close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Гоша Спектор - Стихи разных лет(2017)

код для вставки
Поэтический сборник, составленный в 2017 году
Гоша
Спектор
Стихи разных
лет
2017
Е.Д.
Мы из тех, кто вопрос принимали порой за ответ,
Кто в начале начал ощущал горький привкус Голгофы,
Кто пол жизни учил длинный список особых примет,
А потом перенес свои страхи в неровные строфы.
Мы из тех,кто всю жизнь за собою сжигал корабли,
И мосты разводил королевским скучающим жестом,
Кто, себя истязая, пытался подняться с земли
Эту смертную муку в миру называя блаженством.
Корабли не вернутся к причалу в назначенный час,
И в конторе у Ллойда кричит перезвон Нотр-Дама.
Мы из тех, кто узнали, что время решает за нас,
Что Судьба,изначально, не очень приличная дама.
Балансируй, плясунья,на первой басовой струне,
Раскачайся, как маятник, от эпигона до зверя.
Мы из тех, кто не может всегда находиться во вне,
Мы из тех, кто, не думая, рвется в закрытые двери.
Мы из тех, мы из этих, мы шутка Маэстро Дали...
Оплывает ноябрь циферблатом грядущего года.
Можно тысячу лет за собою сжигать корабли,
Но ни разу не выйти из бухты в бурунные воды.
Что-то грустно сегодня. Приметы, как правило, врут.
Погадай на себе и, наверое, выпадет "верить".
Мы из тех, кто всегда на земле появляется вдруг.
Мы из тех, кто уходит оставив открытыми двери.
1
Интонация
ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ
Еще над Петербургом спит весна
И коммуналки катятся в былое.
В стакане возле тумбочки алоэ,
И будущность до одури ясна.
Сушняк с утра.
Вчерашний день забыт.
Знобит строку, смущает перегаром.
И всем видна отягощенность даром,
Покуда пьян, талантлив и не брит.
Вот так братан,
Я скоро буду крут,
И все поймут и примут, как пророка.
Налей же мне «Мартини» на дорогу,
И «Мальборо» с собою не забудь.
Еще над Ленинградом тщится бог
Поправить ситуацию немного.
Успеть бы выпить спирта на дорогу,
Пока не подогнали воронок.
Всему свой срок. И так тому и быть.
Кому в Норильск, а после срока в ссылку.
Мы встретимся с тобой на пересылке
И будем долго ночью говорить.
Вот так то сын.
Мы выбрали страну,
Хотя возможно было и иначе.
Не плачь, родной. Ведь нынче много плачут,
А после признают свою вину.
2
Над Петроградом снегом стыл февраль,
И сквозняком скользил по половицам.
И с фотографий улыбались лица
Тех, кто пропал. И бесконечно жаль
Вдруг становилось собственной судьбы
Хотя точнее говорить «судьбины»
Мы встретимся когда-нибудь в Харбине
Осатанев от внутренней борьбы.
Вот так то друг.
Пустеет длинный стол
И не понятно кто удачлив боле.
А если ты не ощущаешь боли,
Так, видимо, безвременно ушел.
Еще над Петербургом тщится март
Пробиться через снежные заносы.
К чему вопросы, если на вопросы
Ответ один - он тоже виноват.
Но все потом отъезд, и личный ад,
И лизоблюдство, как возможность выжить.
Мы на сочельник встретимся в Париже,
Что б подсчитать количество утрат.
Вот так то, брат...
Их всех не перечтешь,
И сорок сороков не перемелешь.
Пока живешь, невольно все приемлешь
Но только лишь покуда ты живешь.
Покуда помнишь…
Полночь не порок.
Пророк уснул, раскинувшись в кроватке.
Еще у мамы с папой все в порядке,
Еще ни слов, ни музыки, ни строк…
СКАЗКА НА НОЧЬ
В зеленой стране, истекающей медом и воском,
В прекрасном саду, у подножья горы, над заливом,
Жила-была девочка, в общем, нормальный подросток,
Гуляла в лесу, собирала кокосы и сливы....
Ну... В общем, играла, как все настоящие дети.
"Ты будешь когда-нибудь свет выключать в туалете?"
Так вот...Я о чем?.. А,.. жила она значит, гуляла,
И знала по имени всех обитателей леса.
И не догадалась. Точней, абсолютно не знала,
Что ей предстоит быть прекрасной заморской принцессой,
Что ей суждено переехать в далекие страны.
"Оставь их в покое. Я после помою стаканы."
О чем я? Так вот... Через годы она повзрослела,
Чуть-чуть поумнела, одела красивые вещи.
У девочки стало довольно приятное тело,
Ну.., глазки еще, и косища до пола, конечно.
Пора было замуж. Она и мечтала об этом.
"Я завтра схожу... Погашу, погашу сигарету..."
И принц появился внезапно, как водится в сказках,
На Белом коне, или на золотом лимузине.
Красавец-мужчина в пальто и потертых перчатках.
А как его звали? А звали...ну...это...Василий.
Влюбилась она и уехала в дальние страны.
"Оставь их в покое.... Помою, помою стаканы...
А там он погиб, или просто уехал куда-то.
Все принцы потом увядают, как роза в петлице.
Она горевала, ждала, что вернется обратно,
Затем перестала и выбрала нового принца...
Ты спишь?
Хорошо.
Жаль, что не досказала...
"Иди уж, ложись. Я сейчас. Подоткну одеяло..."
Меркантильная дама в панаме из розовой байки.
Сорок пять, не шестнадцать.
А хочется снова шестнадцать.
Ведь, наверное, кто-то тогда называл ее "Зайка",
Нервно тискал и лез целоваться.
Остается смеяться
над светлым смущеньем девицы,
вспоминая грехи, что не стали грехами не разу.
Моногамия сущности делит знакомые лица
на того, кто не хочет и тех, кто делиться обязан.
Полноватая дама гордится умением выжить.
Перед тем как садиться платком протирает скамейку.
И на рынке, торгуясь, бормочет сквозь зубы про выжиг,
что лишают ее заработанной потом копейки.
Проверяет счета, "подбивает" расход за неделю.
И когда высыпают на небе хрустальные искры,
меркантильная дама в халате из красной фланели
тихо грезит о принце, что так неуверенно тискал.
Немытые стекла. Бессонница. Старость.
Осколки рассвета, холодное небо,
Пасьянс не выходит. Вино расплескалось
На корку засохшего черного хлеба,
Усталые руки. Седая щетина.
Откинуты шторы. Промозглое утро.
Пасьянс не сойдется. Гадает мужчина,
Щекочет судьбу методично и нудно.
Порвалась рубашка. Лоснятся манжеты.
И карты ложатся до ужаса глупо.
Все будет прекрасно. Спокойная Лета.
В кастрюле остатки вчерашнего супа...
Скрип колес велосипеда.
Сквозь поля по тропке еду.
Нажимаю на педали.
Напеваю: "Не догнали".
Фляжка с пивом на боку Много ль надо дураку?
Еду...еду... До обеда Завезти посылку деду.
И Марусе из продмага
От инспекции бумагу.
Ну а после в сельсовет "Фрол Иваныч, вам пакет".
Сколько времени я еду?
Сорок лет, как нету деда.
И Маруся постарела,
Растолстела, одряхлела.
Сельсовет давно не тот.
И совсем другой народ.
Нажимаю на педали.
Что родимые, не ждали?
Будет праздник и потеха.
Заводите патефон.
Каждый раз хочу остаться,
Но лежу я в третьей братской,
Возле стенки, пятый сверху Поселковый почтальон.
Колокольня.
Перезвон.
У времени есть глупая привычка
Бродить по тихим комнатам шурша,
Или стоять надменно-безразлично,
Подталкивая скрип карандаша.
Ну а потом, пристроившись у двери,
Выкрикивать в затылок имена,
Итожить расставанья и потери
И отражаться небом из окна,
Скрипеть диваном, шелестеть газетой,
Запеть немузыкально:"Ночь светла....",
Потрескивать последней сигаретой
Отряхивая крошки со стола.
Или, усевшись на диване, справа,
Со мною поделиться тишиной.....
У времени есть глупая забава Все время оставаться за спиной.
Я сегодня примерил помятый костюмчик Пьеро.
Вспомнил вдруг о Вертинском, пытался вальсировать
кистью,
Но не вышло, а раньше случалось порой...
Покурю - и за стол - сочинять новогодние письма.
"Здравствуй. Знаешь, у нас ведь почти холода.
Из оконных щелей раздаются свистящие звуки.
Все никак не привыкну к тому, что дорога сюда
Не причина, а следствие нашей с тобою разлуки.
Продолженье невстреч, продолжение общей судьбы,
Одинаково-грустной, но все же несхожей в нюансах.
Что теперь остается? Ведь кроме войны и сумы
Существует иллюзия сытости и постоянства.
Мы не стали мудрее, а стали намного скучней,
Перемножив себя на безжалостный ценз растоянья.
Я сейчас осознал, что течение спутанных дней
Есть, по сути, синоним, какой-то подвид покаянья.
Ты в метели, порхаешь размытым морозным пятном,
Я любуюсь на пальмы и ежусь под утренним бризом.
Неужели и мне суждено не страдать ни о ком,
Потакая чужим, а точнее своим же капризам.
Расстояние - ключ, но обидно, что эти ключи
Я давно потерял, и давно не боюсь расставанья..
Отвечай, если можешь. А если не хочешь - молчи.
Я пойму. Я уже не вернусь. До свиданья.."
Говорят-карнавал. Я подкрасил седые виски,
Заказал не спеша ко второму подъезду машину,
Снял свое золотое, ненужное, с правой руки,
И с усмешкой надел чуть помятый костюм Арлекина.
P.S.
Я уже не мечтаю. Мечтает под вечер другой,
Тот, что старше меня лет на десять, а может на
двадцать,
Тот, кто жил, тот, кто был и обрел иллюзорный покой
За который, в итоге, еще предстоит расквитаться.
Он заплатит. Он платит. Он даже не знает, что жив,
Что невольно отправил случайные судьбы в дорогу.
Он сидит у окна, подбородок на кисть положив,
Он сидит у окна, не тревожьте его, ради бога.
Как хочется в Париж, но стелит смогом Бруклин.
Московский говорок опутал парадиз.
Под шелковый платок супруга прячет букли.
А может просто переехать в Квинс?
Мне б в Тель-Авив.Снуют таксомоторы,
На “Ля Конкорд” экскурсионный гвалт.
А я представил дождь на "Арлазоров."
А может просто переехать в Нант?
Хочу в Москву. Ах "танцы-обниманцы"...
Ершалаим в улыбке прячет грусть.
А здесь дожди, долги и марокканцы.
А может быть я просто не вернусь?
Пора в Нью-Йорк, но грязь у трех вокзалов
Роднее, чем на пятой авеню.
К тому же мама платье заказала,
Зарплату обещали к январю.
Вот так кольцо перерастает в звенья.
Мы движемся, цепочками звеня.
Упрямо, прямо, чаще - на коленях.
"Здесь был не я".
На улице Буденного сплошные вязы с липами.
Из приоткрытых форточек «попса» сменяет джаз.
Ну, как вам там, родимые? Моими то молитвами?
Ну, кто еще в Америке помолится за вас?
По улице Буденного гуляет ветер матерный.
И вкус воспоминания - за три копейки квас.
Вам не икалось вечером? Ну, где-то в пол десятого?
Ну, кто еще в Америке помолится за вас?
На поводке у юности, среди квартала сонного,
Застыв на миг у зеркала от двух случайных фраз,
Ну, кто еще подумает, что помнят на «Буденного»,
И молятся, за мальчика, покинувшего вас?
Когда я вернусь,
Я пойду в тот единственный дом,
Где с куполом синим не властно
соперничать небо.
И ладана запах, как запах приютского хлеба
Ударит меня и заплещется в сердце
моем.
Когда я вернусь. О, когда я вернусь!
А. Галич
Когда он вернется - забудут зажечь небеса,
Неяркие звезды повесят на сонные крыши.
Знакомые лица, гитары, глаза, голоса,
Но он не услышит, а он не услышит,
Ах, он не услышит.
Когда он вернется - запахнет сиренью вокруг,
И больше не надо надеяться и ненавидеть.
Рублевские лики сливаются в огненный круг,
Но он не увидит, а он не увидит,
Ах, он не увидит.
Когда он вернется - метель заметет города,
Усталые люди проснутся в убожестве комнат
И будут судачить - зачем он вернулся сюда?
Но он их не вспомнит, а он их не вспомнит,
Ах, он и не вспомнит.
Когда они снова вернутся в родные края,
Кто птицей, кто песней, кто тропкой к забытой могиле ничто не изменится в сером потоке дождя.
Они не забыли. Они не простили,
Ах, уже не простили.
До поворота осталось два метра.
Справа колышется знойное лето,
Слева дождями прорежена осень,
За поворотом, наверное, проседь,
Просинь,тоска заунывных мелодий..
Ты о погоде? И я о погоде.
До поворота осталось немного.
Сзади - теряется в скалах дорога,
Сизый туман шелестит у причала,
Где нас наивная юность венчала,
Где нас потом убаюкает старость...
Ты про усталость? И я про усталость.
До поворота осталось полгода.
Сверху листвой опадает природа,
Тычется в руку пушистым котенком.
Рвется не там, где прозрачно и тонко Там где надежней, прочнее,привычней....
Ты о своем? И я тоже о личном.
До поворота осталось всего-то
Неба глоток, невозможность полета,
Жажда свободы, незыблемость правил,
Тот кто поддержит, и тот кто отравит,
То , что не сказано и недопето.....
Ты о грядущем? Я тоже об этом.....
Проклятие произнесенной речи.
И резче проступает тишина.
Отсутствие, конечно не вина,
но лишь предтеча.
Проклятие не называют «Даром».
Ты скажешь: «Даром…»
Нет. Не даром.
Ведь за непрошенный подарок
потом придется заплатить.
Существовать.
Точнее – жить.
Еще не понял смысл строки
Философ, и поставил точку.
Еще не снял кольцо с руки
Палач, готовясь к бурной ночи,
Еще по мокрой мостовой
Живые шествуют евреи,
Еще в окопах под Москвой
Не сгинул правнук Амадея,
Еще не прозвучал салют,
И незаметен запах гари,
Еще четырнадцать убьют,
А сорок пять отправят в лагерь
Пятнадцать заживо распнут,
Три с половиной сунут в печи...
Как часто от пяти минут
И пары строк зависит вечность...
Никто не верит в то, что он живет.
На грани подсознательного счастья
Присутствует желание щедрот
Предложенных грядущей ипостаси.
Так значит в этом и таится суть
Существованья жизни на планете,
Где, повторяя иллюзорный путь,
За все ошибки отвечают дети.
Сквозь оконный крест пробивается зябкий ветер.
Подчинение времени, а во времени эпизоду.
Парадоксально.
Строение рам напоминает о смерти,
с выходом через форточку в гипотетическую свободу.
Повторяя все время: «Я завишу от грубой реальности»,
тем не менее, в подсознании прячешь
желание вялотекущей трагичности...
Ведь на самом деле благоприобретенные странности не более чем игра в нивелировку «творческой
личности».
Из античности в голову приходят строки
типа «ненавижу и люблю…»,
а «…следовательно существую»,
размышленья о боге,
о сроке,
о незавершенной дороге,
но, как правило, все впустую.
Рисуя
штриховкой фон, похожий на предгрозовую погоду,
оглядываешься на форточку
авось не захлопнул ветер.
Парадоксально.
За окном гипотетическая свобода,
схожая, по длительности падения,
с предощущеньем смерти.
Тишина.
Кажется сегодня праздник,
или, по крайней мере, предпраздничное затишье
С одной стороны
спокойно, вольготно, лениво - праздно,
а с другой стороны
достаточно дискомфортно
ощущать себя временно лишним.
Но определяя собственную судьбу
Эхом случайного разговора,
Вынося на горбу ссоры, обиды
и прочую мелочь,
Разве я знал что тоже
подвержен нравственному переделу,
зависящему от выкрика:
"Ну ты, жидовская рожа".
В общем - беззлобно.
Скорее всего - по привычке.
По привычке - Христос,
и кулаки в карманах.
Вопросом на каждый вопрос.
И неосознанное ожидание манны,
С постоянной надеждой, что будет когда-то лучше.
От этой чуши
Душа принимает форму цветка
и раскрывается навстречу лжи,
Но, обнажив душу,
глупо надеяться на ответное.
И покуда сознание
ожиданием чуда блажит Я плюю против ветра.
И это событие есть бытие, но оно реально
Лишь настолько, насколько хотим.
Выкрикнув: "Конгениально ",
Понимаешь - пора идти
По тропинке ужимок,
ужавшись до уровня гнома,
До уровня персонажа
прочитанных в детстве книг.
И если реальность узнаваема и знакома
Значит начитанность выше среднего.
Там, у них
все развивается в соответствии с Мопассаном.
Подсознательный Достоевский
разочарованно смотрит в окно
За которым, прогуливаясь, Иван Алексаныч
Тростью сбивает ромашки. Но
он не купит собаку, а я не увижу камина
И промокнУв ладони батистовым женским платком
Он превратит реальность в иллюстрации к Лоэнгрину
А я извращу реальность в соответствии с языком.
Ибо нация, зависит от интонации,
От картавого "Р" рычащего с броневика,
От шелестящего, как ветхие ассигнации,
Матом убитого языка,
От прилагательных к телу.
И сослагательных всуе,
От сострадательных "ой", и полупьяных "у"
От нескольких букв, которые дети рисуют
Определяя собственную судьбу.
И в протяжном "ё" копилка мирской печали,
А в небрежном "Х" попытка расстаться с душой
Я жил в этой стране.
Она меня воспитала
Впрыснув в кровь шипящее ежедневное "хорошо".
И поэтому, в другой стране, просыпаясь утром,
Прислушиваясь к звукам,
бьющимся пульсом в районе виска
Понимаешь, что теперь уже никуда не уйти от сути
Определяемой лексикой раздвоенного языка...
Параллельность
1
"Гаврила был примерным мужем..."
Остап не завершил строфу.
К нему, разбрызгивая лужи,
Спешил денщик Андрэ Кофу.
Атака будет на рассвете,
В низине у большой реки.
А с моря поднимался ветер,
Татары чистили клинки.
Разведчик Бабель кушал кашу,
Горбушкой подбирая жир.
Писал письмо своим домашним
Шур Балаганов - фуражир.
Корнет Дантес мурлыкал песню.
Сегодня он еще не знал,
Что Натали, его невеста
Одна последует на бал.
"Санкт Петербург не стоит пенни.
А жизнь не стоит глупых слов...."
Так написал известный гений
Граф Александер фон Петров.
Остап поднялся, потянулся,
Стряхнул пылинку с рукава...
О боже мой, как это грустно,
Когда под утро голова
Горит,пульсирует тоскою,
И гонит прочь остатки сна.
А в параллельности спокойно
А в параллельности весна...
2.
"Мы встретились на улице, случайно,
Среди мирской унылой суеты.
Вы покупали четверть фунта чая,
А я для дамы покупал цветы…»
Он прикурил от свечки пахитоску,
И затянулся пару раз подряд.
Взглянул на фотографию матроса.
Таким он был пятнадцать лет назад.
Лихие годы. Белобрысый Сашка
С беспечною ухмылкой до бровей,
Засаленная грязная тельняшка,Плебейский сын, а значит сам плебей.
Да. Время лечит, иногда калечит,
У губ ложится сеточкою лет.
Никто не знал, что в тот далекий вечер
Мария инспектирует корвет.
Судьба, она капризная девица
Ну а с девицы бесполезен спрос.
Кто мог подумать, что императрице
Понравится молоденький матрос?
И он тогда отправился в столицу,
Как говориться, под монарший кров,
Пажом, игрушкой, «притчей во языцах»
Со званьем Александер, фон Петров.
Пятнадцать лет придворной канители,Политика, интриги - высший свет.
Граф на балу, мужик в ЕЯ постели,
И всеми почитаемый Поэт.
Какой поэт….? Слезливые романсы,
Нелепые безделицы для дам
С умеренным налетом вольтерьянства
И с глупостью, совсем не по годам.
Корвет уплыл, а вместе с ним и мальчик
Мечтавший о неведомых морях.
А ведь могло сложиться и иначе,
Но не сложилось. И быть может зря..
Еще раз затянувшись, пахитоску
Он бросил в догорающий камин.
В шандале свечи оплывали воском,
Метались тени в полотне гардин.
«Ну что-с? Продолжим». Он подвинул кресло
И заскрипел стремительно пером.
«Я вам сказал, - прекрасная Инэсса,
Не зря мы оказались здесь вдвоем.
Любовь возникла в это же мгновенье,
Невольно руку тронула рука…..»
Сегодня, накануне воскресенья,
В январской параллельности тоска.
3.
"Всей метрополии известны
Борисоглебские уланы.
Они блистают повсеместно
И на балу и в поле бранном..."
Куприн уехал на границу.
Кузьму сослали в Кострому.
Не захотели повиниться,Так значит в глушь, по одному.
Вот так-то, милая Манон,
Служил улан и вышел вон.
Меня- героя взятья Шипки
Сей миг отправили в клозет.
Да.Может были и ошибки,
А у кого сейчас их нет?
Вот так-то, милая Манон,
Сегодня смех, а завтра стон.
Я здесь выписывал газеты,
Пейзанам ставил грамофон
Ну и чего? Им дела нету.
П...дят и вонь со всех сторон.
Вот так-то, милая Манон.
Ах, извините, мове тон.
Стреляться иза старой дуры....
(Прошу прощения опять).
А здесь в деревне гуси, куры,
И благодать, ядрена мать...
Вот так-то милая кузина,С утра я трезв - под вечер синий.
Все замело и только водка
Меня спасает ввечеру.
А эта старая кокотка
Спокойно ездит ко двору...
Вот так-то, милая Манон,
Жизнь пронеслась как легкий сон.
Тут по соседству есть Наташа
Жениться что ли мне, пся крев...
Прощайте.И привет всем нашим.
Кузен ваш, Игорь Лотарев...
"Герои в сече и в постели,
Труба трубит. Пора в поход..."
А в параллельности метели.
И очень скоро Новый Год.
4.
Внезапно началась метель.
Он пересел за фортепьяно.
Какой неправильный апрель.
Какой, однако, окаянный.
Под вечер слепнет правый глаз.
Часы кукушкой долбят в ухо.
От ссылки не спасает нас
Величие ума и духа.
Ну то же, бывший ловелас,
Давно остыла в плошке каша.
Должно быть завтра, в этот час,
Приедет старый однокашник.
Четвертый день перекладных
Не может выбить толстый Дельвиг.
"Не хочет на своих двоих...
Ох, разленился же бездельник...
Приедет - мы напьемся в хлам,
Припомним старые обиды,
Ну а наутро - по рукам,
И... только я его и видел.
Он - в Петербург и я бы с ним
Залез в кибитку, но не буду.
Запрещено."Ах, сукин сын,
Ты написал такое чудо..."
Я передам ему клавир.
Пусть похлопочет за изгоя..."
Он начертал "В.А.Шекспир.
Концерт для флейты и гобоя."
Потом, зажав подмышкой плед
Смахнул черновики с постели...
Сегодня - ровно восемь лет...
И в параллельности метели...
5.
Жара.И стройный Колизей
Раскинул крылья над Сарбонной.
«Все меньше искренних друзей.
Все больше каверзных законов.
Приход, конечно невелик.
Студенты – разве это паства?
А я почти уже старик,
Сутулый и совсем несчастный.
И мне почти что наплевать
На все мирские развлеченья.
Не знать – спокойнее, чем знать,
И "знать" приводит к раздраженью.
Я столько лет уже молчу,
И лишь киваю виновато.
А были склонности к мечу,
И к обращению в солдаты.
Я может смог бы там найти
Свое призвание и веру.
Когда б не встретил на пути
Архиепископа Мольера,
Который дал юнцу совет,
Как сделать мир чуть-чуть добрее.
Тому уже семнадцать лет
Он упокоен в мавзолее.
И если внутрь направить взгляд,
То не поймешь – чего же ради…»
А люди кланялись: «Виват,
Прелат Винченцо Гарибальди".
Да. В мире нет таких дорог,
Которых мы не проходили.
А в параллельности итог…
Жара, суббота, пахнет пылью...
6.
Летел, кружась, осенний лист,
Снижался раненою птицей.
Жизнь протекала, длилась жизнь
Шуршащей суетой столицы.
Он шел, сутулясь на ходу,
Чуть приволакивая ногу.
Плескались лебеди в пруду.
Спускался вечер понемногу.
Она сидела у окна
И перелистывала книжку.
О чем же думала она?
О том, что хроменький мальчишка,
Пожалуй, истинный поэт
И может многого добиться.
Пройдет еще десяток лет
И он, увы, остепинится
И будет истово служить.
Работа, дом, трактир, работа...
И верить в то, что стоит жить,
Для преферанса по субботам.
Да и она, утратив лоск,
Стянув назад потуже пряди,
Потянет весь семейный воз
Спокойствия и счастья ради.
Детей растить. Варить обед.
Сверять счета. Читать, но редко.
Он был задумчивый поэт.
Она - жеманная кокетка.
И как-нибудь, на склоне лет,
Они все вспомнят.Станет грустно.
Он был задумчивый кокет.
Она поклонница искусства.
Но этим вечером, вдвоем,
Они забудутся в объятьях.
Обычный деревянный дом,
Бабуля дремлет на полатях,
Две репродукции картин,
Гуляет кошка по карнизу.
Прохожий хмурый господин
Пробормотал:"Бедняжка Лиза".
Потом достал большой платок
И вытер потные ладони.
Всему свой век. Всему свой срок.
И в параллельности спокойно.
7.
«Матфей ведь никогда не воскресал...» Так начал речь социалист Распутин,
Когда-то светский земский комиссар,
А ныне вольнодумец и распутник.
Создатель многочисленных кружков
И вдохновитель «Партии Рабочих»,
Чьим лозунгом «Свобода без оков»
Был вышит воротник его сорочки.
Сегодня за обеденным столом
Собрались активисты «Москвошвея»,
Что бы кружковцам объяснить потом
Историю распятия Матфея.
Прищурив в потолок горящий глаз,
Распутин говорил: « Да глупость это.
На самом деле не волнует нас
Предательство Иссы из Назарета.
Он получил свои семнадцать су
И далее, прожив две трети века,
Имел три лавки, ковырял в носу,
И умер благородным человеком.
Но у церковных не хватает сил
Признать, что все догматы власти ради…»
Внук дворника, Иосиф Джугашвил
Старательно записывал в тетради.
Задумчиво курила Женя Санд –
Работница второй мануфактуры.
Разглядывал сквозь окна палисад
Потомственный лекальщик Троекуров.
Хозяин дома, молодой амбал
Проворно хлопотал у самовара.
Листала замусоленный журнал
Его жена Волконская Варвара.
«Да это государство точно хлев»Сказал и покосился воровато
Худой студент по прозвищу Азеф,
В миру же просто Алексей Зубатов.
Помедлив, расставались у ворот,
Ну а напротив, у лабаза, справа,
Филёр Гриневский кушал бутерброд…
Сегодня в параллельности облава….
8.
Оркестр играл фальшиво "Марсельезу"
А лучше бы сыграли "Дивный Сон".
Дремал в пустой пролетке у подъезда
Седой лакей грузин Виссарион.
Парк Фонтенбло оделся по погоде,
Заполнив воздух запахом цветов.
Сегодня день рождения Володи.
Они договорились в пять часов.
Уже почти без четерти и Фанни
Оглядываясь, комкала платок.
Горел, в согретом пальцами стакане,
На дне закатом земляничный сок.
Напротив, развернув свою газету,
Конторщик Берг внимательно читал
О том что в доме КОрсакова,в среду,
На Разгуляе будет карнавал,
О том,что в моду вновь вошли кальяны,
И то,что на помолвку в ресторан
Вас ждут ротмистр охранки В.Ульянов
И баронесса Фанни фон Каплан.
В пять двадцать пять, поправив вуалетку,
Она решила, что пора домой.
Через неделю здесь начнется лето,
А нынче в параллельности покой.
9
Притулился хуторок
У лесной опушки.
Две коровки, петушок,
Курочки пеструшки.
Бабка старая с клюкой,
Да вдовица дочка,
Да пацан, смешной такой,
Четырех годочков.
Ах, как брызнуло с небес
Каменным потоком.
В сей же час дремучий лес
Врозь помчался скоком.
Заплясали валуны,
Загудели ветры.
Не беды и не войны.
Говорят – комета,
Или там метеорит…
Мне ж какого ляда…
До сих пор рука болит.
Жиром смазать надо.
Руку я себе ожог
Помогая нашим.
Бабку вытащили в срок
Молодицу так же.
Не успели лишь мальца.
Задохнулся , чаю…
Дотянули до крыльца,
Но не откачали.
На кресте Иван-кузнец
Сделал надпись грубо.
«Здесь покоится малец
Арик Шикельгрубер».
Шли невесело домой
С дальнего погоста.
В параллельности такой
Жить совсем непросто…
10.
К паштету было белое вино.
Она грустила, комкая салфетку,
И размышляла, что всему виной
Случайная наивная нимфетка.
О том, что надо повидаться с ним,
А может просто написать записку.
Внизу шумел толпой Ершалаим
Вскипая у дверей базарным визгом.
Муж молвил: "Дорогая, ты больна?"
И посмотрел в тарелку равнодушно.
"Все хорошо,- ответила онаСегодня пыльно и немного душно".
Излишне резким взмахом головы
Откинула к виску подальше прядку...
Опять я не о том... увы, увы....
Ну, так и быть. Давайте по порядку.
Они встречались ровно восемь дней
В квартире командира эскадрона.
Он был влюблен,писал стихи о ней,
И их читал немного монотонно.
А после целовал и раздевал,
И подводил, полуобняв, к дивану.
Шнурки корсета путались,диван
Пружинами наяривал осанну.
А в декабре, почти под рождество,
Он встретил дочь оценщика Эфенди,Наивное смешное существо
С раскосыми глазами цвета меди.
И сразу же возлюбленный забыл
О клятвах, и прогулках под луною.
Он был поручик роты кирасир,
Она женой посланника Де Гойи.
Сегодня за обеденным столом,
Борясь с тупым желанием напиться,
Она упорно думала о нем,
Еще о том, что ей давно за тридцать.
Муж, равнодушно глядя в потолок,
Казалось, говорил совсем не с нею.
"Ах как забавен лейб-поручик Блок.
Стесняется все время и бледнеет.
И даже дал мне кличку - Коммандор,
Но я не против, это даже мило..."
Ах Донна Анна, с этих самых пор
Вы можете сказать: "Как я любила",
Но не читайте больше грустных строк
Трагедий Александра фон Петрова.
Пусть в памяти прибудет Саша Блок,
Как сон жены посланника Кордовы.
Муж улыбнулся и отвел глаза.
Она взглянула за окно тоскливо.
С востока надвигается гроза...
Сегодня , в паралельности дождливо...
11.
"Я вернусь к тебе через неделю
И не потому, что так хочу.
Просто вместе было веселее.
Просто вместе было - по плечу.
Возвращусь в гостинницу обратно,
Но не извинюсь уже за то,
Что тогда пролетке у театра
Я забыл подать тебе пальто.
Вроде бы банальная причина
Для начала каждодневных ссор.
Но я все равно еще мужчина,
Чтоб не говорили до сих пор.
Да я знаю.Пересуды, слухи,
Сплетни и издевки без конца.
Говорят, что вздорная старуха
Подцепила глупого мальца,
Что танцорка вовсе не работа,
А поэт - пропитая душа.
Именно поэтому в субботу
Я вернусь обратно не спеша.
Выпьем и забудем. Я уверен.
Не впервой, и не в последний раз.
Ведь потеря, лишь тогда потеря,
Если на земле не станет нас.
А пока что собирай пожитки.
Как там поживает наш вояж?
Кстати, заказал вчера визитки,
У меня знакомый метранпаж.
Надо расплатиться на неделе....
Денег хватит - двести занял я.
И теперь в твоем родном Марселе
Будем представляться, как семья,
А не как танцорка-босоножка,
И российский полунищий бард -
Как поэт Максимильян Волошин
И актриса госпожа Арманд.
Только бы пораньше были визы.
Я устал от этих холодов..."
Нынче в параллельности капризы.
Хмурый вечер. Ровно семь часов.
12.
"Нет повести печальнее на свете",
Но мне, порою, кажется что есть.
Исполнилось Джульетте Капулетти
Сегодня утром ровно сорок шесть.
Две девочки Мария и Агнесса,
Приличный дом, красивый и большой,
Традиционно, по субботам - к мессе
И волоски над сморщенной губой,
Из под чепца торчат седые прядки.
Хороший муж, уют и чистота.
Мигрени и сердечные припадки.
И в отрешенном взгляде пустота.
Ничто не отвращает так от смерти,
Как будничность текущих мимо дней.
"Нет повести печальнее на свете" Есть повести банальней и грустней.
13.
Наглецы не имут срама.
И, сомнения поправ,
Приглашал на танец даму
Знаменитый костоправ.
Сам чернявый, но не очень.
Фрак и кремовый жилет.
И в кармашке, на цепочке,
Позолоченный брегет.
Напомаженная челка,
Романтический загар,
Ровным клином эспаньолка Право, истинный корсар.
Он учился в Гетельберге.
Он умен не по годам.
И теперь на невском бреге
На балу смущает дам.
Полночь. Люстра оплывает,
Ветерком струится вальс.
"Ах, позвольте, дорогая,
Пригласить на танец вас?"
Положительный мужчина.
Кружит голову мотив.
Кавалер танцует чинно,
Правой нежно обхватив.
"Ах, позвольте мне признаться,
Я давно смотрю на вас.
Ну зачем же так стесняться?
Я не фат, не ловелас....."
Разъежались после бала.
И в карете, в темноте,
Дама свято обещала
Костоправу тет-а-тет.
Завершает утро игры.
Параллельность. Гладь, да тишь.
Спит "корсар" - мошенник Гликберг,
По прозванию "Черныш."
14.
«Мир разделен по уровню плеча»
На рудимент и стойкость атавизма».
Так думал, усмехаясь невзначай,
Апологет Марксизма-Дуализма.
Создатель социальных величин,
И проповедник сохраненья девства,
Он обожал хорошеньких мужчин,
Но отрицал возможность ню-эстетства.
Курчавый ангел, демон и вахлак
И критик «молодой литературы»,
Он взятки брал щенками просто так,
Что б поддержать традиции культуры.
Любил мадеру и Российский Гимн,
Рассказывал серьезно анекдоты,
А те, что дискутировали с ним,
Лишались, в лучшем случае, работы.
И вот сейчас в салоне у Арно Секретаря правительства Компроса Он, наливая белое вино,
Соотносил реальность и доносы.
Под пальмой перекидывались в вист.
Профессор Ивнев проиграл немало.
Сдавал Каменский, старый карьерист,
Министр социальных идеалов.
По образу жеманных англичан
Глотали стойко самогон с сиропом.
У бара внук Аниты фон Каплан
Беседовал с подругой Риббентропа.
Министр счастья, младший Корбюзье,
Скучал с бокалом бренди за колонной
На всех давно заведены досье.
Для всех давно придуманы законы.
Ведь параллельность, это тоже жизнь,
И он сегодня в ней один их первых Сергей Есенин, бывший модернист,
Координатор Трибунала Веры.
Банальная история
1.
Карина писала картины.
Карина сходила с ума.
Карина хотела мужчину,
Хотя быть могла им сама.
Она продавала работы
В лавчонках бульвара Распай.
А вечером, и по субботам
Встречалась с Жерменой Нерваль.
Они проводили в постели
Обычных своих полчаса,
Потом одевались и ели Два кофе, омлет, колбаса.
Жермене конечно претила
Такая простая еда.
Карина писала картины,
Жермена сходила с ума.
Раз в месяц, обычно в субботу,
Они выбирались в Лион,
Где отчим Карины у порта
Держал антикварный салон.
И там, в темноте магазина,
Они предавались любви,
Играя всю ночь в герцогиню
И графа Шарло де Муи.
А утром в холодной машине,
Летя по второй полосе,
Карина мечтала о сыне,
Жермена стонала во сне.
Меня познакомили с ними
На выставке Жана Коро.
"Я рада" - сказала Карина
Жермена смотрла в окно.
Потом говорили и пили
В квартире Карин до утра.
С Жерменой мы после прожили
Почти до конца октября.
Но что-то мешало все время,
Какая то боль или страх.
Метались прозрачные тени
В задумчивых серых зрачках.
Расстались мы быстро и мило,
Без ссор и особых причин.
"Мне плохо" - она говорила.
"Забудется" - я говорил.
Забылось в потоке рутины,
И незачем было опять...
Карина писала картины,
А я не умел рисовать.
2.
Карина отложила карандаш,
И прикурила сморщенный окурок.
За окнами топорщился Пассаж.
В постели томно нежилась Лаура.
Она не дура, хоть и хороша.
Гибка, бисексуальна и развратна.
Ну а душа? Причем же здесь душа?
Не важно. А точнее - не понятно.
Гудит похмельной болью голова.
Сквозит из окон по ногам ознобом.
Вчера Жермена позвонила в два.
Была немного взвинчена. И снова
Привычно говорили ни о чем,
Злословили обыденно и мило.
Она встречалась с лечащим врачом
Похожим на больного крокодила...
Бой-френд не понимает... Ну и пусть...
Мужчины, от природы, туповаты...
И вдруг она сказала:" Я вернусь?
Что будет, если я вернусь обратно?"
Я промолчала. Да и был ли прок
В попытке очевидного ответа?
Ох боже мой, как дергает висок
И пальцы обжигает сигарета..
И пепел,осыпаясь на палас
Похож на лилипутскую комету.
И время, ненавязчиво за нас
Меняет продолжение сюжета.
3.
Мне не нравится слово "прощение".
Пусть уж лучше будет "прощание".
По квартире, во тьме рассеянной,
Бродят ангелы одичания.
Мы когда-то творили глупости.
И эстетские несуразности.
Ты меня обвиняла в тупости.
Я тебя обвинял в развратности.
А потом, до утра, отчаянно,
Мы мирились, сминая простыни.
Бродят ангелы одичания
По квартире под шорох осени,
Все прекрасно. Пройдет со временем.
Все подбито и подытожено.
Если б ты смогла забеременеть,
Может мы бы тогда продолжили.
4.
Жермена любила Гогена,
А так же икру и постель.
Могла говорить откровенно
Касаясь интимных частей.
Могла улыбнуться лукаво,
И тут же заплакать навзрыд.
Ей нравились отблески славы
От тех, кто сейчас знаменит.
Она одевалась неброско.
Была угловатой на вид.
И напоминала подростка
Который немного косит.
Пыталась шутить, но неловко,
Пыталась сниматься, но зря.
О ней говорили - плутовка,
А так же - стервозная дрянь.
Привычная жизнь откровенно
Давно превратилась в театр.
Жермена любила Гогена,
А также весну и Монмартр.
И вот на перроне вокзала,
Пиная тяжелый багаж,
Невольно она вспоминала
Квартиру с окном на Пассаж,
Прозрачные ночи Лиона,
Старинную мебель в чехлах
И шепот до боли влюбленный,
А после надрывное "Ах..."
Прошло, и не будет, пожалуй,
С другими ни после ни до.
Сегодня она уезжала
В 14.20 в Бордо
На поиски нового счастья,
Удобной судьбы и угла...
Все кончилось здесь в одночасье,
Поскольку она понесла.
Эпилог
Ну вот и завершается сюжет.
Герои разбрелись куда попало.
Лаура часто делает минет
В борделе у лионского вокзала.
Осталось где-то около двух лет,
И все труды окупятся сторицей.
Она закончит университет
И будет архитектором в столице.
Карина ненавидит белый свет,
Поскольку ее бывшая, Милена,
Была четыре года на игле,
А соскочить сумела только в Сену.
Она теперь не создает картин,
А помогает отчиму в салоне.
Бой-френд Жермены, до сих пор один.
Влюблен в Карин. Живет сейчас в Лионе.
Жермена, утверждают, родила,
Но мальчик умер через год от гриппа.
Она вдова, богата и умна,
И пишет биографию Эдипа.
Все разбежались. Догорел камин,
За окнами устало шепчет море..
И только автор, хмурый господин
Болеет от придуманных историй.
История, рассказанная на ночь
обычно принимает форму притчи.
В ней есть добро и зло, любовь и жалость,
а так же очень глупые злодейки.
В ней королева любит свинопаса,
или пастушка в платье от Кардена
Танцует при свечах в старинном зале
под музыку Россини и Рамо.
Там так легко.
Предательство историй
в том, что они затрагивают душу.
Ты начинаешь глупо верить в сказку,
надеясь что вот-вот произойдет.
Но королева бросит свинопаса,
влюбившись в респектабельного принца,
А бывшие злодеи и злодейки
под ручку профланируют в кино.
Они во тьме там будут целоваться,
касаясь нежно пальцами затылка,
И билетерша - бывшая пастушка,
с суровым видом поглядит на них.
Рамо давно уснул у клавесина.
Россини развязал шнурки корсета.
История, рассказанная на ночь
привычно прячет скуку между век.
1.
Княгине с утра захотелось немного "Мартини".
И вяло встряхнув опустевшую пачку "Житана",
Она с сожаленьем взглянула на сеточку синих
Прожилок под кожей, царапину на безымянном.
Потом потянулась, дошла до окна, закурила,
Отбив на стекле маникюром подобие гаммы,
Сквозь зубы сказала:"Как весело, боже, как мило..."
И ткнула окурком, как пулей в скрещение рамы.
Рассвет поднимался осколком нездешнего света,
Озвучивал шепотом мутные тусклые краски,
Кофейник урчал, шелестела от ветра газета,
На смятой постели чернела забытая маска.
2.
Забыть с утра....Под вечер вспомнить.....
И, отряхнув росу с руки,
Ворваться в анфиладу комнат
Где вольно бродят сквозняки.
Где серебристый колокольчик
Трезвонит болью у виска,
Где даже "Маленький Креольчик"
Звучит как песня ямщика.
Но пальцы помнят сруб колодца,
Слегка помятое ведро....
Ах, эта глупость благородства
Всегда ведущая на дно.
И вновь, самой себе не веря,
Бежать, подталкивая страх.
И оказаться перед дверью
И, распахнуть ее в слезах.
А там все так же, как и было.
Невольно повторяя жест,
Ты скажешь тихо: "Ах, как мило..."
И пальцем ткнешь в оконый крест.
И мир вокруг начнет меняться.
И время обратится вспять.
Как просто было расставаться...
Как больно стало вспоминать....
*
"Вы помните, как это было давно?"
Прокисло вино, перекисло вино,
И ветер давно не колотит в окно
Слезой океанского бриза.
А там, органично входя в интерьер,
В малиновом сумраке пыльных портьер,
Ваш грустный глашатай, ваш верный "Флобер"
Читает чужие репризы.
Но, сквозь отрицанье промчавшихся лет,
Оборванным звукам вдогонку, вослед,
Опять вы танцуете свой менуэт,
На летней веранде у пляжа.
И здесь невозможно сослаться на лесть,
На глупый сюжет, и на барскую спесь.
Ведь он был до нас, он давно уже есть.
А все остальное, не важно.....
**
"Хочу успеть напиться Ваших щёк" ,
Но не хвататает "р", белил, Харбина,
Судьбы, перерастающей в судьбину,
И балерины....Что же там еще?
Две доченьки, "пгемилый" конферанс,
Излом костлявых рук и лицедейство,
Последний взгляд на шпиль Адмиралтейства,
"Чужие города и "пес ДуглАс".
И вечно в зале очень много лиц
Ушедших так давно и так печально....
"Все равно, где бы мы не причалили,
Не поднять нам усталых ресниц"...
Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж...
И.Северянин
Вы когда-то звались Виолеттой, а теперь будет проще - Виола.
Неприлично заносчивой даме столь фривольное имя носить.
Вы катались у моря в карете, отдаваясь мальчишке-портному,
Что бы он представлял себе тело, на которое надобно шить.
Ах, прогулки у края прилива. Как же время течет незаметно,
Но, в итоге, пора возвращаться в опостылевший темный
дворец,
Коротая часы у камина, подставляя по средам ключицу
Под лобзанья юнца- ювелира, под холодные пальцы его.
Симпатичен был юный башмачник, он вам медленно гладил
лодыжки,
А чулочник был толст и опрятен, но уж очень натужно дышал.
Только шляпник завидовал многим. Это было у скучного моря,
Где вносила свои габариты Виолетта, кряхтя, в экипаж.
Вы родились в спокойной Британии.
Холодны. Протестантка по вере.
Но расписаны кружевом тайны
На мантилье времен Алигьери.
Вам оставила бабушка это
А еще два кольца и заколку,
Умирая удушливым летом
В своем домике возле Норфолка.
Вы в то время влюбились в испанца,
Что сжигал вас неистовым взглядом.
Но не более. Только на танцы.
Ну...еще полбокала "Бакарди".
Но сейчас, у безликой девченки,
Что стоит перед вскрытой посылкой,
Под растрепанной жиденькой челкой
Полыхнули глаза Карменситы.
Что же будет, как только фламенко
Вас захватит мелодией страсти?
Вам оставила бабушка это
На удачу, на память, на счастье.
В этом нету особенной тайны.
Эмигранты сегодня не внове.
Вы родились в спокойной Британии,
А когда-то вы жили в Кордове.
Не святая, не грешница - просто аспект бытия
Привносящий сумбур в бледно-серые зимние будни.
Что же будет тебе, по прошествии этого дня?
Несомненно одно - что-то очень паскудное будет.
Не убудет.
Сопи облегченно в плечо,
Что подставит тебе волоокий поклонник Ронсара.
Нужно что-то еще... обязательно что-то еще,
Кроме стирки, работы, посуды, детей, пеньюара.
Этим были стихи - не вино, не наряды, не бог,
Не ушедший супруг, не любовник с душою вампира.
И квартира сужалась до уровня вычурных строк,
Становясь кораблем, а не тусклой, промозглой квартирой.
И плыла над домами уютным теплом ночника,
И века оседали словами на узкие плечи,
И парила над миром движением ритма рука
Продолжая напевность не свойственной ранее речи
Но расставлены месяцы, как верстовые столбы.
Сколько раз по пути нас поймут, ну а чаще - осудят?
Что-то будет тебе по прошествии этой судьбы?
Несомненно одно - что-то очень паскудное будет.
Тане
Филологиня, берегиня.
Нелепый контур узких плеч.
Немного пушкинское имя,
Немного вычурная речь,
Сумбур знакомых прежде строчек,
Рука, дрожащая слегка,
В глазах застыла влажность ночи
И русый локон у виска...
Простой набросок между делом,
Небрежный взмах карандаша.
Но сквозь штриховку так несмело
Саднит разбитая душа.
Он быстро учился, но только всегда не тому.
Ему поверяли сердечные тайны девицы.
Их лица он помнил, но только размытые лица,
А тайны забыл, ибо тайны ему ни к чему.
Он верил, что святость - есть свойство отдельной души
Живущей в отдельной, а не в коммунальной квартире.
Что в мире все просто, что все относительно в мире,
А значит, не надо пытаться куда то спешить.
Он мог целый день размышлять над отдельной строкой
Не пил, но курил и мечтал обязательно бросить.
Зимою ждал лета, а летом предчувствовал осень,
И раннюю проседь подкрашивал изредка хной.
Иной бы запил, ну а этот встречался с Гюго,
Беседовал с Мастером, спорил в ночи с Ювеналом...
В тот сумрачный полдень, когда его просто не стало,
Мир двинулся вспять, но, увы, не заметил того.
Он не был голубым, скорей – сиреневым
С крутой борцовской линией плеча.
Ну а поскольку походил на Ленина –
Играл в театре роли Ильича.
В те времена кто только не садился
За шпионаж, растрату и разврат.
И он без промедления женился.
И, априори, стал не виноват.
Чеширский кот с повадками актера,
Выщипыватель реденьких седин.
Он называл супругу "Терпсихора",
А если злился, то тогда "Надин".
Ходил по дому в туфлях и халате,
И что бы все услышали вокруг,
Включал погромче музыку Скарлатти,
И на пол тона ниже - Миша Круг.
Он посещал сомнительные бары.
Умел удачно вставить в разговор
Цитаты из Шекспира и Ронсара
И сексуально посмотреть в упор.
Любил блины, но называл их "гренки".
Пил редко. Исключительно вино.
Дублировал мультфильмы на «Довженко»
Писал портрет Полины Виардо.
Порою забывался. Виновато
Цедил сквозь зубы "Ёкарный бабай".
Он выдал дочь за сына дипломата,
Но, правда, неудачно и в Китай.
В начале 90-х разошелся.
В дурном запале сунулся во власть.
Был кандидатом, мэром, режиссером.
Наверстывал упущенное всласть.
Сейчас же, после третьего инсульта,
Глядит в окно, трясется и шипит.
Мигает светофор, клубится утро.
Он был провинциально знаменит…
Скверик
эпизод первый
МахабхарАтно...АвестИчно...
Сплошное па-де-де Гасконь.....
Сегодня что-то архаично
Слова ложатся на ладонь,
И, продолжая область звука,
Спешат из смысловой канвы.
Всему виной, пожалуй скука,
Или бессонница, увы.
Хотя...Какая там усталость Привычный день, привычный бег.
Приличный, и еще не старый,
Но ординарный человек,
Поправив скошенную маску,
Присев на лавочку в теньке,
Прищуром строит солнцу глазки
Катая вкус на языке.
В руке дымится сигарета
Воняет плесенью табак.
Он съест черешню из пакета
И вытрет пальцы о пиджак,
А после, слогом непривычным,
Произнесет, пуская дым,
Два слова о сугубо личном
И прилагательное к ним.
эпизод второй
Ах ты время , времечко Памятью по темечку.
Если бы не немочи,
Если б не хужей, -
Я бы с этой лавочки
Прямиком до Клавочки.
Мол, заждалась, лапочка...
Не к кому уже...
Ах ты время, времечко, Солнышком по темечку
Можно лузгать семечки,
Или песню петь,
Сквозь дневное крошево
Вспоминать хорошее,
Бормотать раешное,
А иначе - смерть.
эпизод третий
Читал Софокла и Гонкуров.
Хотел уехать, но не смог.
120 в месяц и халтура.
И три тетрадки глупых строк.
Служил. Почти не издавался.
Женился поздно, на немой.
А в 45 один остался,
И потому ушел в запой.
Но выжил. Лучше не бывает.
Не пишет. Плохо спит. Не пьет.
А по субботам он играет,
И скоро дамку проведет.
Учился. Никого не слушал.
В аспирантуру не пошел.
Уехал с партией на Кушку,
Там было очень хорошо.
Вернулся в 79-м.
Женился поздно. Много пил.
Занялся антиквариатом.
Сел. Разошелся. Оттрубил.
Щетина. Мятая рубашка.
В стакане рядышком "Агдам".
Он часто здесь играет в шашки
В субботу и по вечерам.
Читал Блаватскую и Сартра.
Аспирантуру оттрубил.
Был литератором когда-то.
Умен. Приспособляем. Мил.
Три книги. 200 публикаций.
Награда. Радостная мать.
"Москвич - 412".
Лечился. Но запил опять.
Редактор. Нудная работа.
Портвейн. Последняя жена.
Он наблюдает по субботам
За игроками из окна.
Темнеет поздно. Солнце село.
День убывает на закат.
Все хорошо.Такое дело.
Никто ни в чем не виноват.
эпизод четвертый
Песенки о песке
Шорохом по руке.
Ветер пылит наплывом
марева вдалеке.
Жарко. Чуть-чуть парит.
Дэнди с утра небрит.
И от него, пожалуй,
даже слегка разит.
Пива большой глоток.
Он ведь в душе игрок.
Но рисковать чревато
если не одинок
И потому, жена,
Ласкова и нежна,
бдит полусонным оком Только бы не вина.
Так и проходит день.
Лень порождает лень.
Справа, из-под навеса
вяло плетется тень.
Стекла скрывают взгляд.
Ёрзает тощий зад.
Зноем гудит дорога
Прямо до царских врат.
Post Scriptum
У нищих духом тоже есть душа,
Где не спеша, на семь замков закрыта,
Живет смешная сущность малыша,
Не знающего даже алфавита.
У каждого есть право быть собой Пустым листом, иль выщелком гранита,
Или могильной мраморной плитой
На рубеже сознания и быта.
Отметился в Неметчине,
Проехал Белоруссию,
Израилем помеченный
Презрительным "ми руссия".
В Нью-Йорке пил "Смирновскую",
Глотал "Мартини" в Питере,
И торговал обносками,
И "добивал" стремительно.
Считал себя художником,
Считал себя писателем
С повадками острожника
И лексиконом матерным.
Носил нун-чаки в сумочке,
Тряс волосами пегими,
И мог часами умничать
Перевирая Гегеля.
Произносил пророчества,
Как-будто в надзидание.
И верил в одиночество,
И обожал компании.
Осел на год у матери,
Она и успокоилась.
Он "съехал" окончательно
Работая в покойницкой.
Простая философия,
И жизнь, в итоге, мерзкая..
Отмечен в "Склифосовского"
Замечен возле "Сербского".
Расскажи мне историю о Фердинандо Кортесе.
Абсолютно неважно, что имя тебе незнакомо.
Пусть в ней будет любовь к неизвестной в веках поэтессе,
Что своей красотою сражала заносчивых донов.
Пусть в истории этой дуэли сменяют погони.
И наемный убийца униженно просит: «Не надо…».
Пусть движенье навстречу зависит от прихоти донны,
Что случайно коснулась роброном ноги Фердинандо.
Что сказала ему: « Ты обязан вернуться героем.
Корабли отплывают. Я буду стоять у причала…»
Ведь начало истории – это, по сути, простое
Умножение фактов на сумму грядущих печалей.
Пусть он любит ее, пусть простится, сгорая от страсти,
Пусть он ей обещает богатство и райские кущи.
Расскажи мне историю, в коей желание счастья
Пробуждает гордыню, а также звериную сущность.
По тропинке в пелеринке,
В легком платье цвета беж
Мчится юная курсистка
На свидание к дантисту.
Вечер темен. Ветер свеж.
Тридцать два ему намедни.
Спит супруга. Сын -наследник
Ест баранку на крыльце
И не знает об отце....
Романтичные свиданья Опазданья, ожиданья.
Постоят, сплетая пальцы.
Разойдутся кто куда.
И не будет пошлой драмы,
Ибо он красивый самый,
Ибо он галантный самый,
Ибо чувство навсегда.
Хоть девчонка, но дворянка....
Лестно.
Дальняя тальянка
Разрывает тишину.
И кричит извозчик: "Ннну...."
Все девичьи увлеченья
Вдруг кончаются в мгновение,
И заносчивая дама
Не желает больше вас
Ждет ее Париж, наряды,
Молодой политик рядом,
А его арест и ссылка
Под далекий Красноярск
Время длится, время скачет
От удачи до удачи.
Можно было и иначе,
Но судьба плетет узор.
Как же жил ты, человече,
Коль в 17-ом, при встрече,
Только криво усмехнулся
Исполняя приговор?
А теперь вступает хор.
хор:
Мы наш, мы великий построим
На белых холеных костях.
Мы гордо поднимем с тобою
Большой окровавленный стяг.
И ветры новейших историй
Умчат ощущенье вины.
Мы наш, мы свободный построим
У белой щербатой стены.
Спите, милые, на шкурках россомаховых.
Он погибнет в Красноярске через год.
Она выбросит в пучину мертвый плод,
Станет первой сан-францисскою монахиней.
А.Вознесенский. "Авось"
Донна Мария дела Консепсьон Марселла Аргуэльо
после основания в 1851 году конвента (монастыря)
Св. Доминика приняла монашеский сан под именем
Мария Доминга.
историческая справка
Черные четки на правой руке у Кончиты.
Влажное небо сливается с гладью залива.
Время не важно, поскольку оно терпеливо.
Время отважно, поскольку бывает забыто.
Время на лоб наплывает полуденной тенью.
Знать и не верить похоже на грустное чудо.
Он не пришел. Он теперь не вернется оттуда,
Где нас с тобой обязательно ждут с нетерпеньем.
Только когда? Все различие в истинных сроках.
Дряблая кожа, совсем голова поседела.
Тело стареет и запах жасмина от тела
Напоминает прогулку по сельской пустынной дороге.
Что остается? Туманная память о страсти,
И перед сном, забывая дневные заботы,
Тихо мечтать, что он жив, что он любит кого-то,
Прочно осев в неизвестной тебе ипостаси.
Хочется верить. Пролистана старая книга.
Ветер с залива играет листвою на ветках.
Сидя на лавочке возле ограды конвента
Щурится вдаль синьорита Мария Доминга.
Пепельница полная окурков.
Мутный свет колышется в окне.
Полу литератор – полу урка
Находил действительность в вине.
И хмельной улыбкой раздражая,
Изводил настойчивостью дам,
Но ему невольно подражали,
Отдавая должное стихам
Кофе запивая самогоном,
И ломая плавленый сырок
Он читал с прононсом приблатненным
Сочиненный тут же монолог.
От него остались только строки –
Ни семьи, ни дома, ни судьбы,
Ни попыток вырваться в пророки
На плечах дешевой голытьбы,
Ни вины, ни пьяных славословий…
Он ушел и мы за ним вослед.
Человек из странного сословья
О котором говорят: «Поэт».
Эдгар По
Неровное дыхание, порхание, мираж...
Трясет, скрипит, качается разбитый экипаж.
Разрезанная книжица. Дорожная тоска.
Лоснятся ворот вытертый и локти сюртука.
Подстриженные усики. Сплошные сквозняки.
В любом передвиженнии есть время для тоски.
И кутается изредко в богатый габардин
Сосед по путешествию - приличный господин.
Осталась сзади именем расстраченная жизнь,
Утраченная молодость, а значит не дрожи,
Не дорожи, не жалуйся, не принимай всерьез
Все то, что нам из жалости забыть не привелось,
Не уходи от милости желающих добра,
От квакерской сонливости и здравого ума.
Но он молчит, не слушает, и смотрит на холмы
Подернутые инеем в преддверии зимы.
Из горла вырывается не слог, а только пар.
Сосед достал из нессера коробочку сигар.
Сейчас он попытается затеять разговор.
Ах, как скучна осенняя дорога в Балтимор.
Она идет в грохочущий прибой.
Переплетаясь, бьются за спиной
Осколки солнца в мареве бетона.
Прилив урчит немного монотонно,
И мыльной пеной убегает вспять,
Что бы потом наброситься опять.
Лихой кавказец смотрит из окна,
Как движется по берегу она,
И взгляд невольно опускает ниже.
Крадется тень по черной плоской крыше,
И на веранде сонного кафе
Сидит старик с бокалом «Nescafe».
Он путает людей и времена,
На скатерти читая имена
Оставленные в виде мелких пятен.
Хозяину он чем-то неприятен Лощеный Вид и ломаный акцент,
Но в этот час других клиентов нет.
Старик глотает приторную тьму
Брезгливо морщась. Кажется ему
Известны все коллизии сюжета.
Случайный луч, коснувшийся манжета,
Вдруг замирает искрой золотой
На запонке с собачьей головой.
Она идет в грохочущий прибой…
Мой папа любил авокадо.
Они вместе с дедом садились
За столик на душной веранде
И резали тонко лимон,
И клали по дольке лимона
На бледно зеленую мякоть,
И ждали четыре минуты,
Что б соком наполнился он.
И время тянулось неспешно,
И время тянулось лениво.
Пылило по улице лето.
Хронометр тикал в руке
Он был золотым, довоенным,
С массивным стеклом и цепочкой
И желтые звенья, как память,
Цеплялись похожестью дней.
Затем, мельхиоровой ложкой
(Одной на двоих управлялись)
Они, как совковой лопатой,
Вгрызались в зеленую твердь.
А после блаженно курили,
Лениво болтая о чем-то,
И слушали как Ободзинский
По радио просит: «Поверь».
Мой папа любил авокадо,
И дедушка тоже не против….
Какая смешная картинка,
Что нынче случилось со мной?
Мой папа любил авокадо
Когда бы нас раньше не бросил.
И дедушка тоже любил бы,
Когда б не погиб под Москвой.
Осенний день, двухцветный парадиз.
"Ах, Мистегрис, - сказала дама в белом Я с детства обожаю тихий риск
В уютном будуаре, телом к телу".
Закат вспотел нечаянным дождем,
За окоем перетекали грозы,
И черный всадник под ее окном
Не изменял монументальной позы.
"Ах, mon ami, - промолвил старый фат,
А ныне камергер и соглядатай Ведь ваш супруг ни в чем не виноват,
Здесь, видимо, природа виновата.
Ну что с того, что толст и лысоват, Король, по рангу, часто неподвижен.
А дамы на прическу не глядят Они предпочитают много ниже…»
Холодный ветер зябким сквозняком
Стонал, как баньши* где-то в галерее,
А черный всадник за ее окном
В промокший плащ закутался плотнее.
«Увы, мой друг, я больше не юна,
И он мне изменяет, с кем попало.
Налейте же анжуйского вина,
И принесите шаль из будуара».
Старик поднялся и покинул зал,
А черный всадник вынул пистолеты.
Король вчера убийцу нанимал,
И камергер прекрасно знал об этом.....
Нелепая фантазия... Стихи....
Иллюзия забытого напева....
Реальны лишь сплошные сквозняки
И шахматы.
Король и королева.
Я забыл номер поезда.
Помню лишь расписание.
Путь - приблизительно.
Очень не точно - платформу.
Господи, да что же это за наказание Облекать себя в иную по сути форму.
Выходя из привычных рамок,
курить, торопясь "на дорогу",
по карманам шарить в надежде найти
телеграмму.
Выглядит очень нелепо.
Можно сказать убого.
Абсолютно не свойственно.
Хуже того - не желанно.
По пути до вокзала мешать с улыбкой соседки
отглагольные рифмы,
желание русского мата.
Из трамвая вырваться, как из вонючей клетки
С устойчивым ощущением,
что надо идти обратно.
А потом, в здании заплеванного вокзала
Наугад пробегать по табло недоуменным
взглядом.
Вспоминать лихорадочно, что же еще ты
сказала?
"Я буду проездом..."
"Встречай в семь пятнадцать..."
А надо?
А дальше,
облокотившись о поручни в переходе,
пытаясь вызвать в памяти образ хорошей знакомой,
думать о том, что по такой погоде
люди не выбираются неизвестно куда из дома.
И когда, в семь пятнадцать, в момент абсолютного
штиля,
На полупустой перрон редкие капли летели,
Я повернул обратно.
Видимо ты пошутила.
Четвертый раз за эту неделю...
Жилет, манишка, пиджачок кургузый,
В разбитых стеклах золотится свет.
Мессир, вы снова не попали в лузу,
А я учил вас восемь тысяч лет.
Колет потерт и шпага потемнела.
Такие вот причуды серебра.
Мессир, вы промахнулись мимо девы.
Сто двадцать пять уроков задарма.
А я бы мог преподавать в Сорбонне,
Меня ведь приглашали... век назад...
А помните ту девушку, на пони....
Пардон, мессир, конечно виноват...
Ни сват ни брат, а только тень из круга Задорный шут, угрюмый полубес...
Как часто от влияния прислуги
Зависит настроение небес...
Джаз на крыше. Шипение газа
В несмолкаемом шорохе шин.
Повторяя мотив парафраза
Лижет медный мундштук господин
Облаченный в мундир гренадера.
И, поправив подусник слегка,
Барабанщик с усердьем тапера
Крутит палочки возле виска.
Басовитой мелодией слэнга
Надрывает реальность тромбон.
Гершвин вниз улыбается с неба
Завернувшись в прозрачный хитон.
Бэсс на это взирает отважно,
Но из окон лишь тени видны.
Продолжается день с Патриарших.
Берлиоз надевает штаны.
Ах, девочка-припевочка – широкая душа,
Шагает по асфальтовой дорожке не спеша.
Походка горделивая, движеньем от бедра,
У местных воздыхателей проходит «на ура».
Ах, девочка-припевочка, холеным ноготком
Откидывает волосы и думает о том,
Что обещали вечером ей новый диск «Тату»
А ранее свидание в двенадцать на мосту.
Ах, девочка–припевочка - смешной Пигмалион,
Оранжевые туфельки, оранжевый шифон,
В глазах играют чертики, в фигуре спрятан бог.
Растрепанная челочка и восемь глупых строк.
Нежная, милая, добрая, славная,
Вот и закончилось время бесславное,
Вот и приходит эпоха известности
В местности «А», очарованной местности
Строго очерченной кругом приятелей Хилых пророков и иносказателей.
Время долгов, сигаретного марева.
Здесь ошибалась, но после исправила.
Там обещала, но в срок не исполнила.
И отражаются лица осколками
В строках наивно придуманной повести
Время признаний и поисков совести
И понимания самого главного Нежная, милая, добрая, славная.
Расставались, обнимались, обещала позвонить.
«Завтра в восемь возле сквера? Значит, так тому и быть.
Да. Я буду непременно. Нет. Я видел - текст «сырой».
Ровно в восемь возле сквера.»
Черт с тобой. И бог с тобой.
Мне кажется, Набоков был привит
От лексики библейского рефрена.
Но в подсознаньи нежилась Лилит,
В Лолиту превращаясь постепено.
А что сейчас? Сюжет забыт, избит,
Внесен в реестр изящного искусства.
Лолита превращается в Лилит
Познавшую предательство до чувства,
До искушенья, до горячих губ,
До пальцев, что касаются предплечья,
До сладкозвучных поднебесных труб
Карающих польстившихся на вечность.
И под стопами прошлое горит,
И снова нагоняет божья стая.
Лолита превращается в Лилит,
Но этого еще не понимает.
Не отражалось -время, точно, было,
Существовало в проседи зеркал.
Но фрейлина случайно уронила
Со столика наполненный бокал.
Брезгливо отряхнул рукав поручик,
В дверях заволновались повара.
Никто не знал, что это просто случай,
Со временем дешевая игра.
Вы скажете, - надуманные речи,
Ненужная, пустая болтовня.
Но Граф не смог, он опоздал на встречу,
И пуля пощадила короля.
И тот слуга, что так хотел гордиться,
Причастием к убийству графа N,
Не стал потом куратором столицы,
Душителем свобод и перемен.
Вы помните невинное начало Испуганная девушка, бокал?..
Реальность оседает за плечами
Глазами потревоженных зеркал
Распахиваясь в прошлое, как двери,
Вбирает, словно губка, каждый час.
Вы можете мне просто не поверить,
Но тот бокал задел крылом и вас...
Один кота хоронит,
Другой слюнит, разводит грязь
И сладострастно стонет...
Саша Черный
Показ моделей. Шоу. Дефиле.
Две лесбиянки делают пометки.
Бисексуал подмигивает мне,
Хотя, пожалуй, он другой расцветки.
Оффсеточно-нимфеточный парад
В банкетном зале клуба-ресторана.
За столиком напротив говорят
О мастерстве Булеза и Леграна.
Восмидесятилетняя "мамзель"
В волнении покусывает губку.
За окнами колышется метель
И модельерша кутается в шубку.
Администратор теребит парик,
Звучит в полтона бонус-трек" Savage".
Вальяжно к фотокамере приник
Лысеющий мужчина в макияже.
Так неужели больше сотни лет,
И это все, что мы создать сумели?
За представленьем следует банкет,
Потом - распределение постелей.
И кислый запах в доме по утру,
Бюстгальтер на паласе у дивана.
Как трудно режиссировать игру
Стареющему быстро бонвивану.
В провинции богемность бытия
Зависит от счетов и подработки.
Не удивляйтесь. Это же не я.
Мне просто очень захотелось водки...
Сентябрь. Достать чернил и плакать.
Писать об октябре навзрыд,
Предвосхищая грязь и слякоть.
Но начинает моросить,
И, облетая постепенно,
Деревья входят в резонанс
С осенним ветром и с осенней
Разбивкой строк, живущей в нас.
В тот час, когда ударит сверху
Шальной набат, а может гром,
Мы будем вместе на поверке,
Не рядом, но еще вдвоем,
Еще допьем хмельную горечь
Чуть желтоватых тубероз
И это будет возле моря,
И это будет не всерьез.
Потом, в заснеженном посаде,
Где вьюгой стелится беда,
Ты скажешь тихо: "Бога ради".
А я отвечу: "Никогда".
Ничто души не потревожит,
Не бросит в дрожь, не бросит в жар....
Нелепо. Глупо. Невозможно.
Аптека. Улица. Фонарь.
На уровне быта
По капле, по строчке, как взрезанный финкой лимон,
Выдавливать прошлое в первоапрельскую слякоть.
Ты слышишь, девчонка, не смей от бессилия плакать.
Ведь ты поэтесса. А слезы для них - "моветон".
Зубами скрипи, колоти обреченно посуду,
Сведенными пальцами винную пробку сорви.
Ведь самое страшное, что вдохновенье прибудет
Количеством образов сразу же после любви.
Все после, все позже. Когда отпылают пожары
И жаркий полет превратится в обычную жизнь.
Ведь ты поэтесса, а сущность поэта державна.
Так вот, соответствуй, и зла на других не держи.
Блажи, отрекайся... Сознанием день не измерить,
А только в подъезде услышать чужие шаги.
Ведь ты поэтесса, а избранным свойственно верить
И после, себя, за наличие веры корить.
Запить настоящее бромом приморского пляжа,
Забить настоящее фоном грядущей зари.
Тебе ли не знать, то, что склонность людей к эпатажу
Зависит от уровня опустошенья внутри.
Под солнцем задумчиво плавятся пляжные кресла.
Под тенью навеса рождается легкий сквозняк.
Девчонка, провидица, вздорная дрянь, поэтесса,
Расслабленно тянет из маленькой рюмки коньяк.
Вот так. Потихоньку. Под музыку прошлого века
Пройдут выходные и, может быть, вырвется стих.
На уровне быта мечта одного человека
Становится часто тяжелым ярмом для других.
Семья отобедает. Кто-то помоет посуду,
А кто-то, в запале, начнет городить ерунду.
На уровне быта любой монолог неподсуден,
Пока, постепенно, ни станет, похож на хулу.
В углу прорастает лианами буйная зелень,
Струится по стенам прообраз грядущей строки.
На уровне быта одно лишь присутствие лени
Всегда перевесит свои и чужие грехи.
На уровне быта забыто наличие страха.
Наивная речь обретает стальные края.
На уровне быта перо и простая бумага
Не выглядят больше как главный аспект бытия.
“Было время и были подвалы,
Было дело и цены снижали."
В.Высоцкий
"Было время, и были подвалы..."
Подсознательно рвется строка
На фраменты судьбы маргинала,
Обывателя и игрока.
И дробится услужливо память,
Возвращая гитарную дрожь.
И строку еще можно исправить,
Только смысл ее вряд ли поймешь.
И под дождь выходя спозаранку,
Вздернув резким рывком воротник,
Обрекаешь себя на изнанку
Скучной жизни, к которой привык.
И, от глупости тихо зверея,
Давишь в горле клокочущий смех,
Хрипловатой строфой лицедея
Продолжая скольжение вверх.
И зависнув у края Шамбаллы
Снова падаешь вниз не дыша.
"Было время и были подвалы",
Где ютилась когда-то душа.
У тетрадей в линейку есть грустное свойство Возвращать нас к началу простого сюжета
В коем летнее небо до одури ярко,
В коем жизнь беззаботна, поскольку у парок
Выходной приключился, и пауза эта
Порождает задумчивость и беспокойство.
Пролетая над прошлым счастливым подранком,
Успеваешь заметить размытые тени На стоянке автобуса два силуэта,
Пять минут до маршрутки, и пауза эта
Защищает в грядущем от скуки и лени,
От озноба дождя над весенней Таганкой.
Принимая в себя панораму полета
Восходящим потоком взмывая к закату,
Забываешь о сущем. И капельки света
Зависают в пространстве. И пауза эта
Позволяет увидеть дорогу обратно,
По которой уже приближается кто-то
Все не так как хотелось бы. Тело устало
От погони за малой стрелой циферблата.
Совокупность желаний и глупых советов
Заставляет подумать, и пауза эта
Лишь прелюдия выдоха - не результата.
И сюжет, непременно, вернется к началу
За которым последует мир обустройства,
И канва, продолжаясь, воздвигнет границы Станет ломанной линией, строчкой, багетом.
Ты на миг оглянешься, но пауза эта
Зачеркнет эпилог на последней странице.
У тетрадей в линейку есть странные свойства.
Не спорь со мной. Все споры будут зря,
Пока роняет свет на мостовую
Кривой фонарь. И возле фонаря
Какой-то парень девушку целует.
Не ты, не я.
Уже не, ты не я.
Им хорошо, наверное, вдвоем
Парить незримо над ночным кварталом.
Ты в детстве тоже изредка летала,
Пока не стал похож на водоем
Твой зыбкий сон, в котором одеяло,
Как лед, обратный путь перекрывало.
Немало дней прошло с тех самых пор,
Когда с тобой мы целовались тоже.
Но время шло, сужая кругозор
До уровня гостиной и прихожей.
И стал банален каждый разговор.
Привычный быт творил свою игру;
Гремел в кроватке детской погремушкой,
И оставлял на скомканной подушке
Не оттиск страсти - слезы и слюну.
И постепенно обольщались души
Желанием обидеть и разрушить.
Не спорь со мной. Все будет, так как есть
Мы здесь, сейчас, и выбор минимален
Невольно повторяя "Даждь нам днесь"*
Глядишь во двор из затемненной спальни
Как Саваоф из сумрачных небес.
И подступает подленькая злость,
И отвращенье к собственному дому,
Но личный страх перерастает в дрему.
Пока не пелось - до тех пор жилось.
Не спорь со мной. Все будет по-другому...
Но только "по-другому" не пришлось.....
Природа крылья вычеркнет в отместку
За признаки отсутствия стыда.
Юнна Мориц
Ни пороха, ни вороха, ни сил, ни тишины...
Сжимает день обьятия обещанной страны.
Где чуждость восприятия низводится на нет
Славянскою грамматикой на полосах газет.
Где посиделки вечером, и погляделки в рот
Уже воспринимаются, как личный дискомфорт.
Не весело, не песенно, ни бога, ни войны...
Сжимаются обьятия покинутой страны.
Мы там остались отзвуком, причиной странных снов,
Скандальной неизвестностью и честностью взахлеб.
Мы там еще присутствуем, как фото на стене,
Невольным обвинением в непризнанной вине.
Ни жалости, ни малости, ни капельки вины...
Распахнуты обьятия совсем другой страны,
Где постаревшим мальчикам и девочкам седым
С утра дремать на лавочке, смотреть на молодых,
И утешаться мыслями, что жизнь не так плоха,
И забывать о признаках присутствия стиха.
Двадцать капель разума
На стакан воды.
Далеко до праздника.
Ближе - до беды.
Ах ты боль сердечная,
Кругом голова.
И отрада вечная Бисером слова.
Надо выйти нАлюди,
Вывертом стопу,
Будто чёлн по наледи Проредить толпу.
Локти раскорячены,
Подбородок вверх,Мол и мы незрячие,
И плевать на всех.
Ведь слепцы убогие,
Калечный народ
Отсудили богову
Толику щедрот.
Им дано воистину,
Что другим потуг Золотую истину
Понимать на слух.
И перстами гнутыми,
Тыча в пустоту,
Чуять то, что внутренно,
А не на виду.
Двадцать капель разума
На стакан воды.
Скука безобразная,
Да табачный дым
Ограниченный выход. Всего на пятнадцать минут.
Постоять, подышать,помолчать, привалившись к забору.
Как же холодно тут, как промозгло и ветренно тут,
В интервале реальности между кафе и конторой.
Постою, посмотрю, подбородок упрятав в кашне,
Посчитаю прохожих, в уме им добавлю репризы.
Мазарини - в ермолке, под красным зонтом - Ля Шене
А пейсатый старик - камердинер у графа де Гиза.
И закрутится время, воронкой затянет в сюжет.
Я его прошепчу задыхаясь и зябко сутулясь.
Мир,который придуман, которого, в принципе нет,
Оживет на подмостках заляпанных слякотью улиц.
На пятнадцать минут. На пятнадцать коротких минут.
Первый раз за неделю и этого будет довольно.
Как промозгло и сыро, как холодно, ветренно тут,
Но актеры, не зная, уже подготовили роли...
В ночном саду под гроздью зреющего манго
Максимильян танцует то, что станет танго.
И Бродский
Когда-нибудь, под стройным кипарисом
В излучине стареющего Ганга,
Или в глухих дворах Валь-Параисо
Я сам с собой станцую это танго.
Ты обернешься, не поняв в чем дело,
Посмотришь вниз, на разноцветный город
И будет снег, как мальчик неумелый,
Рукой холодной проникать за ворот.
Не встретиться нам даже и в подлунной,
Не суждено судьбу переиначить.
Игра на струнных, есть игра на струнных,
Но только лишь игра, а не иначе.
Какая обреченная игра.
Баре на ре-минор.Et cetera*
Ничего не хочу. Ничего не желаю.
Как же скучно мне друг, как же скучно мне бес...
Поливают дожди и ветра обдувают
Белый домик у края небес.
В том дому собираются тени историй Полуфразой, намеком, желаньем игры.
Здесь герои рассказов мудры априори
Ну а все героини милы.
Море бьется о камни, и ветер, играя,
Непогодой стучится в окно.
Ты ведь тоже история. Слушай, родная,
Допивая любимый "Перно"...
история первая
Сегодня как то муторно в природе.
Грохочет слишком сильно океан.
Ну как тут одеваться по погоде –
Под вечер снег, с утра густой туман?
И рот зевотой постоянно сводит.
И скука,- целый день без перерыва.
Огонь в камине, тлеют угольки.
А может, утром броситься с обрыва?
Иль удавиться вечером с тоски?
В столице только шваль и дураки…
А впрочем, нет. Мне этого не надо,
Налью себе горячего вина
И прерванную вспомню серенаду,
И взгляд из притворенного окна,
И звяканье эфеса об ограду.
«Ты сумасшедший… Боже, как я рада»…
И поцелуй в дурманящей тиши...
Два шага вбок, назад, и эскапада*.
Чем развлекаться в эдакой глуши?
Молочница сегодня не спешит...
Изгнание – всегда несправедливо.
Опять глядеть в замшелый потолок
И наблюдать, как дни неторопливо
Переплетают траурный венок.
Да я поэт! Как произнес красиво!
Все. Наплевать. Я поутру – в столицу.
Там буду вновь влюблен, задирист, пьян,
А после можно снова удалиться
И обреченно слушать океан.
Однако вы счастливец, дон Гуан…
история вторая
Я расплескался в лужах сентября
Походкой увядающего гея,Он здесь живет на третьем этаже,И целый день, от сырости немея,
Перед окном гуляет в неглиже.
Я отразился тенью сентября
В зрачках усталой пухленькой кокотки,
Что третий час маячит на углу.
Подтягивая изредко колготки..
Мне кажется, зовут ее Лулу.
Я шелестел листвою сентября
Над головой зеленщика Марселя
Сидящего у лавки под зонтом,
Над девушкой с пакетом сельдерея,
Над спрятавшимся в ящиках котом.
Я отразился взглядом сентября
В окне своей прокуренной квартиры,Холодного и грязного жилья.
Усталые глаза, прищур Сатира
Познавшего соблазны бытия.
Я отразился небом сентября
Над головой осеннего Парижа,
Но не сумел в нем отыскать тебя.
И потому, царапаясь о крыши,
Спускаюсь вниз дождем, как можно тише,
Раксплескиваясь в лужах сентября.
история третья
«Апрель, твоя свирель сипит.
Пора найти мелодию построже.
«Алло? Да, я. Она? Пока что спит.
Будить не буду. Лишь себе дороже».
И отключив на время телефон,
Задернув штору, и усевшись в кресло,
Я сторожил твой беспокойный сон,
Покуда ты для мира не воскресла.
Воскресный день. Упрямые часы
Колотятся секундами в былое.
Я так хотел в твои прорваться сны,
И там остаться навсегда с тобою.
К немного влажным сомкнутым губам
Хотел прижаться легким поцелуем.
Ты слишком часто доверяешь снам,
Не зная, что я здесь тебя ревную
К подушке и к помятой простыне,
К зажатому в коленях одеялу,
Но ты спала, но ты жила во сне,
В котором ты меня не узнавала,
В котором совершала свой обряд,
Свой ряд забавных перевоплощений.
Клонился день дорогой на закат.
В углах сгущались призрачные тени…»
«Ну, как тебе»? Мой друг отводит взгляд
Дрожит листок, дымится сигарета…
«Она погибла ровно год назад
Не понимаю…Не могу об этом…»
P.S.
До дна.
Отражается небо в граненом стакане.
Весна
преломляется солнечным светом на гранях.
Вина Не признание, а осознание факта.
До дна.
А затем улыбнуться.
Вот так-то.....
Я сегодня боюсь телефонных звонков
шороха в трубке,
скрипа.
Я пытаюсь представить слова
которые мог бы сказать.
Ну ...типа..:
"Здравствуй. Ну как дела?.."и тишина,
поскольку нелепо
пытаться высказать то,
что сказать невозможно,
даже при помощи сленга.
С неба
рушится дождь.
Гроза подступает тревожно
ощущением булгаковского героя.
Нас было трое ты, телефон и я.
А теперь нас осталось двое.
Мы не друзья
со стареньким аппаратом
стоящим возле мы с ним соперники.
Кто-то успеет первым.
Конечно же он.
Я, безусловно, после,
К тому же у него, буквально, стальные нервы.
А если куда-нибудь я уеду
(на сутки, на месяц)
и ты наберешь мой номер,
он может сказать тебе все, что угодно
Что я лишился рассудка,
женился,
ушел в монастырь,
помер....
И ты поверишь бездушному аппарату,
Вычеркнешь номер и дальше продолжишь скольжение.
А может быть это правильно?
А может быть так и надо?
Чувство утраты, смешанное с раздражением.
И я, вернувшись, насилуя автоответчик,
буду пытаться услышать звуки знакомой речи.
Потом устану, накину пиджак на плечи.
Свет проступает медленно
Боль наступает резче.
Н-да....
Это наверное очень по-детски...
Гроза приближается, как предчувствие комы.
Загнанный в угол собой,
боюсь телефонных звонков,
шороха в трубке, треска...
И очень боюсь отлучаться надолго из дома.
Весело мигают огоньки.
То ли праздник, то ли просто чудо.
Тянет влажным холодом с реки,
Пахнет валерьянкой и простудой.
И без всяких видимых причин
Лица и дома - калейдоскопом.
Вот ты чистишь мятый апельсин,
Вот я пью простую, без сиропа,
А теперь нам ровно двадцать пять.
Осень за окном. Газон пожухлый.
Мы тогда учились обживать
Свой матрас на узкой, длинной кухне.
Личный полутемный кинозал,
Но картинка проступает блекло.
Странно. Так давно не вспоминал
Наледи на запотевших стеклах.
За окном топорщились снега,
Стыл народ, трезвонили трамваи.
Может быть я просто мешуга*,
Или слишком быстро забываю?
Но когда совсем не станет нас
Канет даже то, что спит под спудом.
Огоньки. Качает амбуланс**
Пахнет валерьянкой и простудой.
*мешуга (ивр.) сумашедший
**амбуланс - скорая помощь
Диван, стеллаж покрытый пылью, Обжитый рай, обжитый ад.
И за спиной твоей, как крылья,
Две тени черные стоят.
Привычно догорает вечер.
Глядит из-за спины вчера.
И мне оправдываться нечем
Перед жестокостью добра.
Зажги седьмую свечу.
Закончился праздник.
Не надо о разном, давай понемногу об общем.
Дожди обрекают на томную скуку,
мы ропщем,
а в общем
все мило достаточно.
Несообразность
мотивов и действий приводит опять к раздраженью.
Движение вверх перекрыто потребностью быта.
Кульбиты над пропастью,
танцы на зимней дороге,все это забавы любимых, забытых, двуногих.
Мы тоже относимся к племени стойких изгоев,
но в нашем "вчера" затаилась подспудная память.
Исправить? Пожалуй... Но только всего не исправить,
особенно места, где нам перепало родиться.
Приснится потом, а быть может уже беспокоит,
Сознанье того, что живем мы с тобой по привычке.
Да что ты, да что ты...
Великолепно...
Отлично...
Ах, ты о душе?
А я думал о новой квартире.
В том мире где мы,
оставляя кресты на могилах,
пытались лелеять в себе ожидание чуда,
сейчас там зима, а у нас здесь уже не косые прямые дожди потрошат по асфальту.
Ну ладно, не буду
тебя раздражать эмигрантским занудным брюзжаньем.
Наверное, просто устал, плюс, шальная простуда.
Любить, где живешь, очень сильно похоже на жалость
к себе самому и поэтому неодолимо.
У дыма твоих сигарет запах лавочки в Сохо.
Немного прохладно,
а в общем спокойно и праздно.
Дорога петляет,
но продолжая дорогу
седьмую зажги,
ведь сегодня закончится праздник...
Карманьольцы в душе и эстеты вовне.
Плавность жестов и мудрость прищуров.
Лица пращуров в рамках на белой стене Достояние личной культуры,
От которой останется менторский тон,
Одряхлевший диван и иконка.
Проступает на фото коричневый фон
И ложится на кожу потомков.
***
Все, что привычно неодолимо.
По бездорожью плетутся дроги.
У ветра запах печного дыма,
И легкий вкус городского смога.
И мимо… мимо скрипит повозка…
Все что любимо неодолимо.
И у возницы лицо подростка
С глазами древнего серафима.
Он правой держит небрежно вожжи,
А левой ворот простой рубахи.
И веет тленом над бездорожьем
И непонятным животным страхом.
И псы скулят, прижимая уши,
Ну а подросток глядит беспечно.
Он много лет уже возит души
К избушке Велеса возле речки.
***
Перекрестились торные пути.
И вам и нам - одно, на самом деле.
И те, что утром поднялись с постели,
Уже тогда безвременно ушли....
Понять, принять - напрасные потуги.
И остается лишь итожить счет.
А ветер, завывая от натуги,
По бездорожью вечностью сечет.
Они начинали еще у дверей,
Продолжили в спальне, срывая одежду.
И Он называл ее "ведьмочка Джей".
Она хохотала:"Мой демон прилежный".
Они целовались и пили коктейль,
"Кровавую мери", не в силах напиться.
И пятна томата легли на постель,
Потекшая тушь разукрасила лица.
А истинный демон глядел из угла
На игры детей, расшалившихся ночью.
Бугрилась в руке рукоять топора
И тонкие губы кривились порочно.
***
Бугрилась в руке рукоять топора.
«Пора» - ты сказала. Кивнул он:«Пора»,
Похлопал себя по карманам,
Смущенно добавил: «Хреново с утра.
Ну… в общем .., что было, то было вчера....»
Архангел на это смотрел со двора
В личине бича-наркомана.
И лился сквозь окна рассеянный свет,
И тень от угла штриховала паркет,
И где-то звенели трамваи.
«У нас не осталось совсем сигарет?
А, впрочем, не надо. Я звякну в обед…»
Архангел, и демон, смеялись вослед,
Над домом вдвоем зависая.
Уходят.
Тихонько.
Ни денег, ни славы.
Шуршанием листьев лишь шепот вдогонку.
Ах, как безобразна улыбка костлявой
В сравнении с мудрой улыбкой ребенка,
Которым мы станем, усвоив, что зрелость
Давно миновала покои больницы.
Сегодня весь день почему-то не пелось
Не то что поэтам, а ветру и птицам.
Молиться напрасно.
Сердиться не стоит
На дряхлый укор водянистого взгляда.
Когда-то и нас этот мир упокоит
Под мокрой ветлой или ржавой оградой.
Не надо.
Молчи
Мы ведь стали мудрее,
А значит циничней, и это зачтется.
Уходят родные
по крови,
по вере…
Еще не болит,
Но уже не поется…..
Три времени. Три формы бытия.
Как разделить судьбу на три фрагмента,
На три альтернативно-близких "я"?
Начнем, пожалуй, с первого момента.
Он пестовал анапест целый год.
Хватал за ворот всяких прохиндеев
И им читал, скривив в усмешке рот.
И те, от водки дармовой дурея,
Глядели на него во все глаза,
Кивая в такт, как будто пели песню.
Так смотрят иногда на образа
Приверженцы враждующих конфессий.
Ему казалось - он играл словами
На улице заимствуя язык.
На самом деле, просто Мураками
К тому моменту вовремя возник.
Он не связал со следствием причину,
И продолжал наивно верить в то,
Что, став по пьянке, как-то раз мужчиной,
Он также стал поэтом. И потом
Отбросив свитер, как «прикид» неброский,
Он поменял манеры и жилье.
К тому моменту и пришелся Бродский.
И сразу же закончилось свое.
Но время шло. И старость подступала,
И в зеркале царил чужой анфас,
И чувств и мыслей лишь едва хватало
На тривиальный городской романс.
«Мы были там.
Теперь нас просто нет.
Но до сих пор, с невольной укоризной,
Печальные глаза глядят вослед.
И что осталось, кроме этой жизни?
«Скудеет тяга к перемене мест».
Пересекая города и страны,
Мы так же водку пьем в один присест,
Привычно наливая пол стакана.
Как странно проплывают времена.
Вид из окна не раздражает взгляда.
Не только забываешь имена,
А даже тех, кто был когда-то рядом.
А хочется опять бежать к метро
Сквозь влажный запах городской сирени
Тебе знакомо это чувство. Но
Сгущаются полуденные тени
И пальмы ждут, не расплетая грив,
Прикосновенья знойного хамсина.
Не веруй, кто бы что не говорил.
Не вспоминай, поскольку не просили.
Ведь нам хватает здешнего тепла
И здешнего домашнего уюта.
А где-то там гудят колокола,
Как будто снова тризна по кому-то.»
Тебе воздастся полностью за все
За то, что совершил сейчас и ране;
За тоненькую книжицу Басе
Забытую в вагоне-ресторане,
За леность мыслей и реальность грез,
За инфантильность и лукавство слова,
За вовремя не заданный вопрос
Неосторожно взятый за основу.
Определись с понятием «любить»,
Пока еще дано определиться.
Не пишется сегодня? Может быть
Напиться?
Побриться?
В мутном зеркале узреть
Морщины вкупе с прядями седыми.
Определись со словом «постареть»,
И ты определишься с остальными.
Подступает время покаяния
Ненависти к ближним, подаяния,
Знания основ и постулатов.
Все когда-то было…все когда- то…..
Подступает время отрезвления,
Пения и лунного затмения,
Ощущенья собственной ничтожности
Что итожить, если не итожится?
Пройдет еще одна машина
И вновь наступит тишина.
Худой и заспанный мужчина
Спокойно курит у окна.
В стекле гвоздикой отражаясь
Мигает красный огонек.
Он никого не провожает,
И никого сейчас не ждет.
Он не скорбит, не размышляет
О вечных тайнах бытия.
И зябко плечи обнимает
Прохлада съемного жилья.
Мудрец, истец, и он же обвинитель,
Хулитель, передергиватель карт,
Презренный трус отчаянный воитель,
И бард
Неистребимый почитатель кухонь,
Читатель и музейный экспонат,
Творец, предпочитающий разруху,
и фат.
Тень на плетень, переплетенье тени,
Любитель рифмы и фривольных дам.
Небрежный оттиск сути поколенья
и хам.
Милый карлик в колпаке,
С колокольчиком в руке,
Подари мне погремушку,
Прошепчи мне смех на ушко.
Милый карлик в суртуке,
С ложкой в согнутой руке,
Ты не ешь так жадно кашу Половина ведь не наша.
Милый карлик в котелке,
С ручкой в мерзнущей руке,
Не пиши ты эти строки,
А то станешь одиноким.
Милый глупый человек
Ты прожил во мной весь век.
Занавесьте зеркала.
Видимо, пора пришла...
Мой северный дождь затерялся в песках Кара-Кума.
Мой северный ветер затих у морских берегов.
Спокойно.
Прохладно.
И хочется смутные думы
Не связывать больше с обытеной легкостью слов.
Ты будешь порхать под старинные плавные вальсы,
Иль, может, весь день безпричинно смеяться навзрыд.
Спокойно.
Уютно.
И тонкие длинные пальцы
Ложатся на гриф, но не могут его пробудить.
Не трогай. Он умер.
Нам надо уйти незаметно.
Я больше не в силах себя отыскать в зеркалах,
Спокойно.
Прозрачно.
Осколки вечернего света.
И только сомненья - кровавым плевком на губах.
Взгляну за окно,- там деревья склонились угрюмо.
Спокойно.
Тревожно.
И к лучшему я не готов.
Мой северный дождь затерялся в песках Кара-Кума,
Дотронусь до кнопки - пронзительно взвизгнет звонок,
И эхо, как мячик, поскачет по лестничным маршам.
Ах, если бы знать по какой из небесных дорог
Уходит твой голос отсюда все дальше и дальше.
А дальше - привычное. Муть и семейный разлад,
Чужие дома и чужие закрытые души.
Грохочут. Ты слышишь? Наверное это парад,
А может погром, или, что-то значительно хуже.
А может не пустят? А может отправят назад?
Пустые иллюзии. И обольщаться не надо.
Грохочут. Грохочут. Конечно же это парад,
Но красная свастика реет над этим парадом.
Дотронусь до кнопки, - пронзительно взвизгнет звонок,
И эхо, как мячик, поскачет по лестничным маршам.
За выстрелом в спину последует выстрел в висок,
За словом - расплата,
За смертью - прозренье,
А дальше?
Надо поесть Кружка вина, бублик и два апельсина.
Холодильник полон,
но,честное слово, я не хочу прочего.
Это небо не было бы настолько синим,
Если бы ты не вложила в него
ультрамарина прошедшей ночи,
Шороха листьев,
влаги на прутьях ограды Нескучного сада,
Оборванной фразы,
бравады двух неродившихся строчек.
Этот кофе был бы, наверное, приторно сладок,
Если бы ты не вложила в него горечь прошедшей ночи.
Что остается?
Открытая форточка,ветер и белое крошево.
А у меня тепло, редкий дождь, счета, и чужие письма.
Я думаю, что последняя сигарета
тлела бы нескольно дольше,
Если бы ты не вложила
мне в голову вздорные странные мысли.
Ну ничего.
Все пройдет.
Даже то, что стало сугубо личным,
Первым пунктом в списке мало приятных истин.
Этот январь был бы наверное скучным
и самым обычным,
Если бы ты не вложила в него
вкуса грядущей жизни.
События начала января.
В стакане стынет кофе.
Сигарета
Облюбовала блюдце и дымит.
Уходит, ничего не говоря, вчерашняя неприбранная
гостья,
Блажит с экрана тенор.
Разум спит.
Гудит машина прямо под окном.
«Такси на 7.15 вызывали?»
Наверное,…Нет, точно, вызывал…
Точней не я.
Но так ли это важно?
Свистит на кухне чайник,
Стынут пальцы,
Отчаянно яичница шипит.
И образ полупьяного страдальца определен ушедшей
«гнусный жид».
А разум спит.
А разум крепко спит.
Как встретишь, - говорят так проведешь.
Вошь на аркане егозит в кармане.
И в зеркале живет все та же вошь
В традиционном галстуке.
В стакане
Еще осталось на один глоток.
И сигарета на одну затяжку.
Как тяжко всем в начале января.
Условность разделения на годы
Не позволяет осознать поток
Банальности реального..
Игрок,
так увлечен иллюзией игры,
Что не заметил перемены правил,
Но это до поры.
Мы так хитры,
Что забываем за собой оставить
Хотя бы след,А вдруг потом найдут,
Припрут к стене,
начислят дивиденды…..
Не диссидент, но в жажде дисситенства
Присутствует желанный ореол.
Ну что, орел, плесни себе немного.
От бога не получишь ничего,
И не получишь даже «ради бога».
Тогда к чему весь этот разговор
Разглядывая тупо отраженье?
Зима располагает для скольженья
По глади дней
Той девочке, видней
Куда идти, за кем захлопнуть двери,
Во сколько вызвать скуку и такси,
Кого предать, кому на миг поверить,
Что бы потом доверья не простить.
А может быть все домыслы и скука.
И в холостую тарахтит мотор.
Разлука, не является разлукой,
Пока уверен в том, что до сих пор
Ты для кого-то был желанным даром…
Но ангелы читают приговор,
Дыша в лицо зимой и перегаром.
Давай поделим на двоих
Морозный вечер, день осенний,
А также мой вчерашний стих
И тягу к праздности и лени.
Давай поделим на двоих
Шуршащий дождь и первый иней,
А также смех в глазах твоих
И отражение в витрине,
Где сущность истины видна,
Где, задохнувшись от печали,
Ты отражаешься одна
С туманным нимбом за плечами.
Потрескались плиты внимая ее каблукам.
Куда там векам до удара набойки о камень.
Изломанный ритм, но рука дерижера легка,
А самое главное - взмаха уже не исправить.
И правит апрель неприличную двойственность фраз
Иллюзией тем наполняя неистовый шепот.
И маской Сатира иная глядит ипостась,
Копытами в ритм отбивая на плитах синкопу.
И скопищем мудрых, но явно придуманных фраз,
Горчит на губах продолжение завтрашней песни.
Мэстро, достаточно. Хватит измученный "сакс",
Вводить в состояние вяло текущего стресса.
Но все бесполезно. Как только уйдут холода,
Проклюнется солнце и время поманит в дорогу.
Роман завершается, но почему же тогда
Банальный сюжет начинается вновь с эпилога?
Грядущим утром, на рассвете,
Превозмогая тишину,
Свистящим звуком влажный ветер
Баюкал бледную луну.
Я попросил, не надо песен,
Не надо света у лица.
Они сейчас уснули вместе,
В скупых ладонях у творца.
Так пусть же сон их будет долог,
Кристально-зыбок, как вода.
Ведь через час смешной ребенок
Их потревожит навсегда.
*
Грех от греха ничем не отличим,
Но у мужчин есть глупая привычка Вдруг исчезать без видимых причин
И возвращаться ночью, как обычно.
Не важно кто - Орфей или Кортес,
Тут-Анх-Амун, Эль-Кано, Казанова...
Мужчины возвращаются с небес,
Что б в небеса уйти наутро снова.
И запах плоти голову пьянит,
И сладковатым привкусом витает.
Есть прегрешенья тех, кто не винит,
Но и себя виновным не считает.
**
Не все смешалось в лучшем из миров...
Готов к прозренью? Как всегда, готов.
Готов к презренью, сплетням, полумерам,
К химерам потрясенных городов,
К основам счастья, ибо тех основ
Никто не знает - значит, нету веры
Ни королю, ни богу, ни премьеру,
А лишь себе, и то, невдалеке,
Маячит символ угасанья рода.
Свобода не является свободой
Пока браслеты, кольца на руке
Хранят в себе отягощенность дара.
Не даром все. И наша жизнь не даром.
Но сломан меч, разрушен отчий кров,
И дым плывет над лучшим из миров.
***
В пустоте и в тишине
Едет Черный на коне,
А за ним, роняя искры,
Скачет мерно Серебристый.
Кавалькада...лейб-парад...
Окна звездами горят
И галдят смешные люди
В ожидании чудес...
Ночь с дождем наперевес.
Когда приходит время для баллады,
Не "от балды", и даже не бравады,
А посто так, мелькая впопыхах
В своих сомненьях и чужих стихах Не впасть бы в легковестность бытия.
Уже не я, а мой герой сутулый
Натужно поднимается со стула
Перемещаясь к пыльному окну.
И за стеклом сплошные "почему"
Вруг обретают форму человеков.
От века не не прибавится ума.
Сума не станет глубже или шире.
И сквозняки, гуляя по квартире,
Напоминают, что сейчас зима.
Сойти с ума, на самом деле проще,
Чем логикой пространство поверять,
Но мы привыкли и комфортно ропщем,Не знать намного выгодней, чем знать.
А в общем, все довольно хорошо, И парасхит*, перебирая мощи,
Уверен, что призвание нашел.
Но за окном сгущает вечер тьму
И свет настольной лампы лижет тени,
Махровый снег ложится на ступени,
И зИму пережить, как и войну,
Дано не всем, и комнатным растеньям
Назначено погибнуть на корню.
На самом деле - строки в стиле "ню"
( не путать с порнографией исхода).
К огню ладони зябко протянув,
Герой сутулится и тянет из окна
Иллюзией придуманной свободы.
И медленно проходят времена
Перед глазами ввиде хоровода.
"И будущность, до одури, ясна".........
*парасхит - низший разряд в касте бальзамировщиков
мумий Древнего Египта
Не больно , не страшно скорее всего равнодушно.
И душная ночь зарывает в подушку лицо.
И лист, что когда-нибудь станет опавшим,
еще проживает на ветке.
Мы выглядим старше,
чем хочется,
чем суждено.
А впрочем, все так, как и нужно.
В конце-то концов,
какое мне дело до чьих-то расстроенных нервов,
до пыли в пазах инструмента?
Натужно сипит клавикорд.
И неповторимость момента
всего лишь в простом повторении нот.
Всего лишь в простом отрицании блага
как мига признания.
Но не спеши бумага все вытерпит, ибо бумага
и есть продолжение нашей души,
где сбоку алеют чужие пометки,
как свежие шрамы вчерашних побед,
где след от помады случайной нимфетки
и дым сигарет.
Ах нет,
я сегодня не буду печальным.
Скрипит табурет и немеет рука.
Мы выглядим старше, и это нормально.
Пока...
Автор
iegoshua
Документ
Категория
Художественная литература
Просмотров
14
Размер файла
2 157 Кб
Теги
Гоша Спектор - Стихи разных лет(2017)
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа