, или словинский; 2) западно-славянская: чешский, словацкий, польский с обладающим собственной литературной традицией кашубским диалектом, словинско-поморские говоры, верхнелужицкий, нижнелужицкий, вымерший полабский (дравено-полабский) и ряд славянских говоров
между Одрой и Эльбой, также исчезнувших уже на глазах истории; 3) восточно-славянская: русский, или великорусский, украинский, раньше называвшийся и малорусским, белорусский.
Несомненно, что существовали и некоторые другие И. я. Одни из них вымерли бесследно, другие оставили по себе немногочисленные следы в топономастике и субстратной лексике. Случай, когда таких следов вполне достаточно,
чтобы на их основе реконструировать особый язык, представлен т. наз. пеласгским языком догреческого населения Древней Греции; сама реконструкция его
фонетических особенностей может быть и довольно корректной, но это еще не
решает вопроса о конкретной принадлежности данного языка. В отношении
третьих языков есть сомнения, являются ли они самостоятельными особыми
языками или же лишь разновидностями уже известных языков (случай древнемакедонского, или македонского, языка, который часто считают древнегреческим или иллирийским); наконец, в связи с четвертыми продолжает стоять вопрос о принадлежности их к И. я. (случай этрусского языка).
Составьте «родословное древо» (схему) языков индоевропейской
группы.
При составлении пособия использовались источники
1. Лингвистический энциклопедический словарь. – М., 1990. – С. 186–189.
2. Сравнительно-историческое изучения языков разных семей. Теория
лингвистической реконструкции. – М., 1988. – С. 145–157.
3. Трубецкой Н. С. Избранные труды по филологии. – М., 1987. – С. 44–59.
4. Черванёва В. А. Вводный курс по чтению и переводу старославянских
текстов: учебно-методическое пособие / В. А. Черванёва. – Воронеж: Воронежский государственный педагогический университет, 2012. – 52 с.
5. http://www.cherryh.com/www/latin1.htm
6. http://greeklatin.narod.ru/grk1
7. http://hovhannest.blogspot.ru/2010/09/blog-post_05.html
75
СОДЕРЖАНИЕ
Методические указания к семинарским занятиям
по курсу «Древние языки» ..................................................................................... 3
Задания и материалы для семинарских занятий. ................................................ 4
Семинар 1. Гипотезы происхождения индоевропейцев и эволюция
индоевропейской языковой семьи ........................................................................ 4
Семинар 2. Древние алфавиты ............................................................................. 14
Семинар 3. Старославянский язык....................................................................... 20
Семинары 4–5. Древнегреческий язык ................................................................ 23
Семинары 6–7. Латинский язык ........................................................................... 34
Семинар 8. Латинские сокращения и корни в английском ............................... 40
Статьи для выполнения обязательных конспектов ............................................ 41
Т. В. Гамкрелидзе Лингвистическая типология
и праязыковая реконструкция .............................................................................. 41
Н. С. Трубецкой Мысли об индоевропейской проблеме................................... 53
В. Н. Топоров Индоевропейские языки (с сокращениями) ............................... 68
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
2
Размер файла
5 151 Кб
Теги
0b894f81e9, zlobina
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа