close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Презентация

код для вставкиСкачать
Мандельштам.
Танцор над бездной.
.
Мандельштам… Это одно из немногих имен, наряду
с Достоевским, Кураевым, Ибсеном, Ремарком,
Рильке, которое заставляет мое сердце содрогаться
и вызывает самые теплые, живые и радостные
чувства. Эти люди спасли меня от бездумной
смерти и пустой жизни.
Чем именно спас меня Мандельштам? Своей
легкостью и вечной устремленностью ввысь.
Своими стихами он наполняет меня свежим
чувством счастья, вдувает новую жизнь. Его стихи –
это всегда радость, отголосок вечной и
незабвенной пасхальной Радости. Поэтому они
меня оживляют, даже в самом глубоком отчаянии.
Его лёгкость не поверхностна и не Небохранилище мы сами создаем в
слепа. Он — зрячий танцор над
своем сердце. Оно не дается- оно
бездной, смотрящий не под ноги — вдостигается потом. Широк путь, но узки
чёрноту, а вверх — в лазурь,
врата…
окрашенную золотом. Его талант
А нашу беспокойную жизнь поэт
заставляет и других обратить взгляд сравнивает с чистилищем, местом, где
и направить жизнь не в темноту и цель кажлого- исправлять себя, “
пустоту, а в эту бесконечную лазурь. возделывать ее”( душу). И призывает не
Что еще может помочь человеку в забывать, что счастливое
суете дней, как не эти спасительные небохранилище-это удел уже этого
мира, а не какая-то заоблачная нирвана.
строчки:
Но чтобы быть достойным обитателем
Я скажу это начерно- шепотом,
этого хранилища, нужно пройти и через
Потому что еще не пора:
чистилище, трудом создать себя нового
Достигается потом и опытом
для новой жизни.
Безотчетного неба игра.
И под временным небом чистилища
Забываем мы часто о том,
Что счастливое небохранилище Раздвижной и прижизненный дом.
Ницше пишет о глубоко трагичном
мировоззрении греков, которое
они, как страшную телесную рану,
закрывали изящными покровами
искусства. «Грек знал и ощущал
страхи и ужасы существования:
чтобы иметь вообще возможность
жить, он вынужден был заслонить
себя от них блестящим
порождением грёз —
олимпийцами». («Рождение
музыки из духа трагедии»).
Есть что-то от сказанного выше в
Мандельштаме.
Он — канатоходец, певец у
бездны на краю. Дерзну сказать,
что ум у Мандельштама был
эллинский, то есть
проницательный, угадывающий
трагедию за ровной поверхностью
будней. И в то же время это ум,
жадный к знанию, жадный к
впечатлениям, стремящийся к
всеединству. Но кровь у него
еврейская («в крови — душа»), и
эта кровь сохраняет силы на
многие поколения.
Осип Эмильевич носил в груди
вражду и противоборство двух
вечных соперников — эллинизма
и иудейства.
Эллин — это мужчина, муж. Он
созерцает и мыслит. Его рука
формирует жизнь так, как
скульптор освобождает от
лишней каменной породы при
помощи резца угаданную в
глыбе фигуру.
Еврейская культура женственна. Она
любит ушами, поскольку помнит
сказанное: …голос Мой вы слышали, а
образа никакого не видели (Втор. 4, 12).
Еврейская стихия истерична. Она вся в
хлопотах и тревоге. Это — душа, которая
мечется между верностью до гроба и
согласием упасть в ближайшую ловушку
измены. Потом она будет опять клясться
в верности, плакать и каяться .
Еврейская душа не дружит с логикой.
Смысл длинных фраз для неё блекнет на
четвёртом или пятом слове. Она и глупа,
как большинство истинных женщин; она
же и способна к святости. Это — вторая
струя крови внутри мандельштамовских
жил. Попробуйте-ка прожить со всем
этим.
Из омута злого и вязкого
Я вырос тростинкой, шурша,И страстно, и томно, и ласково
Запретною жизнью дыша.
И никну, никем не замеченный,
В холодный и топкий приют,
Приветственным шелестом
встреченный
Коротких осенних минут.
Я счастлив жестокой обидою,
И в жизни, похожей на сон,
Я каждому тайно завидую
И в каждого тайно влюблен.
В очерке «Книжный шкап» поэт
вспоминает своё домашнее обучение и
еврейскую азбуку с картинками. На
картинках изображались лейки, вёдра,
кошки и один и тот же мальчик «в
картузе с очень грустным и взрослым
лицом. В этом мальчике я не узнавал
себя и всем существом восставал на
книгу и науку». Выше азбуки и
Пятикнижия на полках лежали книги
Шиллера, Гёте, Пушкина, Ибсена.
Можно думать, что это и была
«запретная жизнь», которой «и томно,
и ласково» дышал мальчик, выросший
«из омута злого и вязкого».
Иудейская культура была ему
чужда. А христианство он постигал,
начиная с коры. Он, можно сказать,
питался ею так, как питаются корой
деревьев среди лютой зимы
безобидные и беззащитные
животные.
Вот как он описывает свою
отчужденность казалось бы
родному иудейству и близость
христианству:
Образ твой мучительный и зыбкий
Я не мог в тумане осязать.
«Господи!» – сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать.
Божье имя, как большая птица,
Вылетало из моей груди.
Впереди густой туман клубится,
И пустая клетка позади.
.
Я христианства пью холодный горный воздух
Для Мандельштама христианство во Поэт, вообще, — пилигрим мировой
культуры. Его собеседники — люди без
многом — культурный феномен.
прописки. Кто такие Ариост и Тассо для нас с
Культура не лечит раны жизни, но
преодолевает хаос. Это уже —
вами, насколько они реальны? Дерзну
немало. Течение акмеистов, к
предположить, что в известные моменты и
которому Мандельштам
эти оба, и другие поэты для Мандельштама
принадлежал, он определял как
«стремление к мировой культуре». были реальнее всех современников. Умершие
поэты продолжают говорить, но перестают
«Мировой» сказано громко,
поскольку ни Китай, ни Индия, ни
слушать. А их самих, говорящих через
Персия его не интересуют. Интересуетпроизведения, слышит небольшое число
культура христианских народов, а
также та часть их дохристианского способных к этому людей. Иногда отзвук
чужого голоса рождает в душе поэта
культурного прошлого, которая
прошла сквозь сито верующего
собственную мелодию.
сознания. Отсюда, от выбранного
ракурса, от точки зрения с позиции Я получил блаженное наследство —
культуры, мандельштамовский
Чужих певцов блуждающие сны;
экуменизм.
Своё родство и скучное соседство
Мы презирать заведомо вольны.
И не одно сокровище, быть может,
Минуя внуков, к правнукам уйдёт,
Возможно Марина Цветаева в
И снова скальд чужую песню сложит
стихотворении « Еще молитва»
И как свою её произнесёт.
говорила об этом же:
Кроме мертвых, ведь нету друзей?
Мне стало страшно жизнь
отжить –
И с дерева, как лист, отпрянуть,
И ничего не полюбить,
И безымянным камнем кануть;
И в пустоте, как на кресте,
Живую душу распиная,
Как Моисей на высоте,
Исчезнуть в облаке Синая.
И я слежу – со всем живым
Меня связующие нити,
И бытия узорный дым
На мраморной сличаю плите.
И содроганья теплых птиц
Улавливаю через сети,
И с истлевающих страниц
Притягиваю прах столетий.
После такого признания Мандельштама, о
страхе отжить и отпрянуть самому
становится совестно о пусто и бездумно
отжитых минутах, часах, днях…
Вот так и проявляется сила поэзии : струна,
затронутая в одном сердце, отзывается в
другом… Чем поэт не целитель и не врач?
Почти как у Арсения Тарковского:
Я вызову любое из столетий,
Войду в него и дом построю в нем.
Я ненавижу свет
Однообразных звезд.
Здравствуй, мой давний бред, Башни стрельчатый рост!
Кружевом, камень будь
И паутиной стань,
Неба пустую грудь
Тонкой иглою рань!
Будет и мой черед –
Чую размах крыла.
Так – но куда уйдет
Мысли живой стрела?
Или свой путь и срок
Я, исчерпав, вернусь:
Там – я любить не мог,
Здесь - я любить боюсь.
Камень - это мысль поэта, облекшееся в
кружево слов, становящееся паутиной и
способное ранить пустую грудь неба( если
вспомнить, что Царство Божие внутри нас
должно быть, а без этого грудь пуста, то стихи
и создаются для того, чтобы беспокоить
пустую тишь да гладь души и вызывать волны
высоких чувств и стремлений).
Поэт ощущает в себе эту способность,
размах крыла и задумывается о конечной
цели и результате(не напрасны ли его
старания?)
Последняя строфа напоминает нам, путь и
срок не бесконечен и надо учиться любить
здесь, чтобы быть способным любить там.
Дано мне тело – что мне делать с
ним,
Таким единым и таким моим?
За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить?
Я и садовник, я же и цветок,
В темнице мира я не одинок.
А это мой любимый. Тонкий.
Пронзительный. И точный. Пускай
мгновения стекает муть - ты-то вечен!
Никогда не стоит об этом забывать.
Ведь ты садовник, ты же и цветок,
выращиваешь самого себя
( конечно талантливым людям дано
больше- они выращивают еще и других).
На стекла вечности уже легло
Мое дыхание, мое тепло.
Запечатлеется на нем узор,
Неузнаваемый с недавних пор.
Пускай мгновения стекает муть –
Узора милого не зачеркнуть.
В оформлении использовались
работы Владимира Куша.
Автор презентации
Бокий Влада Дмитриевна
Интересы: классика во
всех ее проявлениях( в
богословии,
литературе, музыке,
хореографии), русская
философская традиция
концаXIX-началаXX
века, естественные
науки, история войн,
история России,
Израиля, стран
Западной Европы.
Жизненная позиция:
интравертность,
консерватизм,
рационализм.
Кредо: ora et labora.
Быть самим собой( а
быть собой по Ибсену быть лишь тем, что о
тебе задумал Хозяин
твой).
Дата рождения: 9.07.1992.
Домашний адрес: Донецк
112, Туполева 29, кв.10.
Место учебы: Донецкая
специализированная
школа I-III ступеней № 115
с углубленным изучением
иностранных языков, 11-А
класс.
Цель: следовать совету
Достоевского:
найти себя в себе, подчинить себя
себе, овладеть собой.
Мечта: работать в хосписе.
Документ
Категория
Презентации по литературе
Просмотров
4
Размер файла
1 214 Кб
Теги
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа