close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Гвидеон 15

код для вставки
ÃÂÈÄÅÎÍ 15
поэзия в действии
2016
ГВИДЕОН
журнал Русского Гулливера
Вадим Месяц (руководитель проекта)
Андрей Тавров (главный редактор)
Составители номера:
Вика Чембарцева, Елена Шуваева-Петросян, Давид Матевосян,
Андрей Тавров, Вадим Месяц, Лера Манович
Макет: Валерий Земских
Фото:
Елена Шуваева-Петросян
На цветной вклейке работы
Ованеса Гюлумяна
ISBN 978-5-91627-173-7
© Русский Гулливер, 2016
© Центр современной литературы, 2016
© Гвидеон, 2016
СОДЕРЖАНИЕ
ОТ РУКОВОДИТЕЛЯ ПРОЕКТА (Вадим Месяц) . . . . . . . . . . . . . . . . . . 6
Валерия ОЛЮНИНА. ПОЖИЗНЕННАЯ МАСКА БРЮСОВА
И АРМЯНСКИЙ «ГВИДЕОН» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 6
ПОЭЗИЯ
Арусяк ОГАНЯН. ПУТЬ БЕЗВОЗВРАТНОСТИ
(Перевод Елены Шуваевой-Петросян). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вачаган ПАПОЯН. КЛЮЧИ ОТ ГРУДНОЙ КЛЕТКИ
(Перевод Геворга Гиланца и Вики Чембарцевой) . . . . . . . . . . . . . . . . .
Славик ЧИЛОЯН. НАЙДЕННОЕ ЗОЛОТО
(Перевод Даниила Чкония и Вики Чембарцевой) . . . . . . . . . . . . . . . . .
Рафаэль МОВСЕСЯН. НЕДОСТАЮЩИЙ ОСКОЛОК. . . . . . . . . . . . . . . . .
9
11
13
16
РЕПУТАЦИЯ
Грант МАТЕВОСЯН. МОНОЛОГ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 19
ПРОЗА
Ара НАЗАРЕТЯН. ТУЧА. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Елена ШУВАЕВА-ПЕТРОСЯН. В ОЖИДАНИИ МУЖЧИН . . . . . . . . . . . . . .
Амбарцум АМБАРЦУМЯН. БУМАЖНЫЕ ЦВЕТЫ. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нара ВАРДАНЯН. В ОЖИДАНИИ НЕЗАВИСИМОСТИ. . . . . . . . . . . . . . . .
Арменуи СИСЯН. НИЩИЙ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Рубен ПАШИНЯН. СЫНОК, А ГДЕ ЕВФРАТ?.. СИ-БЕМОЛЬ, МИ-БЕМОЛЬ,
ЛЯ-БЕМОЛЬ… МЫ БЕЖИМ. НАВСТРЕЧУ СОЛНЦУ! ИСТОРИЯ НАШЕГО
ДЕРЕВА . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
ПОЭЗИЯ
Ншан АБАСЯН. ТИХИЙ ПОЛДЕНЬ (Перевод Вики Чембарцевой). . . . . . . .
Рузанна ВОСКАНЯН. В МЫСЛЯХ ДЕРЕВА (Перевод Вики Чембарцевой,
Гургена Баренца, Елены Шуваевой-Петросян). . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Паруйр СЕВАК. СТИХОТВОРЕНИЯ (Перевод Вики Чембарцевой) . . . . . . .
Эрминэ НАВАСАРДЯН. СТИХИ ДЛЯ РЫБ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вадим МЕСЯЦ. ДРЕДНОУТ АРАРАТ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
24
26
30
32
34
35
40
41
43
46
48
ПОЭТИКА
Сергей АВЕРИНЦЕВ. РОСКОШЬ УЗОРА И ГЛУБИНЫ СЕРДЦА:
ПОЭЗИЯ ГРИГОРА НАРЕКАЦИ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 52
ПОЭЗИЯ
Осип МАНДЕЛЬШТАМ. ЦИКЛ «АРМЕНИЯ» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 62
G
4
ПРОЗА
Ованес АЗНАУРЯН. ТРИО-СОНАТА. ГЕНИЙ. СНЕЖНЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК.
ДАЧНАЯ ИДИЛЛИЯ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Рубен ИШХАНЯН. БЕЗУМЕЦ МИРО. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Эмиль ПЕТРОСЯН. DADA STORIES . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дмитрий ПИСАРЕНКО. ДЯДЯ ЛЁВА. КРАСКИ САРЬЯНА.
ЖОРКА И ПОРТВЕЙН . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
ПОЭЗИЯ
Анаит ТАТЕВОСЯН. ПОКА ТЫ НА ТОЙ СТОРОНЕ . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Абрам АЛИКЯН. СТИХОТВОРЕНИЯ (Перевод Константина Кикоина,
Кирилла Ковальджи) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Грачья САРУХАН. ЗЕРКАЛО, КТО ТЫ? (Перевод Вики Чембарцевой). . . . . .
Грачья ТАМРАЗЯН. МЕЛОДИЯ (Перевод Владимира Пальчикова,
Альберта Налбандяна) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ованес ГРИГОРЯН. КОРОТКОЕ СЛОВО (Перевод Альберта Налбандяна,
Елены Шуваевой-Петросян) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Геворг ТУМАНЯН. СТИХОТВОРЕНИЯ (Перевод Вики Чембарцевой,
Гургена Баренца). . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Эдуард АРЕНЦ. ДНЕВНЫЕ СЛОВА (Перевод Анаит Татевосян,
Даниила Чконии, Гаянэ Арутюнян, Гургена Баренца) . . . . . . . . . . . . . . .
Геворг ГИЛАНЦ. КОГДА СТЕМНЕЕТ (Перевод Татьяны Маликовой,
Сергея Надеева) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Арпи ВОСКАНЯН. ХОТЯ БЫ В БУДУЩЕМ (Перевод Вики Чембарцевой) . . .
64
71
73
76
79
81
82
83
84
85
86
88
89
КРИТИКА
НОВИНКИ (комментирует Эмиль СОКОЛЬСКИЙ):
ПТИЦЕЛОВ (Феликс Чечик: Покуда Чук и Гек), РЯЗАНСКАЯ ПЕВУНЬЯ (Нина
Краснова: Тайна), ЖИЗНЬ КАК НЕПРАВДА, ЖИЗНЬ КАК ЛЮБОВЬ (Алексей
Цветков: Песни и баллады), БЕСКОНЕЧНОСТЬ НЕ ПЕСТРИТ (Зинаида
Миркина: Огонь без дыма) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 91
Виктория ГЕНДЛИНА ОБ АВТОРАХ «РУССКОГО ГУЛЛИВЕРА». . . . . . . . . . 94
ПЕРЕВОДЫ
ИЗ СОВРЕМЕННОЙ АНГЛИЙСКОЙ ПОЭЗИИ
(рубрика Валентины Полухиной)
Кэрол Энн ДАФФИ в переводах Марии Галиной и Аркадия Штыпеля. . . . . . 96
Сигитас ГЯДА в переводах Сергея Морейно . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 99
ВАРИАЦИИ: Дилан ТОМАС, У.К. Уильямс, Эзра ПАУНД,
Баррет УОТТЕН и др. в переводах Сергея Соловьева. . . . . . . . . . . . . . 102
Андрей ХОЧЕВАР (Перевод Жанны Перковской). . . . . . . . . . . . . . . . . 106
Григорий СТАРИКОВСКИЙ. НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ: . . . . . . . . . . . . . . . . 109
G
5
От руководителя
проекта
«С Арменией я был связан всю жизнь самым мистическим образом. Многочисленные друзья,
коллеги, и даже моя первая любовь имела армянские корни. Арарат начал являться во снах
задолго до посещения монастыря Хор Вирап.
Оказалось, во сне и наяву я видел одну и ту же
гору. Будучи издателем, я стал бы составлять
армянский альманах, даже если бы в Армении
вообще не было литературы. К счастью она
есть. И вы сможете в этом убедиться, прочитав
новый выпуск «Гвидеона»
Вадим Месяц
Валерия ОЛЮНИНА родилась в 1974 году — журналист, писатель, выпускница факультета журналистики
МГУ, училась в Литературном институте им. Горького.
Публикации в «Литературной газете», «Литературной
России», журналах «Юность», «День и ночь», «Театр»
и др. С 2009 года сотрудничает с рядом ведущих армянских изданий.
ПОЖИЗНЕННАЯ
МАСКА БРЮСОВА
И АРМЯНСКИЙ
«ГВИДЕОН»
Валерий Брюсов собирал «Поэзию Армении с древнейших времен до наших дней»
в те годы, когда армянский
народ был на грани физического уничтожения. Он
стал изучать его культуру
в июне 1915 года, а уже в
1916 году в Москве вышла
антология. В Армении в Музее Валерия Брюсова хранится копия его посмертной маски и слепок руки…
Спустя сто лет армянский «Гвидеон» издает поэт,
прозаик, переводчик Вадим Месяц. В год столетия Мец Егерн делать такой шаг — не только похвально, но и ответственно. Недавно представлявший в Москве свою книгу «Геноцид армян.
Полная история» Раймон Кеворкян сказал, что к
российским историкам он имеет свои вопросы,
в частности, почему у нас нет ни одного крупного исследования по вопросам геноцидов. Проект «Русского Гулливера» в журнале «Гвидеон»
во многом компенсирует нечувствительность
русского человека к теме резни 1915 года. Это
происходит потому, что в России почти никто не
знает, что армянского геноцида как такового не
было — был геноцид, в ходе которого уничтожались армяне, ассирийцы, болгары, понтийские
греки, русские из числа молокан (староверов)…
«Гвидеон» выходит в то время, когда русско-армянские отношения маркированы убийством в
Гюмри, электрическим майданом, обвинением
со стороны армянской интеллигенции в том,
что Россия присваивает предприятия, но не делает их рабочими. Имперский тон Дмитрия Киселева, посетившего Ереван летом 2014 года,
потребовавшего увеличить в Армении количе-
G
6
ство русских школ, поскольку русский язык стал здесь
«уходящей натурой», нивелирует те остатки уважения,
доверия, которые испытывают друг к другу наши
народы, а точнее сказать
— национальные элиты. Тут
вздохнул бы устало Хачатур Абовян: «Благословляйте приход русских
и сами живите душа в душу». Другой перевод:
«Будь благословен сапог русского солдата» —
вспоминать как будто не к месту.
После публикации статьи «Русскоязычие может
уйти из Армении», опубликованной в «Литературной газете» несколько лет назад Е. Шуваевой-Петросян и Т. Нерсесяном, Елена попала
под шквал критики: в Армении упрекали ее в
том, что она «наговаривает» на армян. Конечно, многим хотелось забыть, что в дни националистического разгула из окон выбрасывали
печатные машинки с русским текстом. С большой радостью второй год подряд я замечаю,
что русских гостей в армянской столице стало
больше.
Последние годы отмечены рядом коллективных
сборников: в 2012 году вышел сборник «Армянские мотивы. Армения в творчестве современных
русскоязычных писателей разных стран», издательство Союза писателей Республики Армения (составитель Елена Шуваева-Петросян), в 2014 году
издан сборник армяно-грузинской прозы «Мтацминда» в переводе на русский язык (составитель Рубен Ишханян), в 2013 году в Москве
в издательстве «Художественная литература»
благодаря значительным усилиям Вики Чембарцевой, Елены Шуваевой-Петросян, Геворга
Гиланца, Давида Матевосяна вышла поэтическая билингва «Буквы на камнях». Мне приятно вспомнить, что книгу эту я получила из рук
Гиланца, когда гостила у него в Армавире. В
те дни я просыпалась в его доме в Араратской
долине от шума проходящего поезда, на столе
лежали ночные рукописи Геворга, а мятный чай
подавала его жена Арпи…. Как-то мы заговорили о его стихотворении из цикла «Детство» —
он также представлен в «Гвидеоне», о строчках
Майла наша не была бы майлой , / Если бы не
было голубятни…
Тем же июньским вечером мы были в этом майле — дворе детства Геворга, точнее Рудика Геворкяна. Если не побывать в этом дворе, где
дети играют в футбол почти до ночи, отдыхая
от дневной жары, пьют чай и колют орехи старшие, поэзию Гиланца по-настоящему не почувствовать. Как бы ни были полезны встречи в
Цахкадзоре или «Липках», теперь Звенигороде,
все же каждый из нас должен понимать истоки,
эту точку Алеф, где пересекаются все пути, воспоминания и поиски любого из нас…
Те восемь дней в июне 2014-го были насыщены
встречами с поэтами и писателями — Арусяк
Оганян, Эдуардом Аренцем, Рубеном Ишханяном, режиссером, руководителем Культурного
благотворительного фонда «Грант Матевосян»
Давидом Матевосяном…Несмотря на то, что в
Армении я была неоднократно, именно та поездка во многом приблизила меня к персоналиям, имена которых, я уверена, со временем станут произносить в Армении с такой же любовью
и почтением, как сегодня говорят о Ваане Терьяне, Чаренце, Геворге Эмине, Паруйре Севаке….
Русско-армянскому культурному диалогу около
300 лет. Фряновские гобелены «Павлины и куропатки» Лазарянов до сих пор украшают стены
предхорной Екатерининского дворца….
Если вспомнить, что поэт Софья Парнок была соавтором текста либретто знаменитой оперы
Александра Спендиарова «Алмаст», а тот в свою
очередь учился у Николая Римского-Корсакова,
плененный его «Шехеразадой», то, что Анна Ахматова переводила Егише Чаренца, Осип Мандельштам «изведал страхи в хищном городе
Шуше», Иосиф Орбели в должности директора
«Эрмитажа» спасал, рискуя жизнью, его шедевры, а знаменитая «Таганка» дружила с Сергеем
Параджановым и тбилисской художницей Гаянэ
Хачатурян, то прохожему эти переплетения покажутся более чем достаточными.
Я снова отхожу временно от темы армянской литературы в сторону музыки за показательным
примером: да, это русская ориенталистика
более 100 лет назад объединила музыкальные
пласты двух культур. Спендиаров, написавший
симфоническую картину «Три пальмы» (на стихотворение Михаила Лермонтова), не просто
отзывался на зов Кавказа — на сочувствие русской интеллигенции, размышляющей о судьбах
кавказских народов, и на голоса русских худож-
ников, обретающих свой взгляд на откровения
Востока.
И всё же исследователь творчества М. Рухкян справедливо упрекает русских композиторов: за все
годы совместного существования ни один армянский образ, ни одна армянская мелодия не
были отражены в русской музыке.
Сегодня мы имеем те же огорчительные приметы.
В Москве, Ереване, Цахкадзоре и Степанакерте
проходят совместные форумы, мастер-классы,
презентации, но все же русско-армянский диалог кажется неким мирным стоянием на реке
Угре. В воду никто не заходит, друг на друга
никто не нападает, нет настоящей критики, которая могла бы адекватно отразить болевые
точки в первую очередь русскоязычной армянской литературы, ибо этот пласт для русского человека прежде всего интересен. Лично у
меня есть ощущение, что армянская поэзия и
проза консервируются, сознательно удаляются от новейшего русского слова. В некотором
смысле русский язык сегодняшней армянской
литературы, несмотря на пластику, певучесть,
многомерность, архаичен, реконструирует стилистику Серебряного века, Бунина, Куприна,
Чехова. Это, скорее всего, не вызов и не неприятие русского стрима с его усеченной рубленой
фразой, со сленгом и отвязным юмором. Это
пристальное высматривание того, что русского
может быть сегодня привито, кроме наследия
«великого и могучего».
Мне очень нравится армянский «Гвидеон» как опыт
интересной «модели для сборки». Творчество
современных литераторов легло в его основу,
вместе с тем в качестве свидетелей, а может
быть проводников, каким был Вергилий для
Данте, выбраны Паруйр Севак, Грант Матевосян и Сергей Аверинцев со статьей о поэзии
Нарекаци. Все же «душой» сборника или главным ключом к его восприятию считаю монолог
Гранта Матевосяна «Репутация», который он
произнес в 2001 году в телепередаче цикла «На
пороге» (Телеканал «Прометевс»). Знаменитый
писатель сказал тогда: «Мы были выброшены
из своего времени и оказались вне времени вообще». Писатель говорит с грустью, что в этой
идеологической войне после слома СССР потеряли оба народа, и все мы вошли в 21 век с
пустыми руками.
Проходит 15 лет с тех пор, и для понимания нового мышления я хочу процитировать писателя,
издателя Рубена Ишханяна. В Рубене мне всегда была интересна крайняя поляризация: он
— один из известных кураторов литературных
проектов в двух странах, но в своем творчестве
не считает себя ни русским, ни армянским писателем. С одной стороны, он чувствует, что в
эпоху глобализации советские и постоветские
штампы в описании нашей дружбы должны исчезнуть. С другой стороны, он не желает вписываться ни в какие литературные круги, школы,
позиционирует себя как мистика, влюбленного
G
7
в культуры Древнего мира и Средневековья.
«Мир не ограничивается только нашими двумя
странами, только армянским и русским народом, языком, культурой. Если армяне и русские
научатся смотреть шире, то легко избавятся от
своих комплексов и станут более ценить друг
друга», — говорит Ишханян.
Хочу сказать здесь отдельно о поэзии Эдуарда
Аренца: его переводов на русский до обидного
мало, к счастью, он попал в «Гвидеон». Эдуард
— дважды магистр, автор интересного новшества в области арабоведения — он выявил
сходство между стихосложением, метрикой
арабской поэзии и некоторыми особенностями
армянского языка. Нам же Эдуард интересен
как автор шести поэтических сборников, представитель так называемой «графической поэзии». Поэтика Аренца синестезична, он, как и
герой Владимира Набокова шахматист Лужин,
легко переводит звук в цвет — охру — в до-мажор. Но даже не это самое удивительное в его
стихах — космогония поэта рождается в боли,
но с замкнутым ртом или шепотом. Многослойность бытия мастера сюрреалистического парадокса Аренца позволяет ему слышать мир
«глухим» ухом его любимого арабского поэта,
философа Аль-Мааари или…отрезанным ухом
Ван Гога.
Перефразируя герценовское, многие авторы сборника могли бы сказать, «мы — армяне, — мы
боль». Существует мнение, что давать нации в
качестве ментальной и духовной основы родовую боль очень опасно и деструктивно. В этой
позиции есть своя правда, потому что человек
не может стремиться к боли, ему свойственно
искать радость и счастье. Но так интонирована проза Елены Шуваевой-Петросян, Ованеса
Азнауряна, Рубена Пашиняна, рассказ которого
«Сынок, а где Ефрат?» пропитан кровью, которая окрашивала русло древней реки…. Герои
других историй — не пресловутые «маленькие
люди», они вообще как будто из Красной книги, за гранью исчезновения. Парень без имени
в рассказе Амбарцума Амбарцумяна «Бумажные цветы», как и девочка, живущая в гробу в
«Котловане» Андрея Платонова, обитает в причудливом мире на границе жизни и смерти,
работает на производстве похоронных венков.
Почти истертый в серое измызганное пятно
«Нищий» Арменуи Сисян почти готов бросить
камень в собаку, голодно вопрошающую его, но
в последний момент отдает ей, как равному, половину куска хлеба.
В армянском мировоззрении резко контрастны
минор и мажор. И тут внезапно мажорной трелью опыты — «Dada Stories» Эмиля Петросяна:
эдакие приветы «армянского радио» Хармсу и
обэриутам.
Что день грядущий нам, посмотрим. А маска Брюсова — та, что в Ереване.
Валерия ОЛЮНИНА
G
8
ПОЭЗИЯ
Арусяк ОГАНЯН
ПУТЬ БЕЗВОЗВРАТНОСТИ
ПЕРЕД ПЛАЧЕМ
Спрятала свою кисточку
И играешь в ленивую осень
На бесцветных тропинках дня,
Убегающих в небо.
Назначь мне роль
В твоей новой пьесе —
Я привыкла быть покорной марионеткой.
Опоздай,
Тихо собирая свои дожди
В задушенном крике горла.
Я покраснею и пожелтею
Вместо тебя.
Сведенными судорогой
Корявыми пальцами
Оборву, общиплю
С серых деревьев
Безжизненные листья.
Прогремлю и гряну,
Как гроза,
Но когда придет время
Твоего звездного плача,
Забудь меня, утомленную нарочитой грустью,
В мастерской кукольного мастера Грусти.
ИЗ ХАОСА
Расскажи мне миф,
Когда я была землей.
Я высушила видения
В моих полуприкрытых глазах
Первозданного хаоса.
Пусть миф течет
По моим зрачкам.
Я снова стану землей,
Я снова к тебе приду
Под знаком Девы,
Собирая в моих ребрах
Твой выдуманный миф обо мне.
Знаю, в этом есть моя вина,
Но ты рассказывай,
Как я, еще не родившись,
Была землей.
Я и сейчас земля.
Арусяк ОГАНЯН родилась в 1975
году в Ереване. Окончила Ереванский Государственный экономический университет. Член Союза
писателей Республики Армении.
Автор двух поэтических книг —
«На крыльях моей мечты» и «Мыслепалитра». Занимается также
художественным переводом.
СТО И ОДИН
Из связок моего прошлого
Сегодня я взяла одну с собой,
Чтобы отправиться в Забвение.
Это не город и не посёлок,
Это планета без адреса,
Это выдуманная неизвестность и территория —
Невесомая, неизмеримая, доступная
И близкая только для меня.
Я сшила для моей души платье,
Неподходящее по форме и размеру.
Душевная обувь, душевные кандалы
Я тихо связала все в один в пучок
И ушла… в Забвение.
Платье, сшитое для моей души,
Не примерив, взяла с собой,
Чтобы спросить: «Забвение,
Посмотри, подходят моей душе новые
Пёстрые цвета и просвещение?».
На планете Забвение стояла тихая ночь,
Заснули сотни душ и юбок
Похожих на меня людей.
Ну что делать —
Где было сто, нынче стало
Сто и один. Вот адрес
Планеты Забвение.
Я умиротворенно вернулась
В мой нынешний двор, к двери.
G
9
МОЕ СТАРОЕ ПАЛЬТО
НЕПРОЗВУЧАВШИЙ НОКТЮРН
Вчера, когда надела знакомое пальто,
Это было вчера.
Оно показалось мне более любимым:
Луну, прибитую к стене моей комнаты,
В широких карманах, под воротником,
я вырезала по размеру и объему
Я нашла твои сумасшедшие поцелуи,
твоего молчания. И в нише пустой
На ровных строчках плеч
собрала мозаику
Нежные ласки теплились твои,
одного, так и непрозвучавшего, ноктюрна.
И улыбнулись мило и светло
В разрывающем в клочья твоем молчании
Круглые пуговицы старого пальто.
Луна набухла
Стою перед зеркалом —
и поглотила мою комнату,
Облачённая в любимое, простое пальто,
меня,
Лишь со вчерашнего дня твое тепло
весь мир…
С любовью до моей души дошло.
Я поняла,
Из отпечатков твоих пальцев-пилигримов
что невозможно разделить
сложилась на моей одежде траектория любви
или проанализировать
Нечитаемая для других,
целостное по своей сути,
Но откуда всем знать, что любовь живет
присмирела
В болтливых и широких карманах моего пальто?! и обрела убежище
Известно лишь мне одному —
в сердобольном молчании,
Сейчас руку опущу в карман
которое целостнее всего.
И как ребёнок, нашедший конфету,
Не ищи меня, я сама приду…
Достану твой поцелуй,
Вплету его в свои небрежно разбросанные волосы,
В волнах которых живут волнения
Нашей любви, молчаливые обещания
Прикосновения твоих тёплых пальцев.
Вчера я заново полюбила своё старое пальто,
***
Ведь так глубоко оно проникло в душу мою.
Пророки уже молчат,
Ложью очерчены дороги —
МОЛИТВА
Переселение душ,
В безмолвной бесконечности
Путь безвозвратности в мурашках.
Среди улыбок
От земли до неба завязала канат
Я различаю
Из пальцев Бога.
Улыбки тапочек
Как опоздавший безрассудный канатоходец,
Отца и матери.
Дрожащими шагами
Несчастные,
Ступаю по пальцам Бога…
Они непрестанно,
Больше нет ничего предвиденного…
С бесконечным терпением
— Боже, протяни мне руку…
Собирают молитвы
ЗВОН
Со всевидящих углов
Теплого дома,
…И сейчас, в полузимнее грустное утро,
Чтобы подарить крылья
Когда так близок звонкий подснежник,
Моим по-детски сумасшедшим,
Уверую в ложные печали,
Далеким и близким
Не смущаясь ранних вёсен моей души.
Несбывшимся мечтам.
Мне стыдно
Звени, цветок,
Перед святой изношенностью
В твоих листьях моя радость.
Тапочек…
Прорвись сквозь задыхающийся обнажённый склон,
Пусть окутается твоё пробуждение в ладанный дым слов.
G
10
И распахни створки света,
Чтобы рассеялся сгусток красок моего ожидания.
С надеждой незавершенного сна
Звон твоего обновления станет кровом.
Вачаган ПАПОЯН
Вачаган ПАПОЯН родился 5 августа 1962 г. в г. Гюмри, член Союза
писателей Армении. Автор четырех поэтических книг. Лауреат
премии СПА «Первая книга».
КЛЮЧИ ОТ ГРУДНОЙ КЛЕТКИ
***
На стене пещеры увидел свой эскиз
Не могу вспомнить
Кто же был автором
***
В улыбке уставшего от войны солдата
Была пуля
Пуля заблудившаяся в поисках мишени
***
Просыпаться умываться прятаться в тряпки
Завтракать и отпускать из грудной клетки на волю
Птицу называемую любовью
***
Некто сидя на скамейке в парке
Латал свою любовь, используя
как правило
Улыбки расщедрившихся прохожих
***
Птица бьется в моё окно
За ней вторая третья четвертая
Меня тоже зовут полетать
***
***
листья
они ведь перелётные
не стреляйте в летящую осень
Сердце увлеклось игрою птиц
И хочет улететь с ними
Но я потерял ключи от грудной клетки
G
11
***
Девушку-жертвоприношение повели
К дракону-вегетарианцу
Очарованный красотой дракон поменял вкусы
***
Продал душу демону
Но демон оказался неплатежеспособным, тогда он экспроприировал демона
Теперь демон живет в его душе
***
Послушай Иуда если бы не ты
Если бы не я
Человечество не знало бы истинную цену серебра
***
Все три головы дракона выставили свои кандидатуры
На посты президента премьер-министра и главы оппозиции
Все три были избраны но третьей голове позволительно
использовать свой огонь единственно для жарки яичницы
***
Отцовская шапка до сих пор
Качается на гвозде
Сегодня поменяю гвоздь начал ржаветь
G
12
Славик ЧИЛОЯН
Славик ЧИЛОЯН (Чило) (1940—
1975) — поэт и переводчик, представитель поэтического поколения 1960-х годов. Переводил на
армянский язык поэзию Бориса
Виана и Жака Бреля.
НАЙДЕННОЕ ЗОЛОТО
АРМЕНИЯ
Куда б ни шел, кричи: Армения
Уильям Сароян
Знаешь что, Армения,
с тобой мы прожили
так долго,
что наши плач и смех
слиты,
как плач и смех
дитя и матери,
и превратились
в человеческую повесть,
сказать вернее —
в доверительную речь.
Знаешь, Армения,
не станем тратиться
на охи-ахи,
ты в нас,
а мы в тебе
так долго копошились,
что мы — твое,
ты — наше,
все потаенное
выносим в свет,
что знаем цену
нам с тобой,
и рассыпаться в славословиях
не стоит.
Знаешь что, Армения,
ты во имя нас,
мы во имя тебя
так настрадались,
что взаимною
больны любовью,
и с детских лет
известны этим
всему свету.
В конце концов, знаешь что, Армения,
твоим округлым и огромным солнцем,
твоей библейскою горою
и глубинами твоими
ты в наших взорах
так запечатлелась,
что в самом дальнем
света уголке,
кто мы такие, утаить не сможем.
G
13
ТОЛЬКО БЕНЗИНОМ
КОМИТАСУ
Читаю:
«Осторожно, окрашено».
По пути встречаю знакомца,
здороваемся,
о чем-то болтает,
а прочитываю:
осторожно, окрашено. Прихожу,
а она уже ждет,
идем бок о бок,
убивая время,
а я прочитываю:
осторожно, окрашено.
Возвращаюсь домой,
разворачиваю газету,
и снова некто
изнутри моего мозга
ползет к уху,
нашептывая:
Не знаем мы,
о чём тогда ты спел
в лечебнице Парижа нам чужого.
Но всхлипы обратил ты в плач,
в насущный хлеб,
в «Ой, Оровел…» —
стенания больного.
Теперь же приходи хоть Тамерлан,
о счастье краденом
рыдать уже не сможем,
мы на плечо ему лопату переложим
чтобы запел он тоже:
«Ой, Оровел…»
ОСТОРОЖНО, ОКРАШЕНО.
***
Я ничего
не растерял:
ни чувства,
ни даже ощущения:
выгнанную из дряни водку
я заливаю
в свой ясный ум,
и эта дрянь
превращается в ничто,
или в такое вот
стихотворение
***
…унитазы будут из золота.
Томас Мор
В N-ской воинской части
когда построили новый сортир
не было Томаса Мора
но была его «Утопия»
страницы которой
солдаты по листочку
разделили между собой
по случаю открытия новой уборной
и особенно по причине
естественной нужды
G
14
***
Жизнь — сигарета,
человек — заядлый курильщик:
только после того, как завяжешь,
видишь
её избыточность,
но даже распятый на кресте
единственный прекрасный врачеватель,
боровшийся против табака,
не спас нас,
потому что
жизнь — сигарета,
человек – заядлый курильщик,
а в этом мире
слаще всего
яд, достающийся
малыми дозами.
***
За слёзы мои
ты в ответе
ибо сотни раз повторила
что обязательно
увезёшь
и где-то закопаешь их
но ведь
я тебе
сотни раз повторял
что слёзы мои
нигде
не могут быть погребены
НА ЭТОМ СВЕТЕ ТЯЖЕЛО ТОЛЬКО
ДО СМЕРТИ
Как было б хорошо, чтоб вырыл яму —
И кучу золота большую раскопал,
И даже выкопав потом другую яму,
Обратно эту кучу закопал…
Из оперетты
Изначально родился таким
(наверное, все такие),
с первого дня умеющим думать,
но не способным говорить —
мне это было не нужно,
но люди так пытались
меня разговорить,
что я передумал и заговорил,
а потом говорил, говорил,
говорил, и конца этому не было.
Но был один выход:
так — в разговорах — перейти в мир иной,
откуда изначально родился таким,
с первого дня умеющим думать.
И после этого
вы ещё вопрошаете,
кто возвратился с того света?..
ЭКСПРОМТ
Твои следы
меня, беднягу,
довели
до грусти в опьянении,
что, как ты видишь,
привело
впоследствии к стихотворению…
(Напрасно многоточья ставил я,
чтоб отдышаться
ты на них могла).
***
Поэты
мышки
золото утерянное людьми
прячущие
в своей норке
а потом
поштучно вытаскивающие
и складывающие его
рядком перед норкой
с бойким писком
безобидно любуясь
но люди
утратившие разум
от радости
дарового золота
часто топчут невинных мышек
поэтому
мыши давно уже
больше
не любуются
и найденное золото
глубоко прячут
в темноте своих нор…
ДВОРНЯГИ ВСЕГДА УМИРАЮТ
НЕ НА УЛИЦАХ
На улице покойно, холодина
такая,
что протяжно воет псина.
К ней подходя, я попросил ответа:
Скажи-ка, пёс,
что нового на свете?
Да, ничего, она мне отвечала,
местечко потеплее я искала.
G
15
Рафаэль МОВСЕСЯН
НЕДОСТАЮЩИЙ ОСКОЛОК
***
...я видел сегодня,
как плачет безрукий;
и слезы текли.
и некому было
их утереть...
МАРТ
ничего не значащие воды
по реке плывут, как мертвецы.
и лесные оживляют своды,
возвращаясь, птицы-беглецы.
и величье солнечного блеска
на спине растаявшего льда —
в месте том, где обрывалась леска
и спасалась рыба иногда.
и потом несёт одним потоком:
воду, леску, рыбу, рыбака.
а помимо — человечьим оком —
не увидеть ничего пока.
***
граффити на здании консерватории.
а оттуда всё равно
звучит музыка.
МАРИЯ СНОВ МОИХ
***
в бумажном городе опять идут дожди,
и здания становятся прозрачней.
бумажная машина новобрачных
не успевает в ресторан к шести.
никто не курит. рвутся фонари
и уши пса от ветра у подъезда.
и не находят почтальоны места,
где на стене висят календари.
на лицах размываются черты,
текут глаза и волосы прохожих.
чернила все становятся дороже,
уже не заменяя пустоты.
мария снов моих стучала в дверь
такую деревянную и осень
слонялась позади как дикий зверь
меж тысяч и десятков тысяч сосен
отчаявшийся ищет в рюкзаке
нож для бумаги. не находит. после,
считая, что бумагой быть несносно,
он вешается в книге на строке.
мария снов моих она как тень
в тени крыльца стояла у порога
и верещал обветренный плетень
и солнце загибалось раньше срока
и в зоопарке звери по углам
сидят, зевая ртом своим бумажным,
как будто в клетках не настолько важно,
что время тоже платит по счетам.
мария снов моих теперь в глуши
отращивает косы и ресницы
и речка под ногами мельтешит
и вырывает по одной странице
и я гляжу на порванный навес,
что давеча был назван синим небом.
и мокнет у подъезда мякиш хлеба,
и пес безухий мчится в мокрый лес.
G
16
Рафаэль МОВСЕСЯН родился в 1987 г. в Ереване. Окончил Московский Государственный Лингвистический Университет. В 2014 г. окончил ВЛК
при Литературном институте им. Горького. В 2015
г. поступил в аспирантуру Российско-Армянского
(Славянского) университета (г. Ереван) по специальности «Русская литература». Публиковался
в журналах «Арион», «Волга», «Знамя», «Новая
Юность» и др. Лауреат ряда литературных конкурсов. Живет в г. Ереван. Работает частным репетитором.
***
ЕВТЕРПА
январь. на столе неразбитый стакан.
и хромают часы на короткую стрелку.
мчится жизнь, и покрашенный в красный стоп-кран
отражает на стенку
такая тихая вода,
что закричать в неё нет силы.
оттуда кажется всегда
поэты музу выносили.
свой с горбинкою нос. и живые
что-то тише обычного. в небе
тянут ангелы выи —
не найдут мой подброшенный жребий.
потом уже на берегу
она болтает и хохочет.
и для спасителя к утру
стихи, конечно, набормочет.
ПАТРОКЛ
***
Патрокл видит небо целиком,
а значит — тьма его покрыла очи.
…но будто жив, и думает о том,
что этот день его всех дней короче.
Иосиф Бродский падает в ручей.
и там, на дне, он тушит сигарету.
и ждет белохалаточных врачей.
«а где больной?» — «больной?
такого нету».
Патрокл спит и видит Илион,
который превращается в Патрокла.
и тишина грядет со всех сторон
к нему, недостающему осколку.
***
***
одеяло запахло травой.
я не сплю. я иду за тобой.
но закрыты глаза. и не слышно,
как цветет и качается вишня.
мы все — подброшенные в воздух;
живём пока не упадём,
и на лету глотаем воду
вдруг приносимую дождём.
ПРОГНОЗ ПОГОДЫ
синоптики — люди в предлинных мохнатых шарфах.
они бродят повсюду и ищут погоду на завтра.
их легко обмануть: хоть работа лежит в небесах,
в то же время содержит изрядную долю азарта.
и, обмануты вновь, они лгут добросовестно нам,
а мы слушаем их и назавтра, конечно, прощаем.
ведь на то оно завтра. мы спим. и чувствительным снам
будет нынче спокойно: ночную погоду мы знаем.
ИЗ ГЕРАКЛИТА
мы парами бродим. на нас опускается снег.
мы дважды заходим на лед замороженных рек.
и ногти стрижем у детей и ведем их гулять.
и лифт обращаем (как время) желанием — вспять.
и шапку поправим как будто ошибку в строке.
о, это движенье! — все в той же замерзшей реке.
и дети в снегу, словно буквы из текста зимы.
…и там, в послесловии, кажется, движемся мы.
G
17
***
сломанные копья деревьев в спине холма.
у женщины изо рта — слова и теплый пар.
слышишь, как шевелится в реке тьма?
это все варвары. слышишь? варвары. вар...
рыбы выбрасываются на берег сами. забудь рыбака.
рыбак - всего лишь рыбий бог. читай — слуга.
но ты не бойся. нам еще нет сорока.
да чего уж там — и тридцати нет пока.
что там в воде нам никогда не узнать. и хорошо.
не слушай, что я говорил. дыши еще.
рыба всегда глядит на небо одним глазком.
женщина кормит ребенка одним соском.
и ты красишь волосы в черный не потому что седа.
краска уходит в раковину, не оставляя следа;
но это — в городе, где, как Иаков Бога, держишь ты мыло в руке.
здесь же краска остается на пальцах, уносится вниз по реке.
туда, где солнце крестится и окунается в лес.
молодость — полабзаца из первой главы небес.
кто же наш бог, милая? он ведь не чует беды,
когда мы с тобой, словно рыбы, выбрасываемся из воды.
G
18
РЕПУТАЦИЯ
Грант МАТЕВОСЯН
МОНОЛОГ
стенограмма телемонолога Г. И. Матевосяна
для цикла передач «На пороге», 2002, Ереван,
телеканал «Прометевс»
Грант МАТЕВОСЯН (12 февраля 1935, Туманян — 19 декабря 2002, Ереван) — армянский
советский писатель, автор повестей, рассказов и киносценариев.
Лауреат Государственной премии
Армении, государственной премии СССР.
Декабрь 2001-го. Настало новое тысячелетие.
Что произошло?
Что происходит?
Насколько мы осознали?
Насколько осознаём?
Насколько мы хозяева хода времени и насколько ему подлежащие?
Безличные подлежащие.
Ушла эпоха. Ушла эра, большая эра — наступает эпоха. Настала уже. И если не для
всего мира, то для нас — народов с территории Советского Союза — это очень болезненный процесс. Болезненный, труднопереносимый процесс.
Мы были выброшены из своего времени
и оказались вне времени вообще. На Западе
процесс был непрерывным, и для Запада не
стала неожиданностью эта новая эпоха — его
время. Для нас она была внезапной, неожиданной. И потому болезненной.
Помню, в 89-ом в Португалии, на писательском симпозиуме, где находилось много
крупных писателей мира, внушительная делегация представляла и русскую, советскую
литературу.
Диссиденты Иосиф Бродский, Сергей Довлатов — наполовину армянин. С обоими я поособенному сблизился, и они для меня сегодня — из самых дорогих потерь. Был Зиновий
Зинник, Таня Толстая отсюда, Анатолий Ким и
Лев Аннинский. Все и любимые, и достойные
имена. И во время встречи Запад (включая
и народы восточной Европы — так называемые угнетенные, угнетенные советским игом
народы — поляков, чехов, даже югославов)
с ликованием констатировал отступление —
свое продвижение и отступление Советского
Союза. В то время и многие из нас, пожалуй,
даже и я, с восторгом присоединялись к их
наступлению — против тирании, против этой
страны. И тревога больше всего проявлялась
на лицах тех, в тех, кто были диссидентами —
хотя, казалось бы, это их победа, их борьба
увенчалась победой. Эта тревога была много
больше в Иосифе Бродском и Сергее Довлатове. Знали, какой ужас разразится над нами,
и какое общество — общество, а не строй —
мы потеряем, какие будут огромные потери,
как много будет жертв. Они это видели лучше,
чем мы. Они знали, что это.
Возможно ли, чтоб переход был мягче? Не
думаю, что это было возможно.
Был бы этот мягкий переход, и не было бы
этих громадных потерь... Не случилось, не
G
19
случилось этого мягкого перехода. Значит, и
быть не могло. Потери, те потери, о которых
говорю — это действительно весомые, тяжелые потери.
Как-то я высказывался и нашел довольно
точную формулировку: для армянского человека, моего армянского человека, для меня
самая большая потеря — это потеря имперского статуса.
Чтоб это понятно было — какая потеря, что
она означает: после развала Союза, после
ухода России я должен был бы лишиться своих апломбов, не стоял бы больше среди мира
с тем высоким миром, громким голосом, не
говорил бы с гордой осанкой и на «ты» с могучими гражданами могучих государств, об их
президентах, об их искусстве — а сидел бы,
став равным своим маленьким размерам.
Я считаю это огромной потерей.
Скажу, что во многом благодаря этому Союзу пел я таким громким дискантом «Пойду я,
увижу Киликию мою» — или лелеял вопрос о
притязаниях, или лелеял вопрос мести. Всё
благодаря этой 70- и 200-летней моей армянско-русской совместной жизни. Вот это огромная потеря.
Пока я вновь найду свой голос, снова обрету свой громкий голос, взлелею свои сны,
вновь заговорю о притязаниях, уповая на
справедливость, пройдет еще много времени. Я должен стать частью всемирной империи искусства — как, скажем, в свое время
Нарекаци, когда был он человеком, гражданином большой христианской империи от
Ирака, Персии до Апеннин, до Атлантического
океана, и голос его был именно что с Богом.
Пока когда-либо станет возможно соединиться с демократией всего мира, и этот мой
статус станет равным тому статусу, которым
награждала меня Советская страна, пройдет
много времени. Кажется, мое поколение этого не увидит. А пока мы народ третьего сорта,
и чуть-чуть со своими голосами, чуточку —
уже — пришли к своим голосам, пришли в
себя.
Вошли в 21-й век с пустыми руками, с пустыми карманами? Сделали что-нибудь, или
совсем неудачливы, совсем обездоленны, с
одними потерями? Нет, все-таки что-то здесь
было создано.
Страна, конечно, проиграла. Страны вообще проигрывают после поражения идеологий, после поражения культур; страны, государства со всей своей атью-ратью атакуют,
конечно, после предварительной атаки куль-
G
20
тур. И одна культура уступает другой культуре, после чего следует вторжение войск атакующей страны.
Поражение культуры в этой стране было.
Поражение перед культурой Запада. Поражение ущербного Слова, поражение культуры
перед свободным словом, свободным искусством. И, конечно, за этим должно было последовать поражение экономики, армии, военной силы — одним словом, страны. Так вот.
И все же, страна иссякшей культуры врывается, входит в новое тысячелетие налегке,
с пустыми руками, ничего не несет?
Несет все-таки. Миру, человечеству, грядущим поколениям — что-то несет. Что-то
сумела высечь в камне: несет одного из крупнейших мыслителей века — Чаренца, несет
Мартироса Сарьяна, Арама Хачатряна. Вы
скажете сейчас, что они поднялись из недр
19-го века, что они являются инерционным
продолжением великой культуры туманяновского периода, и 19-ый век существованием
этих крупных явлений отметился в нашей действительности. В этом есть доля истины, но
также другая сторона истины в том, что, тем
не менее, они стали чадами этой земли, этой
атмосферы — и наделили их собой. Обогатили собой наш герб. Республику, наш народ,
Советскую страну — без культуры — одарили
собой. Стали и славой этой страны, и свидетельством этих стран в будущем и своем времени.
И еще что-то вроде размышления. Мне кажется, есть одна абсолютная истина: времена и страны, народы, языки имеют, изначально имеют некое неотчуждаемое честолюбие,
чтоб не оставаться бесплодными, чтобы увенчать себя культурой. Язык не должен молчать,
язык должен становиться художественней,
становиться чем-то, чтобы среди других языков мог лепетать, говорить, рассказывать,
осмыслять. Время также обладает этим честолюбием. Оно не хочет оставаться пустынным. И вот, страна изначально ущербной идеологии, принуждения, насилия — которая,
казалось бы, изначально была обречена на
черную пустыню, на бесплодие — эта страна
действительно расцвела и одарила личностями. Одарила личностями, которые могут быть
гордостью мировой культуры.
Другие имена не называю.
Знаю, что если вот Чаренц, Сарьян, если
другие наши достойные имена вышли из
глубин туманяновских времен — значит, и в
грядущих временах из недр наших времён —
моих времён — тоже поднимутся люди, которые будут сторонним свидетельством моего
времени, а также венцом своего. Слова мои
получаются немного странными, но какие уж
есть.
Надеюсь, что они только ностальгические,
тоскующие, немного болезненные, гораздо
более человечные, так как никто все-таки не
может вспоминать прошлое с проклятиями,
и все видят в прошлом свет и тепло; вот оно,
светлое, это не только ностальгия по моему
трудному детству, моей трудной юности, моему трудному времени, если я все-таки вижу
в этом времени всякое разное хорошее. Думаю, в этом времени все-таки было хорошее.
Это должно быть ропотом моим: да почему
эта литература много раз доказывала свою
способность быть в ряду самых великих — и
мои братья-соотечественники должны были
на других языках достигнуть сарояновских
высот, или шахнуровских, или окреститься Аршилом Горки или разными другими именами?
Почему они вот здесь не обрели эту высоту,
такую крепость имени? Почему не смогли высечь своe клеймо на жестоком, твердом камне времени? Это немного другой вопрос, это
правда. Но правда также и то, что мы можем
представивить миру сборник избранного,
многотомный сборник, способный потягаться
с мировой литературой.
Могу поговорить о кино: в этой приобретшей большое значение, находящейся под
пристальным вниманием предводителей
страны и взятой ими под пристальный контроль суровой области советское кино — и вместе с ним армянское кино — также не осталось бесплодным, создало вещи, творения.
Личности, которых в первый период благословили своими именами Эйзенштейн, Довженко, после установления тирании 37-го уже
показали свой потенциал, свои возможности.
Свобода — первого периода, первого
периода революции, после этого полтора
десятилетия, когда стихийно все богатство искусства и литературы советской действительности успело себя проявить до 35-го
года. Маяковский, Есенин, Мандельштам,
Михаил Шолохов, Чаренц, Бакунц, прекрасная плеяда грузинских писателей — и всюду,
и везде.
Это прервалось насилием. В Европе поднялся фашизм — и в ответ фашизму, в противовес ему должен был подняться местный
национализм, местный фашизм должен был
G
21
подняться, как противовес. И тут человек,
права человека и культура должны были понести потери. Не только и не столько эта страна,
марксизм, ленинизм были тому виной. Мир
был виновен. Весь мир был виновен в том, что
они забросили сюда зло и пошли мимо. Так вот.
Вместе с тем, даже война, даже военные
времена не остались такими уж бесплодными
и сделали свое дело. И все же, и тут кино тоже
смогло — очень трудно, очень-очень трудно — смогло-таки выйти из военного лагеря.
Благодаря также и чудесной хрущевской оттепели 56-57гг, которая, как очистительный
ветер прохлады, ворвалась во все углы и буквально вытряхнула из всех домов смрад насилия и изношенности. И это вот после того
должно было появиться. Эти чудесные возможности были созданы для кино этой страны, для культуры. Для других это, может быть,
и не значило бы ничего, но для этой большой
территории, и для территории Армении включительно, для нас это было большое дело,
невообразимое уже для вас, новопришельцев — какой же это был живительный дух.
Что за солнечный дух, что за живительный
дух — особенно для моего поколения, двадцатилетних, какой же это был живительный
дух, что просто как будто возникал другой
народ, как будто мы с нашими родителями,
с временами наших родителей абсолютно не
имели связи. Мы были народом иного духа. И,
конечно, он был плодотворным: усилие страны, народа и властей увенчалось спасительной, можно сказать, спасительной культурой.
Увенчалась, просто была спасена его (народа) честь, словно он смог снять с себя свое
проклятие — проклятие насилия. И возникло
что-то такое, что и мир тоже принял, приветствовал, взял в свою братскую семью. Должен
был появиться Тарковский — здесь суждено
было появиться Тарковскому, Чухраю. У меня
была пара лет московской жизни. Был у меня
великолепный учитель, руководитель, друг —
Валентин Ежов. Это великолепное поколение
должно было возникнуть также и здесь.
Там — Тарковский и другие, снова там —
действительно шедевр Параджанова, «Тени
забытых предков»; и слава Параджанову, слава тем власть имущим родины, которые подняли здесь шлагбаум и дали этому человеку
возможность исполнить свои каприччиозо,
свои капризы — каким был его «Саят-Нова».
И на фронтоне Арменфильма была записана
эта прекрасная работа.
Было имя — Генрих Малян. Чудесный человек. Кажется, что не та крупная личность —
G
22
но, тем не менее, смог себя заставить. Красивый создал мир: «Треугольник», «Мы и наши
горы»...
Потом вспоминаются «Братья Сарояны»,
другие фильмы Довлатяна. Есть и другие имена, вроде бы. Одним словом. Но — на киностудии того времени была такая конфликтная
вещь. Я знал, что редкой красоты время предоставлено армянскому кино, кино маленького армянского народа; когда, скажем, норвежцы, не имея киноминистерства, не бросают на
кино столько возможностей и средств, а здесь
бросается, и здесь кино — которое станет
внешней политикой нашего народа, внутренней политикой, почем я знаю — было нашей
редкой возможностью, представлявшей миру
народ, национальность, республику, было нашей армией, нашим всем; мы не использовали это время с толком. Не использовали.
Как грузины, грузинское кино успешно распорядились им, известно всем. От этого шла
моя обида: не использовали с толком. Однако
было несколько хороших вещей. Хотелось бы
просто, чтобы наши соотечественники диаспоры, как и сегодняшний армянский зритель, армянский человек, имели бы кинотеку,
созданную в те дни, в те прекрасные дни, имели бы подборку из 15–20 хороших фильмов,
имели библиотеку. От этого идет моя обида.
Теперь эти времена прошли. Я знаю бедность, знаю бедность страны и знаю, что ни
у одного богача столько нет, а если даже и
есть — для такого шарлатанства он карманы
не откроет. Хотя, если бы умны были, должны
были бы открыть. Потому что, по моим наблюдениям, другие народы Слову — речи, театру,
книге — придают гораздо большее значение,
чем военной анти-рати. По-христиански.
По-христиански, отдавая кесарю кесарево,
оставляя материальное кесарю — словесное,
Словное беря себе. А когда забираешь словесное, у кесаря уже на руках только пустое
тело, бездушное тело — то есть, взять Слово
означает взять всё. Нужно, чтоб мы смогли
обратить на Слово это внимание.
Через какие страдания, какие бои, через
какую долгую борьбу прошел Туманян, чтобы
армянская письменность получила гражданство в Армении, вошла в семью армянского
человека. Так и сегодня еще мы стоим перед
необходимостью этой борьбы, чтобы довести
до сознания каждого, до сознания Манташева, что очень важно — кино, очень важна —
книга, мир Слова. Если будет мир Слова —
мир материи обязательно будет. Вот так вот.
Что будет, что будет?
Тяжело. Культура — вообще, во всем
мире — культура в тяжелом положении. Относительно Запада: я на их примере могу понять — и попробовать вам объяснить, — что
там живопись, культура в целом вошли в обиход, стали частью народной, общенародной
жизни. Например, скажем, цвето-живопись
стала частью градостроительства, украшают
прямо так, живыми цветами, страна становится цветущей — и вряд ли уже цветы вернут в
рамы, повесят на стены.
Так и музыка, кажется — лишилась своих
классических форм, стала одним из атрибутов, предметов человеческого бытия. И нет,
вроде бы, нужды обязательно идти в концертные залы, идти в церковь, чтобы послушать
своего Бетховена, своего Баха. И вот, снова, стала частицей человеческого дня. Так и
книга, фактически. У книги они отобрали ее
чудесные возможности, хотя по силе действенности книга нечто иное, нечто большое,
очень большое. Но они вырвали свою книгу,
отобрали эту ее силу. И тоже, наравне с книгой, оказались вне игры. Каким огромным
усилием, вкладывая миллионы и миллиарды,
хотят они, стараются сделать свое дело чемто заметным!
«Жаль», «увы» — не наше. Я и не знаю, стоит вопрос «увы» или не стоит. «Увы» не только
наше, и надеяться, что якобы писатель, книга,
кино вернутся на свои передовые позиции эйзенштейновских времен — напрасные ожидания. Этого никогда не будет. И вы свидетели
этому сегодня, и мы все — сегодня.
Что будет в будущем? На примере литературы, американской литературы, предполагаю, что документалистика, хотя бы в первое
время, будет играть ведущую роль. Как произошло в литературе после их вьетнамской
войны. В американской литературе сформировалось течение под названием «Новый
журнализм»; там и у нас есть одна личность —
армянин Майкл Арлен-младший, Норман
Мейлер — из ведущих, и многие другие.
Я говорил уже, у Паруйра Севака есть не
пророческая — очень точная оценка:
Ветер какую-то тянет мелодию,
что и Бетховену сделала бы честь.
На горизонте брезжит рассвет —
тусклый на темном — картина Рембрандта.
Каждый день миллионом трагедий
жизнь передразнивает Шекспира.
А мы?.. Играем с тобой в искусство
с таким упоением и безрассудством,
каких не знал и герой Сервантеса...
Реальность «А мы играем с тобой в
искусство» — уже большое искусство.
Реальность сама по себе, еще тогда
заметил Паруйр, реальность и есть большое
искусство. И наши слабые перья — ­наших
близоруких взглядов, близорукие, слабые
взгляды наших бессильных кистей не могут
объять то трагически глубокое, большое,
всемирное, глубинное, космическое, что
является реальностью. Реальность избегает
нашей культуры. Из-за этой нашей слабости.
Наши руки не могут объять жизнь со всей ее
полнотой, глубиной, скоростью движения,
момент ее революционности.
Она, конечно, безусловно, накажет нас —
и уничтожит все те жалкие попытки, которые
притворяются культурой, но ею не являются.
И в этом случае, конечно, новые шекспиры
обязательно будут, но реальностью — как она
есть — будет описание всеобщего потока. Потому что распространившаяся реальность —
это реальность, распространенная уже предшествующими великими культурами.
Великого режиссера звали, наверное, Достоевский, Чехов, Туманян. Были вчера великие режиссеры, которые сформировали
сегодняшний день. И сегодня — распространенная ими реальность, которая сошла со
сцены в жизнь. Конечно, театральный занавес
будто оборвался, двери сломались — и театр
выплеснулся на улицы. Распространилась реальность. Это уже свобода.
Что будет?
Эта, новая реальность станет общенародным сознанием и бытием. И вот на этом новом уровне поднимется этот новый Шекспир,
новые пророки, которые распространят грядущее, свое грядущее.
А до этого, пока еще нет этих шекспиров,
этих великих — документалистика. Будем
хотя бы иметь смелость, будем иметь отвагу
увидеть реальность такой, какая она есть — и
если мы не пророки грядущих времен, то будем хотя бы летописцами своих. Будем иметь
смелость быть документалистами своего времени.
© 1958–2014, Грант Матевосян
© 2010, перевод, Анна Полетаева
Фрагмент, стихотворение,
перевод: Олег Чухонцев
G
23
ПРОЗА
Ара НАЗАРЕТЯН
Ара НАЗАРЕТЯН родился 10 августа 1950 г. в г. Алаверди. Окончил экономический факультет ЕГУ. Печатается с 1965 года. Член Союза писателей Армении.
Автор шести книг прозы. Лауреат ряда престижных
литературных премий Армении. Новеллы и рассказы
переведены на русский, английский, грузинский, публиковались в США, Польше, Грузии, России.
ТУЧА
Работа привратника не то дело, которое заполняет весь твой день. Потому наблюдение
за происходящим в кафе-баре привратник
тоже сделал своим занятием.
Официантка, месяц назад принятая на работу в кафе, весь этот месяц говорила бармену: нет! Целый месяц, с утра до вечера, каждую свободную от дел минуту она твердила
ему: нет! Улыбаясь, передавала ему заказы
от столиков, и бармен выслушивал их с выражением серьезной любезности на лице, но,
когда заказ бывал готов и наступал его черед
улыбаться, официантка, аккуратно расставив
все на подносе, внятно произносила: нет! — и
уносила поднос. Снуя по залу кафе, она всякий раз, оказавшись рядом со стойкой бара,
говорила бармену: нет! Настроение у бармена падало, и это явно нравилось официантке:
она так и лучилась удовольствием, а золотые
браслеты на руках, голых до локтя, и тонкое
девичье колечко кидали яркие блики в глаза бармену. Но едва глаза бармена загорались огнем, официантка опять говорила ему:
нет! — и так до самого вечера. А вечером,
перед самым закрытием, она лучезарно улыбалась ему на прощание, но говорила на сей
раз по-другому: никогда! — что уже в самом
деле означало решительный отказ. Она выпаливала: нет, нет и нет! — и оставляла бармена
вкушать сладкую муку неизбывной печали в
блаженном одиночестве...
G
24
Крохотная девчушка, с час назад пришедшая сюда с матерью в сопровождении пятерых мужчин, заскучала в полутьме кафе, а
может, ее привлек свет, и она бочком-бочком
незаметно перебралась к столику привратника: тут и света было побольше, и дяденька с круглым добрым лицом уже давно сидел здесь один-одинешенек, и никто с ним
не разговаривал... Между тем на старом ее
месте, правда, в переменном составе, но
четверо спутников в наличии были всегда,
однако из их разговоров она ни словечка не
понимала, а они с ней если и заговаривали, то
ненадолго, потому что по очереди вставали
и уходили куда-то в глубь зала, где как будто
была какая-то дверь — в темноте было не разглядеть. Дверь открывалась и закрывалась, и
кто-то приходил — тот, кто последним ушел в
ту сторону. Ушедший возвращался после долгого отсутствия и потому, наверное, никогда
не помнил, зачем уходил, — а ведь уходил он,
чтобы узнать, скоро ли вернется мама... И поскольку ни с одним из этих четверых (плюс
пятый — кто всякий раз отсутствовал) разговор у нее не ладился, ей стало неинтересно,
и девчушка маленькими шажками, тихонько
перекочевала поближе к привратнику, у которого и света было больше, и он никуда не
уходил, и некому было с ним поговорить, а
еще у него было доброе лицо, и он, похоже,
был совсем не против того, чтобы девчушка
подсела за его стол, и все время улыбался ей.
Девочка была ему за это благодарна и, зная,
что взрослые любят, когда им подыгрывают,
состроила улыбку, точь-в-точь как у привратника — круглую, как яблоко, но так как личико
у нее было худенькое, надула щечки, чтобы
улыбка больше походила на привратникову и
получилась круглая, как яблоко.
Потом ей захотелось сказать ему что-нибудь приятное, и она произнесла: «Моя мама
очень хорошая». И приготовилась немедленно заплакать, если вдруг кто-нибудь усомнится в этом: в ее глазенках уже показался краешек надвигающейся дождевой тучи.
У привратника, наверное, не было мамы, а
может, была, но не такая хорошая, потому что
он погрустнел.
«Хочешь конфету?» — проходя мимо, сказала официантка.
«Моя мама мне все-все покупает». Девчушка, с важностью выпятив нижнюю губку,
гордо оглядела свой наряд.
Одежда на ней была скорее дорогой, чем
красивой, привратник недоверчиво покачал
головой и сказал: «Твоя мама...» И что-то в его
словах девчушке не понравилось.
Ох уж эта работа привратника... Правда, от
его взгляда ничто не ускользнет. Как не укрылась от него перемена в поведении официантки: за весь сегодняшний день она еще ни
разу не улыбнулась бармену, с самого утра
занималась исключительно своим делом, педантично и с нарочитым усердием, и не посылала ему деланых улыбок, подчеркнуто не глядела ему в глаза и не говорила: нет! Бармен
полдня строил предположения по поводу этих
перемен и, в конце концов остановившись
на благо-приятном для себя варианте, тихо
сияя, суетился за своей стойкой в окружении
разноцветных бутылок и искрящихся чистотой бокалов. Меж тем официантка опускала
голову все ниже и не говорила: нет!
В очередной раз проходя мимо девочки, она принесла ей пирожное и попыталась
ущипнуть за щечку. И когда ухватила девочку
за щечку, малышка сказала: «Моя мама...»
Мужчина, которого не было с полчаса, вернулся и развалился на своем стуле в позе заслуженной усталости.
Привратник, пряча глаза — наверняка собрался ей соврать и боялся разоблачения, —
сказал девочке: «Твоя мама...»
И снова девчушке что-то не понравилось.
Она решила поразмыслить над его словами,
но чуть погодя оставила это занятие и спросила:
«Это потому, что она оставила меня одну?
Но мама скоро придет. Она всегда приходит».
В это самое мгновение официантка как раз
проходила мимо стойки бара. Она остановилась. Полнейшая тишина! Бармен вытянул
шею. И официантка, которая с самого утра
еще ни разу не сказала: нет, разом выпалила:
никогда! — хотя до вечера и до конца работы
было еще далеко. И с грохотом поставила чистую пепельницу на столик пятерых — их, по
обыкновению, опять было четверо: один удалился в сторону невидимой двери. Этот был
последний по счету, пятый.
Поглаживая голову девочки, привратник
снова сказал: «Твоя мама...»
Головка малышки утонула в его большой
ладони, и в ясных круглых глазах снова замаячила дождевая туча...
«...Твоя мама... придет через полчаса», —
торопливо выговорил привратник как можно
уверенней и улыбнулся девчушке своей круглой улыбкой.
И это было правильно.
Выглянувший из-за тучи крошечный солнечный лучик немедленно ожил и набрался
терпения ровно на полчаса, отчего щечки девочки сами собой надулись и улыбка вышла
точь-в-точь как у привратника — круглая, как
яблоко...
Перевод Ирины Маркарян
G
25
Елена ШУВАЕВА-ПЕТРОСЯН
В ОЖИДАНИИ МУЖЧИН
***
Старый Або, сморщенный и скукоженный пустынник, в силу возраста прикованный к месту, царем восседал на развалинах древнего
купольного храма. Его подслеповатые глаза
ввинчивались в легкую утреннюю туманность
долины, уютно раскинувшейся в межгорье.
Минувшая ночь, зацепившись черным подолом за снежные вершины гор, оглядывалась
на царство, которое ей пришлось покинуть по
воле природы. Она уходила, чтобы вернуться.
И неважно, что произойдет в часы ее отсутствия, она вновь все прикроет своим мраком.
Або любил утренние часы, когда все живое
в Цахкагюхе, Цветочном селе, спит, а бдящие
силы старинного кладбища с разбросанными
хачкарами1 умиротворенно колышутся над
этим сонным царством. Увековеченные мрачные бюсты отшельников, покрытые утренней
изморосью, будто испариной, выступившей
от напряженных раздумий, вглядываются в
долину, как кажется многим, а на самом деле
в вечность. И старый Або, горец-долгожитель, как никто лучше, знает это. В скромной
усыпальнице мощи отважной девы Мариам,
некогда построившей чудесный христианский
храм — кость в горле магометан, пытавшихся мечом распространить свою веру на древней святой земле, пробуждают преклонение.
Именно туда с последней погасшей звездой
идет Або, опираясь на свой посох из лещины,
сосредоточивший его жизнь. На отшлифованном многолетьем черенке таится надпись
на грабаре — «идущий осилит дорогу». И Або
шел — и осиливал. И даже понял, в чем его
G
1
26
Елена ШУВАЕВА-ПЕТРОСЯН родилась в селе Большой Морец Волгоградской области, живет в Армении.
Член Союза литераторов России, Союза писателей
Армении, Клуба писателей Кавказа. Автор 5 книг. Стихотворения, рассказы и статьи переведены на армянский, английский, немецкий, словенский, румынский,
узбекский. Переводит с армянского.
миссия на земле, в этом бренном, уже охваченном дряхлостью, теле. Он — хранитель.
У усыпальницы Або напрягается, собирая
все свои силы, и втыкает посох в каменистую
почву. Вот он, Мировой центр, вот оно Древо Мира, вбитое в скудную армянскую почву.
А Або — властелин и защитник Цахкагюха.
Старик почти припадает на колени, раздвигает шелковистый ковыль, заслонивший вход,
и вползает в усыпальницу Мариам. Долго его
беззубый рот что-то бормочет, выдавая нараспев нечто труднопонятное, а тело раскачивается, как маятник, из стороны в сторону.
Або отчаянно молится. За всех дев — мужних
и безмужних — вдовых и вроде мужних, но
без крепкого плеча рядом. И молитва эта, у
мощей Мариам, рядом с Мировым центром,
доносится до самых небес. И Боженька милосерд — к зиме мужние девы, те, что были
без крепкого плеча рядом, встречают своих
мужей с «хопанщины»1, безмужние выходят
замуж. И только редкие разведенки по неписаным законам гор и вдовые по законам скорби остаются в одиночестве. Кутаясь в черные
балахоны и покрывая цвета воронова крыла
волосы черным платком, они хранят в уголках
губ царское молчание, в котором затаенная
грусть. Для них каждое слово весомо и дорого, а улыбки, некогда озарявшие их лица, ушли
вместе с мужьями. И даже когда серебро долголетья побьет их волосы, платок не спадет
на их усыхающие, по-детски маленькие плечики, так и не познавшие вдоволь мужского
тепла. Крутые, скалистые горы, долгие злые
зимы отложили отпечаток на их нрав, сделаХопанщина (арм.) — чужбина, куда едут армяне
на заработки.
1
Хачкар (арм.) — крест-камень.
ли скупыми на проявление чувств, хотя порой
в душе бушуют великие страсти. Но грех все
это показывать. Грех и стыдоба.
Женщины Цахкагюха понимают свое положение, положение женщины в этом мире,
они всегда, испокон веков, соблюдают требования мужчин: сначала отца и дедов, дядьев,
потом брата или нескольких братьев, родных
и двоюродных, потом нареченного жениха,
который в обязательном порядке переходит
в статус мужа, так как родители давно сосватали своих детей, порешив, что это сочетание
даст хорошие плоды. Женщины Цветочного
села покорно приняли свое положение одиноких жен, они не перечат своим мужьям,
покидающим их весной и отправляющимся в
Россию или другие страны на заработки, на
«хопанщину». Они только могут представлять,
как пахнут дальние страны по подаркам —
платкам, платьям, кофтам, абы никогда там
не бывали и вряд ли побывают. Какой там,
если даже в армянской столице многие бывали раз-два в жизни. И далеко, и незачем в
общем-то.
Зимовье мужей проходит в радостных хлопотах и суете. Женщины так и вьются вокруг
них, перемежая свою сладкую восточную речь
частыми словами «джан» и «кмернем кез», то
бишь «милый» и «умру за тебя». Они отдают
мужьям все самое лучшее: самый лакомый кусочек, самые теплые носочки, самое лучшее
местечко у печки напротив телевизора... Зачастую мужья это воспринимают как должное,
не удосуживаются отблагодарить женушку,
а нередко могут матюгнуть — мол, женщина,
знай свое место и дело. И это жены принимают покорно, даже после этого стараются больше услужить мужу, чтобы доволен остался. Так
пробегает суровая зима, которая заточает
всех цахкагюхцев в дома, собирает у печки. И
женщинам так уютно и хорошо этими суровыми зимами, потому что вся семья в сборе, душа
в покое. И хотят-то они малого от жизни: лишь
сладкого помаленьку да горечи не до слез. Но
наступает неминучая весна... Мужья уезжают. Почти все сразу, гуртом, на дребезжащем
желтеньком автобусике, который когда-то был
мечтой советского человека, а стал ржавым
пережитком. И лишь старый Або, несколько
стариков, не впавших в глупое беспамятство,
потому что такое редко бывает у горцев, но
ворчливых, и добрая сотня пацанов, к которым солидность и строгость самостоятельного человека приходят слишком рано, составляют все мужское население Цахкагюха в этот
период. И наступает у женщин траур. Тишина
с истаивающими воспоминаниями стыдливой, затаенной любви отравляет их ночи. Пустоуглые каменные дома не прогревает даже
высокогорное солнце, потому что их покидает «ачки луйс», свет глаз. Любимых глаз. Хотя
нет... Есть и радости: многие женщины после
зимовья оказываются забрюхаченными, а
это дело святое. Они важно по деревне носят
свои животы, как свидетельство того, что они
мужние. И старый Або в усыпальнице святой
Мариам сочиняет новую молитву. За благополучное разрешение. За продолжение рода. За
возрождение армянства. Затем понуро ходит
среди замшелых хачкаров и бюстов отшельников и размышляет о своем предназначении
хранителя этого цветника.
***
Строгая Парандзем со сросшимися черными бровями над гордым носом, который будто бы искусно впаян в белый открытый лоб,
сосредоточенно стежает двуспальное одеяло на пороге дома. До этого несколько дней
она вместе с родственницами на своем дворе мыла, сушила и чипотом1 трепала шерсть.
Чудесна картина, когда несколько женщин
сидят на коленях в шерсти, воздушной, похожей на пену, напевают шараканы2, которые
всегда подхватывают ангелы, обретающиеся
за их спинами: «Так дай и мне подняться вместе с ним, упавшего, низвергнутого вспомни!
Обильный плач даруй глазам моим и морем
слез главу мою наполни!» Их многоголосье
дополняет музыка — мелодия тонких свистящих чипотов. И в этом миге столько гармонии,
столько магии.
Вдовых никогда не допускают к чепхелю,
битью шерсти, чтобы не набить участь вдовью или бобылью тому, кому предназначается
одеяло. Беременные тоже не должны трепать
шерсть, шить, резать и латать, не то ребенок
родится с родинками или бородавками. Заправляет всем этим процессом обычно адэ3
Азнив, самая старшая женщина, глава дома
и всей деревне, к которой обычно все идут за
мудрым советом и предсказанием — дюже
хорошо адэ Азнив на кофейной чашке смотрит, любую тайну раскроет. Мужики боятся
Азнив и неспроста. Было дело, что она расЧипот (арм.) — палка для битья шерсти.
Шаракан (арм.) — армянское церковное
песнопение.
3
Адэ (арм.) — старшая женщина, глава.
1
2
G
27
сказала одной бабе, куда плутает тропинка ее
мужа, протоптанная через взгорье в соседнее
село, куда он зачастил, несмотря на лютую
зиму, за каким-то особенным, целебным мацуном, будто бы своей коровы нет. Но Азнив
и войны не допустит, просто настращала, наставила блудного мужа на путь истинный, а
кто говорит, и зельем нужным опоила, и зажил
он мирно со своей женой.
В сосредоточенном взгляде Парандзем
хранится тяжкая память о горькой судьбе ее
пращурки — гордой царицы Парандзем, которая со своим многотысячным отрядом долгое
время выдерживала осаду персов в крепости Артагерс. Пала осада, и царицу вместе с
другими пленными угнали в Иран. И шах построил на площади своей столицы дом, в котором каждый проходящий мог совокупиться
с низложенной царицей, предавая скверне ее
армянскую гордость. Парандзем замучили до
смерти — ее святой дух подвижницы христианства нашел свое умиротворение. Да только
вот имя Парандзем через многие века пронесло в себе заряд гордости и мучений.
Который год Парандзем — безмужняя
жена: ее Хачатур уехал куда-то в Россию и не
вернулся. В последний раз, когда он зимовал
в Цахкагюхе, Паранздем понесла четвертого
сына, который родился уже без Хачика и которого тот еще не видел, а с тех пор прошло
уже добрых пять лет. Парандзем каждое лето
моет, сушит, бьет шерсть, стежает двуспальное одеяло — надеется, что муж к зиме приедет. Ан нет. В глубокие осенние дни, дышащие
уже зимой, она понуро глядит в окно, прислонившись стомленной головой к холодной
раме. Нет, конечно, Парандзем не такая отважная, как ее пращурка. Но порой ей хочется
взять четверых сыновей и поехать, поехать в
ту Малаховку, откуда пришло последнее письмо от мужа.
В этот день, когда Парандзем на пороге
тихо работала над одеялом, погрузившись в
свои горькие мысли, во двор влетела суетная
соседка Херикназ. Быстрый взгляд Парандзем уловил что-то неладное. Херикназ сегодня была особенно возбуждена, глаза провалились, а под глазами черные круги, будто
ночь провела в слезах.
— Что с тобой, Херикназ джан1?� — спросила Парандзем, воткнув иголку в катушку и
откладывая одеяло.
— Вай, Парандзем джан, Парандзем джан,
беда в мой дом пришла — вражина увела мо-
G
1
28
Джан (арм.) — милый, милая.
его Паруйра!!! — запричитала соседка, обхватив голову. — Чуяло мое сердце, что что-то
неладное с ним, чуяло...
— Да успокойся ты, не вой! Спокойно расскажи, откуда ты эту чушь вызнала! — отрезвляя соседку, отрезала металлическим голосом Парандзем, а у самой сердце в пятки
ушло — вдруг и ее Хачика какая-нибудь размалеванная вражина увела, приголубила мужика на «хопанщине».
— Я вчера ночью наконец-то дозвонилась
до Паруйра. Взяла трубку какая-то баба и говорит мне: «А вы кто?» — Я ей: «Жена!» — Она:
«Жена — это я, а вы кто?» Тут я вспылила: «Ты!
Трубку дай Паруйру, он тебе потом объяснит,
кто жена, а кто...» Она передала трубку Паруйру, а тот мне: «Здравствуй, сестра джан!
Вонц ес?»1 Я ему: «Какая я тебе сестра! Жена
я твоя, твоя Херикназ! Запамятовал?» — А он,
будто не слышит меня, бубнит свое: «У меня
тоже все хорошо, сестра джан. Я потом тебе
позвоню!» — и отключил меня. Я вся испариной покрылась, всю ночь проплакала в его
подушку.
— А потом? — еще большее волнение охватило Парандзем, которая, даже не заметив,
начала из одеяла шерсть выдергивать.
— А он утром мне звонит и шепотом говорит: «Я ей сказал, что ты моя сестра, чтобы больше не смела звонить. Я тебе деньги
высылаю, детей содержу — вот и сиди спокойно, женщина!» — «Так, а кто она тебе, Паруйр джан? Ты у нее квартируешь?» — А он
мне: «Она — моя жена!» — «Как жена?! Я твоя
жена!» — «Ты перед Богом, она по документам, Херикназ! По паспорту... Так надо!»
И бросил трубку... Ой, Парандзем джан, Парандзем джан, что делать-то мне теперь?!
— Так давай к адэ Азнив пойдем! — вскочила Парандзем, высыпая клочки шерсти из
подола.
— Точно! И как я сразу не подумала! —
утерла слезы Херикназ.
И две женщины, враз ставшие сестрами по
горю, ссутулившись под тяжкой долей и беспощадным горным солнцем, засеменили по
узловатым улочкам меж каменных заборов,
так тесно обступивших проезжую часть, будто
бы оставляя дорогу лишь для пеших сельчан и
навьюченных осликов.
***
Адэ Азнив, облаченная в строгий черный наряд, в темном платке восточного орнамента,
1
Вонц ес? (арм.) — как ты?
обхватившем ее голову каким-то чересчур
замысловатым узлом, восседала во дворе
на своем царском троне и важно попивала
черный кофе, постоянно подливая из турки.
Тяжелые гроздья винограда свисали над ее
головой. Над столом, уставленным сочными,
напитавшимися армянского солнца и от этого
ставшими бесподобно сладкими, фруктами,
вяло жужжали разморенные пчелы, уже вдоволь насосавшиеся нектара, но все не успокаивающиеся от своей пчелиной жадности —
порождения страха перед зимой.
Ее муж Галуст, под стать своей жене — высокий, худой, плотью усыхающий на своих
крепких костях, с соседом дедо Наапетом
яростно резался в нарды, шумно бросая зары
и передвигая шашки. Пять тысяч лет эта игра,
ответная загадка персидского мудреца Бюзюркмехра на индийские шахматы, терзает
умы игроков. И вроде уже никакой загадки
давно в этом нет, ан нет, какая-то есть магия в
этой игре. Когда-то на нардах предсказывали
судьбы владык, теперь каждый игрок смотрит
на поле, передвигает шашки по кругу, как звезды, и гадает о своем будущем. Гадает неосознанно, на уровне генетической памяти... И
глядь, порой чего-нибудь намыслит важное за
игрой.
Адэ Азнив снисходительно поглядывала на
мужчин и потягивала свой кофе сухими бесцветными губами. Пальцы ее левой руки с
нагромождением большущих перстней с камнями настукивали какую-то мелодию. Когда
в калитку ворвались Херикназ и Парандзем,
адэ Азнив подскочила на месте, будто ее обожгло. Было, было у нее с утра дурное предчувствие. И вот эти две женщины, растрепанные,
разгоряченные, перевозбужденные, явно не
добрую весть принесли. Но она не показала
виду, что тоже обеспокоилась, утихомирила
себя, уселась важно в кресло и лишь холодным взглядом указала на скамейку у стола —
мол, туда садитесь.
Женщины суетливо разместились и, теребя свои подолы, начали уже наперебой, активно жестикулируя, рассказывать что стряслось.
— Адэ Азнив, дай мудрый совет, что делать? — задала насущный вопрос Херикназ,
закончив свой слезливый рассказ. — Может,
мне взять детей и поехать к ним. Пристыдить
ту вражину, показать детей, которых она отца
лишила?
Легкая скупая улыбка коснулась уголков
губ адэ:
— Не советую, джаникес1! Не советую! Вот
помяни мое слово, погуляет он там, а все равно к тебе приедет старость коротать. Вон посмотри на моего Галуста. Сейчас он никакой
вражине и задаром не нужен. А был молод,
так хопанил, так хопанил на Руси!
Херикназ бросила тяжелый вопросительно-осуждающий взгляд, который бывает
только у кавказских женщин, на дедо Галуста,
мол, и он такой же был, а потом умоляюще посмотрела на адэ Азнив:
— Не хочу я ждать до старости. Не хочу...
— А что поделаешь?! Поедешь, поскандалишь и в старости одна останешься, а сейчас
твой Паруйр знает, что ему есть куда вернуться. Джан, каждая собака в своей шерсти ходит. И ты ходи и довольствуйся тем, что есть.
Соседки, даже не переглянувшись, молча
встали и, придавленные своей долей, пошли
восвояси. Херикназ хоть знала, где ее муж,
что не скажешь о несчастной Парандзем.
***
Мир не рухнул в Цахкагюхе. Если до этого
женщины жили в сладком неведении, догадываться-то, конечно, догадывались, но
стыдливо отбрасывали недоверчивые мысли,
заставляли себя думать, как несладко их мужьям на чужбине, горбатятся там, чтобы они
жили в достатке, то сейчас приняли все, как
данность жизни — вот так, и никак иначе. Детей так трудно растить в деревне, где живешь
только собственным хозяйством — мацун, зелень, овощи вывезешь на рынок в соседний
маленький городок, вот и весь доход. Можно бы было какую-нибудь животину продать,
свиней и овец в Цахкагюхе уже давно не держат. Со свиньями грязно, хлопотно. А овечек
надо выгонять на пастбище, а где вы видывали женщин-чабанов, разгуливающих по горам
и ночующих где придется? Конечно, цахкагюхки сами пашут землю, не тракторами там
какими-то, а плугом, сеют, сажают, предают
умерших земле. И ждут своих мужчин. И молится старый Або за всех них: «Аствац паги!»,
размышляя над тем, в какое же все-таки неудобное для проживания, будто бы Богом забытое место забралось их село — вокруг скалы, в которые втиснулись дома, зависнув над
обрывами, а где-то там — на чужбине — плодородные земли и море соблазнов, от которых так трудно оторваться и вернуться к этой
убогой жизни…
1
Джаникес (арм.) — милая моя, милый мой.
G
29
Амбарцум АМБАРЦУМЯН
БУМАЖНЫЕ ЦВЕТЫ
При каждом вдохе и выдохе тусклый свет свечи трепетал и подбрасывал неровные тени,
шумный треск горящих поленьев в печи наводил на мысль, что за этим последует необходимость прервать чтение и выйти за дровами,
чтобы постоянно поддерживать огонь, вдобавок, возня обнаглевших мышей, шуршание
бумажных цветов — все это отвлекало и мешало парню воспринимать прочитанное. Он
руками протер напряженные от чтения глаза и
закрыл том исторического романа.
Мать складывала разрезанные бумажные
кружочки, ножницами проделывала дырку в
середине, затем, раскрывая складки, получала лепестки цветов и раскладывала в ящик.
В длинной цепи производства похоронных
венков эту часть работы он должен был делать сам, но сегодня объявил забастовку, так
как был сильно обижен.
Он обиделся на то, что деньги на приобретение целлофановой пленки, которая предназначалась для утепления окон классной
комнаты, собирали все, кроме него одного. А
классрук утром его выдал и при всех объявил
об этом. Он же пришел домой и передал матери, но та сказала, что им нет дела до всех.
Парень напомнил матери, что когда собирали деньги за учебники, им также не было
дела до всех, точно так же, как при сборе денег для дня учителя. Мать тогда прослезилась
и пообещала, что как только поступит заказ на
бумажные цветы, она обязательно даст ему
денег. Парень знал, что вот уже неделя как не
G
30
Амбарцум АМБАРЦУМЯН родился в 1984 году в Ереване.
В 2007 г. окончил Ереванский
Государственный Институт Театра и Кино, факультет кинодраматургии. Лауреат Молодежной
премии президента Армении
в области литературы. Живёт
в Ереване.
поступает заказ от того, кто продает венки, и
что в доме совсем нет денег. И не на мать он
был обижен, а на безденежье.
Пока печь горела с треском, парень, лежал
на диване и не отрывал взгляд от застекленной картины с библейскими мотивами, что
отец подарил ему при последней встрече. Он
пытался представить, чем теперь занят отец
в тюремной камере: спит или так же лежит и
думает о них?
Огонь в печи погас, и парень встал, вышел,
чтобы занести сухие ветки и резину от шин.
Ночь была темна, а он жутко боялся темноты.
Каждый раз, когда в темноте возвращался из дальней части двора, ему мерещились
темные уродливые существа, рогатая нечисть, что преследовала его до границы светлого коридора.
Парень поспешно подошел к куче дров, что
нарубил еще в полдень. Они лежали на краю
приусадебного участка. Взял в охапку сухие
ветки и рубленую резину, резко повернулся и
в тот же момент почувствовал, что кто-то следит за ним.
Он понимал, что на самом деле никого нет,
что все это ему только кажется, но в то же время знал: если повернется — увидит рогатую
нечисть. Превозмогая желание бежать, он
шагал к дому. Сзади послышались шаги.
Зная, что по пятам идет его собственный
страх, повернулся, и в темноте увидел рогатый силуэт. Побежал, будучи не в силах управлять страхом. В доме было множество щелей,
и комната давно остыла. Парень растопил
печь, лег на диван и, глядя на подаренную отцом икону, стал молиться.
Раньше, когда у него еще не было иконы,
парень просто в уме лелеял каждую мечту,
надеясь, что она сбудется. Но с того дня, когда
появилась эта икона, наверняка знал, от кого
именно зависит исполнение его желаний.
Он молил, чтоб отца пораньше освободили, чтобы прошли все его страхи и чтобы мать
всегда получала заказ на бумажные цветы. За
исполнение своих желаний парень клялся не
совершать грехов, в частности, прекратить
ежедневную мастурбацию.
Парень посмотрел на мать, что макала
пальцы в мокрую губку и молча отделяла лепестки бумажных цветов. Она подняла голову,
посмотрела на него, улыбнулась и вернулась
к работе. Ее пальцы покраснели от бумажной
краски. Теперь же, когда парень в уме пожелал, чтобы был заказ, и надеялся, что желание
его исполнится, от чувства бессилия прошла
обида.
Он встал, сел рядом с матерю и стал разглаживать бумажные складки и отделять лепестки.
Мать оставила эту работу, стала нанизывать красные лепестки на металлическую
проволоку и, зажимая, придавала им форму
гвоздики.
Отделяя лепестки, парень складывал их
в ящик и, как упрямый ребенок, просящий у
родителей желанную игрушку, раз за разом в
уме повторял свое желание.
Он всегда знал, что бумажные цветы предназначены для похоронных венков, что их
складывают на могилы умерших, но теперь
впервые ясно и четко осознал ситуацию: чтобы их цветы продавались, нужно, чтобы ктото умер. И всем сердцем пожелал эту смерть.
Он даже попытался представить того, за счет
смерти которого должно было продлиться их
существование еще на некоторое время.
Это был немощный жирный старикан со
сморщенным нечеловеческим лицом, с жес-
токим и злым взглядом, похожий на того богатого уродца, которого он часто встречал у
магазина, что рядом с киоском, где продают
похоронные венки.
Парень слышал от владельца киоска, что
жирный старик, который ходит с тростью —
милиционер с высоким чином, и что кроме
магазина у него еще какой-то бизнес. И парень теперь желал не чью-то смерть, а именно этого старика. Он был идеальным кандидатом, потому что умерший должен быть
богатым, чтобы для него заказывали очень
много венков.
— Мам, ты видела владельца магазина, что
рядом с киоском Сако? — спросил парень,
плюнув на палец, чтобы отделить раскрашенные лепестки.
— Да, — сказала мать и вспомнила, что
Сако, крепко выражаясь в адрес старика, сказал еще: этот подонок вот уже десять лет как
неизлечимо болен, и давно должен был быть
на том свете, но прицепился за жизнь и никак
не отцепится. Когда наконец сдохнет, чтобы
хотя бы заказали несколько венков? Мать
вдруг поняла, что сын думает о том же.
Они посмотрели друг на друга и молча продолжили работу. Парень вдруг взглядом зацепил покрасневшие пальцы, и ему показалось,
что они в крови. От этой мысли ему стало не
по себе. Он понимал, что пальцы красные от
краски, но чтобы намочить, уже не стал подносить их к губам, а макал в губку. Утром Сако
позвонил и попросил цветы. Но умерший, для
которого должны были вить похоронные венки, был не тот старик, а одноклассник нашего
парня.
С этого дня прошли его страхи. И каждый
раз, по пути ночью из туалета, ему не мерещилась рогатая нечисть. Но он все же чувствовал, что из какой-то дали за ним следит мерт­
вый одноклассник. Иногда он видел его — со
школьным рюкзаком за спиной, жалко наклоненной в сторону головой, в руке красные бумажные цветы.
Перевод Гайане Арустамян
G
31
Нара ВАРДАНЯН
В ОЖИДАНИИ
НЕЗАВИСИМОСТИ
В те дни маленькие мальчики мерялись своими кулачками с кулаками пап — клали их в их
темные и жесткие ладони, и кулачки мальчишек выглядели маленькими и беленькими, как
перепелиные яйца.
Застыло время в другом направлении: у
вышедших за хлебом взрослых пустые кошелки, собирающиеся в детский сад малыши с
пальчиками в носах все еще во дворах — ждут.
Потекло время в другом направлении, текло
по дорогам: мужчины и женщины с огромными транспарантами собираются идти пешком
из Раздана в Ереван. Описавшиеся малыши
сидят на земле, плачут. Толстые белые шеи
бабуль в эти дни усохли, мелкие жилки, вены,
нервы напряжены, а головы похожи на вцепившиеся прочными корнями в землю пни.
В нашем доме мама кричала на отца:
— Что изменится, если ты не пойдешь —
вон, все идут, без тебя обойдутся, не ходи,
останься!
Я не понимала, и мне было страшно.
Отец чинил наш черно-белый телевизор,
швырнул в маму похожей на отечный синяк
лампой. Я ела мацун, край моей тарелки отломился, а осколки лампы попали в мой мацун.
Я плакала и продолжала есть мацун. Лицо
отца стало синим, как та лампа. Он подхватил
меня, обнял, и мы вышли. Помню, в тот день
расцвели выращенные отцом кактусы.
У маленького городка имелась маленькая
площадь, где те же самые парни, которые писали транспаранты и рисовали кулаки, верну-
G
32
Нара ВАРДАНЯН родилась в 1985 году. Окончила филологический факультет Ереванского Университета
им. Месропа Маштоца. Публикуется с 2006 года на
страницах литературных журналов и газет. Лауреат ряда литературных премий Армении. Член Союза
писателей Армении. Автор двух сборников короткой
прозы: «Зелёный блокнот» и «Независимо от ожидания». Живёт в Ереване.
лись потом как родники и цветы, из разноцветных лепестков которых мы потом делали
себе ногти и губы.
Сфотографировались на площади — я с
моим большим папой, с большими дядями и
маленькими мальчиками. Сегодня в этой фотографии угнездилась кошмарная тьма, а в
моих глазах — ужас. Эта фотография — небытие детства.
В нашем доме мама кричала на отца:
— Что изменится, если ты не пойдешь —
вон, все идут, без тебя обойдутся, не ходи,
останься!
Я понимала, и мне было страшно.
Папа поливал свои кактусы. Прямо в горш­
ке бросил один в маму, и она замолчала.
Сжатые кулаки по очереди ушли на войну и
вернулись по очереди — мертвыми, ранеными, а порой и целыми и живыми. Мой папа был
из последних. Чтобы утешить не перестававшую тревожиться мать, крепко обнимал ее, и
они ложились спать средь бела дня. Я помню:
в тот день один из папиных кактусов зацвел.
Во времена моего детства в глазах взрос­
лых было ожидание. Тревога за то, что может
случиться.
Много месяцев спустя отец снова пришел — увидел раздутый живот матери, опешил. Мама заплакала.
— Почему не избавилась?!
— Поздно было…
Это теперь я все понимаю, а тогда была
перепугана. Пугалась, когда мать подмета-
ла нагнувшись — боялась, что сестричка или
братик вот прямо сейчас выпадут на пол…
Сестричка.
Папа зашел в комиссионку на первом этаже, купил целую кучу «дерби» и угощал всех
встречных-поперечных — магарыч! Потом
рассказывал густым голосом:
— Командир спросил: «Сколько у тебя детей?» — «Три девочки», — отвечаю. «Ну, тогда
вон с поста и вперед идти не смей!»
В дверь постучали. Две маленькие девочки, наверное сестры. Предлагают купить
спиртовки и зеленого цвета расчески.
Папа пришел домой полить кактусы.
— Избавилась бы!
— Поздно было…
Знакомый разговор.
Папа в глубине души мечтал о сыне.
Братик.
И вот так моя мама и соседские женщины
пеленали детей и в комиссионке на первом
этаже наслаждались сериальным счастьем,
кормя за занавеской сосунков. Женщины грустили и ждали.
Сегодня, провожая брата в армию, я увидела, что выращенные отцом кактусы поседели. Седой — цвет моего детства, которого не
было
Перевод Нельсона Алексаняна
G
33
Арменуи СИСЯН
Арменуи СИСЯН — прозаик, поэт,
автор четырех книг. Её рассказы и
стихи включены в ряд антологий.
Издавалась на английском, русском, французском, персидском ,
итальянском, албанском Переводит англо-американскую поэзию
XX века. Преподаёт на кафедре
армянского языка в Ереванском
государственном
медицинском
университете. Член СП Армении с
2007 года.
НИЩИЙ
«Сегодня опять опоздал, как бы он опять не
пришел раньше меня, — думал нищий и старался еще быстрее волочить ноги. — На этот
раз я не позволю этому негодяю опять забрать всю мою долю. Вчера из-за него почти
голодным остался, все хорошие куски взял
себе, а мне оставил только остатки. Грабеж,
что ли? Фактически он меня грабит. Не только
мой хлеб отбирает, но и мои права человека».
Эта последняя мысль довела его до бешенства. Раненое достоинство человека заставило его бежать бешеными шагами, и если
бы это бешенство проснулось в нем раньше,
возможно, он не проспал бы свою часть рассвета, не опоздал бы и стал хозяином своей
части хлеба.
«Убью, изобью его. Я ему покажу, что значит отнимать чужой хлеб и не уважать человека». По дороге нищий выбрал один камень
такого размера, чтобы поместился в одной
руке, и поспешил вперед.
Издали уже виднелись мусорные баки. Мусоровозные машины еще не забрали мусор.
Нищий пришел первым. Приблизился к ящикам, переполненным мусором, и с правом
хозяина осмотрелся вокруг. Вдруг услышал
позади себя дыхание приближающейся собаки. «Вот ты где, ты — вор, сейчас я разделаюсь с тобой…» — но, не отводя глаз от полных
G
34
мусорных ящиков, решил сначала разрешить
свои вопросы, пока не приехала машина и не
помешала ему. Нищий открыл мешок и приступил к работе. Он по локоть вонзился в кучу
и с упоением разбирал все то, что могло быть
ему полезным. Работал быстро и ловко. А мусоровозная машина еще не была видна. Наконец, усталый и вознагражденный, он сел на
землю и стал внимательно осматривать свою
добычу. На этот раз богатый улов достался
ему: была и еда, и одежды, и какие-то куски
дерева, которые он мог использовать как топливо. Бедняга был голоден, как волк. Собака,
стоявшая неподалеку, следила за ним. «Подожди, я с тобой расквитаюсь», — вспомнил голодный нищий и откусил двумя руками большой кусок хлеба, который прижимал к груди.
Едва он откусил его, как опять встретился
взглядом с врагом. Собака приблизилась к
нему и голодными глазами посмотрела на нищего. Он проглотил черствый кусок хлеба и
снова посмотрел на собаку. Та опустила голову и прискорбно икнула. Неужели у него тоже
что-то просят, у него, просящего милостыню?
Нищий посмотрел на камень, лежащий рядом
с ним, который приготовил для собаки, и замешкался на секунду. Затем разделил хлеб и
протянул собаке.
Перевод Елены Шуваевой-Петросян
Рубен ПАШИНЯН
СЫНОК, А ГДЕ ЕВФРАТ?..
— Сынок, это Евфрат?
— Нет, дедушка, это не Евфрат.
...
— Прости, сынок, что отвлекаю. А эта
река — Евфрат?
— Нет, ну что вы! Какой же это Евфрат?
...
— Я очень извиняюсь, сынок, можно тебя
на секундочку?
— Да, конечно. Чем я могу вам помочь?
— Сынок, ну когда же мы всё-таки увидим
Евфрат? Мы ведь в Армении — где же Евфрат?
— Дедушка, вы приехали в Республику
Армения, то есть — в Восточную Армению, а
Евфрат находится ныне на территории Турции — в бывшей Западной Армении. Это когда-то давно Армения была настолько большой, что...
— Это я знаю! Ты мне скажи: когда мы увидим Евфрат?
— Дедушка, дорогой! Вы приехали в Армению всего на десять дней. За это время вы
посетите Гарни, Гегард, озеро Севан, Эчмиадзин, Нораванк и ещё много других, интересных и живописных мест. Но времени-то очень
мало!.. И потом, чтобы увидеть Евфрат, вам
необходимо было приобрести туристическую
путёвку не в Армению, а в Турцию!
...
— Сынок, прости, пожалуйста, я понимаю — ты человек занятой... Рассказывать об
Армении — о земле наших предков — дело
нелёгкое!.. Восьмой день ты показываешь
нам Армению. Нас много — ты один. Устал,
наверное, от наших нудных вопросов, а?..Извини.
Наверное, ты прав, что...
— Ну что вы говорите — это мой долг! И не
как гида, а как человека, как армянина. Хоть
Рубен ПАШИНЯН родился в 1975
году в Ереване. Окончил Ереванский политехнический институт,
театральную студию Ереванского камерного театра. Культурный
обозреватель независимой общественно-политической газеты
«Новое время» (Армения) и журнала «Айреник» (Канада). Автор
ряда книг. Член Союза журналистов Армении и Международной
Федерации журналистов (IFJ).
вы, дедушка, я уверен, намного больше знаете об Армении (о настоящей Армении!), чем я.
Но вы приехали из Америки со своими детьми, внуками...
— Да, да! Вот им ты рассказывай, рассказывай!.. Они хоть у себя там в школах и проходят историю Армении, изучают армянский,
но, чтобы вот так... вживую...
— Дедушка, одну секундочку — меня опять
ваши к себе зовут! Я сейчас.
— Иди, иди! Ты только так мне и не сказал:
когда же...
...
— Сынок, а вот эта речка — как называется? Это не Евфрат, случайно!?
— Дедушка, это река называется Арпа! Она
впадает в Аракс. Аракс берёт своё начало на
Армянском нагорье — в Западной Армении.
Там же, где и Евфрат!
— Там же? Рядом?!
— Да, но... куда вы, дедушка?
...
— Слушай, кто этот дед?
— Да из туристов. Что, не ясно?
— Нет, я в том смысле, чего ему от тебя
надо? Я хоть и всё время за рулём и глаз от
дороги не отрываю, но всё вижу! Чего он от
тебя хочет?
G
35
— Евфрат он хочет.
— А ты?
— А я ему уже устал повторять, что Евфрат
в Турции, а не в Армении. Он не понимает. Или
не желает понимать. Кстати, где он?
— Кто?
— Издеваешься? ДЕДУШКА!
— Да вон он — у речки.
— О, Господи! Чего ж ты молчал?! Он же
старенький — не дай Бог ещё... Дедушка! Дедушка!! Де...
…
— Спасибо, Господи, что исполнил мою
просьбу. Наконец я тут!
— Чего тебе, сынок?.. Иди поближе — я не
слышу! Что ты говоришь?
— Дедушка, это не…
— Сынок, полей мне, пожалуйста, воды из
речки. Спасибо. Я вот ничего не помню, но Алвард всегда рассказывала, что... Давай — лей!
Ах, как хорошо!.. Сынок, вот ты всё об Армении знаешь. О Евфрате знаешь. А ты знаешь,
сколько в этой реке людей...
— Дедушка, так ведь...
— Алвард рассказывала... она сейчас
там — наверху, как и другие мои сёстры...
мама моя, отец, брат...
Все они у Тебя, Господи.
У Тебя...
А я тут.
Но я не один — я приехал с дочкой и внуками. И этот молодой человек — наш гид —
нам так хорошо всё рассказывает!.. Они молодые — им надо жить: уметь любить и быть
любимыми.
Это я не знал материнской ласки...
Точнее, знал, но не помню.
Ты знаешь, сынок, я ведь ещё совсем маленьким был, когда нас с Алвард вывезли отсюда... Сколько людей тогда погибло в этой
реке!..
Алвард рассказывала, матери выбрасывали сюда своих младенцев, чтобы те не стали
добычей зверя, имя которому турецкий солдат, а истерзанные и обезумевшие от ужасов
резни, беременные женщины, смеясь, бросались в пучину Евфрата.
В Евфрат же сами турки сбрасывали убитых ими армян.
Это река стала их последним прибежищем! Их кладбищем!
— Дедушка, Евфрат...
— ...Но она же их и очистила! Осквернённые и униженные зверем, очистились они —
G
36
освятились! — водами этой реки и ушли к Господу нашему!
— Вечная им память.
— Я не знаю, Господи, когда Ты заберёшь
меня к себе, но спасибо, что исполнил мою
просьбу — позволил вернуться сюда!.. Опустить руки в ЭТУ воду... святую... армянскую
воду.
Я знаю, сынок!
Я знаю, что это не Евфрат. И не дай Бог!
Но ведь ты сам сказал «рядом»!?..
Ты знаешь, почему, несмотря ни на что,
мы — армяне — всё ещё живы, всё ещё существуем? Потому что вся Армения — это «рядом»!..
Вот ты стоишь рядом — рядом со мной Армения.
Ты, дай Бог, когда-нибудь приедешь ко мне
в гости — Армения будет рядом!.. И для тебя,
и для меня.
Я слушал тогда, эту бессвязную, как мне
тогда казалось, речь старика и ничего, честно
говоря, не понимал.
— Да просто старику срочно был нужен Евфрат! Сказал бы ему: «Да — это Евфрат!» — и
всего делов! — шутили потом сослуживцы.
Мы смеялись...
Прошли годы.
Сегодня 24 апреля. День Траура. День памяти безвинно убиенных армян. День геноцида моего народа в 1915 году.
Но... сегодня ещё и день рождения. День
рождения моего дедушки. Нет, не того, из
США. Сегодня день рождения моего родного,
горячо любимого дедушки — маминого отца,
которого не стало 10 лет назад. Он тоже родился 24 апреля 1923 года. Так уж получилось,
что день его рождения совпал с этим трагическим в истории Армении днём — 24 апреля.
Днём, когда все армяне мира скорбят.
И может, поэтому, перебирая старые фотографии дядей, тётей, сестёр, братьев, друзей, проживающих сегодня в России, Греции,
США и т. д. — словом, не в Армении, и не потому что они бежали от рук разъярённого зверя, а потому что так сложилась их судьба, так
получилось, — я вспомнил сегодня и о том дедушке… «с Евфратом».
И вспомнил, и понял, и прочувствовал
смысл сказанных им слов.
Армения — рядом, сынок
И Евфратов в ней больше нет!..
Слава Богу!
СИ-БЕМОЛЬ, МИ-БЕМОЛЬ, ЛЯ-БЕМОЛЬ…
МЫ БЕЖИМ НАВСТРЕЧУ СОЛНЦУ!
1993-й.
Ереван.
Блокада.
Канун Нового года.
Монч, Арег и я.
— …Маскарад, я вам говорю! И сомнений
быть не может!
— Извини, ты сейчас глумишься или просто дурак?..
— Почему?! Закатим карнавал, будем по
очереди играть на пианино: один играет —
остальные танцуют, потом поменяемся, конкурсы разные… Вход только в карнавальных
костюмах! Ну или в масках.
— Я приду в костюме ковбоя!
— …извиняюсь, куда поставить водку?
— Поставь на паузу! Слушайте, надо устроить что-нибудь эдакое!
— Да я не против, но ты представляешь
себе лица ребят? В стране голод, холод, света нет, газа, а ты…
— Так ведь то-то и оно! Сначала засмеют,
но потом… непременно придут!
— Да, да, точно! Надо только им внушить,
что боязнь выглядеть глупо… выглядит еще
глупее.
— Глубоко, Монч… Вот видишь, умный —
тоже человек! …Ну ладно, допустим, собрались все, предположим даже в карнавальных
костюмах — что дальше?
— Танцы, конечно!
— Я извиняюсь, что снова встреваю, а девочки будут в бикини или это уже мы как бы по
ходу?..
— Монч, ну причем тут это-то!
— Арег, ты его спрашивал, так я отвечу —
он дурак! ...Слушай, что значит причем?! Что
еще может быть… при том?!?
— Да поймите вы наконец, нет несбыточных мечтаний — есть мечтатели-неудачники.
Мы дыхание этого города. Он умирает, и если
мы сейчас размякнем, опустим руки, значит,
и городу конец. Мы обязаны встретить Новый
год — так, чтоб спустя лет двадцать... снова
захотелось вернуться в это время!
— Нет, ну ты смотри, что тестостерон животворящий делает… Куда вернуться, придурок, в эту холодрыгу? В эту ж…
— …си бемоль, ми бемоль, ля бемоль.
— Чего?!
— Да я знаки вспоминаю — танго «до-минор». Ну на завтра! Си-бемоль, ми-бемоль и…
— Танго, значит? Издеваетесь? Ну-ну…
— Да успокойся ты, мы не меньше твоего
погулять хотим. Сомневаемся просто. А так
идея отличная. Правда, Монч?
— Да, конечно, я вот только думаю, стоит
еще меню проработать: лед, вода простая,
кипяченая, снег…
— Все, уймись! Значит установка такая —
отмечаем Новый год дома, потом собираемся у Монча. Понятно, гололед, многие придут
под утро… Кстати! Я буду в костюме Фан-Фан
Тюльпана. Монч, а ты?
— А я буду в форме.
— Как он многогранен…
— Точно! В форме правильного многогранника. Сейчас иначе нельзя.
— Значит, решили: ковбой, Тюльпан и…
куб.
— Не куб, а икосаэдр!
— Почему?
— Звучит сексуальнее.
— …си-бемоль, ми-бемоль, ля-бемоль.
— Да заткнись ты!
…Свечей было три: в коридоре, у рояля и
на столе. Ели, пили. Равенство нищих, голодных, но весёлых и счастливых!.. Играли долго.
Потом под шипение, треск и занудное хныканье какой-то среднеазиатской радиостанции
танцевали всё: от вальса до брейк-данса. Чокаясь бокалами с водой, произносили тосты с
наилучшими — наитеплейшими! — пожеланиями. Пили и закусывали... муляжами. Пьянели, хохотали, а кого-то, помнится, стошнило.
Перебрал, наверное.
Не хватило денег на подарки нашим девочкам. Мы достали ракушки, на каждой написали конкретное имя, и затем по очереди нашептывали туда пожелания — каждый что-то
свое, что-то от души, чтоб потом всё — ВСЁ
это подарить девочкам и… Бежать, бежать
морозным утром навстречу солнцу! Мы живы!
Мы есть! Мы любим!..
— Господи, как голова разламывается после вчерашнего…
— Оттаяла, значит.
— Убейте этого дирижера!
— Что было вчера?
G
37
ИСТОРИЯ НАШЕГО ДЕРЕВА
— Счастье, потом снова и еще на посошок — главное не вспоминать.
— Мы девочек хоть проводили?
— Еще как! Ты был галантен и неисчерпаем, как замочная скважина.
— Но мы тебя ночью придушить хотели…
— Чего так? Храпел?
— Если бы! «Си бемоль, ми бемоль, ля бемоль… Си бемоль, ми бемоль, ля бемоль! Си
бемоль, ми бемоль, ля бемоль!! Мы бежим
навстречу солнцу!..» И так всю ночь! Что тебе
снилось-то?
— А я знаю?.. Девочки, наверное.
— Мулатки…
— Почему?
— Ну, клавиши-то черные.
— Да ладно вам — маскарад ведь удался!
— Ну, это, конечно, да... Только холодно
очень.
— Да это временно — главное, мы вместе.
Мы вместе, ребята!..
— А я неправильный многогранник: замерз.
— Ребят, а ведь скоро весна!..
— Ждать долго, но приятно.
— А давайте напишем книгу о нас — все
вместе, втроем!
— Точно, о нашей дружбе, об этом маскараде идиотском, о мечте…
— И чтоб она никогда не кончалась!..
G
38
Светлой памяти Монча.
Так уж получилось, что мы с женой родились в
одном доме. И даже в одном подъезде. Только она жила на втором этаже, а я на третьем.
Мы и сейчас здесь живем — правда, уже с
детьми. Но об этом чуть позже…
Наши родители были очень близки: все застолья, радости и печали — все было общим,
даже садовый участок неподалеку от дома,
где наши бабушки вместе выращивали клубнику, зелень, цветы… Вишневые деревья и
сирень. Но главной гордостью была шелковица. Огромное дерево, выше четырехэтажной
хрущевки, властно раскинуло оно свои лапы
по тарме*, куда слеталась ребятня со всей
округи. Руки, мордашки, коленки были фиолетовыми от шелковицы.
Ярким, как те фиолетовые пятна, был и ритуал сбора шелковицы. Родители натягивали брезент, который бабушки жертвовали во
благо общего дела, а мы забирались на дерево и принимались трясти его. Дикий восторг!
Такая эйфория во дворе царила разве что во
время Вардавара**, когда стар и млад обливали друг друга водой, а тут вместо воды в ход
* Тарма — подпоры (жерди) для лозы, как правило,
в виде деревянного настила, устанавливаются на
небольшом возвышении на трубах.
** Вардавар — (дословно «розы в цвету») — один
из излюбленных в народе армянских праздников,
отмечаемый на 98 день после Пасхи. Согласно
обычаям праздника принято обливать друг друга
водой, что носит очень масштабный характер.
шла шелковица. Мы опустошали ветки, пока
не набиралось приличное количество ягод —
ведь потом все это должно было быть поделено меж соседей. Двор у нас был интернациональный — армяне, русские, азербайджанцы,
грузины, курды. Большая дружная семья.
В том же саду у нас был небольшой стол.
Наступал вечер, и мужчины склонялись над
шахматами или принимались стучать нардами, а женщины выносили заветную кастрюльку с шелковицей и с ней еще всякие сладости:
печенья, вафли…
Когда моей благоверной исполнилось три
годика, а мне, соответственно, пять, ее родители решили переехать в другой район.
В прежней квартире соседей поселилась новые чужие люди, и шелковица поникла.
Школа сменилась институтом, социализм
демократией, и моя двоюродная бабушка, у
которой входная дверь всегда была открыта,
вдруг почему-то стала запираться. Мир рухнул, зеркало в коридоре сломалось, время
треснуло. Дни стали длиннее, ночи привлекательней. Молодость раскрыла свои объятия,
щедро одарив пьянящим потоком безумства,
бунтарства и самоуверенности. Она же после
помогла пережить блокаду, войну, потери…
Наступило третье тысячелетие, а мы все
где-то мыкались: моя жена на одном конце
света, я — на другом. Неожиданно круг замкнулся, и мы встретились. В интернете. Потом в жизни. К тому времени каждый из нас
уже успел совершить кучу ошибок, поверить,
обжечься. Мы поженились, она вернулась
в родные пенаты, и мы снова зажили в том
доме, в котором родились. Вскоре квартира
наша заполнилась детскими голосами, игрушками, счастьем.
Бабушки и дедушки ушли в мир иной, и их
место заняли наши папы, мамы, щедро балующие внуков, как некогда нас их родители.
Всякое бывало в новой семье: и радость, и
печаль, и болезни, и ссоры… Все снова стало общим. Только вот шелковица вдруг стала
камнем преткновения: жена утверждала, что
дерево посадил ее дед, я же с пеной у рта
доказывал обратное. Для разрешения спора
в качестве третейских судей привлекались
мамы и папы, но и те мгновенно разделялись
на два полярных лагеря. Тупик.
Шелковицы мы уже не собирали, разве что
покупали с рынка — ну, спрашивается, кому
лезть на дерево? Я после операции, дети еще
малы… Но споры продолжались с завидным
постоянством, порой перерастая в ссоры.
— Это дерево посадил мой дед, а саженцы
ему передал его отец. Мой прадед был главным агрономом Закавказья. Он собирал коллекцию по всему миру. Объездил всю Россию,
Украину, Белоруссию, Закавказье, был ранен
в Крыму... Попал в Турцию, там тоже спасал
саженцы, в том числе кусты нашей сирени и
эту самую шелковицу, которая, как выясняется сегодня, была посажена твоим дедом! —
возмущался я.
— Вот почему из-за нее столько споров —
она турецкая. Теперь, оказывается, еще и
шелковица…
— Какая ж турецкая, она ж из Западной Армении! И потом, какая может быть национальность у деревьев?
— У тех, что растут на камнях — может. И не
турецкая она вовсе, а здешняя — потому что
посадил ее мой дед. А твой помогал…
— Чего ж ты ее не собираешь тогда?..
Тут, как правило, наступала пауза…
— Знаешь, не тот у нее уже вкус. Нет радости, детства, музыки, общей любви, единой
судьбы. Ну скажи, кого мы позовем держать
брезент?.. Весь двор в машинах, заляпанных
нашей шелковицей… Им волю дай, так они
вообще срубили б это дерево к чертям. Какой
тут может быть вкус?.. Из подъезда в подъезд
общаемся в интернете, а ты говоришь — шелковица.
Постблокадное искушение, соединившее
далеких и разъединившее близких — интернет. Недавно я набрел на старую запись «Верни мне музыку»: Муслим Магомаев исполняет
песню Арно Бабаджаняна. В комментариях
представители трех закавказских деревьев
восторгаются чарующей музыкой и шикарным исполнением. Никто не говорит о национальностях, наслаждаются искусством и с
упоением вспоминают годы, когда песни рождались не для ссор, а для радости, улыбок,
на счастье.
Мы уже давно не вместе… Встречаемся в
интернете, как на поле боя. Спорим и готовы
убить друг друга из-за… того, что было создано нашими предками для нашего же блага.
Нам на радость.
Может, мы шелковицы переели или просто
повзрослели?..
Как вернуть ту музыку? Надо с чего-то начинать… И лучше всего — с себя.
G
39
ПОЭЗИЯ
Ншан АБАСЯН
ТИХИЙ ПОЛДЕНЬ
***
Безмолвный полдень
с длиннополой монашеской рясы
каплет черешня в песок…
Ншан АБАСЯН родился в 1985г. в
с. Хоронк, Армения. Окончил факультет армянской филологии Армянского Государственного Педагогического Университета. Автор
двух книг стихотворений на армянском языке. Работает телерепортёром на «Шогакат ТВ» (Армения).
ПЕРЕД ДОЖДЁМ
Небо нависло с балкона;
на лестнице окаменел цветок;
гнетущая тишина…
***
Печальный шелест дерева под дождём,
зелень листвы терзает сердце…
***
Заброшенный балкон,
ветер раскачивает качели…
***
Одна пола солнца на влажном камне,
Другой полой оно заигралось с ручьём…
***
Ночь низошла, низошла на окрестности Храма…
На груди тишины обитает сверчок…
ПОСЛЕ ДОЖДЯ
Шуршанье пшеничных колосьев под негою ветра,
запах прохладной земли…
КОЛЫБЕЛЬНАЯ
***
Сестрёнка моя, улыбаясь,
Ладонью слезной мой лоб ласкает…
Эстер босиком миновала тропический сад,
лёгко скользнул по цветам соломенный подол …
Недосягаемый мир…
На тоненьких пальцах её — синяя сказка,
Убаюкивающая и мягкая…
***
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ
На красных скалах застыла и стоит солнечная тишина… Солнце взошло,
Медленно по небосклону прошло
Одинокий цветочек каменистой обочины …
И сдержанно зашло…
Дорога паломничества…
Как благолепно,
Как огненно…
***
На косогоре юный алый тоненький цветок, о том, что он — цветок, припомнил снова, и
забурлила в жилах кроткая восторженность опять. В смущеньи лепестками всколыхнув, вверх
потянулся гибко, к синеве.
.На косогоре юный алый тоненький цветок, как каждый раз бывало, застенчиво на ухо ветру
нашептал: «А знаешь, я — цветок?» И, как бывало это каждый раз, взгляд удивлённый ветер
бросил на него и к городу полёт холодный свой продолжил.
G
40
Рузанна ВОСКАНЯН
Рузанна ВОСКАНЯН родилась в
1989 году в Ереване. Аспирант
филологического факультета Ереванского Государственного Университета. Член Союза писателей
Армении. Автор двух поэтический
сборников. Удостоена ряда премий, в том числе Молодежной
президентской премии за первую
книгу.
В МЫСЛЯХ ДЕРЕВА
***
***
Баю, баю, бай…
Под деревом — тень,
в мыслях дерева — тень…
Спать…
Обещаю быть верной и сильной, не упасть,
не сгибаться и не исчезать
(становлюсь понемногу тенью,
обещанье боюсь нарушить)…
Спать, спать, спать…
Та, что в кресле — я, та, что рядом — я,
и везде лишь я;
спать, спать,
пока не срубили дерево,
тень,
тень в мыслях дерева …
Спать…
Возможно, быть может, вряд ли
солнце начнёт восхожденье…
Кресло рядом — это не ты —
оно теплом своим
меня окружило.
Не ты и дерево
(усмешка, напряженье губ, улыбка ли),
которое к земле прислонилось…
Спать, спать, спать…
Город, ликуй,
меня больше нет…
Я давно не боюсь уже стаи, мой Бог,
я боюсь одиноких волков,
нападающих поочерёдно,
я боюсь, что не хватит сил…
Город, ликуй,
аплодируй, танцуй,
меня больше нет…
За собой обещаю не плакать,
даже если хотела бы, вряд ли смогла бы,
потому что все слёзы мои,
мои руки и ноги, идущие вслед,
город мой, ты увёл за собой…
Кто же сможет меня полюбить
такую растерзанную
(одинокие волки — не стая — по мне прошлись),
кто ж такую ослепшую сможет меня полюбить,
обезрученную, обезноженную…
Город, кто за меня проливать станет слёзы…
Нет, ты, город, ликуй,
я заплачу
… хотя бы бесслёзно …
G
41
***
***
В зелёном-зеленеющем лесу
.меня не скрыли:
.красную и опалённую.
Но, знаешь, были дни,
когда по свету бегала зелёной,
руками я себе не помогала, бежала,
ногами — даже — я себе не помогала,
бежала…
Сегодня я в себе свернулась, тело стало
сожжённой серою коробкой,
коробкою, прикованной к земле,
земле, которая к объятиям способна…
Невыносимо
даже для земли
моё сереющее тело —
глаза мои прикованы к земле,
там нет небес —
лишь зеленеющая медленно везде
земля, земля, земля…
В лесу моём, в лесу том
всё зелено.
Так может быть зазеленеть и мне…
Сегодня я не буду рассказывать сказку для малышей —
сегодня одноглазая медведица не станет матерью,
и три тыквы не упадут с неба.
Для рассказчика, слущателя и просто верящего в
россказни
с возрастом длиннеют винтовки,
и улицы пустеют, как небо.
Сегодня я не буду рассказывать сказку
о бегущих по улицам желтых листьях,
и ты не будешь осторожно пробираться ко мне,
чтобы украсть меня.
Сегодня я выросла ровно на один день
и по-взрослому уйду от тебя,
как только почувствую,
что у тебя нет никого,
кроме меня…
***
Ты улыбаешься так нежно, когда тебе нужно солгать...
и я кладу в конверт свое сердце, руки, глаза
и посылаю в неведомом направлении.
И в корявых буквах какая-то маленькая девчушка
прятала свои маленькие вёсны,
когда в десять вечера положенная на стул кукла
вновь начинала лгать, улыбаясь улыбкой твоей...
Ты улыбаешься так нежно, когда тебе нужно солгать...
Ты не знаешь, как страдает молчанье,
что в ящике пылится,
когда... повсюду стоит тишина.
Ты не знаешь, что чувствует разорванный луч рассвета,
радость телесного цвета
радуги после дождя. Ты не знаешь, что ищет одинокая тень незнакомца
во взглядах прохожих...
Ты улыбаешься так нежно, когда тебе нужно солгать...
И каждый вечер в углу комнаты
какая-то маленькая девчушка
в конверте безадресном сердце находит свое,
и каждый вечер десятилетняя кукла
вновь начинает лгать, улыбаясь улыбкой твоей...
G
42
Паруйр СЕВАК
СТИХОТВОРЕНИЯ
НЕ СПРАШИВАЙ
Не спрашивай: «Ты любишь ли меня?»
Запомни так, как вечно трость свою
Незрячий вспоминает:
Когда не задают вопросов зря,
Ответа ложного не получают.
И не расстраивайся зря от слов моих,
А поразмысли,
Для измерения колодезных глубин,
На дно колодца кто дитя своё бросает?
Не спрашивай, скажу намного больше
Того, что ты в ответ услышать хочешь.
Я — верующий на́ день — говорю,
А ты внимай, богиня дня моя.
Сегодня быть обряду преклоненья,
А исповедь — кому она нужна?
Ты неизведанная новая земля,
А я — географ ловкий,
Который знает плохо, очень плохо,
Многосулящие твои места.
И ярый дух исследователя
Опять во мне разговорился
Желаньем наизусть учить тебя,
Твою обозначая карту в мыслях.
Вопросы — а кому они нужны?
И не намного ль человеку лучше,
Чтоб спотыкались ноги,
Паруйр СЕВАК (1924–1971) — поэт,
переводчик, доктор филологических наук, лауреат Государственной
премии Армянской ССР. Учился
на отделении армянского языка и
литературы филологического факультета Ереванского университета, окончил Институт литературы
имени A.M. Горького в Москве.
1966-1971 гг. — секретарь правления Союза писателей Армении.
Нежели язык?
Давай же, оставляя разговоры,
Уйдём с тобою мысленно вперёд
По этой неизведанной дороге,
Покуда не достигнем дивных мест,
Пристанища,
Где кроме нас иных хозяев нет,
Где будем мы слепыми, как огонь,
Где станем мы картавою водой,
Где наизнанку старому закону,
Что ве́дом нам: под действием тепла
Не расширяются — сужаются тела,
А все вопросы растворяются, как соль,
Во рту у нас приобретая привкус свой,
И в жилах наших, что расстроены уже,
В растерянности нашей на лице…
Возможно, неосознанно, тебя
Тогда спрошу я: «Любишь ли меня?»
Ответа твоего не ожидая,
А помогая,
Чтоб не имеющий на картах очертаний —
Иных миров богини
Прежний лик ты обрела.
И вот тогда на мой вопрос в ответ
Ты, вероятно, скажешь мне:
«Вы помогаете раздеться, говорят.
А ты — другой.
Меня ты одеваешь.
Люблю тебя я…»
G
43
ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ
По недоразуменью — ты последняя моя,
И ты единственная мне дана судьбою…
Такие детские слова любви всегда,
А я уж столько прожил,
Что древо персика в мои года
Десятки раз погибло бы. А что же
Ты? Ведь столько лет не видел я тебя,
Сколь видел прежде.
И глаз моих невосполнима пустота
Там нет
Тебя.
По недоразуменью — ты последняя моя,
И ты, единственная, мне дана судьбою…
Подвешен целый мир к устам моим —
Словно клубок
Клубится он словесным роем
До головокружения жужжа,
И если с губ моих слетят слова,
Пускай летят в любви
И лишь с любовью,
С единственным парением библейским,
В котором есть пустыни теплота,
Скольжение песков и грёзы мыслей.
И неужели ты в своей дали́,
С её воздушной сыростью лесною,
Не слышишь слов, не высказанных мною?
А если ты услышишь — невысказанные
мои слова,
То ощутишь ли — кругом голова?
Так чувствовать, мне кажется, должны
Все девы непорочные, зачавши.
Из них к одной,
Единственной-одной
Мог мысленно бы обратиться я:
«По недоразуменью — ты последняя моя,
G
44
И ты, единственная, мне дана судьбой…»
Мы пользовались мало добротой
И не от этого ли постепенно
Я становлюсь добрее? Настолько,
Что даже одиночество… жалею.
Ведь и оно измучилось, устало.
Жаль его.
Давай с тобою отворим ему по створке,
Пускай покинет клетку плена своего и улетает,
Или, быть может, встретимся лишь там…
Там, где бывает встреча ночи и рассвета.
Встречаются ль когда-нибудь они?
Откуда знать мне? Может, знаешь ты?
По недоразуменью — ты последняя моя,
И ты, единственная, мне дана судьбою…
А снег идёт,
Какой-то тёплый снег,
От севера на юг летит привет.
Такой далёкий аромат весны
У снега,
Как одно воспоминанье.
От доброй психологии его
Не умирают, правда, но — не выживают.
Не умирает так, но и не выживает любовь моя:
По недоразумению — последняя,
Моя единственная — данная судьбою…
Давай же, над собою возносясь,
Себе позволим самоотреченье,
И оскорбляя,
Мы обидим так друг друга,
Чтоб даже скука…сама с собой к согласию пришла,
Чтобы себя сама простила му́ка,
Чтоб я уверовал — ты не была
Единственной судьбою — не моею,
По недоразумению, последней — не моей.
КОГДА ГЛАЗА ЗАСТЫНУТ
От слова «одиночество» дрожит пространство комнаты моей,
И понимаю я,
Что самой влажной частью в человеке являются глаза.
… Когда застынет взгляд,
То говорят, что кто-то вот-вот придёт.
И если всё это не ложь,
То — милосердье,
Рождённое из жалости всего лишь.
Мои глаза застыли тоже,
Но не придёшь ты, знаю,
Ты не сможешь,
И воздух комнаты моей
На вздрагивания обречён от слова «одиночество»,
Напомнив мне ту старую идею,
Что, может, пропасть для того лишь существует,
Чтоб вниз, в неё, срывался человек.
А если, правда, пропасть для того,
Чтоб вниз, в неё, срывался человек,
То в случае подобном,
Что мне делать?
Я не кувшин,
Не разбиваюсь.
Я — адонис,
Лишь лепестки срываются с меня,
От этого так утомился я,
Как от потуг моих бумага устаёт —
Издалека сказать тебе два слова,
Которые меня перевести способны так же,
Как курица переводить способна самолёт…
Есть ложь, что правде равноценна.
Я верю в ложь, придуманную нами
О том, что не утратим мы друг друга.
Есть страх, что смерти равноценен.
Но я боюсь, что выиграет жизнь,
Меня оставив жалким летописцем боли.
И наконец, есть шаг — полёту равноценный.
И я из мыслей собственных тащу себя,
Как зуб здоровый удаляют изо рта.
Но я устал уже,
Устал настолько,
Что ничего не ощущаю,
Даже боли.
Ах если бы возможно было не чувствовать вот так же:
Глаза у человека — являются той самой частью влажной.
G
45
Эрминэ НАВАСАРДЯН
Эрмине НАВАСАРДЯН родилась в
с. Лернадзор Капанского район.
Изучала математику и журналистику в Ереванском государственном
университете, английский язык в
Американском университете Армении. Автор книг стихов и переводов.
Стихи переведены на английский,
немецкий, французский, русский,
боснийский, сербский, румынский и
итальянский языки. Работает в Союзе писателей Армении.
СТИХИ ДЛЯ РЫБ
СТАЯ
Эмили Дикинсон
Из льдов
мы подрастаем,
бутоны наши
из снегов питаем.
Корни наши
через снежинки
земли достигают,
подвешенные в воздухе.
Только солнечные лучи
наших листочков касаются,
никакой альпинист здесь
наших скал не достигнет.
Глаза наши прямо
в небо открываются,
аромат наш воздух
и облака вдыхают.
Родники из наших сердец
по камням вниз стекают,
вода у истока
ночами лед извергает.
Шествие наше белое
от земли до неба тянется,
хотя никто не спускается
и не поднимается.
G
46
ЛЮБЛЮ
Люблю собирать птичьи перья
разных цветов, особенно белые:
думаю, они мне помогут однажды
во время полёта.
Люблю смотреть долго на небо, не моргая,
мои глаза впитывают
по капелькам белизну облаков
и чистоту неба.
Люблю подниматься
на камни, горы одна,
оттуда на землю открывается
совсем иной взгляд.
Люблю на крыльях ветра
долго парить в воздухе,
беседовать тайно с деревьями
и цветами о вечной весне.
Люблю мечтать о морях и парусах,
ведь на земле, на которой я живу,
нет моря, она полна,
на ней теснятся высокие горы.
ОНИ ВИДЯ НЕ ВИДЯТ
И СЛЫША НЕ СЛЫШАТ
Я читаю стихи для рыб,
но они не слышат и не говорят.
Но я продолжаю читать, потому что
рождённых духом крестит вода.
Люди не поэтов слушают, а ораторов,
которые их к незавоёванным землям ведут.
МЫ
В треснувшем небе
кажется
воспаряют
наши мечты,
На краю синевы
кажется
проступают
наши печали,
В дали созвучно надежде
кажется
восстают
наши веры,
Но в горниле
скитаний
опустошаются
наши души.
НАША РОДИНА
«Глупые вторгаются туда,
где ангелы боятся
поставить ногу».
В НАЧАЛЕ
Меньше бы мечтаний при рождении
а после уже не изменить.
их надо завернуть
в рюкзак запихать
и шагать снова куда глаза глядят
куда ноги укажут:
чтобы в дали ворота отворило,
чтобы ночь утро
на ладони держало —
сердце мое на миг бы уснуло.
САМОСОЗДАНИЕ
Чтоб измерить бездонность
и ощутить себя самое
надо создать опоры
затем маяки сжечь
по очередности
один за другим
для возвращения домой.
ПОСТСКРИПТУМ
Желтая жара
мою душу не покоряла,
лучи моих крыльев
к заснеженным вершинам
дали я бросила.
Случайные прохожие
становятся хозяевами
нашей Родины.
Нам только остаётся
улететь в далёкие края
с Родиной в сердце.
Чтобы на чужбине
наши души оставались
неосквернёнными.
G
47
Вадим МЕСЯЦ
ДРЕДНОУТ АРАРАТ
«rush in among the people, calling on them
to protect their gods »
Charles Olson, Kingfishers
1
Когда нет сил ждать помощи или подачки,
и собственные портреты разорваны на куски
полтергейстом недельных запоев,
мне являлись откровения смартфона,
где в записной книжке я писал про какую-то тетю Цацу,
неизвестную женщину… А я должен быть с ней знаком.
Тетя Цаца, напрасно искал я ее телефонный номер.
Тетя Цаца, я скучаю по вам.
Тоска по чужому сродни родственным узам.
Мои глаза срывались с цепи, руки дрожали.
И коридор казался просторной казармой
с рядами пружинных кроватей.
Аист печальный стоял у окна и смотрел
на подъемный кран.
Ближний космос: даже он безвоздушен.
Абсолютный вакуум, отличная видимость. Холод.
И в этом холоде рокот швейной машины ножной
напоминает о счастье.
2
Ордынская ненависть к розе,
что выжигает души дотла хуже пожара.
Презрение к виноградной лозе,
к горстке упругих ягод, подброшенных на ладони,
и отжатых в сомкнувшемся кулаке.
Это забавно, но как можно присягнуть веселью?
Никчемность бесполезных праздничных дней,
головокружение бешеных хороводов,
кажутся намеком на грядущую ночь длинных ножей.
Изнеженные народы обречены,
а о женщинах можно не думать.
G
48
Поэтому нам были по нраву
бесплодные камни Армении,
рассыпающиеся под зубчатой подковой,
вода священных источников,
воскрешающая лошадей…
неистовство веры…
Вадим МЕСЯЦ. Поэт, прозаик,
издатель. Родился в 1964 году
в Томске. Окончил физический
факультет Томского государственного университета. В 1993–
2003 годах – куратор российскоамериканской культурной программы при Стивенс-колледже
(Хобокен, Нью-Джерси). Лауреат ряда престижных премий.
Член Союза Российских писателей, Союза писателей Москвы,
американского отделения ПЕН
клуба "Писателей в эмиграции"
(Нью-Йорк), «Международного
ПЕН-центра» (Москва). Организатор «Центра современной
литературы» (2004 г.) в Москве
и руководитель издательского проекта «Русский Гулливер».
Стихи и проза переведены на
ряд европейских языков.
3.
Часовые на вышках отпугивают врага,
они мертвы, но исполнят свой долг.
Часы стоят, но взгляда на них достаточно,
чтобы понять — жизнь проходит.
Моя тетка жила возле вокзала,
возле каждого вокзала в нашей стране.
Я помню, как ехал на поезде впервые,
а самолета не помню и вовсе.
Я забываю имя девушки, с которой лежу
на полу в темном доме весь вечер…
Я говорю ни о чем — лишь бы поговорить.
6
Ключ к твоему сердцу
лежит на кухонном шкафу
под пожелтевшей газетой,
там, где дедушка
прячет от нас
Первый поезд пришел сюда из Тифлиса в 19 веке. паприросы «Казбек».
В горах ходят альпинистские, цепкие поезда.
По прежним маршрутам.
Трещит попугаем эфир,
канарейки порхают по дому,
Тетя Цаца, как ты изменилась, надев очки!
примеряясь свить гнезда.
4
В каждом окне квартиры стоит Арарат:
красный, синий, желтый, зеленый.
Однажды я видел и белый,
но он растаял как снежный сугроб.
Гипофиз растаявших гор, косточка луз.
Я бы сжал ее в кулаке
и не выпустил бы даже под пыткой.
Якоря скалистых вершин,
обрывки цепей, что нависли над бездной.
Стаи рыб, что, извиваясь, скользят под откос.
Есть Арарат, что как камин с изразцами:
в топке его лунный свет
вот-вот станет светом дневным,
а из дневного света можно делать стекло.
5
Города новогодняя пустота,
предвкушение пустоты души,
и, может быть, всей будущей жизни.
Улицы освобождены для света,
электричеству есть где разгуляться
и напомнить, что любая свобода
всего лишь форма сиротства,
которое воспринимаешь как счастье.
Когда раскопали Абу-Симбел,
у Рамзеса в ногах стояла его мать,
жены и дети, маленькие, словно игрушки.
Сиротство Божьего сына было огромным.
Я вспоминаю об этом, разглядывая снеговиков
в мерцании ёлок. Их голубые тела уродливы,
но к любому уродству можно привыкнуть,
если видишь его с детских лет.
Можно знать тайну,
но не торопиться ее раскрыть.
Усмехнуться,
унести с собою в могилу,
преодолеть гордость…
7
Арарат, растущий на дрожжах,
на подушке воздушной,
выверяющий такт своего дыхания,
женственный, лунный.
Или это только сегодня,
когда солнце выкрашено смертью
в желтизну луны?
С пятнами пигментации на лбу,
с закрытыми глазами, оно
учит другой совсем красоте…
Любая вещь рукотворна
под таким солнцем.
Зорац-Карер, следит движенье
планет рядами умных бойниц.
Зажигаются окна оставленных городов.
Собравшись с духом,
Арарат отправляется в печь:
тесто с утонувшим в нем топором.
8
Рыбьи кости
и оловянные вилки,
еще не переплавленные в солдат.
Картофельной кожуры
расслабленные спирали,
завитки бересты.
Натюрморты из мусора
вытесняют картины жратвы.
Движение повторяется вспять.
G
49
В мире, где прекрасно
абсолютно всё, жить сложнее,
но интересней.
Фрукты снова берут реванш.
Женщины торжествуют.
Но ненадолго.
9
На маленькой цирковой арене,
на тюремном дворе во время прогулки
из корзин высыпают желтых цыплят,
стиснув зубы, жонглируют ими.
Бег по кругу слишком привязчив:
трудно остановиться.
Змея ошалевшая качается в пьяном танце.
Кролик падает мордой на барабан.
Давить виноград — работа достойная палача.
Так и в жерновах маслобойни
скрыта садистская страсть.
Конвой спит вповалку, как в корабельном
трюме.
С париков слетает пахучая пудра,
перстни сверкают ярче прозрачных глаз.
Что ты хочешь знать обо мне,
если я сам себе удивляюсь?
Третий год ношу руки в карманах,
чтобы не простудиться,
для приветствия — нежно целуюсь.
Эти камни только молния разобьет.
Они, как зубы, сточатся друг о друга.
Сверхчеловек — это просто кто-то другой.
Двойник, близнец, отраженье в воде…
Существует темная церковь в светлых мирах.
Мы заходили в нее поутру.
Делать это неприятно,
но иногда бывают моменты, когда
нужно смести с лица земли
все города и дворцы,
оставленные за спиной.
Потому что слова не действуют.
И это единственный способ
хоть что-нибудь объяснить.
Или остановить.
И это не жест, не тирада.
Это, скорей всего, бесстыдное ремесло.
Нервы сдают.
И я начинаю машинально креститься,
даже входя в магазин запчастей,
обращаюсь к продавцу со словами:
«Скажите, святой отец»
11
Мы сидели вдвоем
на высокой больничной кровати,
и я слушал историю вашей семьи:
имена… города… имена… города…
География мира есть размещение теток
по ареалу Европы и США.
Тазы полны грузом надкушенных яблок…
Шумят под кроватью ежи…
Они выкатываются
фосфоресцирующими клубками,
исполняя неведомый танец
или просто дразнясь.
Тетя Цаца, где твой петух?
Твой огромный красный петух?
12
Точильщики ножей и часовщики
работают одной половиной мозга,
Становятся глуше колокольчики звонких копыт. словно одной рукой.
Ветшают привычные жесты.
Глухой паутиною затянуло колодец, —
Тетя Цаца, отдайте меня в кадетский корпус.
как сморщенный армейский вещмешок,
Я бы полюбил парадные кителя,
стоит он у края дороги.
ветерок на весеннем плацу.
10
Кто создает мечты и воплощает,
должен уметь их рушить профессионально,
чтобы конструкция падала от одного щелчка,
как ряд косточек домино
или самый высокий в мире небоскрёб
в киноленте.
G
50
Как ты смеялась, что я целых 16 лет
не мог объяснить тебе факт существования
Бога.
Упрекала меня в словоблудстве,
называла ребенком,
пока я действительно не увидел тебя
насквозь.
Не увидел насквозь всё и вся,
оставаясь мальчонкой в маечке
с надписью «Кока-Кола», которому вот-вот
стукнет полтинник…
Ты думаешь, я возгордился?
Произошло что-то другое: я увидел порядок,
его четкую поступь, что сравнима с движеньем
часов
и тоской объявления войн.
Я понял, что об этом лучше молчать.
Когда-нибудь в Ереване,
бредя пьяным по парку 26 Бакинских
комиссаров,
где по ночам собираются трансвеститы,
я ещё услышу твой голос.
PS:
Дотла сгоревшая пасека,
восемнадцать ульев,
тысячи тысяч пчел:
это тоже хатынь.
Только ключ золотой остался.
Крабы идут на штурм Арарата,
большие вареные крабы в блестящих доспехах.
В этом нет ничего смешного,
когда говорят о любви.
G
51
ПОЭТИКА
Сергей АВЕРИНЦЕВ
Аверинцев Сергей Сергеевич (1937—2004) — русский филолог, культуролог, библеист, переводчик. Родился в
Москве в профессорской семье. Окончил МГУ, защитил кандидатскую диссертацию. В 1977 г. защитил докторскую диссертацию. Член СП СССР (1985), Русского ПЕН-центра (1995), председатель Русского библейского
общества (с 1990). В 1992—1994 гг. — главный научный сотрудник Института высших гуманитарных исследований им. Е. М. Мелетинского РГГУ. В 1994-2004 гг. — профессор Института славистики Венского университета.
Член-корреспондент АН СССР (1987), действительный член РАН (2003); лауреат Ленинской премии (1968),
Государственных премий СССР (1990) и РФ (1996)
РОСКОШЬ УЗОРА И ГЛУБИНЫ СЕРДЦА:
ПОЭЗИЯ ГРИГОРА НАРЕКАЦИ
(Аверинцев С. С. Поэты. — М., 1996. — с. 97—118)
Не страшись моих золотых риз, не пугайся блистания моих свечей.
Ибо они — лишь покров над моей любовью, лишь щадящие руки над моей тайной.
Я выросла у древа позора, я упоена крепким вином слез,
Я - жизнь из муки, я - сила из муки, я - слава из муки,
Приди к моей душе и знай, что ты пришел к себе
Гертруд фон Ле Форт. Из «Гимнов к Церкви»
Место «Книги скорбных песнопений» Григора из Нарека не только в традиционной армянской культуре, но и во всей традиционной
армянской жизни не с чем сравнить. Сборник,
законченный в самые первые годы XI века,
из столетия в столетие переписывали наравне с Библией, стремились иметь чуть ли не в
каждом доме. Целый народ принял поэзию
Нарекаци к сердцу. Ее благое действие представало в умах простых людей распространившимся из области духовного на область
материального; если от текстов ожидали врачевания человеческой души, то в вещественности рукописи сборника искали исцеления
для недужного человеческого тела — ее можно было подложить под голову больному. Так
у крестьян Японии было заведено тереть хворые места тела об изваяния будд работы гениального мастера Энку, отчего деревянные
статуэтки непоправимо стирались, но зато
вера в чудотворную силу жалости и милости,
вдохновлявшая художника, со всей конкретностью наглядного жеста подхватывалась
людьми, для которых художник работал. Наивность есть наивность, но о недоразумении
в таких случаях говорить не приходится —
вещь употреблена по назначению, художника
G
52
поняли, в общем, верно. Вот и рукописям со
стихами Нарекаци никак не меньше, чем фигуркам Энку, идет эта судьба — предстать воображению народа как источник действенной
помощи.
В этой связи трудно не вспомнить простосердечную легенду о чуде, явленном от
могилы Григора в Нареке много времени
спустя после смерти поэта [1]. Владевший
тогда Нареком курд поручил заботам армянской крестьянки свою курицу с цыплятами,
но бедная женщина недоглядела — курица со
всем выводком забралась от ливня под жернов, жернов, как на грех, упал, и птицы были
насмерть раздавлены. Отчаянно перепуганная крестьянка отнесла курицу и цыплят на
могилу Нарекаци и положила их там, а сама
занялась своими трудами — деревенская
работа не ждет — про себя взывая к его помощи. «И когда прошло около часа, — повествует минейный текст, — увидела она, как
идет переваливаясь курица с ожившими цыплятами». Чудеса на могиле святого — общее
место житийной литературы, но у этого рассказа — особый колорит, очень домашний;
не забыта даже такая подробность, как переваливающаяся походка курицы. Положение,
из которого чудесный избавитель вызволяет
деревенскую женщину, — вправду серьезное, потому что взбешенный курд не стал бы
ее щадить; однако материя сюжета лишена
обычной в таких случаях патетики и не выходит за пределы обыденности — тут перед
нами не разбушевавшееся море, не тяжкий
недуг, не плен в далекой стране, а только курица и жернов, и даже расправа грозит не от
какого-нибудь злого царя, а от тирана сугубо
локального значения.
Способным понять, пожалеть и помочь в
житейской беде, совсем «своим» — таким
представлялся из века в век Нарекаци армянскому народу. Гений редко бывает также
и святым (самый несомненный пример — Августин); но гений и святой в одном лице, про
заступничество которого рассказывали бы
такие мягкие по тембру легенды, какие связывает армянская агиография с именем Григора, — это, кажется, единственный в своем
роде случай.
А в фольклоре складывается рассказ о том,
как Нарекаци — в действительности ученый
монах, вардапет, книжник и сын книжника —
семь лет нес смиренную службу пастуха, ни
разу не осердившись на скотину, не хлестнув
ее и не обидев злым словом. «Блажен муж,
иже и скоты милует». Выдержав испытание,
он воткнул прут, которым ни разу не была бита
ни одна живая тварь, в землю посреди деревни, и прут превратился в куст, напоминающий
людям о красоте милости и о славе Нарекаци.
Народные итальянские легенды о Франциске
Ассизском называются «фьоретти» — «цветочками». Вокруг имени вардапета Григора из
Нарека тоже выросли свои фьоретти.
Образ поэта мы видим прежде всего в зеркале легенды. А что знает о нем история? Время жизни Григора Нарекаци приходится на
вторую по­ловину X — первые годы XI века. Это
эпоха Багратидов — эпилог «золотого века»
Армении. После смерти в 928 году Ашота
Железного, отстоявшего в войнах с арабами
независимость Армении, наступила мирная
пора, много давшая культурному развитию.
Любитель армянского искусства вспомнит,
что при жизни Нарекаци явилась на свет царственная роскошь миниатюр Эчмиадзинского
евангелия 989 года. Зодчий Трдат, построивший в городе Ани, столице Багратидов, кафедральный собор и церковь Гагикашен, — тоже
современник поэта. Как это обычно для средневековья, углубление духовной культуры,
самосознание личности, возросшая чуткость
души к самой себе направляются в аскетиче-
ское русло. Людей перестает удовлетворять
внешняя сторона религии. Одни порывают с
церковью и уходят в ересь: фон эпохи — сильное антицерковное движение тондракитов.
Другие ищут более внутренние и духовные
стороны христианского идеала, стремятся
построить за стенами монастырей иную, праведную жизнь: на армянской земле во множестве вырастают обители, это тоже черта
времени. И Санаин, и Ахпат, а в числе менее
известных — Нарек, где провел свою жизнь
поэт, возникли именно в X веке. Воздух эпохи
насыщен богословскими спорами: монофизиты, ревнители местной армянской традиции, ведут резкую полемику против диофизитов, разделяющих доктрину византийского
православия, те и другие анафематствуют
народное еретичество тондракитов, и вероучительные разногласия, как всегда, переплетаются с политическими и общественными
конфликтами.
Биография поэта сложилась таким образом, что ему пришлось знать об этих спорах
куда больше, чем ему хотелось бы. Его отцом
был ученый богослов Хосров Андзеваци, занимавшийся интерпретацией литургической
символики; впоследствии, овдовев или разлучившись со своей женой, Хосров стал епископом, однако на старости лет был обвинен
в ереси и отлучен от церкви. К тому же кругу
принадлежал и связанный с Хосровом узами
кумовства учитель Григора и настоятель Нарекского монастыря Анания Нарекаци, прославленный вардапет, автор аскетических
поучений, самые темы которых — слезный
дар, отрешение мыслей от всего земного —
характерны для новой духовности эпохи.
Возможно, его тоже подозревали в неправоверии; есть глухое сообщение, что он не хотел проклясть тондракитов (против которых,
однако же, написал полемический трактат),
но сделал это перед смертью, повинуясь прямому повелению католикоса. Наконец, подозрения не пощадили и самого Нарекаци.
Житийная традиция повествует, что его уже
звали на церковный суд, и его оградило только чудо: он позвал посланных за ним к столу
и вопреки всем своим аскетическим обыкновениям подал жареных голубей, а когда гости
напомнили, что день постный, на глазах у них
воскресил голубей и отослал обратно в стаю
(надо думать, именно этот эпизод, с особенным удовольствием излагаемый в агиографических источниках, надоумил нашу знакомую
испрашивать у Нарекаци воскрешения курицы с цыплятами).
G
53
Что стоит за таким рассказом? Неоднократно высказывав­шееся мнение, согласно
которому поэт был тайным тондракитом, едва
ли достаточно обоснованно. Источники дают
не меньше, а, пожалуй, больше оснований
считать виднейшего византийского богослова XIV века Григория Паламу тайным богомилом, однако ни один византинист этого делать
не будет. Во-первых, приводимые традицией
бранные слова, которые говорились обвинителями по адресу Нарекаци, предполагают
подозрение не в тондракитстве, а в диофизитстве или, по крайней мере, в терпимости к
диофизитам. Например, его бранили «ромеем и вероотступником», то есть единоверцем
византийской церкви. Другое бранное слово,
по-видимому, образовано от этнонима «тцат»,
то есть наименования армянских цыган, которые первоначально были единоверцами армян, а затем перешли в диофизитство. Автор
жития подчеркивает примирительную позицию Григора в конфессиональной распре. «...
Между епископами и вардапетами шла распря по различным вопросам в делах халкидонитов (то есть диофизитов). А блаженный Григор, верно поняв, что это есть бесполезная и
пагубная церковная смута, в которой при разномыслии повреждалась здравость учения,
увещевал всех быть кроткими душою и миролюбцами, пребывать в любви и единодушии»
[2]. Во-вторых, известно, что Нарекаци по
примеру своего учителя Анании написал полемическое сочинение против тондракитов.
Представить себе, что оба они сделали это,
стремясь отвести от себя опасное обвинение,
значит заподозрить их в двоедушии, в отказе
от своих истинных взглядов, то есть в таком
образе действия, который жестокие обстоятельства могут сделать понятным, но ничто не
может сделать похвальным. По всему, что мы
знаем о Нарекаци, это не представляется на
него похожим. В основе его поэзии не может
лежать душевная раздвоенность отступника, спасающего свою жизнь. Тондракитскую
гипотезу лучше отложить до тех пор, пока не
найдутся очень сильные доводы в ее пользу.
И все же сведения о наветах против церковной репутации вардапета Григора очень
важны. Во-первых, мы узнаем, что Нарекаци,
будучи монахом и верующим членом церкви,
не был Духовным конформистом. Вдохновлявший его (и по-видимому, его учителя Ананию) энтузиазм аскета, устремленный на возрождение христианского идеала, в реальной
ситуации его времени противостоял инерции
G
54
бездуховного обрядоверия и механического
поклонения авторитету. Как говорит минейная заметка, «порядки святой церкви, искаженные и позабытые по причине ленивых и
плотолюбивых пастырей духовных, он желал
утвердить и восстановить»; немедленно после этого отмечается понятное недовольство
«ленивых и плотолюбивых», едва не приведшее к расправе над поэтом. Если он и не был
тондракитом, а был, напротив того, оппонентом тондракитской доктрины, он должен был
хорошо понимать чувства людей, искавших
правды в еретичестве. Сложная диалектика
психологической близости и идейного размежевания внецерковных и внутрицерковных
устремлений к аскетической реформе — общее явление, очень ха­рактерное для духовной
жизни зрелого средневековья; отноше­ние
Нарекаци к тондракитам типологически сопоставимо с отношением Франциска к вальденсам, Григория Паламы к богомилам или
Нила Сорского к стригольникам. Во-вторых,
мы узнаем, что Нарекаци, будучи ревностным
аскетом и мистиком, не был фанатиком и не
разделял страсти своих современников к анафематствованию инакомыслящих, но призывал к примирению, отлично зная, что ставит
этим под удар самого себя. Похоже на то, что
миролюбивое настроение тоже было унаследовано им у его многоученого наставника;
возможно, нежелание Анании проклясть тондракитов свидетельствует о принципиальной
позиции в вопросе отношения к еретикам,
аналогичной позиции русских нестяжателей
в их споре с иосифлянами. Мы знаем, что в
средние века не всякий, кого не привлекало
занятие охотника на еретиков, непременно
сам был еретиком или хотя бы сочувствовал
еретической доктрине; встречались, хотя бы в
меньшинстве, люди, искренне принимавшие
догматы церкви как истину, но не принимавшие насилия как метода борьбы за эту истину
и советовавшие оставлять спорные вопросы
до суда Божия. Еще Исаак Ниневийский, сирийский отшельник VII века, учил иметь «сердце милующее», которое «не может вынести
или видеть какого-либо вреда или малой печали, претерпеваемых тварию», а потому со
слезами молится, между прочим, и «о врагах
истины», то есть о неверных и еретиках [3];
такое расположение сердца, приближающее,
по словам Исаака, к Богу, явно препятствует тому, чтобы с легким чувством предавать
инакомыслящих проклятию. И позднее некоторые учители полагали, что проклинать за-
блуждающихся — занятие не совсем христианское («...не достоит никого же ненавидети,
или осужати, ниже невернаго, ниже еретика»);
другие подчеркивали, что это дело, во всяком
случае, не монашеское («...аще и подобает
судити или осужати еретики или отступники,
но царем, и князем, и святителем, и судиям
земским, а не иноком, иже отрекошась мира
и всех яже в мире, и подобает им точию себе
внимати, и никого же не осужати...») [4]. Такие люди были, конечно, и в Армении. Почему бы обоим инокам из Нарека не быть в их
числе? Это похоже на то, что мы знаем о любимых темах Анании, так много писавшего о
слезном даре. Это еще больше похоже на то,
что мы знаем о душе Григора Нарекаци из
его стихов. Нет надобности напоминать, что
элементарный историзм возбраняет нам интерпретировать подобную позицию в духе новоевропейских идеалов терпимости или свободомыслия. Скорее речь должна идти — как
в случае с Франциском Ассизским, или Нилом
Сорским, или творчеством Андрея Рублева —
о самом благородном варианте средневековой духовности. Мы упоминали пристрастие
житий Нарекаци к эпизоду вызова на церковный суд и чудесного воскрешения голубей;
в остальном биографическое предание не
богато подробностями. По-видимому, жизнь
вардапета Григора прошла довольно тихо
среди обычных монашеских занятий и литературных трудов. В 977 году он написал толкование на библейскую Песнь песней, как это
делали Ориген и Григорий Нисский до него и
Бернард Клервоский со своими последователями после него; тема очень характерна для
средневековых мистиков, переносивших акцент с религии страха на религию любви. По
преданию, этот труд был выполнен в ответ на
просьбу Гургена, государя Васпуракана. Нарекаци принадлежат также похвальные слова
Кресту, Деве Марии, святым, а также гимнографические сочинения в различных жанрах.
Все это — почтенные образцы средневековой
армянской литературы. Но «Книгу скорбных
песнопений», законченную около 1002 года,
поэт написал для всех людей и на все времена. Именно она веками жила в памяти народа
и будет жить во всемирной памяти культуры.
Шедевр Нарекаци — это наиболее совершенное выражение в слове того духа, который вдохновлял старинных армянских зодчих,
камнерезчиков, миниатюристов. За ним стоит
особый, ни на что не похожий мир. Зрелость
художественной воли, определившей облик
«Книги скорбных песнопений», подготавливалась уже давно. За три с половиной столетия до поэтических плачей Нарекаци был
задуман и выстроен Звартноц, поражающий
наше воображение даже в руинах. Нигде на
свете не найти такой весомой, тяжкой, почти
пугающей избыточности форм и образов, как
та, которой отмечены капители Звартноца; но
когда Нарикаци начинает развертывать свои
метафоры, которым не предвидится конца и
от которых захватывает дыхание, — мощь не
меньше, и в логике замысла много общего.
Поэзия Нарекаци удостоверяет как своеобразие древнеармянской культуры, так и
неповторимость поэтического гения самого
Григора. Но историзм требует от нас, чтобы
мы постарались увидеть то и другое в универсальной, «вселенской» перспективе — внутри
того целого, которое называется литературой
христианского средневековья.
Песни Нарекаци — это «скорбные» песни,
буквально — «песни-плачи». О чем скорбит, о
чем плачет поэт? О своем несовершенстве, о
своей духовной расслабленности, немощи,
бессилии перед суетой мира, об утраченном
первородстве человека. Укоры самому себе
в каждый момент легко преобразуются в сетование о грешном человечестве вообще, с
которым Нарекаци ощущает себя тесно связанным круговой порукой вины и моральной
борьбы. Он просит у Бога прощения не для
одного себя, но вместе с собою — для всех
людей:
Причислив себя к заслуживающим наказания,
Со всеми вместе молю о милосердии:
Вместе с уничиженными и несмелыми,
Вместе с падшими и презренными;
Вместе с изгнанными — и с возвратившимися к Тебе,
Вместе с сомневающимися — и с уверенными,
Вместе с повергнутыми — и с воскресшими...
(«Книга скорбных песнопений», гл. 32, § 1, с. 1–7) [5]
Исповедальные самообличения и плачи
о своих грехах — очень продуктивный жанр
средневековой литературы; творчество в этом
русле нормально шло от установки, очень далекой от романтических или послеромантических представлений о самовыражающейся
индивидуальности. Когда автор говорит нам:
«я» страдаю и скорблю, «я» виновен и укоряю
себя, — его «я» обязано явиться таким, чтобы
любой единоверный автору читатель или слушатель смог высказать каждую жалобу уже от
своего имени, отождествив свое «я» с авторским «я» всецело и без оговорок. Повторим
G
55
еще раз — всецело и без оговорок; ибо и в
тот способ восприятия, на который со времен
романтизма обычно рассчитана так называемая исповедальная лирика, входит известная
мера самоотождествления по формуле «вот и
я — такой», однако в соединении с пафосом
дистанция «и я» уже значит «не он», «такой»
уже значит «не тот же». Личность поэта от
Байрона и Лермонтова до Цветаевой и Лорки
мыслится как исключительная; созерцая ее в
воображении, читатель соотносит с ней свою
личность по тому же признаку исключительности («как он, гонимый миром странник»),
но личностное отношение не может быть отношением тождества («нет, я не Байрон, я
другой...»). Когда Пушкин рассказывает о тех
самых чувствах, которые были предметом поэзии Нарекаци:
И, с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю, —
описываемое переживание предстает как переживание поэта, или, что то же самое, «лирического героя» [6]; переживания читателя могут быть ему созвучны, но читатель не может
его себе безоговорочно присвоить. Именно
потому, что от поэта ждут слова о себе самом
и лишь опосредованно,через его собственную индивидуальность, — слова обо всех и за
всех, биографические детали допускаются,
даже приветствуются. В том же пушкинском
стихотворении «немые стогны града», на которые по скончании дня «полупрозрачная наляжет ночи тень», безошибочно опознаются как
площади Петербурга — оттого и ночная темнота «полупрозрачная». Поэт, повествующий
о жизни своей души, остается в своем биографическом времени и пространстве, в своем, говоря по-бахтински, хронотопе. Общечеловеческий смысл и сугубо индивидуальная
характерность, «приватность» лирического
признания взаимно оттеняют и подчеркивают
друг друга. А потому лирика Нового времени
рассчитана на эффект читательского изумления — подумать только, поэт сказал о тайне
моей души; но само это изумление предполагает, что поэт подрядился говорить о тайне
своей души, о собственном индивидуальном
бытии, причем последнее специально подчеркивается «хронотопическими» подробностями ради усугубляющего эффект «отказного движения» (термин С. М. Эйзенштейна). Но
с духовной литературой средних веков дело
обстоит иначе — и куда проще.
G
56
Слияние чувств поэта и читателя — для молитв и покаянных плачей не парадоксальный
и неожиданный результат про­тивостояния
двух индивидов, их диалектического контраста, но само собой разумеющееся задание.
Здесь никто не удивится тому, как это поэт
умудрился сказать обо всех и за всех; ничего
иного и не предполагалось уже априорно. И
вот еще важное различие: отождествляя свое
«я» с «я» поэта, читатель как бы раздваивается внутренне на абсолютное «я», пригодное
к такому отождествлению, и эмпирическое
«я», заведомо отличное от лирического героя (причем последний не совпадает также
и с эмпирическим «я» поэта, так что раздвоение проникает и в облик последнего); с духом
средневековой аскетики подобная игровая
установка несовместима. Здесь раздвоения
и актерские переодевания не допускаются.
Это значит, что все приметы индивидуальной биографии должны быть либо элиминированы, либо обобщены до такой всечеловеческой парадигмы, в которой каждая деталь
без остатка переработана в символ. Иначе
не могла бы состояться процедура усвоения
текста общиной, для жизненного обихода которой он создан. Процедура эта предполагала, что все члены общины могут «едиными
устами и единым сердцем», как гласит одна
литургическая формула, произнести текст
как свое аутентичное коллективное высказывание, то есть что каждый член общины применяет каждое слово к самому себе, и притом
без всяких метафор и раздвоений, возможно
более буквально; чем буквальнее, тем лучше.
Когда, например, византиец присутствовал
за великопостной службой при речитативном чтении «Великого канона» Андрея Критского, он мог иметь какие-то представления
о биографии этого гимнографа — более или
менее реальные, почерпнутые из житийной
литературы, или фантастические, почерпнутые из фольклорного предания, где святой
выставляется неким новым Эдипом, — но при
каждом возгласе этого покаянного гимна ему
предлагалось думать отнюдь не о грехах Андрея, а о своих собственных. Поэтому Андрей и
не говорил ни о каких особых чертах индивидуальной греховности, но о греховности, так
сказать, «человека вообще»; и так же поступал Нарекаци.
Еще раз о «хронотопе»: Пушкин мог дать в
своих стихах петербургскую ночь как обстановку для покаянной бессонницы своего лирического героя, но для Нарекаци невозможно
было дать почувствовать за своими стихами
какой-либо характерный ландшафт, отличный
от любого другого реального ландшафта, например ландшафт монастыря Нарек на берегу
озера Ван, где прошла его жизнь. Интересно,
что современный читатель как раз этого от
него ждет. Это хорошо выразил Л. Мкртчян,
толчок воображению которого дали образы
«моря житейского», щедро рассеянные в гимнах Григора: «В непогоду волны могучего озера в гневе вздымались и падали и снова яростно вздымались и рушились. А поэт, запертый в
смиренном монахе, смотрел на разбушевавшуюся стихию и думал о своей жизни...» [7]
Именно так принято изображать рождение замысла в биографических романах и киносценариях о поэтах: поэт смотрит на бурю, а потом
под впечатлением от этого пишет про бурю. Но
то, что более или менее годится как подступ к
современной поэзии, не работает в применении к поэзии средневековой. Метафора «моря
житейского» из греческой риторики (где она
действительно была обусловлена опытом
народа мореходов) попала в состав «общих
мест» международной христианской литературной традиции и уже в святоотеческие
времена стала непременным компонентом
последней [8]; между прочим, она популярна
и в русском фольклоре, хотя житель Средней
России не так уж часто наблюдал валы на море
или даже на достаточно большом озере. Что
касается Нарекаци, важно даже не то, что его
«морская» метафорика насквозь условна и не
обнаруживает ни единой конкретной черты, а
то, что по ее внутреннему заданию конкретность ей принципиально противопоказана.
Положим, мы могли бы идентифицировать
его покаянные излияния как произносимые
именно на берегу озера Ван; это означало
бы, что единоверец, по случайности обретающийся вдали от озера Ван, уже отлучен от
тождества с кающимся лирическим героем.
Позволим себе исторически оправданную аналогию. Современный интерпретатор византийско-русской иконы объясняет,
почему линейная перспектива и объемная
телесность разрушили бы смысл иконы; изображенный предмет тем самым получил бы
однозначную фиксацию в физическом пространстве перед зрителем, а его трехмерность словно выталкивала бы зрителя по тем
законам, по которым два физических тела не
могут одновремен­но занимать одно и то же
место, а между тем для сверхзадачи иконы
необходимо, чтобы предмет этот представал
не только перед зрителем, но одновременно
внутри него и вокруг него, как объемлемое и
объемлющее, а потому позволяющее войти
внутрь себя, пускающее в себя [9]. Те же самые требования предъявляются для покаянных жанров к авторскому «я»: оно должно пускать в себя, а значит, ему не пристало быть
чересчур объемным.
Итак, жанру в целом предписан сверхличный характер. Сверхличный — для поэтов со
слабой индивидуальностью это значит: безличный. И мы знаем, что в сакральной словесности средневековья немало таких «ничьих» текстов, живущих не индивидуальным
вдохновением, а внушениями самого жанрового канона, энергией жанровой нормы как
таковой. Это отнюдь не всегда тождественно
с эстетической слабостью; порой перед нами
просто совершенство — но совершенство
безличное. Нарекаци совсем не таков. Его
индивидуальность достаточно сильна, чтобы
сохранить себя, отрекшись от себя и до конца отдавши себя, чтобы явиться воскресшей
и преображенной, сойдя в гробницу сверхличной духовной дисциплины. Как сказано,
«ненави­дящий душу свою сохранит ее», и
обещание это оправдывает себя в историко-литературном казусе Григора из Нарека:
поэт-монах очень круто обходится с индивидуальной «душой» своего творчества, отказывает ей во всякой биографической идентичности, без остатка стирает все портретное,
стесняет ее спонтанное самовыражение, но
самая жизнь этой души впрямь сохранена.
Каждый читатель может убедиться в ее сохранности. Заметим в скобках: если чтение
Нарекаци побудит каждого из нас лишний раз
задуматься над тем, насколько непроста диалектика личного начала, это будет неплохо.
И вот что важно: из простой данности, навязанной религиозным мировоззрением и
религиозным обиходом эпохи, то есть извне
литературы как таковой, из обязательства, с
которым приходится просто мириться, Григор превращает сверх личное направление
своей поэзии в особую поэтическую тему.
Если он приносит в жертву, «распинает» свою
индивидуальность, этот акт имеет у него патетику монументального жеста. Он ломает
средостение между «я» и «не-я» словно широким взмахом руки, чтобы мольбу за себя
и мольбу за всех нельзя было различить. В
нашем веке поэты так часто искали пути «от
горизонта одного к горизонту всех». Горизонт
поэзии Нарекаци и есть в каждое мгновенье
горизонт всех — конечно, увиденный так, как
мог видеть человек того времени; и это специально выражено, высказано в слове: «Со
G
57
всеми вместе молю о милосердии; вместе с
уничиженными и несмелыми, вместе с падшими и презренными...» Выше мы оборвали
цитату, чтобы она не была чересчур длинной. Но Нарекаци не боялся нарушить меру в
этом пространном перечне категорий людей,
с которыми он объединяет себя в самой конечной, самой последней инстанции своего
бытия — перед престолом Бога. Перечень все
длится и длится:
Вместе с угнетенными — и с укрепившимися,
Вместе с оступившимися — и с поднявшимися,
Вместе с отверженными — и с воспринятыми,
Вместе с ненавидимыми — и с призванными,
Вместе с безрассудными — и с отрезвившимися,
Вместе с беспутными — и с воздержными,
Вместе с удалившимися — и с приблизившимися,
Вместе с отринутыми — и с возлюбленными,
Вместе с оробевшими — и с дерзновенными,
Вместе с пристыженными — и с ликующими.
(Гл. 32, § 1, с. 8-–17)
Мы как будто видим две многолюдные толпы, два сонма, два хора — одни стоят прямо
и бодро, поднявшись после всех падений, и
ликуют в твердой вере и уверенном знании
о своем избранничестве, другие колеблются, шатаются, падают и не умеют подняться,
поражены сомнением, ощущают себя отвергнутыми, отринутыми, чуть ли не предопределенными к погибели. Если бы поэт думал
только о собственном спасении, он мог бы
сосредоточиться на мольбе: пусть его Бог
сподобит быть с первыми, а не со вторыми.
Если бы поэт был озабочен тем, что­бы выказать свое смирение, он мог бы однозначно
отождествить себя со вторыми: я грешник,
а потому отделен от праведных. В самом начале своего перечня он как будто вступает на
этот путь, объединяя себя с «уничиженными и
несмелыми», «падшими и презренными». Но
в следующий момент преграды сняты. Поэт
грешен, и потому - только ли потому, или по
закону жалости? — прежде всего ставит себя
в ряды самых пропащих и безнадежных; однако он не отделяет себя и от праведников,
хотя бы потому, что не отделяет себя ни от
кого. Казалось бы, два сонма так разнятся
между собой — они собраны по противоположным признакам, между ними нет ничего
общего, — однако избранные и бодрые непрерывно ходатайствуют за отверженных и
расслабленных, а те просят о помощи, между обоими сонмами идет общение. Для традиции, к которой принадлежал Нарекаци, это
составная часть принятой доктрины; но для
G
58
поэзии Нарекаци это тема, артикулируемая
с необычной остротой. Особенно интересна
роль, которая при этом отводится фигуре самого поэта; раз она «вместе» с теми и другими одновременно, воссоединение тех и других происходит в ней и через нее; она явлена
«во знамение» воссоединения. Люди должны
быть заодно, потому что поэт уже сейчас заодно со всеми.
Нарекаци не устает повторять, что говорит
за всех, для всех, но «все» для него чересчур
отвлеченно, ему надо конкретизировать, перебрать возможные варианты человеческого
существования. Поэтика каталога — очень
традиционная [10]; Григор воспринимает ее
одновременно в верности традиции, в послушании традиции, общей для всего средневековья, и в первозданной непосредственности, характеризующей именно его. Вот как у
него сказано, кому он предлагает свою книгу
как увещание и зерцало:
И тем, что в первую пору жизни вступили,
И тем, что находятся во второй, именуемой
возмужалостью,
И старцам немощным, чьи дни подходят к концу,
Грешникам и праведникам,
Гордецам самодовольным и тем, что корят себя
за прегрешения,
Добрым и злым,
Боязливым и храбрым,
Рабам и невольникам,
Знатным и высокородным,
Средним и вельможам,
Крестьянам и господам,
Мужчинам и женщинам,
Повелителям и подвластным,
Вознесенным и униженным,
Великим и малым,
Дворянам и простолюдинам,
Конным и пешим,
Горожанам и селянам,
Надменным царям, коих держит узда грозного,
Пустынникам, собеседующим с небожителями,
Дьяконам благонравным,
Священникам благочестивым,
Епископам неусыпающим и попечительным,
Наместникам божьим на престоле патриаршем,
Что раздают дары благодати и рукополагают.
(Гл. 3, § 2, с. 6–30)
Широкое дыхание таких пассажей, которые разматываются, как нить, развертываются, как тонкая ткань, струятся, как река,
довольно характерно для определенного типа
словесного творчества, представляющего собой константу всей средневековой литературы в целом — от Атлантики до Месопотамии и
от Августина до Вийона. Что касается специ-
ально Вийона, трудно не вспомнить перечень
из его «Большого завещания», очень близкий
к процитированным строкам Нарекаци еще
и по топике. Вот этот перечень в буквальном
переводе: «Я знаю, что бедных и богатых,
мудрых и безумцев, священников и мирян,
благородных и подлых, щедрых и скаредных,
малых и великих, прекрасных и безобразных,
и дам с высокими воротничками, любого сословия, причесанных как барыня или как мещаночка, возьмет смерть без всякого исключения». Вийон не может сказать «все вообще
люди» — он должен эксплицировать объем
этого понятия через долгую цепочку антитез.
Но нас сейчас больше интересует не топика исчисления человечества путем дихотомической классификации, имеющая
многочисленные прецеденты уже в Ветхом
завете, — «одна участь праведнику и нечестивому, доброму и злому, чистому и нечистому, приносящему жертвы и не приносящему
жертвы, как клянущемуся, так и боящемуся
клятвы» (Екклесиаст, 9, 2), — но интонация
как таковая: неудержимый напор словесного
потока, когда каждое слово сейчас же варьируется в ряде синонимов, каждая метафора
- в последовательности дополнительных метафор. Вот взятые наугад примеры из «Размышлений» Августина: «Дай мне дела милосердия, труды человеколюбия: сострадать
страждущим, вразумлять заблудших, пособлять злосчастным, помогать убогим, утешать скорбных, подымать угнетенных, нищих
насыщать, плачущих веселить, оставлять долги должникам, прощать согрешающих против
меня, ненавидящих меня любить, за зло воздавать добром, никого не презирать, но всем
воздавать честь» (1, 3); «Какое зло сотворил
ты, сладостный отрок, что судим ты таким судом? Какое зло сотворил ты, возлюбленный
юноша, что с тобою поступили столь сурово?
В чем преступление твое, в чем грех твой, в
чем вина твоя, чем за­служил ты смерть, чем
навлек на себя казнь?» (8, 1).
В древнерусской литературе подобная
интонация особенно характерна для Епифания Премудрого и авторов его круга: «..Да и
аз многогрешный и неразумный, последуя
словесем похвалении твоих, слово плетущи и
слово плодящи, и словом почтити мнящи, и от
словесе похваление събираа, и приобретав,
и приплетав, паки глаголя: что еще тя нареку,
вожа заблуждьшим, обретателя погыбшим,
наставника прелщеным, руководителя умом
ослепленым, чистителя оскверненным, взискателя расточеным, стража ратным, утеши-
теля печалным, кормителя алчющим, подателя требующим, наказателя несмысленым,
помощника обидимым, молитвеника тепла,
ходатаа верна, поганым спасителя, бесом
проклинателя, кумиром потребителя, идолом
попирателя, богу служителя, мудрости рачителя, философии любителя, целомудрия делателя, правде творителя, книгам сказателя,
грамоте перьмстей списателя», — обращается Епифаний к своему герою [11].
Именно в применении к русскому материалу такая поэтика патетического «нанизывания», то есть эмоционально-суггестивного
использования синонимов, очень отчетливо
описана Д. С. Лихачевым: «Здесь синонимы
обычно ставятся рядом, они не слиты и не
разделены. Автор как бы колеблется выбрать
одно, окончательное слово для определения
того или иного явления и ставит рядом два
или несколько синонимов, равноценных друг
другу. В результате внимание читателя привлекают не оттенки и различия в значениях,
а самое общее, что есть между ними...» [12].
Роль «синонимических» сравнений аналогична роли лексических синонимов: их сочетание
«не позволяет вниманию читателя задержаться на их ощутимой стороне, стирает все ви­
довые отличия, сохраняя лишь самое общее и
абстрактное и оставляя у читателя ощущение
значительности того, о чем идет речь» [13].
Сами древнерусские авторы называли цель
своих стремлений «словесной сытостью».
Ее поиски «заставляют авторов давать длинные перечисления («слезы тъплыя, плакания
душевная, въздыханиа сердечная, бдениа
повсенощная, пениа трезвенная, молитвы
непрестанныя, стояния неседалная, чтение
прилежная, коленопреклонения частаа»),
прибегать к перифразам («не отбежа абие ту
от места того, не оттече инамо камо, и не отиде никамо же оттуда»), сочетать отрицание
с утверждени­ем противоположного («не победихом... но паче веема побеждени быхом»),
разлагать родовое понятие на все входящие
в него видовые (вместо «на богослужение» «на заутреню, и на литургию, и на вечерню»),
приводить все виды того или иного понятия
(«болваны истуканныя, изваянныя, издолбенныя, вырезом вырезаемаа»), перечислять
признаки («кумиры глухии, болваны безгласный, истуканы безеловесныи») и т. д.» [14].
К этой характеристике мало что можно
добавить, кроме одного очень важного момента. Речь идет о стилистической традиции,
в которой неразличимо сближены начала,
представляющиеся нам несовместными, —
G
59
шумное витийство и тихая медитация, игра
со словами и вникание в смысл, лежащий за
словами. В этом смысле характерен историко-культурный казус Августина, который мог
на пороге средневековья перейти от роли ритора к роли медитатора, так мало изменив в
чисто стилистических приемах своей прозы.
Для средневековой медитативной литературы особенно много дала техника риторической «амплификации» — искусства делать
речь пространной и тем повышать ее внушающую силу. Ритор, владеющий такой техникой,
будет подбирать для одного и того же предмета все новые слова, имея в виду усилить
блеск устрояемого им словесного праздника,
словесного фейерверка; но для человека, совершающего акт медитации, такая же процедура нужна ради того, чтобы все глубже и
глубже уходить внутрь предмета, в пределе
достигая уровня, на котором слова уже не существует. Так, Псевдо-Дионисий Ареопагит,
неизвестный грекоязычный автор V века,
щедро излив в трех своих «катафатических»
трактатах потоки синонимов и параллельных
метафор, заявляет под конец своего корпуса, в последнем, «апофатическом», трактате:
«Здесь мы обретаем уже не краткословие, а
полную бессловесность» [15]. Ему нужно было
очень много слов, чтобы выйти за пределы
слова [16]. Его пример многое проясняет в
практике Нарекаци.
Обратим внимание на смысловую структуру обращения к Богу в § 2 той самой тридцать
второй главы, которая открывает­ся приведенным выше грандиозным перечнем грешников
и праведников, с которыми соединяет себя
Григор из Нарека. Сначала идут очень богатые парафразы отвлеченного философского понятия высшего блага, summum bonum,
искусно перемежаемые библейскими метафорами «наследия» и «жребия», но в целом
Держащиеся линии античного идеализма, а
на чисто литературном уровне поражающие
просто своей неисчерпаемостью - тем, что
Флоренский назвал применительно к аналогичным явлениям византийской поэзии «кипящим остроумием» [17].
Сущность непостижимая, истина неисповедимая,
Сила всемогущая, милость всевластная,
Совершенство безбрежное, наследие неизреченное,
Жребий достойный, одарение обильное,
Мудрость неомраченная, милостыня вожделенная,
Даяние желанное, радость взыскуемая,
Покой беспечальный, обретение несомненное,
Бытие неотъемлемое, стяжание негибнущее,
Высота несравненная...
G
60
Эта часть ряда — самая «умственная»; и
в ней Бог — не «ты», а «оно», не лицо, а сущность, рассматриваемая сама в себе, онтологически («бытие», «истина», «сила», «мудрость», «высота»), а в отношении к человеку
— лишь как цель его устремлений и обретения
(«радость», «покой», «стяжание», «жребий»). Невольно вспоминается неподвижный перводвигатель Аристотеля, заставляющий все
сущее любить себя и в любовном порыве тянуться к нему, приводящий таким образом в
движение махину мира («Метафизика», XII, 7),
но сам любящий только свое самодостаточное, покоящееся совершенство, никуда и ни к
кому не порывающийся.
Но сейчас же начинается средняя часть
ряда, где Бог — уже не сущность, но деятель,
«живой Бог», проявляющий себя в актах любви, милости, жалости:
Искуснейший целитель, неколебимая твердыня,
Возвратитель заблудших, обретатель погибших,
Упование надеющихся, просвещение помраченных,
Очиститель согрешивших, Ты — прибежище беглецов,
Успокоитель мятежных, Ты — спасение погибающих,
Ты - разрушитель уз, освободитель преданных,
Ты - защита оступившихся, Ты — состраждуший
соблазнившимся!
Долготерпеливое помилование сомневающихся...
И это — не последнее слово. Бог как защитник человека — все еще сила, внешняя
по отношению к человеку; и его действование
описывается скорее для рассудка, чем для
чувства. В по­следней части ряда метафоры
приобретают более сердечный и более таинственный характер. Речь идет уже не о самодостаточной сущности и не о предельной
цели человека, лежащей над ним и впереди
него, а также не о могущественном покровителе человека, на чью помощь можно рассчитывать, но о сокровенном средоточии самой
человеческой души и человеческой жизни, о
силе, действующей изнутри человека и более
близкой ему, чем он же сам. Едва ли осмотрительно говорить в этой связи о пантеизме:
термин, абсолютно четкий в применении к
философии Спинозы, но вызывающий легкие
сомнения даже тогда, когда речь идет о проповедях Мейстера Экхарта, является в данном случае весьма спорным. Когда в Евангелии от Луки сказано: «Царствие Божие внутри
вас» (17, 21) [18], - это, конечно, не пантеизм.
Когда Августин говорит о Боге как о сердцевине собственного «я»: «Я не был бы, я совершенно не мог бы быть, если бы Ты не пребывал во мне» («Исповедь», I, 2, 3), — это тоже
не пантеизм. И все же акцентировка внутреннего присутствия Бога в человеке, в человеческих телодвижениях, в человеческой речи
и т. д., несомненно, вносит новый смысловой
момент, и притом очень существенный. Легко
заметить, что тема интимности между Богом
и человеком, тайны, сближающей Бога и человека, особенно волнует Нарекаци и делает
его более красноречивым, чем обе предыдущие темы:
Образ света, видение радости, проливень благодати,
Дыхание жизни, сила облика, покров над головой,
Движитель уст, побудитель речи, водитель тела,
Воздыматель руки, простиратель пясти,
обуздатель сердца,
Родное имя, родственный глас,
Единение искреннее, попечение отчее,
Имя исповедуемое, лик почитаемый,
образ непостижимый,
Власть боготворимая, память похваляемая,
Вход ликования, стезя верная, врата славы,
Путь истины, лестница небесная...
В евангельском изречении Христос назван
«путем» и «истиной»; если бы он был только
«истиной», этим была бы лишний раз подчеркнута недостижимость Бога для человеческой
души, пребывающей вне истины, — но «путь»
к истине, дарящий себя человеческим стопам, совсем иное дело. Если божественное
начало — не только в запредельной недвижности, в сакральной статике, но в динамике
человеческого усилия, тогда человеку есть
на что надеяться. Доступность пути выражена в слове сильнее, чем неприступная высота
цели; отцовское, «родное» и «родственное»
человеку — сильнее, чем царственное. Не
модернизируя древнего армянского поэта,
не настаивая ни на его вольнодумстве, ни на
его пантеизме, ни на его богоборчестве, мы
имеем полное право оценить его позицию как
глубоко человечную. Человечности дано последнее слово в разобранном нами пассаже;
но ей у Нарекаци всегда принадлежит последнее слово.
Дойдя до этого итога, напор витийства
знаменательным образом спадает. «Неисчислимые ряды, несметные строфы» — только
средство, чтобы дойти до последней проникновенности и умолкнуть. Роскошь сравнений
служит тому, чтобы на пределе возможностей
поэзии раскрылась безмолвная глубина сердца, и сердца страдающего, уязвленного,
беззащитного. Убранство метафор должно
быть очень тяжеловесным и плотным, чтобы
укрыть такую незащищенность. Кто этого не
чувствует, тому лучше не читать Нарекаци, а
может быть, и вообще поэзии.
Примечания
1. Четьи Минеи на 21 месяца мекехи (ср. также Житие
Григора Нарекаци // Собрание житий святых, т. 5.
Изд. М. Авгеряна. Венеция, 1813).
2. Пер. Л. А. Ханларян, которой автор выражает самую
сердечную благодарность за всестороннюю и великодушную помощь.
3. См.: Исаак Сириянин 1911, с. 206.
4. Обе цитаты — выражение взглядов, отчасти основывавшихся на авторитете Иоанна Златоуста (ум. 407) и
оспаривавшихся в начале XVI века в «Слове на ересь
новгородских еретиков» Иосифа Волоцкого (Памятники литературы Древней Руси..., с. 324 и 346).
5. Цитаты из Григора Нарекаци приводятся в переводе
М. О. Дарбинян-Меликян и Л. А. Ханларян.
6. См.: Казинян 1982, с. 137-151.
7. Мкртчан 1977, с. 8.
8. Ср.: Миллер 1972, с. 360-369.
9. Ouspenski 1960, p. 216.
10. Ср.: Curtius 1973, S. 120, 202, 239, 250 u.a.
11. Епифаний Премудрый 1973, с. 195.
12. Лихачёв 1962, с. 56. Ср. также: Лихачёв 1979, с. 107.
13. Лихачёв 1962, с. 57.
14. Там же, с. 60-61.
15. Dionisii Areopagitae De mystica theologia 3 (Migne, PG,
t.3, col. 1033).
16. Ср. Аверинцев 1977 а, с.139-140.
17. Флоренский 1914, с. 158.
18. Если это спорное место не значит «между вами» — но
даже и в таком случае запредельные ценности локализуются если не в человеческой душе, то в общении
между людьми.
G
61
ПОЭЗИЯ
Осип МАНДЕЛЬШТАМ
АРМЕНИЯ*
(К 125-летию со дня рождения)
1
Ты розу Гафиза колышешь
И нянчишь зверушек-детей,
Плечьми осьмигранными дышишь
Мужицких бычачьих церквей.
Окрашена охрою хриплой,
Ты вся далеко за горой,
А здесь лишь картинка налипла
Из чайного блюдца с водой.
2
Ты красок себе пожелала —
И выхватил лапой своей
Рисующий лев из пенала
С полдюжины карандашей.
Страна москательных пожаров
И мертвых гончарных равнин,
Ты рыжебородых сардаров
Терпела средь камней и глин.
Вдали якорей и трезубцев,
Где жухлый почил материк,
Ты видела всех жизнелюбцев,
Всех казнелюбивых владык.
И, крови моей не волнуя,
Как детский рисунок просты,
Здесь жены проходят, даруя
От львиной своей красоты.
3
Ах, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло,
Всех-то цветов мне осталось лишь сурик да хриплая охра.
И почему-то мне начало утро армянское сниться;
Думал — возьму посмотрю, как живет в Эривани синица,
Как нагибается булочник, с хлебом играющий в жмурки,
Из очага вынимает лавашные влажные шкурки...
Ах, Эривань, Эривань! Иль птица тебя рисовала,
Или раскрашивал лев, как дитя, из цветного пенала?
Ах, Эривань, Эривань! Не город — орешек каленый,
Улиц твоих большеротых кривые люблю вавилоны.
Я бестолковую жизнь, как мулла свой коран, замусолил,
Время свое заморозил и крови горячей не пролил.
Ах, Эривань, Эривань, ничего мне больше не надо.
Я не хочу твоего замороженного винограда!
4
Закутав рот, как влажную розу,
Держа в руках осьмигранные соты,
Все утро дней на окраине мира
Ты простояла, глотая слезы.
И отвернулась со стыдом и скорбью
От городов бородатых востока;
И вот лежишь на москательном ложе
И с тебя снимают посмертную маску.
Как люб мне язык твой зловещий,
Твои молодые гроба,
Где буквы — кузнечные клещи
И каждое слово — скоба...
G
62
* С сайта http://moudrost.ru/stikhi/mandelshtam/mandelshtam-4.html
5
Руку платком обмотай и в венценосный шиповник,
В самую гущу его целлулоидных терний
Смело, до хруста, ее погрузи. Добудем розу без ножниц.
Но смотри, чтобы он не осыпался сразу —
Розовый мусор — муслин — лепесток соломоновый —
И для шербета негодный дичок, не дающий ни масла, ни запаха.
6
Орущих камней государство —
Армения, Армения!
Хриплые горы к оружью зовущая —
Армения, Армения!
К трубам серебряным Азии вечно летящая —
Армения Армения!
Солнца персидские деньги щедро раздаривающая —
Армения, Армения!
7
Не развалины — нет,— но порубка могучего циркульного леса,
Якорные пни поваленных дубов звериного и басенного христианства,
Рулоны каменного сукна на капителях, как товар из языческой разграбленной лавки,
Виноградины с голубиное яйцо, завитки бараньих рогов
И нахохленные орлы с совиными крыльями, еще не оскверненные Византией.
8
Холодно розе в снегу:
На Севане снег в три аршина...
Вытащил горный рыбак расписные лазурные сани,
Сытых форелей усатые морды
Несут полицейскую службу
На известковом дне.
А в Эривани и в Эчмиадзине
Весь воздух выпила огромная гора,
Ее бы приманить какой-то окариной
Иль дудкой приручить, чтоб таял снег во рту.
Снега, снега, снега на рисовой бумаге,
Гора плывет к губам.
Мне холодно. Я рад...
9
О порфирные цокая граниты,
Спотыкается крестьянская лошадка,
Забираясь на лысый цоколь
Государственного звонкого камня.
А за нею с узелками сыра,
Еле дух переводя, бегут курдины,
Примирившие дьявола и бога,
Каждому воздавши половину...
10
Какая роскошь в нищенском селенье —
Волосяная музыка воды!
Что это? пряжа? звук? предупрежденье?
Чур-чур меня! Далеко ль до беды!
И в лабиринте влажного распева
Такая душная стрекочет мгла,
Как будто в гости водяная дева
К часовщику подземному пришла.
11
Я тебя никогда не увижу,
Близорукое армянское небо,
И уже не взгляну прищурясь
На дорожный шатер Арарата,
И уже никогда не раскрою
В библиотеке авторов гончарных
Прекрасной земли пустотелую книгу,
По которой учились первые люди.
12
Лазурь да глина, глина да лазурь,
Чего ж тебе еще? Скорей глаза сощурь,
Как близорукий шах над перстнем бирюзовым,
Над книгой звонких глин, над книжною землей,
Над гнойной книгою, над глиной дорогой,
Которой мучимся, как музыкой и словом.
G
16 октября — 5 ноября 1930 г.
63
ПРОЗА
Ованес АЗНАУРЯН
Ованес АЗНАУРЯН родился в Ереване в 1974 году.
Окончил Ереванский педагогический институт, факультет истории и основ права.
Преподавал историю в школе. Публиковался в ряде изданий. Автор книги прозы
«Симфония одиночества».
ТРИО-СОНАТА
Когда солнце зашло, поднялся ветер. На веранде дачи, где мы сидели, постепенно становилось темно, и мы зажгли свет. На грубом
деревянном столе было несколько пустых бутылок, три рюмки и три грязные тарелки. Мы
много выпили и, устав от этого, просто теперь
сидели на веранде и смотрели на все больше
темнеющие поля. Внизу от ветра шумел сад,
и шелест листьев усиливал некоторую таинственность, навеянную лампочкой в сто ватт,
горевшей с потолка террасы и привлекавшей
всякую мошкару. Хотелось прямо с веранды
броситься в сад и утонуть в нем.
— Мне никогда не было еще так хорошо, —
сказал Айк и вздохнул. Он встал из-за стола,
пошел и сел на верхнюю ступеньку лестницы,
ведущей в сад. — Это действительно очень
хорошо. Хорошо, что мы здесь, хорошо, что
мы выпили, хорошо, что мы втроем.
Серж и я продолжали сидеть за столом и
курить. После такой длинной речи Айка мы переглянулись, и Серж пожал плечами.
— Может, он слишком много выпил, — сказал я, хотя мы все выпили одинаково много.
Айк между тем продолжал:
— Мы приехали сюда на дачу, и нам хорошо. Кажется, что мы совсем на другой планете; нас не мучают никакие проблемы, и мы
спокойны. Мы сидим на лестнице и слушаем,
как шумит сад; потом мы можем поднять голо-
G
64
вы и увидеть черное небо и миллионы звезд.
Боже, какое здесь небо!..
Серж и я взяли сигареты, спички и пошли
к Айку на лестницу. Серж сел по его левую, а
я по правую руку. Мы закурили. Когда Серж
подносил огонек Айку, чтоб тот закурил, я увидел, что Айк спокоен, и лицо его торжественно, и глаза его блестят. Он действительно был
сильно пьян, но я уверен, голова его отлично
работала. Это бывает, когда выпьешь; ум проясняется и работает удивительно быстро, ты
как будто раздваиваешься, отодвигаешься от
самого себя, и взгляд на вещи у тебя становится абсолютно объективным…
Мы сидели на ступеньке лестницы и курили. Иногда по дороге, которая была за полями, проезжал автомобиль, и мы видели, как
свет фар его освещает местность.
Айк говорил:
— Вот проехала машина. Мы не знаем,
куда она направлялась, но знаем, что в этой
машине сидела какая-то судьба, еще один
характер, еще одно рождение и еще одна
смерть. Кто знает, может он превысит скорость, не сможет взять поворот и вместе с
машиной свалится в пропасть (тут Серж постучал по деревянной лестнице), а может, и
нет. Он, может, отлично доедет до места назначения, но это не важно. Вы представляете,
о скольком он может подумать в эту звездную
ночь, пока едет! Может, за этот переезд он
подумает о том, о чем никогда раньше не думал! И к утру, когда он доедет, он почувствует
себя совсем другим человеком! Нет, вы подумайте, о скольком он может подумать, глядя
на дорогу, освещенную фарами машины; на
дорогу, которая распрямляется перед ним на
поворотах; обязательно распрямляется потому что если она не распрямится, то это будет
означать, что он не смог взять поворот и свалился в пропасть…
Серж опять постучал по деревянной лестнице, и я улыбнулся. Айк, сидевший между
нами, обнял нас за плечи.
— Вы не представляете, какие вы хорошие
и как я вас люблю!
— Господи! — пробормотал Серж.
Айк рассмеялся
— Нет, я серьезно, —сказал он, — я очень
рад, что мы вместе. Ведь правда хорошо?
— Потрясающе! — сказал я.
— Знаете, я бы всего этого не сказал, если
б не был пьян, — вдруг смутился Айк.
— Ничего, — сказал Серж, — это лишний
раз доказывает, что иногда полезно выпить.
— Давайте закурим, — предложил я, и мы
опять закурили.
Ветер все усиливался, и мы подумали, что,
наверное, небо заволакивают тучи, и это действительно было так. Мы поняли это по тому,
как звезды на небе постепенно начали гаснуть.
— Завтра пойдет дождь, — сказал Айк, —
и, вероятно, будет туман.
— Это в наказание за то, что целую неделю
была отличная погода, — сказал Серж.
— Да, и хорошо, что мы сегодня выпили.
Успели-таки, — сказал я.
— Да, хорошо, что именно сегодня. Сегодня волшебная ночь! — сказал Айк и встал. Минуту подумав, он опять сел. — Давайте сидеть
до тех пор, пока на небе не останется ни одной звезды, — сказал он.
Мы согласились и продолжали сидеть. Айк
все говорил и говорил, и мы слушали. Айк говорил о небе, о звездах, о лете, о нас, о нашем будущем, какое оно у нас будет большое
и счастливое… Потом Серж принес еще одну
бутылку, и мы стали опять пить и пили до тех
пор, пока не рассвело и не стал моросить
дождь.
Тем летом мы окончили школу. Нам было
по шестнадцать лет…
Это был 1991-й год.
ГЕНИЙ
Семилетняя Сирушик уже спала, тепло укрытая двумя одеялами, а Шушаник Оганнисян
сидела в кресле, поджав под себя ноги, и смотрела на мужа, Аво Оганнисяна, который ходил из угла в угол небольшой комнаты, курил
сигарету за сигаретой и что-то бормотал. Часто он улыбался чему-то, иногда тихо посмеивался, приговаривая: «Отлично, отлично, так
и сделаем…» А иногда Аво Оганнисян сердито хмурил брови. Шушаник чувствовала себя
почти больной от усталости — было далеко
за полночь — но не могла заснуть, ибо шаги
мужа не давали покоя. Наконец, не выдержав,
она сказала:
— Давай спать, Аво, уже третий час.
— Ты ложись, дорогая. Я еще немного подумаю, — был ответ, и Аво Оганнисян продолжил ходить из угла в угол. Шушаник вздохнула, хотела сказать еще что-то, но раздумала.
Она вдруг поняла, что она и дочь уже не существуют для мужа.
«Да, впрочем, — подумала она, — Аво никогда и не был хорошим отцом. Никогда почти
не играл с дочерью, не возился с ней… Хотя,
может, это и правильно в его возрасте. Ведь
ему пятьдесят лет! Господи! А теперь выглядит двадцатилетним мальчиком. Интересно,
о чем он думает сейчас? Какие мысли проносятся в его гениальной голове? Во всяком
случае, — усмехнулась про себя Шушаник, —
меня и Сирушик в его мыслях нет…»
У инженера Аво Оганнисяна, которому в
1996 году исполнилось уже 50, была большая
голова и высокий лоб с резко выраженными
надбровными дугами, что, как утверждают
ученые, свидетельствует о большом и незаурядном уме. У него были короткие руки и ноги
и маленькое тельце. Глаза он имел тоже маленькие, но круглые и очень выразительные,
и он носил очки с толстыми линзами. У Аво
Оганнисяна всегда был какой-то землистый
цвет лица, что объяснялось чрезмерным употреблением кофе и сигарет, причем Аво Оганнисян всю жизнь пытался бросить курить, но
так и не смог избавиться от этой вредной во
всех отношениях привычки. Обычно он одевался в черную куртку, джинсы, черные туфли
и, в общем, с виду не представлял собой ничего примечательного. Но это была внешняя
сторона, оболочка, ибо Аво Оганнисян был
гением. Это был одновременно и Моцарт и
Наполеон, хотя дело тут, конечно, не в музыке
и не в военном или государственном гении:
Аво Оганнисян был инженером, гениальным
G
65
инженером, незаслуженно забытым в кризисные 1991—1996 годы. Но зато теперь, в ту
ночь октября месяца 1996 года, Аво Оганнисян точно знал, что час его пробил.
До 1991 года он был простым заведующим
лабораторией одного из многочисленных Научно-Исследовательских Институтов (НИИ),
и его исключительность заключалась лишь в
том, что он, будучи простым завлабом, плевать хотел на директора Института и не здоровался с ним, считая того подлецом и подхалимом, «целующим при каждом удобном
случае задницу президента Академии Наук,
чтоб добиться звания академика». О том, что
Аво Оганнисян гений, знали лишь сотрудники
его лаборатории («авойцы», как их называли
в институте), и, конечно, директор, который
никак не мог допустить, чтоб Аво Оганнисян
занимал какую-нибудь должность выше завлаба. Инженер Аво Оганнисян в самом начале 1991 года сделал одно очень важное
открытие — какое именно и в какой области,
по известным причинам не представляется
возможным тут указать — но на это открытие никто, благодаря подлецу-директору
НИИ, не обратил внимания, а там и наступил
сентябрь 1991 года, Союз развалился, и уже
никому дела не было до научных открытий. У
Аво Оганнисяна было два пути: продать свое
открытие какой-нибудь иностранной державе
или удалиться от дел и переждать время. Аво
Оганнисян выбрал второй путь: продаваться было слишком противно. С декабря того
же года Институт перестал финансироваться
государством, и Аво Оганнисян распустил по
собственной инициативе свою лабораторию
(сказав сотрудникам: «Идите торговать сигаретами или пирожками!»), взял жену и дочь и
уехал в Дзорк, купил дом на окраине города
и в течение 1991—1996 гг. с успехом выращивал зелень, помидоры, огурцы и клубнику.
А в тот день октября месяца 1996 года в его
квартире зазвонил телефон. Аво Оганнисян в
это время занимался с учеником, сыном соседа, собиравшимся в следующем году поступать в Университет, и поэтому трубку взяла жена, тут же позвавшая мужа к телефону и
сказавшая, что «голос незнакомый».
— Я говорю с инженером Аво Оганнисяном? — услышал он сухой, официальный голос.
— Да. А с кем говорю я?
— В 1991 году вы в своей лаборатории
сделали одно открытие…
— С кем я говорю?!
G
66
— Вашим открытием заинтересовалось
правительство. Наше правительство. Вам
предлагают работу, неограниченные возможности, собственный институт…
— С кем я говорю, черт побери?!
— Не кричите так, Аво Оганнисян. С вами
говорят из Министерства Национальной безопасности.
— Продолжайте.
— Вы должны стать лицом секретным, то
есть должны фактически исчезнуть и видеть
семью только по субботам и воскресеньям, и
то не всегда.
— Я согласен.
— Вы будете получать…
— Я согласен.
— Прекрасно. Кого из прежних ваших сотрудников вы считаете нужным привлечь к работе?
— Я подумаю.
— Послезавтра утром за вами приедет машина. Так что начинайте собираться.
— Не надо.
— Простите?
— Я сам приеду. На автобусе.
— Вы с ума сошли! А если с вами что-то
случится?
— Со мной ничего не случится, если за
шесть лет ничего не случилось, пока я сидел
без дела. Я хочу приехать вместе со своей семьей, на автобусе. Ведь это наше последнее
путешествие, не так ли? Так что не беспокойтесь. Завтра вечером я буду уже в Ереване.
Забронируйте мне номер в гостинице, пока я
не куплю квартиру.
— У вас уже есть квартира, вы тоже не беспокойтесь.
— Отлично.
— Наш разговор секретный, надеюсь, вы
понимаете?
— Всего доброго.
И вот этот маленький человек, голова которого ценилась настолько, что ради ее сохранности государство готово было послать
спецмашину, теперь расхаживал по комнате
из угла в угол, несмотря на глубокую ночь, не
в силах был успокоиться, и на его губах блуждала улыбка. Это была улыбка завоевателя,
одержавшего только что победу при какомнибудь Маренго или каких-то там пирамидах.
Он ликовал в душе. Наконец-то! Наконец-то
свершилось! Наконец-то он оценен по достоинству! Его глаза радостно блестели. Ведь
он знает себе цену, он знает, ЧТО он такое.
Он знает свои возможности, и он знает, что
должен быть первым всегда, всегда, всегда…
Вообще-то Аво Оганнисян всегда был уверен, что он должен быть первым, выше всех,
знаменитее всех (в этом маленьком человеке
на самом деле сидел Наполеон; не случайно,
бывшие сотрудники его лаборатории называли своего шефа «наш маленький капрал»!).
Эта неистовая самоуверенность, доходящая
порой до наглости (всегда, во все периоды
жизни), болезненное самолюбие, желание
победить делали его неотразимым и в постели.
Мадам Оганнисян была очень молода (годилась своему мужу в дочки) и была очень
красива. Всех без исключения поражало, что
же она нашла в своем маленьком и стареющем муже. Когда Шушаник спрашивали об
этом, она весело смеялась и отвечала:
— Вы не знаете, что он вытворяет ночью в
постели.
И действительно: несмотря на свой далеко
не молодой возраст, в постели Аво Оганнисян
был бог, и Шушаник не променяла бы его ни
на какого другого, пусть даже молодого самца. Аво Оганнисян давал Шушаник все, о чем
может мечтать женщина в постели, и ее не
волновало, что муж настолько ниже ростом и
настолько старше. К тому же Шушаник Оганнисян, как никто другой на свете, знала, что
ее муж гений, а это в постели возбуждает, как
призналась она одной из своих подруг.
Первое, что сказала Шушаник, когда Аво
рассказал содержание телефонного разговора, было:
— Как же я буду жить все дни до субботы и
воскресенья?
— Заведешь себе молодого любовника, —
спокойно ответил гений.
Шушаник Оганнисян не исключила такую
возможность, но добавила, что это будет
слабым утешением. Аво Оганнисян в свою
очередь не сомневался, что жена последует
его совету, ибо знал, что Шушаник не может
без секса. Секс был ей необходим, как и вода
или еда, хотя нет: без еды и воды человек может обойтись некоторое время, без секса же
Шушаник не могла прожить ни одного дня,
вернее ночи. В ее ненасытности было что-то
патологическое, но инженеру Аво Оганнисяну нравилась такая аномалия (аномалия
ли?), ибо секс — причем в таком количестве — удовлетворял его самое тайное, порой
даже им самим не осознаваемое стремление:
ПОБЕЖДАТЬ (обладать женщиной для Аво
Оганнисяна означало то же самое, что и по-
беждать). Однако в тот день месяца октября
1996 года голова инженера была занята совсем другим: работой, открытием 1991 года.
Отныне в области науки он должен был побеждать, утверждать свое Я, самовыражаться.
Шушаник Оганнисян понимала, что завершился еще один период ее жизни, жизни с
Аво Оганнисяном. Возвращение мужа в науку
означало для нее его потерю, ибо она знала,
что если Аво Оганнисян чему-то отдается, то
отдается до конца. Она сомневалась, что муж
(в уме она подумала о нем уже как о «бывшем»), захочет видеть ее и дочь по субботам
и воскресеньям. «Нужно подумать», — решила Шушаник, но твердо знала, что с Аво она не
разведется: ведь он будет получать бешеные
деньги!
Дочке их было семь лет, и она мирно спала в своей кроватке, отец по-прежнему ходил
взад и вперед по комнате, а мать сидела в
кресле и наблюдала за мужем. Теперь, когда
за окном была ночь, сомнения все больше овладевали Шушаник, и она думала о том, как
будет складываться ее будущая жизнь. Где
теперь будет ее дом? В какую школу пойдет
ее дочь? Где она сама будет работать? Куда
устроит ее муж, Аво Оганнисян, прежде чем
исчезнет в глубинах науки навсегда? Как вообще она будет переносить одиночество? И
будет ли она одинока, или кто-то появится?
Теперь она думала, что ее все же задело равнодушие мужа на счет того, появится ли у нее
любовник или нет. Теперь она чувствовала какую-то досаду: неужели семь лет совместной
жизни будут забыты?.. Семь лет! Боже, теперь
даже подумать страшно, что она вышла замуж
в двадцать лет! А ведь именно так! Шушаник
вышла замуж в 1989 году за своего шефа Аво Оганнисяна, заведующего лабораторией одного из НИИ, куда Шушаник поступила работать после окончания химического факультета Университета города Еревана… Вот так. И
она подумала, что эти семь лет будут сброшены со счетов. Сейчас же она чувствовала
лишь усталость, какую-то разбитость, ломоту
в теле. Кажется, она заболевала, и теперь с
трудом себе представляла, что завтра утром
сядет в автобус и поедет в Ереван.
Она встала с кресла, разделась, причесала
волосы.
—Я ложусь спать.
— Да, да, да, да, да, да, — сказал Аво Оганнисян тоном человека, которого отвлекают
от важных мыслей. — Спокойной ночи, дорогая… Отлично, отлично, так и сделаем!..
G
67
Шушаник Оганнисян пожала плечами и легла. Потом ее сердце вдруг защемило от тоски.
«Семь лет я потеряла, семь лет! Семь лет я
отдала этому человеку, семь самых молодых
лет!» — подумала она и заплакала от жалости к самой себе. Плакала она бесшумно, так,
чтобы не разбудить Сирушик, которая спала
рядом, и чтоб Аво не заметил. Но Аво Оганнисян теперь ничего и не замечал. Походив
еще немного по комнате, он достал из ящика
письменного стола стопку бумаги и стал чтото быстро и мелко писать, продолжая курить
сигарету за сигаретой. Он писал до самого
утра и отвлекся от своей работы только тогда,
когда Шушаник, собрав все вещи и упаковав
все в чемоданы, сказала, что они уже опаздывают на автобус. Внешний мир для Аво Оганнисяна перестал существовать.
СНЕЖНЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК
Восемнадцатого марта пошел снег. С утра.
И шел весь день.
— Как вам, густой или жидкий? — спросила мать, разливая суп с макаронами и чечевицей.
— Мне жидкий, — ответила дочка.
— Как вам будет угодно, — промямлил муж
дочки.
— Мне все равно, — отозвался отец, отправляя черный хлеб с луком себе в рот.
— Сразу же начинайте есть, пока горячий. А то тарелки были холодные, суп быстро
остынет.
За окном шел снег и было восемнадцатое
марта. По календарю уже давно весна…
— Суп очень вкусный, — пробурчал
тесть. — Это означает, что без пятидесяти
граммов не обойтись.
— Не надо, я тебя прошу просто! — сказала теща.
— Надо, надо. В такую погоду как раз и
надо выпить. — Тесть полез в шкаф за бутылкой и рюмками.
— Он пить не будет, — сказала дочка о своем муже. — Он не хочет.
— Ты тоже не пей. Ведь один пить не будешь, правда? — у тещи появилась надежда.
— Ты будешь? — спросил тесть своего
зятя.
— Охотно, — отозвался тот. — Погода отвратительная.
— Вот и правильно. — Тесть разлил самогонку по рюмкам. — А почему, дорогой, твоя
жена говорит за тебя, а?
G
68
— Не знаю. — Зять пожал плечами и улыбнулся. — Ей кажется, что она умеет читать мои
мысли, но она ошибается.
Дочка ничего не сказала.
— Поссорились, да? — Тесть усмехнулся. — Бывает. Без этого в жизни никак. Ну…
Будь здоров.
Тесть с зятем чокнулись.
— Хорррроший!.. — охрипшим голосом
сказал тесть. — Хоррррроший… — Потом поправился: — Очень хорошая водка! Ну, что сегодня нового случилось?
— Ничего особенного, — ответил зять, думая, что тесть спрашивает о его ссоре с женой.
— У нас на работе случилось ЧП,- сказала
дочка.- Пожар. Весь центральный корпус сгорел.
— А ты не в центральном корпусе работаешь?
— Нет, слава богу.
— Выпьем за то, что ты работаешь не в
центральном корпусе!
Тесть с зятем опять чокнулись.
— Хоррроший черт! — сказал тесть о водке.
— Хотите добавки? — спросила теща.
— Нет, — сразу ответил зять.
— А я бы съел еще, — сказал отец семейства.
Зять вздохнул. Если б он знал, что тесть попросит добавки, он бы попросил тоже.
— А вы не дуйтесь друг на друга, — сказал
тесть. — Всякое бывает. Как же без ссор? Без
них нельзя.
Зять посмотрел в окно. Там все еще шел
снег.
— Выпьешь еще? — спросил тесть.
— Нет! — ответила за мужа дочка.
— Да, — ответил зять и придвинул к тестю
поближе свою рюмку.
Тесть и зять чокнулись.
— Хоррроший, мать его в... — прохрипел
тесть.
—Папа!
Тесть и зять закусили. Потом тесть расправился со второй тарелкой супа с макаронами
и чечевицей. Потом теща стала убирать со
стола. Дочка хотела уйти в комнату, чтоб писать доклад — срочное задание шефа! — но
муж остановил ее:
—Приготовь кофе, пожалуйста.
Молодая жена уставилась на него. Он
впервые о чем-то ее попросил, да еще в таком тоне!
—Ты что, не слышишь? Приготовь кофе. Я
хочу кофе!
ДАЧНАЯ ИДИЛЛИЯ
— Неужели мы одни во всем Кармракаре? — спросила жена.
— Нет, — ответил муж. — Чуть повыше от
нас — помнишь дом с красной крышей? — живут старик и старуха. Им, теперь, наверное, лет
по сто. Они очень древние и живут в Кармракаре круглый год. Кроме них никого больше нет.
— А почему они не уезжают в город?
— Ну, у них здесь куры, корова, и потом у
старика туберкулез. Если он поедет жить в город, он на второй же день окочурится. Только
здешний воздух его и спасает, причем спасает
уже пятьдесят лет, как рассказывала мне мама.
Раньше же он работал на медных рудниках.
— А старушка?
— Старушка старше старика на пять лет, но
она лучше сохранилась. Весь дом на ее плечах: и куры, и корова, плюс еще и старик.
— А летом к ним приезжают внуки?
— Конечно. Сыновья, дочери, внуки, правнуки, и у них летом бывает очень шумно.
— Как ты думаешь, мы доживем до такой
старости?
— Не знаю. — Мужчина закурил. —Может,
и доживем. Почему ты вдруг подумала о старости?
— Не знаю. Просто вдруг скисла. Это
пройдет.
— Ну, знаете, мадам! Так не годится. Знаешь, что есть у нас внизу?
— Что?
— Водка! Выпьешь глоток — и все станет
на свои места.
— Лучше не надо, дорогой. Ты представляешь, что подумает малыш о своей матери?
— Ничего не подумает. Он просто поймет,
что его матери надо поднять настроение.
Мужчина сбегал вниз и вернулся с двумя
рюмками водки. Они выпили, и мужчина спросил:
— Ну, как? —Он стоял рядом с кроватью,
держа в руках две пустые рюмки.
— Какая гадость! — ответила жена, но рассмеялась.
— Ну вот, видишь. Ты уже смеешься, а это
уже кое-что.
— Иди сюда.
— Что?
— Я говорю, наклонись.
Мужчина наклонился, и жена поцеловала
его.
— Знаешь, — сказала она потом, — мне
почему-то захотелось спать. Может быть, я
устала.
— Конечно, устала! Восемь часов ехать в
автобусе для беременной женщины не шутка.
Поспи. А я пойду вниз, почитаю. — Он укутал
жену одеялом и спустился в большую комнату. Он выпил еще рюмку водки и сел в кресло
перед камином. Хорошо, что мы приехали
сюда, подумал он и добавил: может, это и есть
счастье.
Все время стояла ясная погода. Светило
солнце, и от этого казалось, что не так уж и
холодно. Тем не менее, дрова для камина быстро кончались, и приходилось снова и снова
идти в сарай за домом, чтобы наколоть еще.
В тот день они по привычке встали рано
и, прежде чем позавтракать, выпили по чашке кофе. Спустившись вниз — кофе пили в
спальне — они позавтракали. Из окон веранды открывался изумительный вид: белое-белое поле, черная дорога и захватывающее
синее небо, которое там, далеко, сливалось с
синевой высоких гор.
— Знаешь, ты прекрасно готовишь, — сказал мужчина. Жена убирала со стола.
— Наконец-то ты это сказал! — засмеялась
она.
— Лучше поздно, чем никогда, правда?
— Когда мы вернемся, ты скажешь своей
маме, что тебе понравилось, как я здесь на
даче готовила для тебя?
— Ни за что! Она будет ревновать, — улыбнулся он.
— В таком случае мы будем готовить вместе.
— Меня это устраивает.
Мужчина закурил.
— Что мы будем делать?
— Не знаю как ты, а я буду готовить обед.
— И мы не пойдем гулять?
— Только после того, как я управлюсь с
обедом.
— И ты всегда была такой принципиальной?
— Нет. Стала такой, когда вышла за тебя
замуж. — Она обняла мужа и прижала его голову к себе.
— Боже! Я счастлив! — вздохнул мужчина. — Раз так, пойду колоть дрова.
— И сделаешь полезное дело во благо семьи.
— Да уж…— И он пошел в сарай. Жена готовила обед и слышала, как он колет дрова.
Когда он вернулся в дом, то застал жену,
беседующую с маленькой, одетой во все черное старушкой. Мужчина узнал ее; ведь он
знал эту старушку с малых лет. Однако ста-
G
69
рушка не сразу вспомнила, кто он, и мужчине
пришлось рассказать ей, чей он сын и внук,
и после этого уже все стало на свои места.
Старушка сказала, что она каждый день будет носить им молоко, потом поговорили о
том, что жить в поселке намного лучше, чем
в городе, хотя и трудно, но все-таки здешний
воздух стоит всех трудностей: ведь он имеет
целебные свойства; вон старик-то до сих пор
держится со своей-то чахоткой… Поговорили еще о том, что трудно держать домашнюю
птицу и корову, и молодая женщина рассмеялась, сказав, что никогда не сможет заставить
себя доить корову и убирать хлев; на это старушка возразила, что этому надо научиться,
потому что когда-нибудь может пригодиться.
Наконец она встала.
— Я должна идти, — сказала она, поправляя большими грубыми руками черный засаленный передник. — А то наш муж будет сердиться.
Мужчина отметил про себя, что старушка
сказала «наш муж», и улыбнулся в душе. Так
было принято раньше говорить (да и теперь,
наверное, в деревнях): «наш муж», «наш брат»,
«наше здоровье», «наша жизнь» и т. д. Мужчина вспомнил, что так говорила и его бабушка.
Когда старушка ушла, он сказал:
— Это прекрасно, что у нас каждый день
будет свежее молоко. Это полезно тебе и малышу.
— И тебе тоже, дорогой, — сказала жена. —
Ты не будешь так ужасно кашлять.
— Нет уж! Я с детства не терплю молока.
— Напрасно.
— И потом, у меня против кашля есть водка.
— Я заметила. Бутылка уже почти пустая.
— За обедом я ее прикончу. — Он поцеловал жену.
— Пошли гулять?
— Пошли. А когда вернемся, пообедаем.
Через поле, проваливаясь в снег, они вышли на дорогу и стали ходить по ней из конца в
конец, вернее от шашлычной до поворота, где
кончалось поле.
— Знаешь, мне эта старушка очень понравилась, — сказала женщина, глубоко вдыхая
морозный воздух.
— Да, — ответил мужчина. —У нас каждый
день будет свежее молоко.
— Дело совсем не в этом.
— А в чем?
— Она просто очень хорошая. Она многое
видела, и, знаешь, она помнит своего отца и
свою мать. Она мне о них рассказывала.
G
70
— Она рассказывала тебе о своей жизни?
— Да. И как они жили все эти годы со стариком, рассказала о своих сыновьях — у них
пять сыновей — внуках, правнуках… Знаешь,
она помнит всех, их имена и все такое…
— В следующий раз, когда она придет, я
опять постараюсь быть в сарае.
— Не говори глупостей. Все это было очень
интересно. И она милая старушка.
— Что она еще сказала?
— Что мы проживем с тобой вместе очень
долго, и у нас будет много детей.
— Ну, насчет детей я тоже предсказывал…
— Послушай, тебе не нравится эта старушка?
— Не то что не нравится. Просто я не люблю таких древних старушек.
— Ничего ты не понимаешь!
— Может быть. Можно я тебя поцелую?
— Нет.
— Потому что мне не нравятся старушки в
засаленных передниках?
— Не говори глупостей, — снова сказала
жена.
— Но скажи мне, ради бога. Зачем мне старушки, если у меня такая молодая жена?
— И красивая, заметь…
— Даже красивая!
— Ну ладно, — улыбнулась она, — можешь
меня поцеловать.
— Правда?
— Быстрее, а то я могу передумать.
Гулять по дороге было очень приятно, но
вскоре молодая женщина устала, и они решили, что на свежем воздухе у них разыгрался
аппетит. Вернулись домой и пообедали, и он
опять убедился в том, что жена очень хорошо
готовит.
С этого дня каждое утро, просыпаясь, они
находили у ворот дачи на большом камне банку с молоком, и каждый раз радовались этому.
Потом, как обычно, завтракали и ходили гулять по дороге, потом возвращались домой, и
обедали, сидели перед камином, читали, или
уходили наверх и спали, потом ужинали.
Неделя дачной идиллии прошла, и если б
они не знали, что в Ереване ждет мама, остались бы в Кармракаре еще пару недель. Они
решили, что очень часто будут приезжать
сюда…
Но они больше никогда не приехали в
Дачный поселок, потому что летом молодая
женщина умерла в родах, а у мужчины нашли
рак легких, и он, пролежав в Онкологическом
центре города Ереван три месяца, скончался
в конце сентября того же года.
Рубен ИШХАНЯН
БЕЗУМЕЦ МИРО
Рубен ИШХАНЯН родился в 1986 году в Ереване. Окончил Российско-Армянский (Славянский)
Государственный университет, факультет Социально-культурный сервис и туризм по специальности маркетолог. Прозаик, журналист, переводчик, издатель, куратор международных программ.
Генеральный директор в издательстве «Оракул».
Со школы возвращался домой, когда кто-то
окликнул меня:
—  Постой, Давид джан.
Я обернулся. Передо мной стоял старик,
от худобы он сильно сутулился. Его руки дрожали, а серые глаза пристально смотрели на
меня. У нас в деревне все его звали безумец
Миро за ворчливость. Он всегда был недоволен и старался всем указывать, как должны
себя вести. И вот стою я перед ним, словно провинившийся, думаю, что не так. Он же
молчит, глядит сверху вниз и тяжело дышит.
Слышу, сердце у меня начинает быстрее стучать. Всегда не любил недосказанность, в это
время всякие мысли в голову лезут, беспочвенные идеи ищут себе оправдание. Видимо,
он понял, что с паузой затянул, похлопал меня
по плечу и говорит:
—  Давид джан, ты домой собрался?
Смотрю на него, прислушиваюсь к его обкуренному голосу и понимаю, что ни в чем не
провинился, старику пообщаться со мной захотелось.
—  Да, дядя Миро. Вы тоже?
Он кивает головой, потом спрашивает:
—  Портфель тяжелый?
—  Книг много, по вторникам у нас шесть
уроков.
—  Нет, я спрашиваю портфель тяжелый?
Сколько пятерок получил?
Вздыхаю, стыдно признаться, что провалил контрольную по математике.
—  Пусто, — отвечаю. — Сегодня ничего не
получил.
—  Жаль, родители будут огорчены, —
вздыхает дядя Миро, будто насквозь видит
большую красную двойку в дневнике.
Я смотрю на его белые усы, в их густоте
муха бы затерялась. Дядя Миро кончики их то
и дело наверх закатывает, что-то под нос бормочет. Так поднимаемся по дорожке, где ручеек проходит. Воздух чистый, а под бледносиним небом холмы видны. Проходим мимо
старого платана. По легенде, насчитывают
ему вроде около 1500 лет. Дупло огромное,
там бы мамино пианино уместилось, а еще и
она сидела бы с утра до вечера и играла Комитаса. Это не я так думаю, а папа шутит, стоит ей сесть за инструмент. Возле этого дерева стоит старая хижина дяди Товмаса. Собака
через забор на нас заливается лаем, хвостом
виляет. Этого коричневого пса зовут Джеко,
очень худой, явно хозяин плохо кормит. Подбегаю к нему, достаю из портфеля бутерброд
с колбасой, что мама каждое утро кладет мне,
подбрасываю ему. Он за это меня боготворит.
Думает, раз кормлю, значит, друг ему. Я же вообще всех животных люблю. Они более дружелюбны, чем люди.
—  Что ты делаешь? — спрашивает дядя
Миро.
—  Кормлю, — отзываюсь на его вопрос.
— Чем?
—  Колбасой…
—  Папа весь день вкалывает, чтобы ты собаку кормил?
—  Мне не нравится кушать в школе, а родителей не хочу обижать.
G
71
—  Что, с утра ничего не ел?
—  Не голодный.
—  Так ведь желудок себе испортишь.
—  Нет, дома поем. Не беспокойтесь, дядя
Миро.
Скоро мы добрались до их жилища. Дверь
открыла пожилая женщина невысокого роста,
нежная и хрупкая, седоволосая. Щеки у нее
были бледные, глаза печальные. Она заметила мою смущенность, с трудом улыбнулась,
погладила меня по голове, сняла с передника грецкие орехи и протянула руку. Ничего
не сказала, будто была лишена дара речи. Я
поблагодарил и взял, положил в карман куртки. От ее взгляда своего не отводил. У меня
никогда бабушки не было, мне казалось, что
такой она должна была бы быть.
—  Может, зайдешь? — предложил дядя
Миро.
—  Нет, мама будет беспокоиться, — быстро откликнулся я.
—  На полчаса, ничего страшного не случится. Скажешь, что у меня в гостях был.
Колеблюсь, смотрю на них вопросительным знаком, понимаю, что хочется задержаться. Сердце подсказывает, что стоит.
Соглашаюсь, захожу. У них темно, в комнате
нет окон. Думаю, свет включают только по вечерам, экономят. Старики в нашей деревне
плохо живут. К мраку глаза еще не привыкли,
когда их черная кошка подошла к ноге в желании приласкаться. Споткнулся об нее, чуть
было не упал, хорошо дядя Миро схватил за
руку. После этого решили все же свет включить. Сквозь тусклое освещение вижу круглый
стол, а на нем полбанки мацуна стоит. Когда
присели за ним, он у меня спрашивает:
—  Тан будешь?
Киваю головой.
—  Сирануш, приготовь нам тан.
Бабушка медленно подходит к нам, берет
банку и идет на кухню. Я смотрю на стену,
что за дядей Миро. Там карпет висит. На нем,
прямо посередине, портрет юноши, в позолоченной раме. От силы лет двадцать будет, не
больше. Глаза огромные, ресницы длинные.
Все лицо светится, хитро улыбается.
—  Мой сын, — вздыхает дядя Миро, вынимает из кармана мундштук, кладет сигарету,
закуривает.
—  А где он? – спрашиваю я.
—  Пропал без вести. Где-то на поле крепко
заснул, не найдешь, не разбудишь.
Понимаю, что случилось, но молчу. А он
продолжает:
G
72
—  Прошло уже тринадцать лет, как моего
единственного нет. С тех пор жена моя дала
обет молчания, ни слова не говорит. Каждый
произнесенный звук ей причинял душевную
боль, вот и решила... Не следит за собой.
Больше не та, что прежде, здоровье потеряла.
Жена подошла к нам, неся в стеклянных
стаканах прохладный тан. Поставила на стол,
взглянула на меня. Затем пошла, присела на
тахту, сняла с мешочка нитки со спицами, стала вязать.
—  После смерти сына столько таких свитеров связала. Каждый раз один и тот же узор,
только цвета ниток разные. Как закончит, сразу несет в комнату сына, аккуратно кладет в
шкаф. Знаю, почему она это делает. Сын, когда был на войне, просил связать свитер, а Сируш все не бралась. Говорила, пусть вернется
с войны, не один свяжет. А он не вернулся…
Дядя Миро замолчал, посмотрел на жену,
а потом поднял глаза наверх. Я заметил, что
он хочет скрыть слезы. Дал понять, что не замечаю. Он встал, вышел в свой сад и через
несколько минут вернулся, неся в руках цыпленка.
—  Вот жизнь. Всегда яйца собираю, каждое утро, а вот одно не заметил. В таком месте курица снесла, что и подумать бы не смог.
Суждено было родиться этому существу. Все
случается на свете, если предназначено. Кому-то определено родиться, а кому-то умереть.
Я слушал, но не мог отвечать. Было трудно
что-то вымолвить. Думал об их сыне. Глядя
на фотографию, хотел представить, каким он
был. Но он напоминал мне кого-то. Сперва я
вспомнил дядю Сурика, которому ногу ампутировали. Потом родного дядю Вачика, что
вернулся здоровый, но злой на всех, потому
что невеста не дождалась, сбежала с другим.
И вдруг я понял. Да, я не видел войны, но она
всегда была рядом. В этих людях, в их памяти, в боли, которую они не могли подавить
в себе. Время от времени душа начинала у
них ныть, требовала слез. Вспомнил мамины
глаза, они иногда становились такими грустными. Мне захотелось скорее вернуться домой, крепко обнять ее. Я извинился, взял
портфель, поцеловал руки старушки Сирануш. Она улыбнулась, на сей раз ей не сложно было это сделать. Я выбежал, ноги сами
мчались домой.
Через несколько часов в деревне наступила тишина. Не стало дяди Миро.
Эмиль ПЕТРОСЯН
Эмиль ПЕТРОСЯН родился в
1977 г. в Ереване. Окончил Государственный
инженерный
университет Армении, кандидат
экономических наук. Автор пьес
и стихов, участник ряда поэтических антологий. Живет и работает в Москве.
DADA STORIES
***
***
Иван Петрович искал смысл жизни. Он постоянно думал о той великой связи, которая
соединяет все слова и вещи, явления и сущности. И вот как-то ночью во сне ему явилось
все. Сложились все части мозаики, решилось
уравнение жизни. Он проснулся и быстренько
записал все, что увидел и почувствовал в тот
момент. Наутро он прочитал: «Хочу есть!».
***
***
Петр Иванович решил среди прочих товаров
приобрести в супермаркете также и зубочистки. Однако на кассе оказалось, что зубочистки
стоили вдвое дороже того, что он истратил на
продукты. Немного огорчившись, Петр Иванович пришел домой и бережно положил их в бар.
С тех пор каждый вечер Петр Иванович ковырял ими в зубах вместо курения дорогих сигар.
Профессор Васисуальев-Пырьев обнаружил
в своем кармане дыру. «Вот незадача-то», —
подумал Васисуальев, расширяя отверстие.
Афанасьев сделал легкое движение ушами —
и по его телу прошла теплая волна. Он сделал
это движение снова — и по его телу прошла
еще более теплая и прекрасная волна. Он увлекся и делал это до тех пор, пока его уши не
отвалились.
***
Борислав Спиридонович заказал в кафе чаю,
но ему принесли кофе. Борислав Спиридонович попросил унести кофе и принести ему
чай. Однако ему снова принесли кофе. Тогда
Борислав Спиридонович выпил кофе и исчез.
***
***
Василий Петрович пошел на работу, но попал в
парк. Он решил вернуться домой и попробовать
снова пойти на работу, но снова пришел в парк.
Тогда он попробовал из парка пойти на работу,
но пришел в другой парк. Тогда Василий Петрович плюнул на работу и стал гулять по парку.
Анастас Анатольевич наполовину ослеп: он
перестал видеть женщин. Он видел одних
только мужчин и никак не мог разглядеть женщин. Сначала ему казалось, что все женщины
вымерли. Когда же он в трамвае ясно расслышал женские голоса, то понял, что положение
его крайне серьезное. Тогда он попытался
хотя бы представить себе женские прелести,
ну хотя бы продавщицы Антонины Семеновны
из соседнего продуктового магазина, — но
тщетно. Тогда Анастас Анатольевич попытался сконцентрироваться, как говорится,
***
Сварщик Егоров пил с друзьями водку и вдруг
подумал о женщинах. И тут же стал обзванить
всех своих подруг. Не пришел никто. И сварщик Егоров умер.
G
73
собрать волю в кулак, и он начал концентрироваться, подняв одну ногу и вращая ею в
разные стороны, — не помогло. Затем он поднял и вторую ногу и завращал ею вдвое интенсивнее — результат тот же. Не желая сдаваться, Анастас Анатольевич поджал под себя обе
ноги и сделал махательные движения руками
и ушами, но вспомнить, как выглядят женщины, так и не смог. Тогда Анастас Анатольевич
запаниковал и превратился в шар.
***
***
***
Женщина заиграла бедрами и вылетела в
окно. «Вот так раз!», — подумал Венедикт
Павлович, вылетая вслед.
***
Гимнаст Васильев сел на шпагат и порвался.
***
Ярослав Семенович купил себе красную кнопку и стал на нее нажимать почем зря. Как вернется с работы — так и схватит эту кнопку и
нажимает до самого вечера. Однажды, просматривая одну из многочисленных вечерних
телепередач, Ярослав Семенович нажал на
кнопку — и выключил себя.
***
Шел человек по прямой. Шел, шел и на пересечении с другой прямой раздвоился.
***
Господин Швепс вел совещание совета директоров. И тут что-то на него нашло, он трижды ударился оземь и превратился в олененка Бэмби.
***
Девушка Василиса приехала из провинции в
Москву. Первое время она еще мечтала о сказочной жизни, а потом очнулась беременной
в ночлежке.
Девушка Нина прикурила сигарету, закинула
ногу на ногу и расстегнула верхнюю пуговицу
на блузке. В таком виде ее и увидел председатель приемной комиссии ВГИКа Никифор
Случкин.
***
Бухгалтер Анатолий Хлыщ проснулся с таблицей годового баланса вместо лица.
Мудрец Евлампий Семенович сидел на своей
книжной полке и почитывал разные трактаты.
Вдруг он увидел в окне человека, играющего с
собакой. «Хороший знак», — подумал Евлампий Семенович, падая с полки.
***
Карьера Тихона Федоровича Роста шла в
гору, пока он не повстречал Евдокию Павловну Дыра.
***
Семейная пара Паша и Глаша поехали отдыхать в Таиланд. В Таиланде они залезли на
огромную пальму и уже не слезали до самого
отлета обратно. Говорят, они превратились в
обезьян. И по возвращении назад устроились
работать цирковыми обезьянками.
***
Агент ЦРУ следил за высокопоставленным человеком из ООН. Высокопоставленный человек из ООН зашел в зоопарк и растворился в
клетке с пингвинами.
***
Некто Джонсон начал клонировать сам себя
в производственных масштабах. Но в каждой
новой партии утрачивалось по нескольку элементов оригинала. Такие энергетические потери неизбежны. В результате Джонсон дошел до пустоты и стал клонировать ее.
***
Евгений Евлампьевич при мастурбации вывихнул себе руку. В травмпункте он объяснил
свою травму тем, что помогал Антонине Семеновне с уборкой гаража. И при словах «Антонина Семеновна» поврежденная рука неожиданно вздрагивала.
***
G
Два человека играли в бильярд и утонули.
74
***
Господин Власов носил пышные усы. Как-то он
наконец решился — и сбрил их. На следующий
же день на их месте вырос пучок петрушки.
***
Нобелевский лауреат Чарльз Марли в лабораторных условиях воспроизвел черную дыру
и исчез в ней.
***
***
Фиона Ларионовна сделала из бумаги самолетик и запустила его в окно. Самолетик немного попарил в воздухе и вернулся. Фиона
Ларионовна поймала самолетик и аккуратно
отложила в шкаф.
Савелий Иванов стал православным фанатиком, отрастил бороду и стал всем плевать в
лицо.
***
Ученый Бардин изобрел необычный ластик и
случайно стер себя.
***
***
Джон Смит очень любил покер и фаст-фуд.
Как-то, играя в покер, он обнаружил у себя
комбинацию «биг тейсти».
***
Григорий Петрович шел на работу. Шел, шел
и исчез.
Студентка ВГИКа Юлия Николаевна Сверху
случайно ошиблась телефонным номером и
забеременела.
***
***
Художник Евлампьев нарисовал портрет голой женщины и переспал с ним. Через девять
месяцев он обнаружил рядом с портретом небольшой эскизик.
Некто Петров написал книгу и назвал ее «Книга быстровоспламеняющихся стихов, сгоревшая до своего появления». Когда его просили
дать ее почитать, Петров в ответ только растерянно разводил руками.
***
Полковник Славин сидел в своем кабинете,
обитом красным деревом, и смотрел в окно.
В окне какая-то собака бежала навстречу другой, виляя хвостом. А та другая бежала за машиной. А машина ехала за трамваем. А трамвай ехал в депо.
***
Профессор Гарвардского Университета Джон
Смит в 1973 году издал уникальную книгу, которая к настоящему времени считается утерянной. По некоторым сведениям, это была
история о космонавте, которого засосало в
черную дыру. Пройдя все ужасы искривления
пространства-времени, он вдруг выбрался из
влагалища латиноамериканской горничной
Консуэлы, работающей в одном из отелей
штата Колорадо.
***
Егоров увидел странный сон. Словно он едет
в лифте с потрясающе красивой девушкой, и
она гладит его по попе, а он делает вид, будто
ничего не происходит, и думает: «Странно, это
же вроде я должен ее за задницу держать».
***
Эдуард Петрович был очень важным начальником. Однажды, когда он проводил крупное
строительное совещание, на него стала нападать жирная муха. Она прыгала на него,
и он отмахивался как мог. Но муха все никак
не оставляла его в покое. Увидев, что с начальником происходит что-то странное, его
подчиненные бросились отгонять от Эдуарда
Петровича наглую муху. И совершенно случайно набили ему рожу.
***
Евсей завтракал. Он укусил маленький мытый
помидор — и тот взорвался в зубах и залил
соком всю квартиру. «Наверное, я перекусил
ему артерию,» — подумал Евсей.
***
Писатель Петров несколько лет писал самый
главный роман в своей жизни, выверял каждую фразу, оттачивал детали. Наконец, спустя пять лет напряженной работы, роман был
завершен. Петров уединился от людей, заперся в своем кабинете и перечитал его от начала и до конца. И ни хрена ничего не понял.
***
Уборщица Прасковья была некрасивой женщиной. Иногда она подолгу смотрела на себя
в зеркало и мастурбировала.
G
75
Дмитрий ПИСАРЕНКО
ДЯДЯ ЛЁВА
Дядя Лёва и двое его сыновей 18 и 19 лет
ушли на фронт и вернулись живыми. Таких
счастливых женщин, какой должна была
быть их мать, в Карабахе, возможно, больше
не было. Но её дом радость обошла стороной. Муж и дети вернулись инвалидами. Да и
дом стал похож на калеку. В большой комнате — пробоина от осколка. Это снаряд «Града» разорвался во дворе и пробил саманную
стену. Окна в картонках после авианалёта.
На уцелевших стёклах — следы кассетных
бомб. Заделать бреши дядя Лёва не может.
Не доходят руки. Потому что у дяди Лёвы нет
ног…
Оба сына вернулись с контузией и оба
сидят на таблетках. Сигареты курят одну за
другой. Младший ещё ничего. Общается с
гостями и врачом. А старший сторонится чужих. Пишет на стенах бессмысленные фразы
и рисует каракули. А ещё может внезапно
наброситься с кулаками на входную дверь. У
него редкая форма шизофрении. Иногда он
вменяемый. На фотографиях узнаёт себя и
друзей. Сам показывает снимок футбольной
команды «Карабах» (Степанакерт) образца
1987 года. Указательным пальцем тычет в
мальчика с взъерошенными волосами в нижнем ряду:
— Это я, — произносит он тихим голосом.
У него была жена. Поженились во время
войны. Но она ушла, когда он вернулся другим. Прервала беременность. Дядя Лёва уже
никогда не станет дедушкой...
G
76
Дмитрий ПИСАРЕНКО родился в 1971г. в Ереване.
Окончил ЕГУ, факультет русского языка и литературы.
Работал на ТВ корреспондентом канала НТВ. Лауреат
конкурса МВД России «Щит и перо» в номинации «Горячая точка». Окончил Российскую Академию народного хозяйства и государственной Службы.
Младший сын всем гостям вежливо улыбается. Почтительно интересуется, как у них
дела. Даже у тех, которые в доме у дяди Лёвы
впервые.
— Давайте покурим, а? — просит он гостей
через каждые два предложения.
Его мучают головные боли. У него тоже
шизофрения. Только в начальной стадии. Семейный врач говорит, что им, к сожалению, не
суждено излечиться. Таблетки могут только
сбить скоростной характер заболевания. На
лекарства каждый месяц надо тратить немало
денег. Если не удаётся купить успокоительные, то мальчики ночью не спят. Начинают
кричать. И кричат ещё громче, когда слышат
крики друг друга.
— Мама, мама помоги! — зовёт старший. — Мама, кто там? Я боюсь!
— Мама, мне страшно! — раздаётся из
другой комнаты. — Он близко!
Дядя Лёва вскакивает, хочет подбежать
к детям, но его две культи беспомощно свисают с кровати, и он сочувствующе и молча
смотрит, как бедная мама пытается успокоить
сыновей… До войны она преподавала музыку. Теперь ей нельзя оставлять без присмотра
своих мужчин. Мама печёт хачапури на продажу и... плачет. Все живы, но не здоровы...
Ветеранские пенсии и пособия по инвалидности — сущие копейки. Дядя Лёва хоть
и на протезах, но передвигается с помощью
костылей. Чтобы покупать сыновьям снотворное, упросил владельца соседнего магазина
взять к себе продавцом. Он тоже воевал и пошёл инвалиду навстречу. В войну дядя Лёва
служил в артиллерии, а в мирное время работал на заводе наладчиком оборудования. На
фронте отличился тем, что в рекордные сроки восстанавливал повреждённую технику.
Мастерил пушки так, что те на лафете могли
развернуться на 360 градусов. Подорвался на
мине за год до перемирия... Отец был артиллеристом, а сыновей контузил артиллеристский снаряд. Пострадали они одинаково, но в
разных местах и в разное время...
И устроился дядя Лёва на на работу. Зарплата — 100 долларов. По ночам в доме стало тихо. Никто не кричал. Только мама иногда
рыдала, приглушая всхлипы подушкой...
Но вот пришло время снова подтверждать
инвалидность. Дядя Лёва честно отметил в
анкете, что работает. Написал даже где и кем.
Но в комиссии его вопрос стали затягивать.
Намекали на что-то, но он не понимал. А когда понял — ничего не сказал. Ушёл. Пошёл на
задний двор, где держал голубей. Посыпал им
просо и стал смотреть, как они его клюют. Потом вынес большой медный таз, налил воду.
Птички стали плескаться.
— Опять понервничал, раз с голубями нянчишься? — послышался тихий голос подошедшей сзади жены.
— Э-э-э... Они считают, что у меня выросли
ноги. Продавцом же работаю...
Дети снова кричат по ночам...
КРАСКИ САРЬЯНА
Я выкроил время и заглянул в соседний подъезд. Шёл в гости к дяде Норику. Знакомая
дубовая дверь теперь сильно отличалась от
остальных. Стало понятно, что кроме них из
старых соседей здесь уже никто не живёт.
— Раньше была самой дорогой, а теперь
самая дряхлая, — заметил дядя Норик на пороге.
— Самая интеллигентная! — парировал я.
Дяде Норику уже за семьдесят, но за последние лет двадцать он совсем не изменился. Мы потягиваем коньяк, рассказываем
друг другу о своей жизни. Дядя Норик — профессор математики двух университетов!
— А знаешь, что твой дед, Михаил Фёдорович, первым предрёк, что я стану профессором?
Я мотаю головой и выражаю лицом естественное изумление. Много лет назад наши
балконы были открытыми и деревянными.
Дядя Норик рассказывает, как прислушивался к щёлканью его печатной машинки, доносившейся из его открытого кабинета. Мой
дед — Михаил Овчинников, писатель, киносценарист и драматург.
Дядя Норик переносится во времени дальше. Говорит, что случай этот произошёл в шестидесятые. В тёплый осенний день. Он уже
окончил институт и трудоустроился. Встретил
как-то дядю Мишу у дома. Тот был навеселе.
Поднял руку и улыбчиво произнёс: «Привет,
студент!». Дядя Норик сказал, что уже выпустился, получил диплом и работает. А дед
в ответ: «Ну, тогда профессор!». И с тех пор
он всегда к нему обращался только так. Но
та встреча ему запомнилась особенно. Дед
вдруг спросил:
— А ты знаешь, что такое краски Сарьяна?
— Честно говоря, не совсем. Не очень понимаю эту живопись…
— Вот я русский человек с Урала. Хочешь,
покажу тебе настоящие, живые краски Сарьяна?!
— Да, хочу...
В глазах деда сверкнул такой неподдельный азарт, что дядя Норик согласился не только из вежливости, но и из любопытства тоже.
— Тогда пошли!
Он увлёк дядю жестом и быстро зашагал в
сторону крытого рынка на проспекте Ленина.
На пороге дедушка внимательно осмотрелся
и указал рукой на лестницы, ведущие на второй этаж правого крыла. На верху, в дальнем
конце торговых рядов с картошкой, была закусочная.
— Возьми две бутылочки вина и что-нибудь закусить. Я потом возмещу, — попросил
дед и через паузу утвердительно добавил. —
Так надо!
После того, как под хорошую беседу за
стоячим столиком были сделаны последние
глотки из гранёных стаканов, дед протёр запястьем губы и кульминационно произнёс:
— Пошли!
Он подвёл сотрапезника к перилам, откуда открывался обзор на сочно-спелые фруктовые и овощные развалы и опустил на них
локти:
— Прищурься, чтоб кругом всё было не в
фокусе.
В хмельных глазах дяди Норика всё засверкало яркой пестротой.
— Вот они, краски Сарьяна! – торжествующе произнёс дед.
G
77
ЖОРКА И ПОРТВЕЙН
Январь 94-го в Карабахе выдался тёплым. Мы
лежали на траве у взлётки в ожидании вертолёта. Солнце светило настолько не по-зимнему, что можно было загорать. Передо мной то
и дело на костылях курсировал боец лет тридцати в камуфляже и с забинтованной ногой.
Он ходил взад-вперёд и всматривался мне в
лицо. Я уж не вытерпел:
— Что-то случилось?
— Кажись, землячок?
— Вряд ли. Я из ереванских славян.
— А-а-а… А я всё думаю подойти, а не решаюсь. Сам-то я из России, Жоркой зовут…
И Жорка стал рассказывать свою жизнь. О
том, что был зачат армянином на шабашке.
Батя, говорит, на заработки приезжал под Самару. Настругал и пропал. Одно только мать
помнила, что родом Жоркин отец был из Карабаха. Он душевно рассказывал, как разбирается в комбайнах и тракторах разных марок. Из чего я сделал вывод:
— В тебе, видать, гены пробудились, небезразличной сталась эта война. Небось, танкист?
— Не-е-ет. Что ты! Я чё, вольтанутый? —
замахал он руками.
От такого ответа я даже приподнялся. Стал
внимательно разглядывать нового знакомого.
— Ну, а чего так? В технике хорошо разбираешься, а сам в пехоте?
— Какая пехота? Я чё, вольтанутый, что ли?
Я так, по хозяйству в казарме помогаю. Подметаю, за водой хожу.
— А ранило как? — я посмотрел на забинтованную ногу.
— Это случайно. Сурен, водила нашего командира, пистолет чистил и выстрелил. Срикошетило.
G
78
— В госпиталь летишь?
— Не-е-ет. Уже насовсем. В Россию.
— А чего тогда приезжал, если не воевать?
И тут началось самое-самое. Жорка преобразился на глазах и стал смачно рассказывать свою историю. Его глаза заиграли, а сам
он, едва удерживаясь на костылях, сопровождал рассказ энергичной жестикуляцией.
— Я как по телевизору увидел, что с Агдамского винзавода вёдрами на халяву портвейн
тащат, понял — рвать туда надо. Ехал долго.
В основном на попутках. Больше недели изпод Самары в Карабах добирался. Все эти дни
закрываю глаза и вижу: льётся мне портвешок
в тару. Потом сижу, смакую. Ну, ты ж понимаешь, о чём я!? Приехал, явился в первую же
казарму, доложил, что так мол и так — алкаш
я. Приютите, а я вам послужу честно. Человек
я безобидный — по лицу видно. Взяли, место
отвели, видишь, вот форму даже выдали. Полгода счастливо жил! Утром встаю, беру канистру и на дорогу выхожу. Там или на трактор,
или на машину подсяду и в Агдам, на винзавод
знаменитый. Портвухи — море! От запаха уже
опьянеть можно. Местные брезгуют, а я черпаю себе, черпаю... Опрокину в себя эдак порядочно и в обратный путь собираюсь. Приеду в казарму, налью себе чуток, тягану — и
подметаю, посуду мою. Так в течение дня чуть
по чуть и почти всю канистру добью. На утро
оставлю немножко — и всё. Проснусь, пропущу остаток, нет, чую, что башка трещит, надо
ехать. Опохмеляться надо. Опять беру канистру — и на дорогу.
Жорка замолчал и с застывшей улыбкой
стал смотреть куда-то вдаль.
— Ну, и чего же ты уезжаешь?
— Кончился портвейн...
ПОЭЗИЯ
Анаит ТАТЕВОСЯН
ПОКА ТЫ НА ТОЙ СТОРОНЕ
Анаит ТАТЕВОСЯН родилась в 1979 г. в Ереване. Училась в Ереванском Свободном гуманитарном университете на факультете общего языкознания и социологии СМИ, в Российско-армянском университете на
факультете журналистики, также на факультете журналистики МГУ. Старший преподаватель кафедры мировой литературы и культуры РАУ. Книги стихотворений – «Циацан» («Радуга»), на русском и армянском,
«Полет навстречу солнцу» (на русском), «Петербург:
признание в любви» , «Игра в города». Переводит на
русский современную армянскую поэзию.
***
И дом вам тесен, и мир негоден,
Томит надежда и мучит жажда,
Кто по Грааль, кто по гроб Господень,
Все отправляетесь вы однажды.
И в новом мире, где каждый точно
Учтен, сосчитан и занесен,
Сеть подвисает и глохнет почта,
И отключается телефон.
Казалось, сжавшееся пространство
Вдруг распрямится неумолимо:
Пространству свойственно постоянство
В стремленье быть непреодолимым...
И что вам, мальчики, не сидится?
В огромном мире, за пядью пядь,
По всем окраинам и столицам
Не хватит жизни вас отыскать.
А в мире старом года летели,
То слух, то плен, то пропал гонец,
Но, просыпаясь в пустой постели,
Мы сердцем знали, что не конец.
Век технологий — дурной советчик:
Кто невредим — отзовется за день,
Чему свидетелем интернет.
Гудки. Шипенье. Автоответчик.
«Вне зоны доступа» и «не найден»,
И лаконичное «писем нет».
***
В Сети дружить — как кружить
по тонкому льду в горячем танго,
где каждый шаг как знак,
и жажда близости в каждом, в малом
ищет тайные смыслы, пишет пьесу,
вешает ружья, спешит к финалу,
а ты — скользишь, ошибаешься,
расшибаешься о виртуальный лед
до реальной боли.
Пролит
дождь за окном монитора, кофе на клавиатуру,
из западающих клавиш ритм выбивая хмуро —
не правишь, ты отправишь
в срок, чтобы между строк
прочитали в них не вложенный смысл,
и мысль гложет по оба конца: «Непонят».
И тонет в тающем льду, в провале черном
чье-то сердце, оброненное впотьмах.
***
Что теперь поделаешь, что запала? —
Всей любви — пока мне хватит запала,
И пока на прикормку музы довольно боли.
Что гадать о возлюбленных: то ли, те ли? —
Не делить нам ни вечности, ни постели:
Ни стелить, ни стелиться и ни в неволе
Размножаться мой не способен вид,
Всех талантов — перетасовывать алфавит...
G
79
***
***
Иллюзия близости. Слышишь, снуют сквозняки
Сквозь окна, раскрытые настежь на двух мониторах,
И ты отвечаешь мне на расстоянье руки,
Протянутой за подаяньем в растрепанный ворох
Не молчи, а то разорвет на части,
Выговаривать — убивать словами,
Древний заговор на изгнанье страсти:
На вечерней зорьке на лобном месте
Поклонись на четыре сторонки, имя
Назови недуга, кричи — отпустит.
Пакетов, толкаясь спешащих куда-то сквозь сеть,
Уходишь за тридевять царств и шагов от экрана,
И мой самолетик с письмом остается висеть
В неведомой точке пути, в паутине за рамой.
И я вспоминаю, что мы незнакомы, что ты
По образу был и подобью, согласно Писанью,
Придуман до каждой нелепой случайной черты,
Что если мы встретимся — Бог весть, что будет, что мне
С признаньем любым обращаться к тебе в заэкранье
Комфортно лишь только пока ты на той стороне.
G
80
Люди чувствуют что-то в подобном роде,
Говоря «я люблю тебя» как «изыди».
Абрам АЛИКЯН
СТИХОТВОРЕНИЯ
ВДОВА
Прежний дух здесь упрямо живуч.
Стулья, стол и кушетка с подушками в ряд,
Дрожь хрустальная рюмок и чашек. И ключ,
Охраняющий этот постылый уклад.
Так же бьет в потолок круглый зеркала блик.
Запах тот — лишь комод приоткрой наугад —
Столь знакомый, как будто у запаха взгляд,
И лицо, и расстегнутый воротник.
Старый шкаф в той же самой тоске
Так же коротко скрипнет полночной порой,
Словно в памяти, в дальнем ее уголке
Ветка хрустнула, сон потревожив лесной.
И еще — пианино, забывшее звук.
Но когда с клавиш пыль вытирает она,
То какой-то предательской нотою вдруг
Отзывается странно струна.
Удивляется: что это? Смотрит вокруг...
Абрам АЛИКЯН — армянский поэт,
переводчик. Родился в 1928 г. в городе Александрет, Египет, умер
в 2013. В 1939-м году вместе с семьей эмигрировал в Бейрут. В 1946
году окончил семинарию Ншана
Паланджяна в Бейруте. С 1947 года
жил в Армении. Окончил Литературный институт им. Горького. Член
Союза писателей СССР. В1970 покинул СССР, переселился во Францию, позже вернулся в Ливан.
***
И снова сна туман платком слегка прикрыл
Слепую лучезарность твоего лица.
Как отогнать мольбою шорох черных крыл,
Что снами искушает душу беглеца?
Ты днем и ночью углубляешься во тьму,
Ты в Тартар от меня уходишь, Эвридика,
И я в отчаяньи клянусь тобой тому,
Кто взял тебя, и тут же отрекаюсь с криком.
В ночь, что грядет, в ночь, что прошла, и в ту,
Что царствует сейчас, ступени сна считаю
И верю: свет дневной расщепит темноту,
Как спелый плод, чьи дольки в теплых пальцах тают.
G
81
Грачья САРУХАН
ЗЕРКАЛО, КТО ТЫ?
БИБЛЕЙСКАЯ ОСЕНЬ
Кажется день безобидным вопросом,
И обособленной мыслью — ответ.
Солнце прохладно-недвижимо. Осень —
Бледный венца Иисусова свет.
И обнимают ладони, что святы,
И безграничной любовью дышать,
Если в неверии, словно Фома, ты
Воздух на ощупь желаешь познать.
В неосязаемом воздухе этом,
В птичьем томлении по чудесам,
В прикосновении рук незаметном
Дереву лазарями воскресать.
И разливаются воды Евфрата —
Осень намолит святые дожди.
Ноя обличие и Арарата,
В каждой из третьих, капле воды.
ДВА ЗЕРКАЛА
О, зеркало, кто ты? Как имя твоё?
И знаешь ли, чьё ты созданье?
Иль тоже стремишься в пространство своё,
цепляясь за строчку Писанья?
Наивно и гладко стекло… От начал
в твой первый же день сотворенья
тот Бог, что доныне не существовал —
на дне твоего отраженья.
Смотрелся в себя, будто бы на тебя, —
ты было ослепшим, быть может? —
в предметы, что тоже друг в друга глядят.
Ах, как мы с тобою похожи!
Без имени некое зеркало я —
не ведаю, чьё я созданье.
И пристальным взглядом в себя уходя,
зеркалюсь от строчки Писанья.
У берега тайны одной мы стоим —
два зеркала. Разговоримся.
Вопросами полнясь, друг в друга глядим…
Мы разве что мёртвых боимся.
G
82
Грачья САРУХАН — поэт, переводчик, член СП Армении. Родился в 1947 г. в селе Маргаовит Гугаркского
района (ныне Лорийская область) Армении. Окончил
Ереванское художествен­ное училище имени Терлемезяна (отделение живописи), факультет армянского
языка и литературы Ванадзорского педагогического
института. Лауреат премии имени А. Исаакяна, премии Союза писателей Армении. В 2011 г. удостоен
почетного звания «Заслуженный деятель культуры».
Живёт в Ванадзоре.
Грачья ТАМРАЗЯН
МЕЛОДИЯ
МЕЛОДИЯ
Для меня слова — это ноты,
Звуки гамм, неведомый хаз*,
Та мелодия, что за годы
Позабылась, приснившись раз.
Я незряч к вещам и предметам,
Я для всякой музыки глух,
Почему же слова при этом
Льнут ко мне и ласкают слух?
Грачья ТАМРАЗЯН — поэт, переводчик. Родился 1953 г. в Ереване. Окончил филологический
факультет ЕГУ. Член Союза писателей Армении с 1985 г. Стихи
переведены на английский, французский, русский языки. Лауреат
Ежегодной премии СПА «Лучшая
поэтическая книга года», Премии
им. Аветика Исаакяна и др.
Я от этой песни завишу
И мечтаю, покорен и тих,
Тот напев, что когда-то услышал,
Сделать слышимым для других.
ИМЯ
Беспутных слов кочующая сходка
Зовет, уводит дни неведомо куда,
Они идут безропотно и кротко
И тают, пропадают без следа.
Трепещет, переливчато играя,
Мембрана памяти, живое полотно,
День сник, и для меня у краешка, у края
Осталось имя смутное одно.
Его, лавину слов спровадив в беспорядке,
Читают дня благословенные уста,
И с памятью самой оно играет в прятки,
То явится, то вдруг исчезнет прочь с листа.
*Древнеармянский нотный знак.
G
83
Ованес ГРИГОРЯН
КОРОТКОЕ СЛОВО
ТАК ЭТО БЫЛО
И Господь пожелал написать
БЛАГОДЕНСТВИЕ
на твоей земле — из конца в конец,
но, увы, это слишком длинное слово
не влезло в границы твоей земли…
И Господь пожелал написать
У М И Р О Т В О Р Ё Н Н О С Т Ь,
но, увы,
это слово тоже оказалось длинным,
и даже его половинка
не влезла в границы твоей земли…
Что оставалось Господу?
Оставалось короткое слово Б О Л Ь,
оставалось короткое слово С К О Р Б Ь,
оставалось короткое слово П Л А Ч,
потому что только они и могли
уместиться на этом клочке земли…
Ованес ГРИГОРЯН — поэт, переводчик, член СПА с 1975 г. Родился 1945 г. в г. Ленинакане (ныне
Гюмри Ширакской области), умер
в 2013 в Ереване. Окончил отделение математической лингвистики
ЕГУ. Автор нескольких книг стихов,
прозы, публицистики и переводов.
Работал в литературной периодике, был главным редактором
ежемесячной электронной газеты
«Серунд» и журнала “Мигр”. Автор
литературоведческих и публицистических статей. Переводил
английских, испанских и русских
писателей. Стихи О. Григоряна
переведены на английский, французский, русский, испанский, персидский, арабский и другие языки.
Лауреат ряда престижных премий.
С НОВОЙ СТРОКИ
G
84
Родился ранним, бедным
ленинаканским утром...
сестра, которая пришла в этот мир вместе со мной,
умерла через несколько часов.
Августовское солнце, взошедшее давным-давно,
безучастно взирало на нашу семью,
которая в смятении то смеялась от радости, то плакала от горя.
Сейчас уже никто не помнит в нашем доме
сестричку, которая жила лишь несколько часов
в то послевоенное, голодное утро...
Только я не могу забыть её
и порой, просыпаясь от сердечной боли,
вглядываюсь влажными глазами в тишину,
и миг за мигом вспоминаю те девять месяцев,
которые мы прожили вместе
в лучшем времени нашей жизни.
Геворг ТУМАНЯН
ДЕНЬ, СПАСИБО ТЕБЕ
***
В потустороннем мире
исключительно духовном
наряду с божественными увеселениями
должны присутствовать
моменты
для просмотра телевизора
чтения
и хотя бы для игры в шахматы
Геворг ТУМАНЯН — поэт, переводчик, член СП Армении. Родился в 1974 году в г. Гюмри Ширакской области. Закончил ЕГУ
(факультет прикладной математики), преподает в средней школе.
Стихи переводились на русский,
персидский и грузинский языки.
Автор 4 поэтических сборников.
Живёт в Гюмри.
***
Прощаю дряхлого пса
чтобы уговорить суку
быть может в последний раз
он лаял и кусался
жаль
мои новые вельветовые брюки
***
Как все звучно,
певуче вокруг.
день,
спасибо тебе
за мессу прихода весны.
***
Кажется,
что каждая из близко несущихся ласточек —
та самая,
которую выхаживал два дня.
G
85
Эдуард АРЕНЦ
ДНЕВНЫЕ СЛОВА
***
Ван Гог лишил себя уха,
поскольку оно ему не было нужно:
он уже слышал Гения.
Эдуард АРЕНЦ — поэт, переводчик. Родился в 1981
году. В 2004 году окончил факультет арабского языка
и литературы в Каирском государственном университете. Продолжил обучение в Ереванском государственном университете — магистр по востоковедению. Автор пяти поэтических сборников. Переводился на русский, английский, французский, румынский
и арабский. Переводит с арабского, иврита, французского и русского языков на армянский, а также
армянскую современную поэзию на французский.
Четырежды лауреат ежегодной премии молодежной
литературной газеты «Гретерт» в области поэзии и
перевода. Живет в Ереване.
Аль-Маари на деле видел столько,
что глаза для него
стали не столь уж важны.
У Чаренца нет могилы,
поскольку
он до сих пор не умер.
Я здороваюсь левой рукой,
поскольку правой
я уже поздоровался с Богом…
***
Знаю, однажды проснусь
после тайной вечери,
обуюсь следами отца,
потрескавшимися,
словно маленькие кармашки,
наполненные безмерной любовью…
Сумеют ли мои дни
взвесить
эту невыносимую легковесность?..
***
День — надкушенный апельсин,
словно талия девушки…
С проницательностью любовницы, которой изменяют,
солнце опаляет
капилляры шелковицы,
плодоносящей,
словно жертва любви —
на беспутных клинках тротуаров...
Один сбор винограда за другим смиренный
лист ревнует дерева
наготу
по стыдливым ступенькам которой
аромат возносится на ветви,
как будто
летний бессмертный канатноходец.
Подушка ангела
вспотеет под кожею сна.
Водку сводит судорогой по всему городу:
как водяной канат,
по которому беспечно прогуливаются
депрессивные рыбы,
раздающие человеков
посреди улиц...
И из треснувшей чашки слова
звонко выплеснутся
пупырышки света…
Утро — из дырявого кармана августа
склоняющийся
наречный суффикс.
Щенята от жажды
подохнут,
зализывая свои артерии.
G
86
ИЮЛЬ
ОДИССЕЯ
Съели стихотворение,
за чашкой кофе
выкурили тишину,
отдалились от Смерти,
пережевывая цвета и оттенки,
но все продолжаем поглядывать
на слово…
***
Жизнь проживает меня со всеми моими
подробностями,
а я кружу вокруг неё,
как краска вокруг чужой кисти.
Мои полотна продырявлены,
как и японские монеты.
Сквозь них всегда наружу
по очереди спасаются от меня
все мои любимые,
с отдаляющимся звоном
о чудесных моих потерях…
И мои аплодисменты перевешивают меня.
Итак, я их собрал в моих ладонях,
как скомканные бумажные деньги,
и берегу для последнего, для смерти,
чтоб заштопать её маски,
которые продырявятся однажды,
как и мои полотна,
и я навеки выкачусь со звоном…
И жизнь продолжит проживать меня
со всеми моими подробностями…
***
Я сейчас
по одной срываю ресницы молчанья
и штопаю молитву мою,
что сорвалась с оттенков слов…
Сейчас оттенки значительней, чем звуки…
И я уже
босиком вхожу в церковь Надежды,
чтоб звуки моих шагов
не отразились на судьбе моей.
Сколько следов растрескалось от шорохов!
А мои следы —
обращённая к моей любви молитва,
которой нет конца,
потому что не раскрашивается словом…
А теперь
важнейший цвет
сосредотачивается в том,
что любовь — поэзия чувств…
Что муза не становится женщиной…
***
Завтрашний день — Пётр
с розами в руках,
соблазнительный, как перевод.
Дневные слова —
кофе без материнского молока —
скользнут
сквозь горло Вселенной,
где будет торчать жёлтое преображение
любви, словно обглоданные кости
вчерашней вечери,
подобно молитве раскаявшегося…
Пред водопадами света…
В зеленеющих водах реки моей крови
рыбы крещают груди наяд…
***
С высоких деревьев далёкой белизны
птицы поэтообразного цвета
молча выклёвывают
сны бодрствующего ангела,
из которых выпадают
заглавные буквы Света…
Глазницы космической пифии —
пара ковчегов-близнят
из синих косточек ската,
сидящих на бёдрах луны…
И прорастает зуб мудрости у Водолея…
ОХРА ДО-МАЖОР
По неспешным корням ночи вверх
кругло-кругло приближается
обрученье зари,
которая разводится
между треугольным пестиком цветка,
где соль съедает рыбий скелет
в печени рыбака.
Из тоски
темных вод умирает
подсознание Страстных
пятниц.
Перед дверником
я обнажаюсь от себя,
и от моего голоса остается
подпись в стиле Иисуса —
на росах зари...
G
87
Геворг ГИЛАНЦ
КОГДА СТЕМНЕЕТ
***
Когда стемнеет, зажжется свет
В твоей комнате пыльной, потом пахнущей,
И бутылки от водки в зеркальном стекле
Усмехнутся кривыми осколками страшными.
И пощечиной хлесткой тебя обожжет
Из соседнего дома проклятие матери.
Твое светлое тело — мясной мешок
Согревается в грязных постельных объятиях.
Не проснувшись, как следует, станем опять
Добиваться друг друга грубо и сладостно,
И могла ли Любовь первозданная знать,
Что настолько вот в грязь будет втоптана радостно...
Я проснусь, когда вечер заглянет в окно,
И расплачется сердце свечой бестелесной.
И прошепчет мне ветер на ухо одно:
«Умереть — недостаточно, нужно воскреснуть».
Спеленав Божий свет, день неслышно ушел.
Звезды тянутся сонно в небесной постели.
Вечер месяцем чиркнул и свечи зажег
Чтобы сумрак прогнать из углов колыбели.
Геворг ГИЛАНЦ — поэт, писатель,
переводчик. Родился 1966 г. в Армении. Окончил Кироваканский
филиал ЕрПИ (Ереванский политехнический институт) и ВЛК Литературного института им. Горького. Печатался в изданиях «Гарун»,
«Гракан Терт», в журналах «Иностранная литература», «Дружба
Народов», «Современная поэзия», «Енисейский литератор и т.д. Автор двух стихотворных сборников. Живёт в Армавире.
Будут пьяные звёзды румбу плясать,
Я греховным вином утолю свою жажду.
Но заблудшей душе так легко — к ней опять
Возвратился ребенок, пропавший однажды.
ИЗ ЦИКЛА «ДЕТСТВО»
***
Раскалённое летнее небо
и ручной жёрнов моей бабушки —
не ела она казённой крупы...
Мы готовили ей крупу в санде* Гевора квалтом —
большим, как кувалда, деревянным молотком…
Тёплый запах распаренной пшеницы магически витал по дворам:
наша улица — майла — превращалась тогда в матрац,
покрытый заплатками рассыпанной на просушку крупы…
Потом наступал черёд молодых парней:
затейные улыбки, шутки…
Натруженные мышцы и жалостно, безнадёжно
ухающий в санде деревянный молоток — бах, бах, бах…
Тик-так, тик-так, тик-так…
Время ворует, стирает звук,
что издавали санд
и деревянный квалт…
G
88
* Каменная ступка (арм.)
Арпи ВОСКАНЯН
ХОТЯ БЫ В БУДУЩЕМ
FANTAZIA НА ТУ ТЕМУ
Надеюсь, этот цикл он прочитает
и, пригласив меня в кафе для обсужденья,
маслины, водку и лимон закажет,
— Неплохо, — скажет,
к себе домой предложит перебраться,
чтоб обсудить спокойно, углублённо.
И вот, пока с бокалом коньяка в руках
под звуки фуги и токкат бродить я буду,
его библиотеку изучая взглядом
пасущейся косули,
он выскочит нагим сатиром из-за шкафа,
набросится и, волоча меня к столу,
зашепчет влажно в ухо:
— Написанный тобою цикл — слабый,
Пучок стишков сентиментальных — бабий —
Избитых, глупых и наивнейших совсем,
И по стилистике, и в плане тем.
Я попытаюсь самооправдаться,
доказывая право быть избитой,
как многие из женщин, и что никто
не в праве права этого лишать их,
и что бессмысленно писать стихотворенье,
коль не молоть
сентиментальной чепухи.
Арпи ВОСКАНЯН — поэт, писатель, переводчик. Родилась в 1978
году, в Степанаване. Училась в
Ереванском государственном институте театра и кино на факультете театральной режиссуры. Окончила Ереванскую государственную
художественную академию, факультет искусствоведения. Автор
поэтических книг и книги прозы.
Соучредитель литературного сайта «Грохуцав», публикующего актуальную литературу.
Я стану блеять жертвенным ягнёнком,
замямлю и прерывисто скажу, что
важней влюбиться, чем писать стихотворенье,
и от неловкости бездонной
слёзы, скопившись в уголочках глаз,
вниз по моим щекам польются,
а он, качая головою,
так громогласно прогремит, что волосы на теле
встанут дыбом:
— Дитя, послушай моего совета,
Не вправе ты вот так писать об этом.
Нерукотворно, мощно лишь и величайше,
Всесоздающе, всеуничтожайше…
И на меня посмотрит, как из подкупольного свода
Пантократор,
незрячим, мутным взглядом олигарха.
Мне в руку вложит свой златоконечный Паркер,
— Пиши, — укажет.
И я ему по телу напишу
месропобуквами*,
пластичным, гибким, сокровенным языком…
Армянским!
— Суть твоего стихописанья такова,
Что очевиден факт — ты влюблена.
Но конь твой не Пегас, недостижим Парнас, * Месропобуквы (Буквы Месропа) — Месроп Маштоц —
основатель армянского алфавита. — Примеч. перев.
Тебе влюблённость, милочка, вредна-с.
G
89
НЕ РАССЕКАЯ ВОЛН
ты ещё рядом, спишь, обнимая
а она по-иудьи подозревает
тщится расслышать мысли
ты — Он или ждать другого
до последнего горчичного семени
пустившая веру на ветер девушка
в уме уже предаёт тебя
забвению
освободившись от надежд и сомнений
навсегда уступив своё место рядом с тобой
волнам предавая труп свой
плывёт
опять не свершилось чуда
хотя бы в будущем знать будет
в этот раз не хватило веры
G
90
КРИТИКА
НОВИНКИ / КОММЕНТИРУЕТ ЭМИЛЬ СОКОЛЬСКИЙ
ПТИЦЕЛОВ
Феликс Чечик: Покуда Чук и Гек. М.: Воймега,
2014
У автора лёгкое дыхание, голос негромок, речь
подчёркнуто немногословна. Чечик будто бы, не
затрачивая умственных усилий, попросту записывает в стихотворной форме всё, что приходит ему
в голову. Его миниатюры (чаще всего — из восьми
строк), изящные, законченные, могут содержать
либо какую-то философскую мысль, любо мимолётное наблюдение, и неизменно в них — внимательное вглядывание в окружающий мир, в самого
себя, «без унынья, без печали», — так же, как текут
«бесконечными ручьями» муравьи в одном из стихотворений сборника, — текут, «не сочтя за труд»,
«дни за днями, миллионы лет». Налёт печали в стихах, конечно же, есть, но эта печаль лёгкая, часто
разбавленная лёгким юмором (которого Чечику не
занимать); ирония его стихам противопоказана:
иронист обыкновенно живёт в настоящем и противостоит ему, защищается от него, юмор же не старается ничему противостоять, обнаруживая ту или
иную степень внутренней свободы. Стихи Чечика — не из «настоящего», они скорее из вечности,
или, правильнее сказать — к вечности обращены.
«Ты когда-то смотрел на рассвет, / а теперь — на
закат», спокойно замечает поэт, однако стихотворение, уходя от простого житейского смысла, завершается смыслом поэтическим: на закате важней и дороже видеть не смерть и тлен,
а возможность, уйдя далеко,
разминуться с концом,
и рассветное пить молоко
желторотым юнцом.
Феликс Чечик родом из Пинска, с 1997 года
живёт за границей; возможно, столь радикальная
смена места жительства — Беларуси на Израиль — повлияла на особую остроту детских воспоминаний, на остроту зрения, обращённого к утраченному навсегда: «И небо высохло, и вычерпали
Пину…», однако и здесь автор уходит от драматизма: говоря о том, что в новой стране всё другое — и
воздух, и язык, и сам поэт, а «треск улиток под ногой напоминает крик», успокаивающе заключает:
Я променял на ближний Ost
вдруг ставший дальним West,
но неизменна сумма звёзд
от перемены мест.
Вот оно снова — «дыхание вечности»!
По тёплому дыханию строк, по светлой грусти
Чечик родственен Владимиру Соколову, своему
любимому поэту; та же чуткость, бережливость
к слову. Вспоминается знаменитое соколовское
«Как я хочу, чтоб строчки эти / Забыли, что они слова, / А стали: небо, крыши, ветер, / Сырых бульваров дерева!», вспоминается и любимый Соколовым Фет: «О, если б без слова сказаться душой
было можно!» Не раз тот же мотив — на свой лад —
звучит и в сборнике Чечика…
Хотелось бы без слов,
совсем, но как без них?
Так ловит птицелов
не птиц, а песни их.
Потом несёт домой —
живых едва-едва,
чтоб слушать их зимой
И подбирать слова
РЯЗАНСКАЯ ПЕВУНЬЯ
Нина Краснова: Тайна (в 2-х тт.). М.: Вест-Консалтинг, 2014
Составитель двухтомника — сама Нина Краснова,
и в этом, пожалуй, его заметный недостаток: у автора нет умения отбирать материал. Стихийность
письма — это здорово, но к избранному, я думаю,
следовало бы подойти вдумчивей. Однако, как бы
там ни было, оно даёт полное представление о
том, как работает Краснова, чем она интересна.
Рязань сначала заговорила голосом Есенина;
а в семидесятые на всю Россию раздался другой
голос, заразительно живой. Давно уже москвичка,
Краснова остаётся прежней, «рязанской», растворяющей и грусть и радость в своих песенных стихах, украшенных озорными рифмами, в наивных
по интонации, примитивно-дурашливых и вместе с
тем изысканных фразах. Стихи в их «неслыханной
простоте» раскованны, стилистически контрастны,
чужды холодного интеллектуализма и отстранённой умозрительности. Краснова варьирует фразы,
ритмически их повторяет, стих раскачивается от
эпатирующей лексики до строгой классичности, от
«неотёсанного» фольклора до «крутого» авангардизма.
Пожалуй, главное в стихах Красновой — романтика, не замутнённая, не отменённая пережитыми
разочарованиями, житейскими трудностями и ударами судьбы; любую боль, любое разочарование
они преобразуют в улыбчиво-грустную песню. Бы-
G
91
вает, даже простенькое (и, как правило у Красновой, интонационно привязчивое) стихотворение
отзывается в читателе наплывом нежности и необъяснимого счастья и напоминает о чувстве детства, в нас живущего, в нас притаившегося и нами
почти забытого.
Я сделаюсь послушной,
И ты меня веди.
Но только не загадывай,
Что будет впереди <…>
Что будет под ногами
Сплошной цветистый луг…
Не надо, не загадывай
Свои желанья… вслух.
Есть у Красновой и вечная боль — свежая
боль разочарования, есть казнящая тяжесть
на душе; такие состояния поэт нередко
передаёт на высокой ноте:
Я проснулась впотьмах с ощущеньем беды,
Наиглавной и наивысшей,
Я проснулась впотьмах с ощущеньем беды,
Над обоими нами нависшей:
С ощущеньем, что скоро умрёт наша страсть
И её мы не сможем спасти.
И взмолилась я: Господи, не допусти,
Чтоб такая беда стряслась <…>.
Слова у Красновой рады встречам друг с другом, они заново себя узнают, а то и знакомятся;
Краснова мастер диссонансных рифм! Вот об Ойстрахе:
Весь пьедестальный, с фигурою крепкою,
Стоял на сцене скрипач со скрипкою <…>
Стихию нот трансцендентно чувствуя,
В звучанье музыки весь участвуя,
Смычком волшебным водя по струнам,
Своё искусство неся по странам…
А вот о Родительском дне:
Приезжала ты ко мне на День Родительский,
Выполняя материнский долг радетельский<…>
Я приехала к тебе на День Родительский,
Поминальный, вспоминательный, рыдательский.
Да, всем словам, всем именам подбрасываются самые неожиданные рифмы, будто поставлено
размашисто слово — и тут же рифма на весёлом
подхвате. То, о чём Слуцкий выразился грубовато и
крепко: «Рифмы кошками под колёса бросались»…
G
92
Игорь Шайтанов, подметив, что «очень многое
Краснова умеет сказать, не рассказывая, не повествуя, но заставляя говорить и звучать само слово
в его разговорных оттенках», не забыл и о красновской речевой контрастности: для поэтессы характерен «разговорный тон, в котором и своя поэзия,
и своя неправильность и с которого уже трудно перейти на язык народной поэзии…».
В общем, в двухтомнике много всего: стихи, частушки, омофоны, омограммы, анаграммы, палиндромы и верлибры.
ЖИЗНЬ КАК НЕПРАВДА, ЖИЗНЬ КАК
ЛЮБОВЬ
Алексей Цветков: Песни и баллады. М.: ОГИ,
2014
Сборник — цельный, выдержан на ровном дыхании, и название своё вполне оправдывает: стихотворения ясны по смыслу, традиционны по форме, рифмы в основном точные (а вообще Цветков
иногда склонен обращаться с рифмами вольно),
исключения составляют такие «живые», как, например, «капни — камни» или «заслуги — заснули».
Словом, своего рода стихотворения-куплеты, игра
в примитив. «Цветковскими» их делают, конечно,
отсутствие пунктуации и особая авторская речь:
слова торопятся, они уверенны, напористы, бесцеремонны, иногда кажется, что в отдельных местах
налеплены как попало, без заботы о логической
связи, «неправильно» (не оттого ли, что Цветков
видит мир в тесноте предметов и явлений, которые
его составляют?), отчего и возникает порой впечатление косноязычия. Однако таким образом автор выходит на интересные смысловые повороты,
о которых в прозе говорить нет резона: тут случай,
когда едва ли требуется объяснительный комментарий; вполне достаточно самих стихов, достаточно следить за тем, как автор пробирается в речевом потоке к самому главному, к важному для него
финалу, ради которого растрачено столько слов.
В стихах Цветкова главное — процесс говорения, а
не надежда на диалог с читателем.
Цветков, обычно многословный настолько, что
бывает трудно дочитать его стихотворения до конца
(если в них нет внутренней пружины), в этой книге
проявляет чувство меры. Как обычно, никакой сентиментальности, много безулыбчивого, иногда грубоватого юмора, самоирония, максимальный отказ от пафоса, минимум человеческой открытости,
неожиданная метафоричность на грани сюрреализма; одним словом — демонстрация самодостаточного, уверенного в себе высказывания. Иногда,
правда, в поэте просыпается лирик и, как будто,
вера в то, что красота мир спасёт. Или — неверие?
как надо петь проспектам и мостам
шиповнику и придорожной пыли
чтоб все предметы по своим местам
расположились и в дальнейшем были
Пожалуй, стихи Цветкова сторонятся текущей
жизни, он больше пребывает не во времени, а в
пространстве и всё чаще заглядывает в смерть,
мрачно её вышучивая:
когда мы все беспрекословно вымрем
от вечной жизни схлопотав отказ
слонам и слизням бабочкам и выдрам
настанет время отдыха от нас
Собственно говоря, читая «Песни и баллады»,
чем-чем, а радостью земного существования не
проникаешься, создаётся впечатление, будто
лишь стихотворная игра может придать жизни какую-то, пусть призрачную, отраду, какой-то смысл;
вот поэту снится собака, о которой он мечтал в детстве; оглядывая беглым взором прожитые годы, он
признаётся, что «жизнь оказалась неправдой, как
эта собака во сне».
Однако поэты — народ противоречивый, склонный к самоопровержениям. Цветков не исключение:
но звёздные в стекле мерцают сети
любовью нерастраченной сквозя
как радостно что жил на этом свете
и больно как что заново нельзя.
Некоторое время назад я к Цветкову относился
хуже, считал, что репутация его раздута многочисленными любителями и подражателями. Теперь
я думаю так: не бывает никаких раздутых поэтических репутаций. Хорошо, если у поэта есть достойные стихи; пусть ради них и приходится пробираться через завалы малоценных опусов.
БЕСКОНЕЧНОСТЬ НЕ ПЕСТРИТ
Зинаида Миркина: Огонь без дыма. М. — СПб.:
Университетская книга, 2015
Свою книгу Зинаида Миркина посвятила памяти
своего мужа Григория Померанца, стихами продолжая вести с ним нескончаемый разговор.
Трудно писать о сборнике Миркиной как об очередном, — он, безусловно, похож на предыдущие
и на первый взгляд ничем от них не отличается. Но
отличаются ли друг от друга листья на деревьях,
которые видишь каждый день? Отличаются ли сегодняшние облака от вчерашних? Отличается ли
один поцелуй от другого?
Стихи Миркиной — не для тех, кто всегда готов
бежать за чем-то внешне новым, разнообразным,
«чтоб всё пестрело и мелькало», они — для тех,
кто понимает, что «бесконечность не пестрит», что
«снаружи — мир, а в сердце — Бог», что «каждое
дерево — это событие, каждый листочек — явление», что и птица, и лесная ветка — это вестники
Божии, что красота и вправду может спасти мир…
Но сущность красоты можно осознать, только если
быть на одной волне с поэтом, войти в его глубину.
Смысловая, словесная повторяемость стихов Зинаиды Миркиной — и есть пребывание на глубине,
а не кружение по поверхности. Каждому дню поэт
предстаёт как «чистая страница» (так называется
одна из её прежних книг), во всегдашней готовности встретить «новорождённые слова / И утро первое на свете».
Отсутствие сложных образов, туманных ассоциаций, строгая ритмическая организованность
стиха — всё это соответствует тому глубинному
чувству, которым автор живёт. Здесь не мастеровитость главное, а, скорее, стремление к полной
тишине. Так мы слушаем вздохи ветра, шелест листвы, пение птиц, треск костра, так мы в безмолвии
смотрим на небо («Как хорошо, когда простор души
/ Равняется небесному простору!»)… Стихи Миркиной до дна очищают душу; каждое стихотворение — событие её внутренней жизни при постоянном чувстве Богоприсутствия; простые и глубокие,
они подобны молитвам — в том смысле, что чтение
молитв — не работа воображения, а пребывание,
единение человека с Творцом. Есть люди, которые
видят в этих стихах простоту, а глубины — не видят,
не чувствуют, стихи не отвечают их эстетическим
потребностям, и потому стихи Миркиной — «не
стихи». Как в связи с этим уместно привести слова
Сергея Булгакова! «Эстетические эмоции ещё не
создают возрождающей веры, эстетизм энциклопедичен, он уподобляется пчеле, перелетающей с
цветка на цветок, он может совмещать совершенно
несовместимое. Для чисто эстетического восприятия — таков именно современный эстетизм — не
существует ни зла, ни добра, ни преступления, ни
греха, ведь, в сущности, остаётся только красивая
поза, красота положения, но не духовного содержания». Эстетические восприятия пассивны, продолжает Булгаков, «они не требуют подвига, напряжения воли, они даются даром, а то, что даётся
даром, способно развращать… Наша эпоха, как и
вообще высококультурные эпохи, исключительно
художественна. Между тем как это объясняется её
односторонностью, разрушением остальных устоев человеческого духа…»
Какой эстетизм нужен для внутренних бесед с
Григорием Померанцем?
Пусть будет тишина в ответ на все вопросы,
Пусть будет тишина в ответ на вечный шум.
Пусть ширится душа, как звёзд полночных россыпь.
Пусть стынет и молчит оцепеневший ум.
Я знаю: Божий взгляд пересечёт все вихри,
Есть тишина мощней, чем волн морских прибой.
И если я сама, как ты, сейчас затихну,
То в этой тишине мы встретимся с тобой.
Писать для Зинаиды Миркиной — как дышать,
как жить. После выхода этой книги написано столько новых стихотворений, что хватит на очередную
книгу.
G
93
О НОВЫХ КНИГАХ «РУССКОГО ГУЛЛИВЕРА»
Александр Петрушкин «Геометрия побега». М.:
«Русский Гулливер», 2015
Стоит признать сложность читательского освоения текстов Александра Петрушкина — настолько
строки неподвластны какому-то единому творческому стремлению, анархичны в этом микро-государстве, закрывшем границы с внешним миром
под обложкой сборника «Геометрия побега». Художественное пространство, где актуализируются
Петрушкиным старые смыслы и возникают новые,
герметично и, наверное, в чем-то действительно
геометрично: разбегающиеся смыслы, строки,
голоса движутся как будто в строго очерченном
направлении, пытаются выбраться из этой феноменологично-редуцированной среды и выглядят
порой как выбившиеся из строгой прически пряди
волос — несколько неопрятно.
Но эта неслаженность — приятно наивна и непосредственно-нова, но в этой манере — вся «соль»:
Невероятна трещина шмеля
в его пустынях, нами не согретых,
где камень — это лес, а плачу я,
а платят нас родители — что в-третьих
Лирика этого автора очень самоценна и самоцельна, и, наверное, выражение «поэт для поэтов» к Петрушкину применимо. Но лучше было бы,
чтобы обычный читатель — не поэт — научился
наслаждаться такой поэзией, потому что она учит
видеть глубже и смелее суть вещей.
Упомянутую «герметичность» этих текстов
можно преподнести как метафору пространства актуальной поэзии — и тогда побег для поиска
собственного места под солнцем и значение его,
наверное, невозможности переносятся прямиком
на жизнетворчество самого Петрушкина. Творческая инерция — то есть написание автоматизированных вещей в общей палитре и общими
формулами — опасный навык для развития, и она
Петрушкину явно не грозит. Но из этого не следует,
что автор обретает свой голос в актуальной поэзии. Для того чтобы признать обратное, нужно не
только знать, как выглядит общий «хор», из которого рождается «сепаратист» от поэзии, но и четко
понимать, в чем состоит сепаратистское начало
автора — а здесь так остро необходимой, «геометрической» четкости понимания нет.
Конечно, стихотворения Петрушкина особенны:
в них есть неуловимая сила, (само)уверенность —
и в смысле филологическом, и в «перцептивном»,
постигаемом интуитивно и субъективно-непосредственно. И впечатление от сборника остается
двояким: эстетическое, с признанием авторской
силы и самобытности, и легкое смущение — по-
G
94
тому что не получается охарактеризовать, постичь
для себя эти интуитивные и хрупкие поэтические
образы, трудно поддающиеся умственной оценке.
Зато как ценно это ощущение: ты откладываешь
книгу и начинаешь думать, как так получилось, что
тебя очаровали и смутили одновременно.
Василий Нестеров «Ящеры поют», М.: Русский
Гулливер, 2015
После прочтения сборника «Ящеры поют» Василия Нестерова остается странное ощущение — как
будто ты на самом деле услышал чье-то пение, голоса, и эти голоса остаются существовать внутри
тебя, и изгнать (заменить) их может только равное
по силе духовное впечатление.
В этом сборнике звучит двухголосие, но не дуэт
с гармонично расписанными партитурами, а два
несогласных, самостоятельных голоса (эту мысль
может проиллюстрировать обложка сборника, на
которой сталкиваются головами два ящера). Балансируя между классическим «исполнением» и
авангардистским, автор сочетает и воспроизводит элементы близкой и понятной каждому жизни
(«Сад», «Светлый, тихий, белый храм/Спит в тумане воскресенья…», «Немеет в паутине/Осенняя
заря…») и, наоборот, черты далекого, сумрачного,
неизведанного бытия, с которым и знакомиться-то
не каждому захочется. В этом втором мире — чудные имена Агапель и Звер, непонятные обывателю слова вроде Метеоптерикса, рептилоид Яша и
суккубы, и, вместе с тем, — узнаваемые библейские и мифологические образы (Каин, Горгона).
Стихотворения, условно соотносимые со вторым,
несколько инфернальным и волнующим воображение голосом, родились благодаря мифотворческой работе, деятельности, направленной не на
поиск истины, а на создание собственной в виде
нового мифа, а вместе с тем и нового (своего) слова, своего стиля и своих правил.
Такой мифотворческой работы мы не увидим во
второй части сборника и в некоторых стихотворениях первой части, наследующих им. По контрасту
с первой частью («Змееящерки яды») вторая озаглавлена «Ранние-ранние» — и это звучит как извинение, просьба простить некоторую неловкость
прошлых начинаний…но удивительным образом
творчество Нестерова вдруг воспринимается совершенно иначе. Возникает философский вопрос:
что сложнее — встроиться в существующий миропорядок и обрести там свою нишу или создать
альтернативную реальность, собственный миф?
Мне кажется, что первое — и с этой точки зрения
вторая, более «классическая» часть сборника становится более ценной и даже жизненно важной:
Сорвалась моя струна
И померкли голоса.
Голубая пелена
Опустилась на леса.
И с беззвучною тоской,
С тенью нежно-голубой
В неразгаданной тиши
Дозвенели камыши…
Объединяющее начало двух голосов авторского сознания — тяготение к символизму, к блоковскому «мерцанью красных лампад»: особенно это
заметно в стоящих рядом стихотворениях «Теплятся венчики алых прелатов…», где есть такое характерное для символистского мировосприятия четверостишие:
Свечи последние в храме Господнем
Гасит закравшийся Зверь.
Страшная статуя в мраморной тоге
Хочет войти в эту дверь.
И в «Дама ветвей», которая заканчивается интереснейшей фразой «И Дама проросла в тебя».
Эту фразу можно истолковать и как «традиция
проросла в тебя» — в самобытном, уходящем от
интертекстуальности сборнике это звучит как откровение, важное и нужное признание, и делает
творчество Нестерова особенно искренним и поособому умным.
Виктория Гендлина
G
95
ПЕРЕВОДЫ
ИЗ СОВРЕМЕННОЙ АНГЛИЙСКОЙ ПОЭЗИИ
(рубрику ведёт Валентина Полухина)
Carol Ann Duffy
Кэрол Энн Даффи родилась 23 дек. 1955, шотландский поэт и драматург, преподает современную поэзию в
Метрополитен-университете, Манчестер, в 2009 году стала Поэтом-Лауреатом Британии. К.Э. Даффи лауреат
множества престижных литературных премий, в частности, премии имени Т.С. Элиота, автор более 30 книг, в
том числе и для детей.
Переводы Марии ГАЛИНОЙ и Аркадия ШТЫПЕЛЯ
Wearing Her Pearls
В её жемчугах
Next to my own skin, her pearls. My mistress
bids me wear them, warm them, until evening
when I’ll brush her hair. At six, I place them
round her cool white throat. All day I think of her,
При моей коже ее жемчуга. Госпожа
велит носить, согревать их до вечера,
когда я стану укладывать ей волосы. В шесть я обовью ими
ее белую прохладную шею. Целый день думаю о ней,
resting in the Yellow Room, contemplating silk
or taffeta, which gown tonight? She fans herself
whilst I work willingly, my slow heat entering
each pearl. Slack on my neck, her rope.
нежащейся в Желтой Комнате, разглядывающей шелка
и тафту — что надеть сегодня? Она любуется собой,
пока я работаю, отдавая свое неторопливое тепло
каждой жемчужине. Скользи по шее, шнурок.
She’s beautiful. I dream about her
in my attic bed; picture her dancing
with tall men, puzzled by my faint, persistent scent
beneath her French perfume, her milky stones.
Она прекрасна. Я мечтаю о ней
у себя на чердаке, воображаю, как она танцует
с высокими мужчинами, озадаченная моим слабым
неизменным запахом
из-под ее французских духов, ее млечных камешков.
I dust her shoulders with a rabbit’s foot,
watch the soft blush seep through her skin
like an indolent sigh. In her looking glass
my red lip part as though I want to speak.
Full moon. Her carriage brings her home. I see
her every movement in my head… Undressing,
taking off her jewels, her skim hand reaching
for the case. Slipping naked into bed, the way
she always does… And I lie here awake,
knowing the pearls are cooling even now
in the room where my mistress sleeps. All night
I feel their absence and I burn.
G
96
Я пудрю ее плечи кроличьей лапкой,
вижу мягкий румянец, истекающий сквозь кожу,
как ленивый вздох. В зеркале
мои алые губы размыкаются, словно я хочу заговорить.
Полнолуние. Экипаж привозит ее домой. Я вижу
каждое ее движение… Она раздевается,
ее рука тянется к ожерелью,
нагая, она ныряет в постель, как делает это
всегда… И я лежу без сна,
зная, что жемчуга остывают сейчас
в комнате, где спит моя госпожа. Всю ночь
я чувствую, что их нет на мне, и я горю.
River
Река
At the turn of the river the language changes,
a different babble, even a different name
for the same river. Water crosses the border,
translates itself, but words stumble, fall back,
and there, nailed to a tree, is proof. A sign
У реки за поворотом другой язык,
другой лепет, даже другое имя
у той же реки. Вода, пересекая черту,
перетолмачивает себя, но слова запинаются, отстают,
и вот подтверждение. Знак
in new language brash on a tree. A bird,
not seen before, singing on a branch. A woman,
on the path by the river, repeating a strange sound
to clue the bird’s song and ask for its name, after.
She kneels for a red flower, picks it, later
will press it carefully between the pages of a book.
новой речи сияет на дереве. Птица,
невиданная прежде, поет на ветке. Чуждый звук
повторяет женщина на тропе, бегущей вдоль берега,
чтобы потом напеть его и узнать имя птицы.
Она наклоняется, срывает красный цветок, позже
она расправит его между страниц книги.
What would it mean to you if you could be
with her there, dangling your own hands in the water
where blue and silver fish dart away over stone,
stoon, stein, like the meaning of things, vanish?
She feels she is somewhere else, intensely,
simply because
of words; sings loudly in nonsense, smiling, smiling.
Что бы это значило для тебя, если бы тебе
удалось побыть рядом с ней, поболтать руками в воде,
где синие и серебряные рыбки прыскают из-под камня,
камэню, kamieniu, исчезая, как смысл вещей?
Она твердо знает, что это другое место, просто из-за
слов; в голос напевает какую-то чушь
и улыбается, улыбается.
If you were really there what would you write on a postcard,
or on the sand, near where the river runs into the sea?
Если ты и вправду была там, что ты напишешь
на почтовой открытке
или на песке, там, где река впадает в море?
Nile
Нил
When I went, wet, wide, white and blue, my name Nile,
you’d kneel near to net fish, or would wade
where I shallowed, or swim in my element,
or sing a lament for the child drowned when I was too deep,
too fast; but once you found, in my reeds,
a boy in a basket.
I gushed, fresh lake, salt sea,
utterly me, source to mouth, without me, drought, nought,
for my silt civilized —
from my silt, pyramids.
Where I went, undimmed, talented,
food, wine, work, craft, art;
no Nile, nil, null, void.
I poured, full spate, roared,
voiced water, calling you in from dust, thirst, burn,
to where you flourished; Pharaoh, firstborn…
now Cleopatra’s faint taste still on my old tongue.
Я лил блеск вод вглубь, вширь, белый, голубой
я шел я Нил,
Склонялась ли ты к рыбам в сети́, иль выходила на мель
а то плыла по лону волн,
а то слагала песнь, плач, когда глубок, могуч
я прочь унес твое дитя,
но как-то раз средь тростников в корзинке ты нашла
мальца.
Излился я, стал морем слез, и вот я весь с верховий до
раскрытых уст, там где не я — лишь мор и глад,
мой ил — вот жизнь, мой дар творцам всех пирамид,
вино и хлеб.
Когда не ил, не Нил, то нуль, тщета и мрак.
Как я гремел и грохотал и звал вас из глубин,
Где пьют одну лишь пыль, едят один лишь прах,
туда, где вы цвели, и первенец, и царь, и твой
сияющий венец,
о Клеопатра, чью я чую уловимую едва былую сладость
древним языком…
G
97
Anne Harthaway
Кроме того завещаю жене моей вторую из лучших
моих постелей (из завещания Шекспира).
The bed we loved in was a spinning world
of forests, castles, torchlight, cliff-tops, seas
where he would dive for pearls. My lover’s words
were shooting stars which fell to earth as kisses
Вращающийся круг лесов и башен
Морей, и факелов, и птичьих гнезд
Вот что тогда постелью было нашей —
Его слова, как рой падучих звезд,
on their lips; my body now a softer rhyme
on his, now echo, assonance; his touch
a verb dancing in the centre of a noun.
Some nights I dreamed he’d written me, the bed
Ласкали землю; нынче в темноте я
Лишь ассонанс, лишь рифма; это тело
Стяженье существительных, он был
Глаголом в нем, когда меня любил.
A page beneath his writer’s hands. Romance
and drama played by touch, by scent, by taste.
In the other bed, the best, our guests dozed on,
Пока еще не обрела покой
страница эта под его рукой,
Та пьеса, что вполголоса на ощупь
dribbling their prose. My living laughing love —
I hold him in the casket of my widow’s head
as he held me upon that next best bed.
разыгрывалась нами каждой ночью,
покуда в нашей той, другой постели
за стенкой гости скучные храпели.
Valentine
Валентинка
Not a red rose or a satin heart.
Не розу красную, не шелково сердечко.
I give you an onion.
It is a moon wrapped in brown paper.
It promises light
like the careful undressing of love.
Дарю тебе луковицу.
Это луна в коричневой бумаге.
И обещает свет,
как обнаженье нежное любви.
Here.
It will blind you with tears
like a liver.
It will make your reflection
a wobbling photo of grief.
Вот!
Она тебя слезами ослепит
вживую.
И отраженье твое станет
мгновенным фотоснимком скорби
I am trying to be truthful.
Я пытаюсь быть правдивой.
Not a cute card or kissogram.
Не миленькую открытку, не отпечаток губ.
I give you an onion.
Its fierce kiss will stay on your lips,
possessive and faithful
as we are.
Я дарю тебе луковицу.
Ее свирепый поцелуй останется на губах,
страстный и верный,
как мы с тобой.
Take it.
Its platinum loop shrink to a wedding ring,
if you like.
Lethal.
Its scent will cling to your fingers,
cling to your knife.
Возьми ее.
Ее платиновая дуга смыкается в обручальное кольцо,
по твоему желанию.
Смертоносно.
Ее запах удержится на твоих пальцах,
на твоем ноже.
G
98
‘Item I gyve unto my wife second best bed…’
(from Shakespeare’s will)
Энн Хэтэуэй
Сигитас ГЯДА / Sigitas GEDA в переводе Сергея Морейно
20 antinomijų
20 антиномий
Tu sutvėrei mane ir laikyk.
Nesutvėrei manęs, nelaikyk.
Tu davei man gyvybę ir saugok.
Nedavei man gyvybės, nesaugok.
Tu auginai ir valgydinai mane.
Neauginai, nedavei valgyt.
Tu mokei mane ir guodei.
Nemokei ir neguodei.
Tu sakei, aš gražus ir garbingas.
Negražus, negarbingas.
Tu liepei man pratęsti pasaulį.
Neliepei.
Tu sakei, turiu galvą, lūpas, akis.
Neturiu nei galvos, nei lūpų.
Tu sakei įdėjęs man širdį.
Neįdėjai širdies.
Tu sakei, turiu ką mylėti.
Neturiu ką mylėti.
Tu sakei, aš žmogus.
Ne žmogus.
Tu, sakei, esu vyras.
Ne vyras.
Tu sakei, esu moteris.
Ne moteris.
Tu sakei, kad man reikia turėti draugų.
Nereikia.
Tu sakei, kad aš privalau žudyti.
Nežudysiu.
Tu sakei, kad pasaulis nesveikas.
Nesveikas.
Tu sakei, kad aš greitai mirsiu.
Nemirsiu.
Tu sakei, kad mane mylėsi.
Mylėsi.
Tu sakei, kad mane išduosi.
Išduosi.
Tu sakei tą ką sakei ką sakysi?
Nesakysiu.
Сотворил меня и держи.
Не творил меня, не держи.
Дал мне жизнь, теперь храни.
Не давал мне жизни, не храни.
Ты взрастил меня и вскормил.
Не растил, голодом морил.
Ты меня учил и утешал.
Не научил, не утешил.
Ты сказал, я красив и достоин.
Некрасив, недостоин.
Велел мне продолжать этот мир.
Не велел.
Сказал, у меня есть глаза, рот, голова.
Нет у меня ни рта, ни головы.
Сказал, что вживил сердце.
Нету сердца.
Сказал, есть кого любить.
Некого любить.
Сказал, что я человек.
Не человек.
Сказал, что мужчина.
Не мужчина.
Сказал, что женщина.
Не женщина.
Сказал, что мне понадобятся друзья.
Не надо.
Сказал, что мне придется убивать.
Я не убью.
Сказал, что наш мир безумен.
Безумен.
Сказал, что я скоро умру.
Не умру.
Сказал, станешь любить меня.
Станешь.
Сказал, что предашь меня.
Предашь.
Ты сказал что ты сказал что скажешь?
Не скажу
20 prisipažinimų
20 признаний
Pagalvojau, kad aš viską patyriau.
Buvau apsimetęs kūdikiu, mažu vaiku.
Mažu berniuku ir maža mergaite.
Mažu vaikišku dievu – Niekuo.
Buvau apsimetęs paukščiu.
Paukščio akimis žiūrėjau į Lietuvą, į jos jūrų kraterius.
Buvau apsimetęs kunigu, kentauru, Strazdu, Jėzum
Kristum, didžiausiu Lietuvos poetu, visais žmonėmis
ir paukščiais.
Charonu, demiurgu, žaidžiančiu kriauklėmis Baltijoj.
Miruoliu, glamonėjančiu Didonę jūrų gelmėj
su banginiais.
Girtu Vijonu arba Bilhana, prievartaujančiu
nepilnametę karaliaus dukrą.
Всё уже пережито, подумалось раз.
Грудного младенца, ребенка изображал.
Мальчика и девочку, маленьких.
Ничевокаса — бога маленьких.
Птицу изображал.
Птичьими глазами смотрел на Литву,
кратеры ее морей.
Также изображал ксендза, кентавра, Дрозда, Иисуса
Христа, величайшего литовского поэта, всех
человеков и птиц.
Харона, демиурга, играющего балтийскими
ракушками.
Мертвеца, ласкающего Дидону в бездне море
с китами вместе.
G
99
Kasandra, pranašaujančia žūtį.
Pikasu, skaldančiu kaulus.
Išprotėjusiu Helderlynu, trokštančiu vien tylos.
Li Bo su apsnigtom vėliavom senovės Kinijoj.
Varnele, balta, skinančia dilgėles.
Visais pavidalais, kuriais, mano dieve, liepei.
Dabar norėčiau būti savim.
ūiauriu, tamsiu, negailestingu.
Bejėgiu, sergančiu, tauriu.
Mirštančiu ir atgimstančiu. Tam, kad gyvenčiau.
Angelas krintantis Palangoj
1
Tai krintančio angelo balsas,
Iš purpuro — balų,
Skvernai debesų, debesų,
Debesylų – gauruoti.
Tamsus jo drabužis,
Žiedadulkių gausmas,
Sparnuočiai ūmai išbaidyti
Jo balso,
Jo balso – iš balų.
— Ir trenksmas,
Lyg lūžtų pasauliai,
Lyg lūžtų erdvė — iš platinos,
Akmens, iš aukso
Jo tamsūs sparnai
Šitą erdvę užkloję,
Šviesus kalavijas
Ir lūžtančio sparno
Skeveldros —
Tai angelo sapnas — pasaulis,
Ir sapnas, ir sparnas,
Šviesus kalavijas — iš sapno.
Iš pieno, iš plieno,
Medaus ir netilstančio
Marių gaudimo
Su bėgančiom, plaukiančiom,
Rėkiančiom marių žuvim,
Gyvulėliais, su aibėm
Kvailų vabalų ir dar skraidančių
Sėklų padangėj.
Daugiau jau nebus,
Daugiau nieko nebus,
Tiktai šitas kritimas,
Sprogimas, lūžimas
Ir garsas —
Virš vienintelio mūsų pasaulio.
–––––––––––––––
G
100
Пьяного Вийона или Билхану, насилующего
малолетнюю инфанту.
Кассандру, вестницу гибели.
Пикассо, костолома.
Безумного Гельдерлина, алчущего одной тишины.
Ли Бо с заснеженным знаменем в древнем Китае.
Ворону, белую, крапиву жрущую.
Все облики, назначенные мне, божество мое.
Теперь хочется быть собой.
Твердым, темным, жестокосердым.
Недужным, немощным, чистым.
Умирающим и возрождающимся. Затем, чтобы жить.
Падение ангела над Палангой
1
Это падающего ангела голос,
Багряный — болотный,
Лохмы облаков, облачных
Облачений — вьются.
Темны одежды его,
Гул пыльцы цветочной,
Вспугнуты пернатые вдруг
Голосом его,
Голосом — из болот.
— И удар, словно
Раздроблены миры,
Раздроблен простор — из золота,
Каменные, из платины
Темные крылья его
Простор тот скроют,
Светящийся меч
И раздробленного
Крыла щепы – –
Это ангела греза — вселенная,
И крыло, и греза,
Светящийся меч — из мечты.
Из молока, глины,
Из меда и неустанного
Морского гуда
С бегущими, с плывущими,
Ревущими рыбами моря,
Зверьками, с тучами
Глупых жучков и еще парящими
Семенами в небе.
Больше уже не будет,
Больше ничего не будет,
Только это падение,
Разрывание, дробление
И звук над – –
Единственной нашей вселенной.
–––––––––––––––
2
2
Duonos angele,
Eik su mumis!
Ангел хлеба,
Пойдем с нами!
Akmens angele,
Eik su mumis!
Ангел камня,
Пойдем с нами!
Žemės angele,
Angele vėjo!
Земляной ангел,
Ангел ветра!
Akmens angele,
Moliuskų angele,
Eik su mumis!
Ангел камня,
Ангел моллюсков,
Пойдем с нами!
Tegul eina prieky arklys,
Tegul eina priekyje angelas,
Tegul eina prieky akmuo,
Tegul eina prieky gyvatė!
Пусть конь идет впереди,
Пусть ангел пойдет вперед,
Пусть камень идет впереди,
Пусть змея идет впереди,
Klausykite arklio balso,
Klausykite akmens balso,
Klausykite angelo balso,
Klausykite balso gyvatės!
Слушайте голос коня,
Слушайте голос камня,
Слушайте голос ангела,
Слушайте змеиный голос!
Duonos angele,
Angelo duona,
Duonos akmuo,
Moliusko gyvate!
Duonos arkly,
Angelo arklio
Priekyje eina!
––––––––––––
Ангел хлеба,
Хлеб ангела,
Камень хлеба,
Змея моллюска!
Конь хлеба
Идет впереди
Ангельского коня!
––––––––––––
3
3
Vaikas su pašinu kovoj
Ir vienas liūdnas
Šeštadienis
Su rugiagėle
Rankoj.
Занозивший ногу ребенок
И печальная некая
Суббота
В чей руке
Василек.
G
101
СЕРГЕЙ СОЛОВЬЕВ
ПЕРЕВОДЫ
ВАРИАЦИИ
Дилан Томас, У.К. Уильямс, Эзра Паунд, Баррет Уоттен и др.
Дилан Томас
ESPECIALLY WHEN THE OCTOBER WIND A REFUSAL TO MOURN THE DEATH
BY FIRE OF A CHILD
Когда ветра на ухо октябрю
насвистывают ересью и рябью,
я за клешнею солнца по огню
бреду и тень отбрасываю крабью
на берег моря, где вороний хор,
как харкающий кашель. Кроме:
где плоть моя дрожит, как разговор
на стыке меж силлабикою крови
и девственною тоникою слов.
Молчи. Но так же — в башне речи
молчи. Я на полях отмечу
вербальный отзвук женщины — как ров,
взрастивший дерево. Ты выдох разрешила
губам моим. Ты — вымах, гласный звук,
плывущий из мерцающих прожилок
фонетики и с ней согласных рук.
За папоротник спрятались: ку-ку,
стрелки, парализованные тиком.
Огонь! — и час от часа тихо
струится от кукушки к петуху;
что позволяет мне понять тебя, как знак,
кроить тебя, выкраивать и ворожить. Ты — как под снегом злак
светящийся, и в то же время — ворон.
Особенно (на ухо октябрю:
о сладость речи, данная в литоте!),
когда ты прижимаешь даль к ногтю
и вычищаешь, словно грязь под ногтем.
(Особенно…) Кто дал тебе слова
во тьме, где каждое второе слово
(когда ветра на ухо…) — как сова
с глазами желтыми. (Без крова)
G
102
Пока род человеческий тварь
отворяя творя покровительствуя ворожбе не уймется до тех пор
будет тьма немотою и свет-киноварь
будет взнуздан зрачком и в крови те
рукотворные скрепы вертепа
Я обязан войти в круг Сиона воды
в перебор убывающих четок
в синагогу зерна в его терпкое ухо
тени звука ль молиться не слыша мольбы
иль бесплодное семя расчета
проливать но земля ль ему пухом
Вот оно милосердье стихии огня
мне не стать поперек его правды
его жара и пепла кощунством
отдает намеренье отъять его «я»
от себя и соленой потравой
элегическим чувствам
Глубоко ж ты лежишь горстка смерти дитя
перевитое преданной свитой
хладнокровных артерий и вен и
это Темза твоя неприкаянной тяжесть реки колокольчик звенит и
звенит твой и нет перемены
Лоуренс Ферлингетти
А СONEE ISLAND OF THE MIND
Как ей поведать шаткому мишутке?
Иль братцу, или кошке-завтраножке?
Как матери сказать о том, что
произошло? Она лежала полая, как дудка,
и пьяная, — на берегу речушки, непробудно,
и папоротник ник в кривом и мутном
дыхании ее любовника. Кто первый? —
срывались птицы с веток, нервно
расклевывая стынущую сперму.
Уильям Карлос Уильямс
DEATH
Он мертв.
Не распластаться псу на горке
картофеля, примявши брюхом
ее от стужи.
Он мертв.
Он пауза на торге.
И выродок к тому же,
сошедший с кона.
Он мертв.
Он страшно-мертв.
В нем нет закона.
Нет ничего, что было данным.
Ничтожество — вот имя.
И бездыханна
нерукотворная твердыня.
Гример,
он тусклое бельмо инстинкта.
И кожа села, как белье
от стирки.
Он так несносен потому,
что в средоточье
страданья воет по нему
Разъем. Он обесточен.
Он вытолкал себя, как пса,
за дверь, за душу.
Жнец пустыря и лжец оружья
с глазами, закатившимися за
THE WIDOW’S LAMENT IN
SPRINGSTIME
Печаль — мой сад.
Горит моя трава
огнем холодным, белым:
смирительные рукава
стелящегося дыма. Мелом
белесых губ шепчу я: 35
как замужем я. Слива
в фате сегодня. Белая молва
смешалась с вишней. Слева —
желтушно набегающая рать
цветов. И все-таки печаль
в зрачке моем сильнее
того, что взгляду предстоять
намерено. Как лилию, лелею
я эту белую печать
в зрачке. Мне дети говорят,
что на краю чернеющего леса
растут деревья с белыми, как смоль,
плодами. Боль. Месса.
Моль. Как я б хотела
упасть в их омут
и тонуть… Вот белый
к голубому.
Дениз Левертов
...
Тень от тени — не я.
Пантомима покоя ревнива.
Средь пульсации плоти в пыли бытия
мы бредем, озираясь пугливо,
и губами горящими метим края
предстоящего вдоха, и —
мимо.
Только тень ото дня.
Пробегающей рощи
мимолетная пантомима.
Не проще
чем медведю берложить, но и не страшней
чем прилежному богу верложить
островки намываемых речью людей, —
жить, быть может…
границу света. Вот стена —
ко лбу. Войдите.
Он мертв. И страсть побеждена.
Вот победитель.
Он мертв. Засыпь его землей.
И от стыда лицо прикрой.
G
103
Эзра Паунд
AUTOMN
Ночью осенней, не помнящей дня,
брел я. Выглядывала из-за плетня
луна, как краснощекий фермер.
Я не молчал, не пел и не
говорил. Дул ветерок inferno.
Звезды стояли с белыми
лицами городских детей.
ALBA
Такая ж нежная и влажная
она лежала подо мной,
как листья ландыша.
CANTO XLVII
Конфуций шел,
часовню огибая,
спускаясь вниз к реке.
С ним были: Кью, Чи, Тьен,
вполголоса ведущие беседу.
«Мы безымянны. — произнес Конфуций. —
Кто выведет отсюда колесницу? Ты?
Тогда ты — имя.
Иль, может, мне ее возничим стать?
Иль лучником? Иль лучше словом?»
Тцу-лу вздохнул: «Я б оборону
привел в порядок». Кью продолжил:
«Когда б я был хозяином земле,
она б цвела….» Чи головою
кивнул: «Гора, на ней — часовня
со строгим соблюденьем распорядка
и в меру прихотливый ритуал».
Тьян завершил, рукой накрывши струны
(но тихое звучанье лютни длилось,
курилось, как дымок, в листву вплетаясь,
хотя он не играл, всего лишь
глядел вослед стелящемуся звуку),
промолвив: «Старая плавучая калоша…
выплюхиваясь за борт… пацаны
идут вдоль берега, терзая мандолины».
Конфуций, чуть сощурясь, улыбался.
Тенг-ши спросил, томимый любопытством:
«Какой ответ из прозвучавших верен?»
И Кун* ответил: «Каждый. То есть,
в согласии с собой, себе был каждый верен». —
И тростью указал на Янга Джана.
Янг Джан был много старше Куна:
один, в претенциозной позе,
сидящий на обочине дороги,
он думал, что становится мудрее.
И Кун сказал: «Есть смысл уважать
наив ребенка, юноши порывы,
G
* Конфуций
104
но седовласый муж, сидящий у дороги
всю жизнь, как истукан, не стоит уваженья».
И далее: «Король, собравший не юнцов
в дворце, а мудрецов — воистину король».
Сказал, и написал на листьях древа бо:
«Коль в муже камня нет и космоса в груди —
ему не обрести гармонию снаружи.
Нет в короле струны — нет эха в королевстве».
И выделил слова «порядок» и «вниманье
к родству». И не сказал ни слова
о «жизни после смерти». Но
«не мудрено, — сказал, — стрелять мишени мимо.
Не то что круг за яблочко держать».
И смолк. Они сказали: «Если
совершено убийство, вправе ль
отец убийцы прятать сына?»
И Кун ответил: «Вправе».
И Кун дал дочь свою Конг Чангу,
хотя Конг Чанг сидел в темнице.
Племянницу свою отдал Нан-Юнгу,
хотя не состоял Нан-Юнг на службе.
И Кун сказал: «Ву Ванг был мудрым
правителем, хранящим и хранимым.
Я помню времена, когда историк
пробелы оставлял, и в летописных сводах
они зияли для непосвященных.
Но кажется, те времена прошли».
И Кун сказал: «Без воли мы не в силах
сыграть на этом инструменте оду.
Душистые соцветья абрикоса
струятся вдаль, на запад… Я пытался
их удержать от смерти».
Джеймс Шерри
ROUND AND ABOUT
Это около около, по сей день толкотня толкований; тем
и дорог, что город дорог. Это около около, говорящее,
что есть внутри, но при этом стоящее около недомолвок,
отсылок, кивков и вокруг околесицы кокона своего, и
у каждой из меченых спиц колесничей округи, у окон,
но сбоку, у ока, но с дрожью ресниц, где-то так, где-то
там, приблизительно, в общем, почти что рукою подать,
по-соседски, простецки, по-братски, вперед и таким же
макаром назад, на мази, на клею, на краю, как причастие
(около части), имея в виду и касаясь «предмета», вернее,
пред-метя его, а точнее, себя (о, глазастой околицы кол
двуголовый!), о кий, о колонна, ок, вот он, пальчиком Вия
указан предмет — в существительном, мелом очерченном
круге (о узники связи, ликбез, кукурузники связи!), среда
домоганий в косую линейку с межою полей и недугами
сносок; предмет разговора — есть мета-предмет; вещь
— не вещь, а все то что за ней и окрест; так, к примеру,
конец заплетает венец; расстоянье меж точками зренья
— границы благих извращений; околичность, идущая
вольным окольным путем, открывается взору в одеждах
довольно нелепых (но как бы), наряд ничего не скрывает
— предмет обозримый и голый.
Баррет Уоттен
„Х“
Начни где хочешь.
/…/
Время…
«Намерена остаться их судьба».
Поимка, правка. Царапина на медном котелке.
Черты и резы, указующие на. Утопия, густеющая стрелка к…
Стёр синтаксис.
Мгла над стаканом.
Произведение — ошибка.
«Плоть молодую опекает Ибис». Террор… Фактура…
Поясни.
«Сгущенье, уплотненье — ключ…» «Ключи от града, оплеуха».
Без извинений.
Первый в череде… Вниманье, глубь измены.
Я был рожден где…
Дороги близятся. Фонтаны у основ.
«Непроницаемый, хотя прямой».
Затычки.
Журнал читает он, пока…
Отряды. Примечанье к… Всё прочее подавлено.
Прыжки. Мимесис.
Штандарт-дизайн.
Страна благополучья где… Опасно покидать.
Смотреть сквозь яблоки глазные…
Параграф, каждый.
Рельеф, огрызок жженый… Волапюк основы.
Окно к… Асфальт. Коробки... Пол.
«…могли поставить рядом, но…»
Второе поколенье. Расфокусированность линз.
Прагматика. Вообразимое сиянье, накопление. Равнина.
…необходимое, чтобы туда попасть. Отсрочки.
Пере-крещение дорог.
Под флагом средний класс.
«Игрушечная армия — Американские моторы» Потом они сказали…
Погода стала лучше, За пределом мира.
Повторы.
Ясность, очертанья…
Постройки, поле, фон, стихия.
Оттаиванье. Прорастанье к месту.
Замедленные бели облаков, песчано-желтые кварталы.
«Но ты есть сон».
Над полосой раскопок смотровая башня.
Постольку… Закупоренный от… Развернутый обратно сквозь… Пока смотрящий в сторону…
Инстинкты. Техника.
И идет прямо.
Хижины.
Там нет изображений. Я говорю как если б…
Стол муравьиный, газовая лампа, потолок…
Всё означало жест пребыть запечатленным.
Фасад роится… Зрители внутри.
Рой репродукций.
Топос… Ступенчатая мудрость… Ступор. Высоковольтных линий постоянство.
Широкие те мглисты пути пересекая.
Пустые рукава реки.
Во первограда сердцевину.
«Там это есть, возьми». Всё что об этом сказано будь правда.
/…/
Ось… Разделенье, растворенье.
И — смена адреса, простой рефлекс.
G
105
Андрей Хочевар / перевод Жанны Перковской
Андрей ХОЧЕВАР (Andrej Hočevar, 1980) – словенский поэт, член редакционной коллегии в LUD Literatura, главный редактор интернет-журнала www.ludliteratura.si, главный редактор литературного сериала Prišleki, критик и
переводчик, учредитель и организатор различных литературных проектов и мероприятий. Также пишет музыкальные обзоры для журналов и радио.
ПЕРЕЧЕНЬ
Мне нравятся женщины. Одна из них даже приходится
мне женой. В ней есть все достоинства и пороки
женского племени — и то и другое меня восхищает.
Мы бы и рады понять друг друга, но это непросто.
Порой, когда на меня не давят слои
темноты, когда я себя не терзаю вопросами,
почему мне не пишется, мы занимаемся сексом.
Семейный коитус: наверное, думаем мы,
так делают все женатые пары.
Незатейливо, просто, без всяких неловких
вступлений. В этом деле, как впрочем, и в остальных,
нам не с кого брать пример. Нет образцов.
Нет родителей.
Это даже и к лучшему — ну зачем вот нам знать,
как трахались наши родители. Здесь мы все,
у кого нет родителей, чем-то похожи. Однако
есть и различия. Например, есть мужчины, которые
докучают другим, даже женщинам.
Есть и женщины, склонные докучать мужчинам,
женщинам и всем поголовно.
Увы, но такое бывает даже со мной.
И потом я ужасно страдаю. Звоню всем подряд
и оправдываюсь за вчерашнее.
Прости, говорю, был не в себе, сердце, желудок.
В стиснутом кулаке — острые волчьи клыки.
В легких — песок. Не хочу
быть опостылевшим мужем.
Наверное, не ошибусь,
сказав, что моя жена этого тоже не хочет.
Однако же все это далеко не значит, что я не люблю
отдельных мужчин. Мой брат был одним из них.
Он мне помог, когда я запутался
в отношениях с некой особой.
Просто, без слов, меня выслушал. Просто, без слов,
он меня слушал, и когда умирал.
А я был бессилен ему помочь. Я не знаю,
помог ли ему хоть однажды
так же, как он мне, скажем, при расстановке мебели.
Когда он лежал на кровати в больнице,
я ему скорбно рассказывал,
как продвигается сборка
нового велосипеда.
Он слушал без слов, но я думаю,
он уже не понимал, о чем это я говорю.
Тогда я сказал: а помнишь тот фильм?
Брат кивнул. Это был сериал,
где главный герой во сне
проживал свою жизнь, как чужую.
Брату нравился этот фрагмент.
Кому же из нас теперь снится
своя, но чужая жизнь?
Почему мы порой проживаем
G
106
как будто чужую жизнь? Вот поэтому я
не составляю перечней
любимых фильмов, людей и книг.
Я не знаю, который из сериалов мне милее всего.
Я не знаю, с чего это многие
так напрягаются, что это передается и мне,
и я становлюсь несносным, и страдает жена,
и все так убого и безнадежно,
и так обыденно. Что ж, я рад, что хотя бы помню,
какой эпизод сериала любил мой брат.
Сделаешь выбор — и обесценишь самое дорогое.
И если бы я
верил в перечень самых любимых вещей,
наверное, мне бы не удалось сделать свой выбор,
когда, перед тем, как вернуться с гор,
я выбрал себе терпеливую,
единственную жену.
ПОСЛЕДНИЙ ГЛОТОК ПИВА
Сыт, напоён, утопаю в удобном кресле.
Вид чудесен: песик свернулся клубком,
притулившись к спинке софы.
На полу, возле миски, таинственными
письменами —
остатки трапезы. Эти знаки
вряд ли когда-либо будут понятнее мне,
чем сейчас.
Крошки, объедки выстраиваются в узор,
который несет мне послание:
- Спасибо за ужин, до завтра (песик);
спасибо тебе за прогулку, дружок,
ты меня вытащил не на охоту —
обнюхивать
эти бесцветные здания.
Пустячок, только все-таки
ты был со мной слишком груб.
Теперь, когда сон
меня почти одолел,
ты захотел примирения –
не приставай, отстань.
— Да, но попробуй и ты
понять меня (это я):
скоро нас будет четверо,
и надобно подготовиться.
Мне вот пришлось прочесывать парк,
чтобы тебя найти, когда ты вдруг увязался
за какой-то там собачонкой. Я уже думал,
что больше мы не увидимся.
— Вот как? (песик) А что тебе стоит
быть немножечко пунктуальнее
и чуть раньше вставать!
— Хватит, ребятки! (она)
Молчание. Не шелохнемся.
Внезапный обвал созвездий
с потолка мироздания
в колею повседневной жизни,
той, что мне плохо знакома.
Сырные дырки. Пузырики в пиве.
И — безмятежность в объятиях теплой усталости.
Песик на миг открывает глаза,
вздымает голову и зевает.
Жена отправляется спать.
В ее животе беспокойный бегун
стартует в последнем
вечернем забеге. Пряжа из звуков,
в которую мы вплетаем нити своей тишины,
размотана по квартире.
Не хочется шевелиться.
Вряд ли когда мы бываем ближе друг другу,
чем в минуты, когда пытаемся
нанести друг другу обиду
и бываем напуганы,
словно идущей грозой,
тем, что нас обнадеживает.
Порой достаточно взгляда,
чтобы сменить решение…
Наконец-то похолодало,
люди в пальто обнимают сами себя
и притворяются,
будто бы вперились взором в зенит. Сегодня
я больше не буду писать, не надо.
Все это подождет. Люди, старея,
все больше похожи
один на другого,
и все мертвее, парят
над нашими головами. Их лица опять и опять
проглядывают
меж лицами тех, что живы,
удивленные тем,
что оказались в чужой оболочке,
сквозь которую, ошалев, познают сами себя.
Ну, дай же мне руку,
не знаю, что и сказать, поэтому промолчу.
Не двигайся, не говори ничего.
Как же спасительна мысль
о том, что сегодня, пожалуй,
я уже никого не обижу.
КАРТА ЕВРОПЫ
I
Сегодня я много думал
и потому устал.
Грохот музыки и словоблудие –
вот две причины
ощущения, что я в жопе. То есть,
с утра я зашел выпить кофе
и кого-то встретил в кафе, посидели.
Где-то примерно в полдень
мне вновь захотелось кофе,
зашел в кафе и снова кого-то встретил.
Пошли пообедать.
Кофе я выпил порядком,
размышляя о человеке,
подобном когда-то мне.
Сами не зная об этом,
мы прошли тот же самый путь,
хотя и по разным обочинам,
но было бы лучше, если б нам удалось
избавить друг друга от этого. Я припомнил,
как тот человек ухитрялся выискать мелочь, пустяк, –
и другого, кому полоскать за это мозги.
Забывая о собственной вздорности,
мы таких называем занудами.
Помнится, как-то в одном ресторане
этот тип дожидался еды
и увидел на барной полке бутыль
со своим любимым напитком.
Тогда, хотя, быть может, все это случилось
в иное время,
но вышеназванный человек
подумал, не заказать ли ему вместо кофе
рюмку любимого им напитка.
Тогда, хотя, быть может, все это случилось
в иное время,
но вышеназванному человеку
вежливо отказали.
Я представляю себе, как тот
вышеназванный человек,
скорее всего, потребовал объяснений.
Как он позже рассказывал,
тот человек, что его убеждал,
будто любимый напиток
не может быть подан вышеназванному человеку,
пусть даже и вышеназванный человек
видит его на полке,
спустя пару-тройку минут
пошел за другим человеком, который сказал
вышеназванному человеку,
что этот его любимый напиток
вышеназванному человеку
не может быть подан по той простейшей причине,
что на полке и в самом деле стоит бутыль,
в каких обычно бывает тот самый напиток,
заказанный тем вышеназванным человеком,
однако в данный момент
в той самой бутыли
на полке с напитками
вместо желаемого напитка
для – как бы сказать – красоты –
просто обычный чай.
Чай, случайно такого же цвета,
что и любимый напиток
вышеназванного человека.
У кого бы сей поворот событий
не вызвал праведной ярости?
У кого бы не накипело, кто по утрам
держит в одной руке чашку чая
и гладит другой собаку,
понимая, что нет у него
третьей руки, чтоб схватить
книгу, которая, вредная, тихо сползает с колен,
давая знать, что вот-вот
из упрямства свалится на пол?
G
107
А это значит,
что снова упущен шанс,
и опять он выходит выпить свой первый кофе,
как законченный идиот,
без понятия о понятиях,
жертва скачков настроения дня,
который не так уж и плохо был начат.
II
Есть люди, которые слушают громкую музыку
по причинам, ничем не оправданным.
Иные стараются
в каждой стене обнаружить гвоздь,
на котором когда-то, покуда кому-то не надоело,
нечто висело,
хватаются за него, виснут на нем
и тащут, пока не рухнет стена.
Мне представляется,
что вероятность того, что такие люди
станут счастливей, ничтожна.
Собственно, вероятность того,
что они вообще когда-либо будут счастливы,
невелика. Однако же вероятностью
того, что кто-нибудь из-за них
станет, хотя бы на миг, несчастным,
нельзя пренебречь.
Быть может, как раз к таким и относится
вышеназванный человек,
а может, он просто устал,
G
108
изнуренный чем-то, что сам считал
благодарным и нужным трудом.
Быть может, ему хотелось
накушаться, отдохнуть
и, наслаждаясь любимым напитком,
отринуть чужие проблемы.
А чтобы труды его удостоились
признания по заслугам,
ему надлежало смириться с наличием некой
истины.
Но, чтобы имелась истина,
надобен некто, который впадает
в страстные заблуждения по поводу этой истины,
и некто –
а то и сам вышеназванный человек? –
кому всё настолько обрыдло,
что он в присутствии всех, понимающих истину
как выпуклость собственных сисек или как
брюха обхват,
скажет: да ну вас в задницу,
истина – не куличики
в вашей сраной песочнице,
– однако, подумать только,
все в этом мире возможно.
есть и люди, которым под силу
отгрызть свою же конечность,
хером чертя при этом
карту Европы.
ГРИГОРИЙ СТАРИКОВСКИЙ
НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ
Гомер. Песнь девятая
Ветер из Трои привел к Исмару киконскому,
мы разграбили город, захватили женщин
и вдоволь добра, перебив мужчин, разделили
добычу, никто не остался без верной доли.
Спутникам я приказал удалиться проворно,
но не послушались неразумные спутники.
Выпили много вина; возле прибоя резали
овец и коров неуклюжих, изогнуторогих,
а киконы пошли и призвали других киконов,
соседей более доблестных и многочиленных,
живущих внутри страны, умеющих биться
на конях или пешим строем, если нужно.
Утром пришли, подобные множеству листьев
и весенних цветов. Суровая доля от Зевса
досталась несчастным, чтобы мы настрадались.
Мы бились строем возле судов быстроходных,
метали – одни в других — бронзовоострые копья.
Пока рассветало и день нарастал священный,
мы отбивались, хоть были они многочисленней.
Солнце сместилось к часу, когда отпрягают
волов; поднажали киконы и разбили ахейцев.
Шестеро крепкопоножных с каждого судна
погибли, остальные избежали смерти.
Мы продолжили плаванье, с печалью в сердце,
потеряв товарищей, но радовались, что выжили.
Наши двузагнутые суда не сдвинулись,
пока не был помянут каждый несчастный,
погибший на равнине, сраженный кинонами.
Зевс, собирающий тучи, несказанной бурей
поднял порывы Борея, спрятал под тучами
землю и море. Ночь обрушилась с неба.
Корабли посбивались с курса. Сила ветра,
разрывала парус на три, на четыре части.
Паруса побросали в трюм, опасаясь смерти,
налегли на весла, направились к берегу.
На берегу два дня подряд и две ночи
лежали; усталость и горе изъели сердце.
Пышнокудрая Эос означила третье утро.
Поставили мачту, расправили белый парус,
расселись на судне. Работали ветер и кормчие.
Тогда я достиг бы отчей земли, невредимый,
но волны, теченье с Бореем сбили с дороги,
отнесли от Киферы, когда обходили Малею.
Девять дней носились под гибельным ветром
по морю, полному рыбой, на десятый достигли
земли лотофагов, едящих цветочную пищу.
Вышли на берег, набрали воды и обедали
спутники вскоре возле судов быстроходных.
Когда они подкрепились питьем и снедью,
я выслал спутников разведать, что за люди,
едящие хлеб, на этой земле обитают.
Выбрал двоих, а третьим приставлен глашатай.
Тотчас отправились и встретили лотофагов:
не погибель они измыслили нашим спутникам,
предложили всего лишь отпробовать лотоса.
Отведав плодов медвяного лотоса, спутники
не захотели к судам вернуться с известьем,
напротив, решили остаться среди лотофагов,
кормиться лотосом, забыв о возвратном плаванье.
Я привел их силком на судно (они рыдали),
связал, заволок под скамью пустотелого судна,
понудив верных спутников подняться спешно
на суда быстроходные, чтобы случайно кто-нибудь
не отведал лотоса, не забыл о возвратном плаванье.
Тотчас взошли и расселись возле уключин
рядами, и веслами взбили пенное море.
Оттуда продолжили плаванье, с печалью в сердце,
достигли земли надменных, неправедных циклопов,
которые во всем полагаются на бессмертных:
ничего не сажают руками циклопы, не пашут,
но всё родится без вспашки и сева, пшеница,
ячмень и лоза, дающая прекрасногроздные
ви́на (Зевс укрепляет ло́зы дождями).
Нет совещательных сходов, нет правосудия,
живут они на вершинах гор, в пустотелых
пещерах, и каждый, как хочет, над детьми и женами
суд творит, не сверяясь с другими циклопами.
Остров лежит небольшой на входе в гавань,
не удален от земли циклопов, не близок,
поросший лесом. Здесь обитают во множестве
дикие козы без страха людского присутствия,
здесь не бывает охотников, которые терпят
лишения, когда блуждают по вершинам.
Он не заполнен стадами, не покрыт наделами,
остров, лежит незасеян и плугом нетронут,
нет здесь людей, лишь козы пасутся и блеют.
Не имеют циклопы судов, окрашенных суриком,
нет корабелов, которые сладят судно,
крепкопалубное, послушное человеку,
плывущее в людный город, ведь так бывает,
когда плывут друг к другу через море.
Здесь бы стояли строенья славные – остров
плодороден, приносил бы плоды постоянно,
луговины соседствуют с серым морем — нежные,
влажные: вот где бы вечно расти виноградникам.
Земля податлива, пахотна; обильный снимать бы
урожай посезонно — такая здесь тучная почва.
Гавань удобная есть, где канаты — излишни,
чтобы сбросить якорь, закрепить корабль,
но можно пристать, переждать, покуда сердце
не отправит в путь, не подует попутный ветер.
В изголовьи гавани бьет прозрачный источник
из-под пещеры (черные тополя повсюду).
Мы вплыли в гавань; некий бог сопутствовал
сквозь темную ночь, незримой казалась округа,
корабли окутаны были глубоким туманом,
луна не светила с неба, покрытая тучами.
Никто не заметил острова, не увидел даже
высокие волны, бегущие в сторону берега,
пока не пристали суда крепкопалубные.
Тогда на приставших судах спустили парус
и вышли на землю, возле морского прибоя,
спать улеглись в ожиданье божественной Эос.
Розовым проблеском ранняя Эос явилась.
G
109
ГВИДЕОН 15
журнал Русского Гулливера
www.gvideon.com — видеоприложение к журналу
http://gulliverus.ru/gvideon/ — электронная версия журнала
http://russgulliverus.lifejornal.com —хроника Р. Г.
Руководитель проекта — Вадим Месяц
Главный редактор — Андрей Тавров
Редколлегия номера:
Вика Чембарцева, Елена Шуваева-Петросян,
Давид Матевосян, Андрей Тавров, Вадим Месяц, Лера Манович
Макет: Валерий Земских
Елена Шуваева-Петросян
На цветной вклейке работы
Ованеса Гюлумяна
Фото:
НП Центр Современной Литературы
119999 Москва, ул. Вавилова, 38
Издательство «Русский Гулливер»
Тел. +7 (495) 159-00-59
E-mail: russian_gulliver@mail.ru
http://www.gulliverus.ru
Подписано в печать 01.02.2016
Формат 200×275
Заказ №
Отпечатано с готового оригинал-макета в типографии Cherry Pie
112114, Москва, 2-й Кожевнический пер., 12
Автор
vdoroge
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
30
Размер файла
14 443 Кб
Теги
гвидеон
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа