close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

материалами - Российская школа частного права

код для вставкиСкачать
 Российская школа частного права при Правительстве РФ
Торгово-промышленная палата РФ
Научный круглый стол
"Контроль соразмерности встречного удовлетворения и доктрина Laesio Enormis в свете реформы гражданского законодательства"
14 апреля 2011 года
Предмет обсуждения - предложение по внедрению в рамках идущей реформы ГК РФ в статью179 пункта 3 следующего содержания:
3. Сделка на крайне невыгодных условиях, которую лицо было вынуждено совершить вследствие стечения тяжелых обстоятельств, чем другая сторона воспользовалась (кабальная сделка), может быть признана судом недействительной по иску потерпевшего.
Предполагается, поскольку не доказано иное, что сделка во всяком случае является кабальной, если цена, процентная ставка или иное предоставление, передаваемое потерпевшим, в два раза или более превосходит то, что предоставляет по сделке другая сторона.
Правила о кабальных сделках соответственно применяются к сделкам, совершенных гражданином на крайне невыгодных условиях вследствие неопытности в делах, легкомыслия или слабоволия.
Тезисы Карапетова А.Г.
к.ю.н., профессора Российской школы частного права
"К вопросу о целесообразности включения в российское законодательство нормы о презумпции кабальности сделок с несоразмерным встречным предоставлением".
ИСТОРИЯ ДОКТРИНЫ LAESIO ENORMIS1
Судебный контроль над справедливостью цены имеет давнюю историю. Идея справедливой цены уходит корнями в глубинные этические представления людей о справедливом обмене и была отражена в аристотелевской категории коммутативной справедливости. Правители всех эпох пытались вводить те или иные ограничения свободных цен. Эти ограничения часто носили характер прямых ценовых максимумов или минимумов.
Встречались такие ограничения и в римском праве (ограничения размера ссудных процентов). В то же время римское право в период поздней Республики и расцвета Империи в целом стояло на началах laissez-faire, и обходилось без широкого применения ценовых ограничений. Частное право в целом считало согласованную сторонами цену неприкосновенной от судебного контроля.
Тем не менее, в позднем римском праве эпохи упадка появляется доктрина, которую впоследствии глоссаторы именовали как laesio enormis. Согласно данной доктрине, если недвижимость была продана менее чем за половину ее действительной стоимости, продавец мог расторгнуть договор и потребовать свою вещь назад. Покупатель же мог избежать таких последствий, уплатив разницу в цене. Данный институт был упомянут в Кодексе Юстиниана (4.44.2) в Corpus Juris Civili как относящийся к эпохе Диоклетиана (конец III - начало IV века н.э.), но некоторые историки считают, что указанная норма является поздней интерполяцией и появилась именно во времена Юстиниана2. Как бы то ни было, доктрина laesio enormis была неизвестна классическому римскому праву,3 которое не интересовалось справедливостью цены. В той же самой кодификации Юстиниана (в Дигестах) содержалось положение куда более характеризующее подход классического римского права, согласно которому каждая из сторон вправе легитимно стремиться продать подороже и купить подешевле и "тем самым обхитрить контрагента" (D.19.2.22.3 и D.4.4.16.4). Как отмечается в литературе, попавшая в Corpus Juris Civilis норма о праве расторжения договора продажи недвижимости по явно заниженной цене была одним из первых исключений из общего правила, которое игнорировало справедливость размера встречного предоставления.4
Можно допустить, что в утверждении доктрины laesio enormis в позднем римском праве важную роль сыграло усиление под влиянием роста авторитета легализованного христианства антирыночных по своей изначальной сути ценностей коммутативной справедливости. Р. Циммерманн отмечает, что есть все основания видеть во внедрении института laesio enormis проявление патерналистской заботы об интересах крестьян и иных землевладельцев. Последние в результате жесткой налоговой политики императоров, тщетно пытавшихся решить проблему все возрастающего финансового дефицита, были вынуждены продавать свои земельные участки за бесценок городским богачам, которые, в свою очередь, стремились посредством приобретения недвижимости застраховать свои деньги от другой экономической беды Империи эпохи упадка - инфляции5. Как бы то ни было, вполне очевидно, что данное ограничение свободы договора было введено на основе политико-правовых соображений, как они виделись политикам и юристам той эпохи.
В дальнейшем рост влияния этических стандартов, укорененных в христианской морали, привел к распространению практики ограничения свободы договора во имя справедливости обмена. Каноническое право и в целом доминирующие в обществе взгляды считали торговлю и спекуляцию греховным делом. Эксплуатация нужды ближнего путем повышения цены не могло не расцениваться многими истинно верующими как попрание основ христианской религии. Блаженный Августин в 5 веке был вынужден прямо вступаться за торговцев, пытаясь обосновать моральную легитимность торговой деятельности.6 Но что бы там ни писал Августин, христианская этическая система в Темные века и каноническое право долгое время относились к основным элементам рыночной экономики (ссудному проценту, стремлению продать дороже, спекуляции и т.п.) либо негативно, либо с подозрением.7 Доктрина laesio enormis, столь диссонировавшая с классическим римским правом, попала в унисон с основным вектором экономической этики наступающего Средневековья и христианства - стремлением к обеспечению прежде всего справедливости обмена. Договор считался справедливым, если обе стороны получали от него выгоду в равной степени. Обмен предполагал эквивалентность. Это отражало общую христианскую идею о том, что, несмотря на наличие свободы выбора, такая свобода должна осуществляться способами, согласными с долгом христианина перед Богом и ближними8. Соответственно, категория "справедливой цены" (iustum pretium), уходящая корнями в аристотелевские идеи о коммутативной справедливости и труды Фомы Аквинского, была центральной в экономической мысли того периода и, естественно, находила свое отражение в праве9. Что средневековые глоссаторы, каноники и теологи понимали под справедливой ценой, от которой сторонам ни в коем случае нельзя отступать? Как отмечается в литературе, как правило, речь шла о среднерыночном уровне цен, складывающемся на конкурентном рынке, или цене, установленной государством.10 Эта идея была не вполне четко зафиксирована у Аристотеля, но средневековые мыслители все-таки были достаточно интеллектуальны, чтобы в большинстве своем отвергать примитивные, но укорененные в народном сознании представления о том, что у материальных благ имеются некие объективные и внерыночные справедливые ценовые показатели. Тем не менее, большинство вслед за Фомой Аквинским признавало несправедливость взимания цен, явно отличающихся от рыночного уровня.11 То, что прямо допускали Дигесты Юстиниана (стремление обхитрить контрагента и выгадать наиболее выгодную для себя цену, независимо от рыночного уровня цен), такие теологи как Фома Аквинский прямо признавали несправедливым и недопустимым.12
Причем, далеко не все были согласны с тем, чтобы считать аморальным только двукратный разрыв между ценой договора и рыночной ценой. Для многих было достаточно даже самого незначительного расхождения для признания цены аморальной.13 Ситуация усугублялась еще и тем, что цены, установленные государством, считались столь же справедливыми, как и те, которые сложились в рыночных условиях.14 Иначе говоря, сам факт вмешательства государства в ценообразование считался вполне нормальным. Кроме того, если многие средневековые схоласты благоразумно признавали, что цена есть функция от соотношения спроса и предложения и видели справедливость в соответствии цены сделки рыночному уровню, то достаточно распространенным было представление о том, что справедливой является цена, покрывающая издержки, труд и риск. Соответственно, сверхприбыль одного из контрагентов могла рассматриваться в качестве следствия девиации цены от справедливого уровня.15
Этот идеологический фон приводил к достаточно частым попыткам государства осуществлять прямое регулирование цен на продукты, устанавливаемое центральным правительством либо правительством конкретного города16. Юриспруденция того времени не возражала против этого. При этом если Диоклетиан в период экономического упадка Империи предпринимал меры ценового ограничения сугубо прагматически, как средство борьбы с гиперинфляцией, то в условиях Средневековья, подавления рыночной экономики, презрения к торговцам и предпринимателям и влияния Католической церкви аналогичные меры могли предприниматься и(или) восприниматься как попытки обеспечить христианскую справедливость. Цена в те времена начинала рассматриваться не столько как экономическая, сколько как этическая и даже религиозная категория17. Свобода договора рассматривалась как синоним алчности18. Соответственно, свобода сторон определять цену была в значительной степени подавлена.
Безусловно, подход канонического права и глоссаторской традиции к свободе договора не был зацементирован. Ряд средневековых глоссаторов, теологов и схоластов пытался привнести в доминирующие представления о допустимых границах ценовой свободы чуть больше уважения к свободной воле и человеческой алчности,19 в некоторой степени примирив антикапиталистические ценности солидарности и милосердия христианства, с одной стороны, с соображениями утилитарной неотвратимости экономической свободы и гибкости цен, с другой. Так, например, Фома Аквинский, защищая вслед за Августином торговцев от обвинения в греховности их профессии, выступал в целом за право повышать цены в ответ на дефицит их продукции, и даже замечал, что справедливость не требует от торговца зерном, первого прибывшего в голодающий регион, сообщать покупателям о том, что вслед за ним прибудут другие торговцы, и тем самым терять возможность заработать на избыточном спросе.20 Здесь не место разбирать то, каким образом такие мыслители как Фома Аквинский сочетали представления о несправедливости отступления цен от рыночного уровня и право контрагентов использовать временный дисбаланс спроса и предложения для извлечения максимально возможной прибыли путем повышения цены.21 Важно, что средневековые мыслители пытались как-то сгладить жесткость официально признаваемой установки на недопустимость несправедливых цен с интересами экономического оборота. Тем не менее, общий антикапиталистический настрой средневекового общества был достаточно очевиден. Сами отчаянные попытки здравомыслящих мыслителей таких как Августин и Аквинский вступиться за рыночные поведенческие стандарты характеризует то давление, которое эти стандарты испытывали в те времена подавленного рынка, господства натурального хозяйства и религиозного догматизма. В конце концов даже самые передовые юристы, теологи и схоласты настаивали на том, что право должно контролировать соответствие цен конкретных сделок справедливому (рыночному) уровню. Это кардинально расходилось с представлениями римских юристов классического периода, которые, за рядом исключений, отдавали вопрос цены конкретной сделки на откуп частной воле двух контрагентов.
В результате этих идеологических процессов на основе отрывка из Corpus Juris средневековые юристы сформировали доктрину laesio enormis как применимую практически к любому двустороннему договору.
Но к 18-19 векам ситуация начала меняться. По мере развития рыночных отношений доктрина laesio enormis постепенно утрачивала свою популярность. Наступала эпоха laissez-faire и промышленных революций. Буржуазные элиты начали определять законодательную политику. Ценности солидарности и патернализм стали уступать место индивидуалистическим ценностям и жесткости экономической свободы. В этих условиях европейские гражданские кодексы того времени старались сузить применение доктрины laesio enormis тем или иным образом. Во-первых, первый вариант сужения сферы применения данной доктрины представляет нам Прусское земское уложение 1794 года, которое в §58 также прямо указывало, что несоразмерность цены сама по себе не порочит сделку, но в §58 допустило, что расхождение цены более чем в два раза вводит опровержимую презумпцию того, что договор заключался под влиянием заблуждения, которое дает право на его оспаривание. Во-вторых, в принятом чуть позднее Французском ГК наступление на средневековую доктрину пошло еще дальше. В ст.1118 ГК Франции 1804 года прямо указывалось на то, что несоразмерность цены сама по себе не порочит договор, допуская обратное только в отдельных указанных прямо в законе исключительных случаях (в первую очередь, купля-продажа недвижимости - ст.1674). Применительно сделок по продаже недвижимости и некоторых иных исключительных случаев Кодекс закрепляет институт Lesion beyond moiety, согласно которому разрыв между ценой сделки и рыночной ценой, превышающий определенную в законе пропорцию, дает право на оспаривание договора. Так, статья 1674 ФГК устанавливала, что если продавец недвижимости согласно договору получает оплату в размере менее 7/12 цены недвижимости, он может требовать признания продажи недействительной (институт lesion). Ограничение сферы действия данной нормы лишь договорами продажи земельных участков объяснялось прагматически компромиссной логикой: земля является наиболее ценным объектом, применительно которого вполне к тому времени осознанные соображения об утилитарной нежелательности вторжения государства в сферу ценовой свободы, на взгляд законодателя, перевешивались этическими догмами коммутативной справедливости и патерналистскими мотивами.22 В-третьих, австрийское право использовало еще один вариант сужения сферы действия данной доктрины. В §934 Австрийского гражданского уложения 1811-1812 годов доктрина Laesio enormis была закреплена в том широком формате, который сложился в средневековом праве, и применялась к любым двусторонним договорам, в которых цена была несоразмерна встречному предоставлению более чем в два раза, что могло показаться отходом от намеченного ранее прусскими и французскими законодателями пути по ограничению доктрины Laesio enormis Но в реальности сфера применения данной нормы была значительно сужена за счет §935, в котором в полной мере нашли свое отражение нарождающиеся в начале 19 века ценности laissez-faire. Здесь предусматривался целый перечень случаев, в которых применение доктрины Laesio enormis исключается. В частности, в изначальной редакции §935 упоминались следующие исключения: 1) случай согласования сторонами отказа от ссылки на доктрину laesio enormis; 2) ситуация, когда сторона осознанно приняла предложенную цену, зная о реальной рыночной стоимости блага; 3) заключение возмездного договора с несоразмерной ценой по причине наличия желания одарить контрагента в части соответствующей ценовой разницы; 4) продажа с аукциона.23 Таким образом, стороны получали право исключить возможность судебного контроля соразмерности цены. В-четвертых, в ряде стран произошла прямая отмена доктрины Laesio enormis применительно сделок между коммерсантами с сохранением данной доктрины в той или иной усеченной форме применительно остальных контрактов. Однозначное исключение применения доктрины Laesio enormis к контрактам между коммерсантами было закреплено в §286 Общегерманского торгового уложения 1861 года и действовало на территории немецких земель и Австрии. Австрийское законодательство, которое, как мы видели, в Общем гражданском уложении 1811г. (§934-935) хотя и с рядом серьезных исключений, но признавало доктрину Laesio enormis, с принятием Общегерманского торгового уложения исключило применение доктрины laesio enormis в отношении контрактов между коммерсантами. В-пятых, некоторые европейские законодатели допустили оспаривание договора с ценой, превышающей рыночную в два раза и более, только в тех случаях, когда эта диспропорция явилась следствием эксплуатации одной из сторон экстренной нужды контрагента (ст.1448 ГК Италии 1865г.). Тем саамам сам факт несоразмерности цены переставал играть самостоятельного критерия, дающего право на оспаривание договора, и приобретал юридическое значение в случае его сочетания с эксплуатацией неравенства переговорных возможностей.
В-шестых, некоторые европейский законодатели в середине 19 века в целом исключили применение доктрины laesio enormis: в Баварии - в 1861, в Саксонии - в 1863 году.24
В-седьмых, многие страны отказались от каких-либо четких ценовых порогов, но допускали судебный контроль цен в случае эксплуатации слабых переговорных возможностей одного из контрагентов. Такой подход был принят в частности в ГГУ, который прямо отверг доктрину laesio enormis как механизм автоматического оспаривания договора из-за нерыночного уровня цен как не соответствующий новым экономическим реалиям и не соответствующий принципам договорного права25. Уже после передачи итогового проекта ГГУ в Рейхстаг в текст законопроекта был внесен п.2 § 138. Данная норма уточняет применение правила о запрете на заключение сделок, противоречащих добрым нравам, указывая на недействительность сделок, по которым одно лицо, пользуясь стесненным положением, неопытностью, легкомыслием или слабоволием другого лица, в обмен на какое-нибудь предоставление со своей стороны заставляет его пообещать либо предоставить себе или третьему лицу имущественные выгоды, явно несоразмерные указанному предоставлению. Данное положение не было включено в предыдущие редакции проектов ГГУ, поскольку нормы, наделяющие судью правом аннулировать договор из-за несоразмерности встречных удовлетворений, казались опасными для правовой стабильности, противоречащими принципу автономии воли и не соответствующими доминирующей экономической идеологии. Тем не менее, в конечном итоге, под давлением аргументов Гирке и других юристов данная норма была все-таки одобрена.26 При этом немецкий законодатель в отличие от классической позднеримской доктрины laesio enormis, французского института lesion и австрийского законодательства, не установил никаких четких пропорций, превышение которых может опорочить договор, и допустил судебный контроль только в тех случаях, когда несоразмерность обмениваемых благ сочетается с дополнительными отягчающими обстоятельствами, связанными с процессом заключения договора (эксплуатация стесненного положения контрагента и т.п.). Сам факт расхождения стоимости обмениваемых благ не является основанием для оспаривания договора. При этом в тех странах, где доктрина laesio enormis в той или иной усеченной форме сохранялась в рамках позитивного права, она в 19 веке применялась намного реже.27 Как отмечает Р. Циммерманн, за весь 19 век найдется крайне мало случаев запротоколированного судебного дела, в котором ссылка на laesio enormis была бы поддержана судом. Как отмечает этот уважаемый цивилист, доктрина laesio enormis хотя и сохранилась в тексте некоторых старых кодексов, но весь 19 век жила беспомощной жизнью пенсионера.28
Тем самым европейские цивилисты под влиянием роста популярности ценностей laissez-faire и классической экономической теории прямо разрывали со средневековой доктриной laesio enormis в её широкой интерпретации, допускающей автоматическое оспаривание договора по причине несоразмерности цены сделки рыночному уровню. Причины этой тенденции вполне очевидны. Во-первых, развитие классической экономической науки постепенно дискредитировало идею о том, что у экономических благ имеется какая-то объективная внутренняя ценность, независящая от субъективных оценок конкретных контрагентов. И этот тезис оказывал прямое воздействие на взгляды юристов. Теофиль Берлье (Berlier), французский юрист и член Государственного совета Франции времен Наполеона, в начале 19 века писал, что "вещи как правило не имеют истинной, справедливой цены, они ценны одним больше, другим меньше,... и цена становится известной только в результате заключения соглашения".29 Во-вторых, расцвет волевой теории на волне популяризации ценностей laissez-faire просто подавлял легитимность различных попыток проведения патерналистской политики обеспечения справедливости вопреки выраженной в договоре воле его сторон. Новый поворот истории случился с началом 20 века. В начале 20 века происходит постепенный откат от доктрины laissez-faire. Ценность экономической свободы на фоне усиления этатизма, кейнсианской экономической теории, военного планирования, экономической депрессии, рабочего движения, движения в защиту прав потребителя и коммунистической угрозы постепенно теряли свой непререкаемый статус. На этом фоне в ряде европейских стран несколько подзабытый в годы laissez-faire институт laesio enormis как инструмент контроля эквивалентности обмена, уже не казался юристам столь архаичным. В этих условиях, как пишет Р. Циммерманн, происходит своего рода ренессанс laesio enormis.30 Так, например, австрийский законодатель в 1979 году исключил для сторон возможность оговорить неприменение доктрины laesio enormis в договоре,31 а впоследствии распространил действие данной доктрины в отношении контрактов между коммерсантами, правда, применительно этого случая, допуская право сторон прямо исключить применение судебного контроля соразмерности цены.32 Как мы видим, судьба доктрины laesio enormis в целом следовала изменениям в общем политико-правовом контексте и отражала ситуативное соотношение сил между ценностями экономической свободы и солидарности. В эпоху расцвета экономической свободы доктрина теряла свою популярность, а в периоды усиления государственного патернализма и ценностей солидарности происходил обратный откат.
При этом в настоящий момент в праве большинства стран одного лишь факта несоразмерности цены недостаточно, чтобы опорочить договор. Поэтому все большее число правопорядков допускает оспаривание договоров с явно несоразмерными встречными предоставлениями только тогда, когда одновременно с этим при заключении договора имела место эксплуатация слабых переговорных возможностей (неопытности в делах, нужды и т.п.) одной из сторон.33 ПОЛИТИКО-ПРАВОВОЙ АНАЛИЗ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ПРОЕКТА РЕФОРМЫ ГК
Проект реформы ГК предлагает установить, в пункте 3 статьи 179 ГК, что:
"Предполагается, поскольку не доказано иное, что сделка во всяком случае является кабальной, если цена, процентная ставка или иное предоставление, передаваемое потерпевшим, в два раза или более превосходит то, что предоставляет по сделке другая сторона."
Попытаемся оценить это предложение.
В начале следует сделать несколько уточнений:
1) Очевидно, что авторы изменений в ст.179 ГК имеют в виду только синаллагматические договоры, опосредующие взаимный обмен экономическими благами. Соответственно, данный механизм оказывается неприменим к односторонним сделкам и тем договорам, которые не опосредуют обмен (например, поручительство, залог, предварительный договор, дарение, ссуда, беспроцентный заем и т.п.). Это представляет вполне логичным и самоочевидным.
2) Отраженная в абзаце 2 пункта 3 статьи 179 ГК идея о презумпции кабальности договоров, в которых встречные предоставления несоразмерны в два раза и более, является одной из форм реализации позднеримской доктрины laesio enormis, близкой по своему техническому воплощению прусской модели и современной квебекской модели. Если в силу Прусского земского уложения двухкратный разрыв рыночной и контрактный цены влек возникновение презумпции ошибки, то Проект предлагает считать этот разрыв презюмируюшим кабальность сделки. В обоиз случаях презюмируется недействительность при разрыве цен в два раза и более. Другой близкий аналог обсуждаемого закнодательного предложения является также ст.1406 ГК Квебека, согласно которой запрещается эксплуатация одного контрагентом другим, влекущая явную диспропорцию встречных предоставлений; при этом явная диспропорция встречных предоставлений презюмирует наличие эксплуатации и соответственно порочности сделки. Квебекский вариант не фиксирует четких пороговых значений, но существенная диспропорция презюмирует именно кабальность (эксплуататорский характер) сделки.
3) Давно известно, что у благ не существует никакой другой объективной стоимости, кроме рыночной цены. Соответственно, когда в Проекте указывается на несоразмерность встречных предоставлений, подразумевается некое универсальное мерило. Таким мерилом может быть только рыночная цена. По крайней мере, этому учит нас мэйнстрим современной микроэкономической теории и большинство альтернативных экономических учений со времен средневековых схоластов.
4) Цель данной новеллы вполне понятна и состоит, судя по всему, в блокировании недобросовестных договорных практик, влекущих ущемление интересов участников оборота, не способных осуществить осознанный "рациональный выбор" в силу стечения тяжелых обстоятельств или отсутствия делового опыта, эмоциональных порывов или иных субъективных признаков "ограниченной рациональности". Предполагается, что совершение сделки с ценой, столь отличной от рыночного уровня, хотя и не повод автоматически признавать сделку недействительной, но достаточно серьезное основание объявить её подозрительной и переложить бремя доказывания отсутствия таких факторов как стечение тяжелых обстоятельств и его эксплуатация другим контрагентом на последнего.
5) Исходя из формулировки данной статьи, следует, что использовать презумпцию кабальности в отношении ситуаций, где причины существенного отклонения цен от рыночного уровня были иными и не связаны ни со стечением тяжелых обстоятельств, ни с проблемами с рациональностью граждан как участников оборота, невозможно. В отношении таких ситуаций, как, например, умышленный вывод активов из компании-должника, скупка краденного у подставной фирмы, сокрытие информации или введение в заблуждение и т.п., должны использоваться соответствующие специальные основания для оспаривания, закрепленные в ГК или иных законах (например, нормы о введении в заблуждение, об оспаривании сделок, заключенных в предбанкротный период, и т.п.). Тем не менее, данная новелла может вызывать целый ряд вопросов.
Во-первых, как она может применяться в отношении двусторонних договоров, предметом которых являются блага, установление рыночных цен которых затруднено или попросту невозможно? Как уже отмечалось, единственная объективная величина, с которой можно соизмерять цену конкретного договора, это рыночная цена. Но рыночная цена существует далеко не на все блага. Это особенно характерно для продажи уникальных объектов, таких, например, как контрольные пакеты акций (доли участия) крупных непубличных компаний. В отсутствии оборота акций на фондовых рынках оценки таких активов могут осуществляться по различным методикам, каждая из которых может давать результаты, расходящиеся в несколько раз. В конечном итоге единственным мерилом ценности таких приобретений является субъективная оценка покупателем ожидаемой полезности, основанная на предсказании им эффективности владения и использования этих благ. Но тот же, по сути, вопрос возникает и применительно акций публичных компаний. Зачастую сделки по приобретению корпоративного контроля осуществляются по ценам, которые значительно отличаются от стоимости компании, определяемой на основе стоимости её размещенных акций. Кроме того, определение рыночных цен оказывается крайне затруднительным применительно договоров на оказание услуг, приобретение интеллектуальных прав, опционных договоров, договоров купли-продажи прав требования с дисконтом и многих других возмездных сделок, в которых предмет обмена не стандартизирован, а цены оказываются теснейшим образом связаны с предусмотренной в договоре и, как правило, уникальной структурой прав и обязанностей, субъективной оценкой рисков, синергетического эффекта, феномена деловой репутации, сигнальных эффектов и иных ситуативных нюансов. Как суд может определить рыночную цену на оказание юридических и консалтинговых услуг по ведению крупного внешнеэкономического спора, структурированию размещения облигаций или сопровождению приватизации государственных активов, если не существует двух таких договоров с одинаковой структурой прав и обязанностей? Как определить рыночный уровень дисконта при приобретении коллекторским агентством у банка пакета дебиторской задолженности? Как можно определить является ли рыночной та компенсация, которую получает оферент за обещание не отзывать оферту в течение года по опционному договору? И какова рыночная цена на принадлежащее малому предприятию доменное имя, в котором оказывается крайне заинтересованной крупная зарубежная корпорация?
Во всех подобных случаях проблема с определением рыночной цены либо вовсе не разрешима, либо же попытка её установления в суде может приводить к бесконечной череде экспертиз, каждая из которых может давать различающиеся в разы результаты. Есть основания предполагать, что установление в норме четкого "порога кабальности" может стимулировать недобросовестных участников оборота к активному оспариванию крупных контрактов с нестандартизированным предметом со ссылкой на несоразмерность встречных предоставлений. Это в свою очередь может повысить и без того невысокий уровень стабильности договорных отношений.
Ответ на эти опасения может состоять в том, что в случае отсутствия рыночной цены или затруднительности её определения суды должны опровергать презумпцию кабальности или вовсе исключать применение данной статьи. Тем не менее, есть основания опасаться того, что суды могут воспринять презумпцию кабальности более серьезно, чем того следует, и опровергать её намного реже, чем то могут ожидать авторы реформы. Само устройство судебной иерархии приводит к тому, что нижестоящие суды склонны поддерживать те презумпции, которые устанавливает законодатель, перекладывая ответственность по отступлению от презумпции на суды высших инстанций. Это связано с множеством институциональных и психологических причин и характерно для судебных систем большинства стран, где система судебного рекрутинга построена на принципах гражданской службы. Кроме того, не стоит упускать из виду и отсутствие у многих судей необходимого уровня экономических знаний для уверенной ориентации в сложнейших вопросах ценообразования. Мало кто из судей знаком с основами современной микроэкономики. Нет никаких гарантий, в частности, что суды при определении соразмерности цены, столкнувшись со сложностями в определении рыночной цены, не начнут запрашивать у контрагентов данные о себестоимости и издержках для оценки "справедливости" наценки или (что еще хуже) оценивать договорную цену, исходя из своего субъективного восприятия её справедливости.
Особенно опасно, что побочным последствием введения данного правила может стать признание кабальными ряда крупных и сложных контрактов, заключенных коммерческими компаниями. Даже если таких случаев окажется совсем немного, нескольких подобных ошибок в отношении крупных контрактов будет достаточно, чтобы у инвесторов возникли серьезные опасения в отношении стабильности заключаемых сделок. Тот факт, что многие такие ошибки могут быть исправлены на уровне высших судов, мало что меняет. Крупных инвесторов и предпринимателей, заключающих важные контракты по российскому праву, интересуют риски. Риски оспаривания контрактов по причине несоразмерности цены в совокупности с массой иных рисков ухудшают и без того не блестящий российский регулятивный режим, снижая его тех качеств, которые необходимы бизнесу - стабильности и уважения к свободе договора.
Эти риски особенно увеличиваются, если при заключении сделки у одной из сторон имелись какие-то проблемы или финансовые сложности, которые она впоследствии будет стараться представить как тяжелое стечение обстоятельств Во-вторых, настораживает и применение этого последнего критерия "стечения тяжелых обстоятельств" в контексте сугубо коммерческих контрактов. В настоящих условиях этот критерий практически не применяется к договорам, заключенным между предпринимателями. Доказывать стечение тяжелых обстоятельств приходиться стороне, оспаривающей договор. А сделать это оказывается крайне сложно, так как никакой внятной доктрины на этот счет в российском праве нет. Но в случае реализации предлагаемой реформы есть опасения, что ситуация коренным образом изменится. Теперь стоит только суду определить, что цена сделки отличается от рыночной в два раза и более, бремя доказывания отсутствия стечения тяжелых обстоятельств перекладывается на сторону, заинтересованную в её сохранении. Это следует из того, что законодатель использует метод установления законодательной презумпции. В силу состязательности процесса этот метод означает возложение бремени доказывания обратного на того, против кого данная презумпция установлена. Им же оказывается тот контрагент, который будет заинтересован в сохранении договора. Причем эта сторона будет вынуждена доказывать отсутствие стечения тяжелых обстоятельств у контрагента. Сделать это будет крайне сложно в силу отсутствия доступа к соответствующей информации. Поэтому имеются опасения, что в реальности опровержение презумпции окажется затруднено, и некоторым судам для признания сделки недействительной будет достаточно установить несоразмерность цены. В-третьих, есть серьезные основания сомневаться в разумности ограничения цены даже в тех случаях, когда, действительно, имеется стечение тяжелых обстоятельств. Если применение этого критерия в отношении гражданина в некоторых случаях и может быть оправдано этическими и патерналистскими мотивами, то в контексте сделок коммерческих организаций этот критерий выглядит несколько странно. Это не трудно доказать, Самое страшное, что, видимо, может случиться с компанией - это её банкротство. Допустим, что компания оказалась в крайне сложном финансовом положении и экстренно нуждается в финансировании для погашения долга банку-кредитору, всерьез намерившемуся обратиться в суд за взысканием долга. Опасность состоит в том, что дефолт по этому долгу в силу оговорок о кросс-дефолте в кредитных договорах с другими банками и условиях размещенных облигаций может по принципу домино привести к досрочному истребованию всего привлеченного заемного финансирования, что неминуемо повлечет банкротство компании. Допустим также, что задачу спасения компания может оперативно решить, только продав один из своих активов - контрольный пакет акций одного из принадлежащих ей заводов. Допустим, что рыночная цена этого пакета составляет 100 миллионов рублей. Но для нахождения покупателя, проведения due diligence и закрытия сделки в нормальных рыночных условиях может понадобиться не один месяц. В то же время деньги нашей компании нужны срочно. Единственный выход в такой ситуации - продавать актив со значительным дисконтом, что компания и пытается сделать. Допустим, что находится привлеченной столь низкой ценой покупатель, который готов рискнуть и заплатить за актив 40 миллионов рублей "здесь и сейчас" и без проведения детального прединвестиционного аудита. Этой суммы будет достаточно, чтобы расплатиться с банком. И компания идет на этот шаг.
Вправе ли она впоследствии оспорить договор со ссылкой на ст.179 ГК? Думается, что нет. Если бы такого рода стечения тяжелых обстоятельств в сочетании с несоразмерностью цены были достаточными для оспаривания договора коммерческими компаниями, право проявляло бы абсолютно неуместный патернализм. Но самое главное, пострадавшими в конечном итоге оказывались такого рода должники. Ведь если бы покупатель их активов знал, что заключаемую им сделку можно будет оспорить, он просто бы её не заключил, так как экстренное приобретение им такого актива за сумму более 50 миллионов его может не устроить. Должник бы так и не смог бы решить свои финансовые проблемы и, возможно, был бы обанкрочен. В итоге ex post патернализм приводит к формированию ex ante крайне неэффективных сигналов, ограничивающих экономические возможности участников оборота.
Другой пример: на успешном и прибыльном заводе (далее - завод №1) происходит тяжелая авария и гибнет сложный импортный конвейер. Это ставит завод №1 на грань разорения, так как приводит к срыву выполнения заказов и грозит шестимесячным простоем, вызванным необходимостью заказа аналога у зарубежного производителя, его доставки, таможенного оформления и установки. Сам конвейер стоит 30 миллионов. Но при помощи данного оборудования завод №1 способен был заработать за эти шесть месяцев 120 миллионов рублей чистой прибыли. Одновременно, неподалеку располагается другой менее успешно работающий завод (завод №2), на котором установлен аналогичный конвейер. За шесть расчетных месяцев завод №2 способен заработать на использовании этого конвейера лишь 60 миллионов рублей. Соответственно, когда от завода №1 поступает предложение срочно продать ему конвейер за 60 миллионов, завод №2 вполне ожидаемо отказывается. И тогда завод №1 делает еще более щедрую оферту, предлагая за конвейер 80 миллионов рублей. Если отказываться от своего конвейера за 60 миллионов у завода №2 не было никаких экономических оснований, то последнее предложение может его вполне устроить. В результате завод №2, продав конвейер, спокойно закажет аналогичное оборудование у зарубежного производителя, работников временно переведет на другую часть производства и в итоге выиграет лишних 20 миллионов. Завод №1 же также окажется в выигрыше: переплатив за конвейер более чем в два раза, он смог заменить аварийное оборудование в срочном порядке и не сорвать выгодные контракты. Даже с учетом значительной переплаты выигрыш завода №1 составила 40 миллионов рублей. В итоге оба контрагента оказываются в выигрыше, и продажа конвейера по цене в два раза превышающей рыночный уровень приводит, как говорят экономисты, к Парето-улучшению. Есть ли здесь основания для оспаривания сделки на основании ст.179 ГК по причине того, что несоразмерность цены была вызвана стечением тяжелых обстоятельств? Думается, что нет. В обратном случае право просто заблокировало бы ex ante все подобные эффективные сделки и обрекло бы завод №1 на разорение. Можно привести и целый ряд иных примеров. Например, одному небольшому фотоателье принадлежит доменное имя, соответствующее её фирменному наименованию (например, www.lastochka.ru). Одновременно один из крупных автомобильных заводов решает выпустить в продажу демократичный автомобиль под одноименным брэндом и в рамках маркетинговой компании решает создать отдельный сайт для продвижения новой марки. Узнав о том, что желанное доменное имя занятно, завод выходит с предложением к владельцам фотоателье о продаже доменного имени. Каковая справедливая цена такой сделки, с которой в силу ст.179 ГК надо будет соизмерять договорную цену? Может ли она существовать в принципе, если рынка оборота именно этого доменного имени не существует, а сравнивать цену договора со средними по рынку ценами на доменные имена бессмысленно, так как стоимость имени www.abvgd1234eprst.ru будет отличаться от стоимости доменного имени www.vkontakte.ru в миллионы раз? В конечном итоге сделка будет наверняка совершена и её цена будет настолько высокой, чтобы соблазнить фотоателье, но при этом достаточно низкой для того, чтобы завод не посчитал более выгодной другую маркетинговую стратегию. Законопроект предлагает поставить все такого рода сделки под презумпцию оспоримости в зависимости от результатов неких оценок суда о справедливом уровне цен. В итоге если руководитель фотоателье после заключения договора решит его оспорить (например, решив, что продешевил), и при этом мифический справедливый ориентир, каким-то чудесным образом возникший в сознании суда, все-таки будет отличаться от цены контракта в два раза и более, заводу придется доказывать отсутствие стечения тяжелых обстоятельств на стороне фотоателье. По крайней мере, в рамках идеи о презумпции кабальности бремя доказывания некабальности сделки будет лежать на заводе. Как это сделать, у нас нет никаких соображений, ведь вся информация о соответствующем состоянии дел фотоателье находится именно у последнего. При этом риски возрастут еще серьезнее, если фотоателье само представит доказательства сложного финансового положения, вынудившего его заключить такую сделку.
Как мы видим, по крайне мере тогда, когда речь идет о коммерческих сделках, ни сам по себе факт расхождения цены договора с рыночным уровнем цен, ни даже его сочетание с фактором стечения тяжелых обстоятельств не должно становиться поводом для оспаривания договоров, кроме, возможно, каких-то умозрительных вопиющих случаев, применительно которых всегда может сработать такой сдерживающий универсальный инструмент как ст.10 ГК.
Применение презумпции кабальности сделок с несоразмерным встречным предоставлением в отношении граждан представляет собой менее острый вопрос. Хотя и здесь могут возникнуть определенные сомнения. Допустим, я решил в силу личной симпатии к своему другу или в качестве благодарности за некую личную услугу продать ему свою машину за треть цены. Впоследствии мы поссорились, и я решил оспорить договор со ссылкой на кабальность сделки, В рамках нынешней редакции ГК у меня практически нет шансов. Ведь именно мне придется доказывать стечение у меня тяжелых обстоятельств и использование этих условий моим бывшим другом. В рамках же нового законодательного режима мне будет достаточно доказать то, что цена отличалась от рыночной более, чем в два раза. В этом случае кабальность будет предполагаться. И уже моему несчастному другу придется доказывать, что у меня не было никакого стечения тяжелых обстоятельств, и что он, тем более, ни коим образом не пользовался этой моей проблемой. Доказать это ему будет, очевидно, достаточно сложно, так как вся релевантная информация относится лично ко мне и ему не доступна. Если же он не сможет доказать отсутствие стечения тяжелых обстоятельств, состязательность процесса будет вынуждать суд признать презумпцию не опровергнутой, а сделку - кабальной. Как мы видели, австрийское законодательство предусматривает целый ряд исключений из общего правила о недействительности договора с двухкратным разрывом между рыночной и контрактной ценой, среди которых и наличие воли сторон на заключение возмездного договора с элементами дарения, и доказательство сознательного отступления сторон от рыночного уровня цен, и целый ряд иных исключений. Предложение Проекта не предусматривающее всех этих исключений и нюансов, может без достаточных оснований ограничить конституционно признанный принцип свободы договора.
При этом мы допускаем, что в определенных случаях оспаривание договора из-за явной несоразмерности цены, возникшей по причине недобросовестной эксплуатации неопытности, слабоволия контрагента-гражданина или эксплуатации стечения у него тяжелых обстоятельств возможно. Здесь суд должен прислушиваться к своей моральной интуицией. Если, например, коммунальная компания резко повысила цены на услуги по уборке снега в связи с аномальными снегопадами и тем самым пытается выручить максимальную прибыль из-за временного дисбаланса спроса и предложения, а граждане вынуждены соглашаться на эти цены в силу отсутствия выбора, судам стоит очень серьезно подумать о целесообразности оспаривания цены со ссылкой на ст.179 ГК. Подъем цен до уровня, соответствующему равновесию спроса и предложения, является краеугольным камнем рыночной экономики, и мешать этим естественным законам государство по общему правилу не должно. Но если речь идет о трагедии национального масштаба, в условиях которой наше коллективное бессознательное ожидает от сограждан взаимовыручки и солидарности (например, серьезное наводнение), попытки отдельных коммерсантов (например, владельцев моторных лодок) нажиться на горе людей вызывает настолько бурный моральный протест, что решение суда скорректировать цену может представляться вполне этически оправданным. Правда, этот эффект мобилизационной солидарности может быть лишь кратковременным и связан обычно с сильным и резким социальным стрессом. Если, например, существование людей в условиях долгосрочного половодья становится долгосрочным и сила стресса ослабевает, экономические издержки ограничения свободного ценообразования становятся слишком высокими, чтобы их можно было игнорировать ради удовлетворения моральных чувств людей. Ведь ценовые ограничения в таких условиях в долгосрочной перспективе снижают стимулы для владельцев лодок и предпринимателей насыщать спрос и наращивать предложение, что в итоге лишь ухудшает положение жителей этого региона. Иначе говоря, применение доктрины кабальности сделки применительно граждан, безусловно, возможно, но должно осуществляться крайне осторожно с учетом оценок всех возможных этических и утилитарных, краткосрочных и долгосрочных последствий Возможные контраргументы и моделирование регулятивного воздействия
В ответ на все вышесказанное могут быть выдвинуты разные контраргументы. Один из наиболее убедительных относится не столько к области этики или экономического анализа, сколько к простой тактике. Дело в том, что в реальности многие сделки заключаются под влиянием принуждения, то есть в ситуации, когда тяжелое положение, вынуждающее одну из сторон заключать договор на невыгодных для себя условиях, создается искусственно другим контрагентом. Тут можно привести разные примеры от банальной угрозы жизни до крайне популярного в России использования правоохранительных структур и возбуждения уголовных дел как рычага давления на продавца (примеры на федеральном уровне появляются ежегодно, а на региональном - "имя им миллион"). Кроме того, часто сделки, невыгодные одной из сторон, являются результатов недобросовестного сговора менеджмента, обмана и других подобных обстоятельств. Для такого рода случаев все та же ст.179 ГК как в действующей, так и предлагаемой редакциях предусматривает соответствующие основания для оспаривания договора. Но в реальности в суде доказать соответствующие обстоятельства угроз, насилия, обмана или злонамеренного соглашения сторон бывает крайне сложно. Поэтому, авторы Законопроекта пытаются усилить объективные критерии порочности сделок, понимая, что многие реальные злоупотребления (субъективные основания оспаривания) выявить в судах будет сложно. Эта логика понятна. Но, на наш взгляд, она не учитывает того, что презумпция кабальности означает, что для её опровержения необходимо доказывать именно отсутствие стечения тяжелых обстоятельств или отсутствие у другой стороны таких характеристик как "неопытность в делах, легкомыслие и слабоволие". Получается странный парадокс: сделка оспаривается по мотивам подозрений о сговоре представителей, наличия угроз или иного давления, но для преодоления презумпции оспоримости необходимо доказывать обстоятельства, которые не только сложно установить стороне, заинтересованной в сохранении договора, но и вовсе лежат в иной плоскости (для доказывания отсутствия явного порока воли необходимо доказывать отсутствие ущемления переговорных возможностей другой стороны). Кроме того, усиление и фиксация в законе порогового показателя, за которым сделка презюмируется недействительной, явно является избыточной реакцией на проблему с доказыванием пороков воли. Те выгоды, которые правовая система в целом получает от усиления процента выявленных и пресеченных в суде злоупотреблений за счет введения четкого ценового порога, на наш взгляд, перевешиваются теми издержками, которые возникнут за счет ложного срабатывания данного механизма ограничения свободы договора в случаях, когда реальных пороков воли нет.
Это можно попытаться продемонстрировать математически. Допустим, что в обороте в год заключается 1 тысяча сделок по ценам, вызвавшим подозрения у судов. Условно вообразим, что все эти сделки оказались предметом судебных разбирательств. Разумно предположить, что только максимум в 10% случаях (100 сделок) этот разрыв может быть следствием злоупотреблений, которые правовая система должна пресекать, но которые невозможно установить в суде посредством прямого контроля таких пороков воли как сговор представителей, обман, насилие или угроза. В то же время как в остальных сделках (900) этот разрыв имеет свои экономические или иные уважительные обоснования. Допустим также, что риск ошибочного признания судом первой инстанции договора недействительным (ложного осуждения сделки в силу неспособности стороны, заинтересованной в сохранении договора, представить доказательства, опровергающие презумпцию, а также в силу ошибок при оценке рыночной стоимости) равен 50%, в то время как риск ошибочного преодоления презумпции равен 10%. С учетом законодательной фиксации презумпции и крайне редкой практики опровержения иных подобных законодательных презумпций судами первой инстанции это соотношение кажется обоснованным. В результате из 100 действительно "плохих" сделок выявлены и пресечены будут 90 сделок, а ошибочно пропущены судом лишь 10 сделок. При этом из 900 "хороших" сделок суды ошибочно оспорят 450 контрактов, справедливо преодолев презумпцию в остальных 450 случаях. В итоге ради предотвращения реальных злоупотреблений применительно 90 сделок мы обрекаем контрагентов 450 сделок на значительные потери от срыва их контракта. Понятно, что проведенный расчет носит условный характер, и многое меняется при изменении исходных прогнозов в отношении распространенности "плохих" сделок и риска судебной ошибки. Например, если допустить, что риски ложного осуждения сделки существенно ниже и равны всего 10% или предположить, что в реальности пропорция "плохих" сделок из условной тысячи равна не 10%, а 50%, наша условная оценка регулирующего воздействия предлагаемой нормы серьезно изменится. Количество ложных осуждений окажется меньше количества пресеченных злоупотреблений.
Но думается, что наш прогноз в отношении пропорции "плохих" сделок и рисков ошибочного применения ст.179 ГК более правдоподобен, если в модель заложить предлагаемую презумпцию недействительности. Кроме того, социальные издержки введения такой презумпции масштабируются также и за счет трудно калькулируемых косвенных издержек, связанных с тем, что высокие риски ложного оспаривания могут блокировать или затруднять ex ante заключение сделок с предметом, рыночная оценка которого может вызывать затруднения (интеллектуальная собственность, корпоративный контроль, спонсорские контракты и т.п.). Сторонам придется интернализировать соответствующие риски, уводя контракты под иностранные юрисдикции, где вероятность оспаривания ниже, переводя часть цены "под стол" или просто воздерживаясь от заключения договора (в силу того, что цена, при которой риски оспаривания исчезают, не устраивает контрагентов). Все это усиливает негативное воздействие подобной новеллы.
РЕЗЮМЕ
С учетом всего вышеизложенного возникают определенные основания сомневаться в допустимости применения презумпции кабальности сделок с несоразмерным встречным предоставлением и в целом использования доктрины кабальных сделок по инициативе коммерческой организации. Это ставит вопрос о возможной целесообразности полного отказа от установления презумпции кабальности для сделок с ценой, превышающей рыночную в два раза и более. Возможно, более разумно просто упомянуть в ст.179 ГК, что при оценке кабальности сделки судам необходимо учитывать соразмерность встречного предоставления, профессионализм контрагентов и другие обстоятельства. Устранение презумпции кабальности может показаться технической мелочью. Но в реальности это решит большинство вышеобозначенных проблем. Суды не получат сигнал рушить все сделки с завышенными или заниженными ценами. Обязательная необходимость долгосрочных и дорогостоящих экспертиз при оспаривании сделок со ссылкой на ст.179 ГК отпадет. А бремя доказывания окажется на том, кто в состоянии доказать стечение тяжелых обстоятельств или свою неопытность, слабоволие или легкомыслие - на том контрагенте, у которого такие обстоятельства сложились. Вариант "второго лучшего": если все же оставлять в ст.179 ГК презумпцию кабальности, то стоит прямо указать, что она применима только к тем случаям, когда жертвой является гражданин.
Тезисы А.В. Егорова, к.ю.н., заместителя руководителя аппарата - администратора ВАС РФ, преподавателя Российской школы частного права
"Об идеологии изменения ст.179 ГК РФ"
1. Российское гражданское право в 90-е годы оказалось не готово к тому, чтобы эффективно на уровне судейской практики бороться с масштабными злоупотреблениями силой (прежде всего - экономической, но не только), которые начались одновременно с широким допущением договорной свободы (сопровождаемом в околоправовой сфере открытием границ, свободой вывоза капиталов, политической свободой и т.п.).
Такое положение можно объяснить по-разному. Думается, виноват комплекс факторов: многочисленность и разноплановость начавшейся в стране правовой перестройки; отсутствие ранее таких злоупотреблений (т.е. неожиданность для судей и науки, которая должна была вложить в уста судей правильную теорию) и т.п.
Со стороны науки было выдвинуто также большое количество весьма странных, если смотреть через призму европейских правопорядков идей. Например, идея о том, что в предпринимательских отношениях тяжёлого положения просто не может быть по определению (разве что, если имеются обстоятельства непреодолимой силы) (позиция О.Н. Садикова, О.В. Гутникова). При этом эти идеи были восприняты судебной практикой, которая оставляет, руководствуясь данным формальным критерием, в силе такие сделки, которые гарантированно оказались бы недействительными в западно-европейских правопорядках (Германия, Швейцария, Австрия - точно).
2. Зарубежные правопорядки германской правовой семьи, к которым исторически тяготеет гражданско-правовое регулирование в России, негативно относятся к злоупотреблениям экономической силой, - так называемым ростовщическим сделкам. Практика признания таких сделок недействительными - достаточно широкая. Например, в отношении сферы применения ст.21 ШОЗ принципиально не проводится различия между предпринимательскими и непредпринимательскими сделками (господствующее мнение в науке, подтверждённое практикой Верховного Суда Швейцарии). Конечно, к предпринимателям фактически предъявляются более строгие требования в отношении неопытности или легкомыслия при заключении сделок (эти основания перечислены в ст.21 ШОЗ наряду с тяжёлым положением стороны; также в § 138 ГГУ). Юридические лица также могут ссылаться на эту норму (имея в виду эксплуатацию экономически тяжёлого положения).
Норма применяется не только к синаллагматическим (полностью двусторонним) договорам, но по аналогии к несиналлагматическим договорам и к односторонним или многосторонним сделкам (например - отказ от права, обещание дарения, рисковые сделки, договоры товарищества).
Складывающая ситуация в России должна быть унифицирована с этими правопорядками, это гораздо более справедливо, чем то, что имеет место сейчас.
Смысла унификации по данному вопросу не с Западной Европой, а например, с Ираном, Индией или Китаем, я не вижу, потому как не владею информацией о данных правопорядках. Но по имеющимся сведениями Китай пока так и не имеет кодифицированного акта по гражданскому праву, а ранее (во времена Гоминдана) переписал японский ГК, который, в свою очередь, опирался на ГГУ.
3. В новой редакции ст.179 ГК РФ ни в коем случае не предлагается вернуться в позднюю античность, записав доктрину laesio enormis в том виде, в каком она имела место тогда. Данная доктрина базируется всего на одном критерии - объективном несоответствии встречных предоставлений.
Наиболее прогрессивные кодификации последнего столетия (ГГУ, ШОЗ), как правило, основываются на сочетании объективных и субъективных факторов. Именно в таком ключе сформулирована действующая редакция ст.179 ГК (явная невыгодность условий - объективный фактор и использование тяжёлого положения другой стороной - субъективный фактор).
Особняком стоит ГК Нидерландов. Голландцы вообще интегрировали "злоупотребление обстоятельствами" в группу сделок с пороками воли, т.е. привязываются исключительно к субъективному фактору - использованию обстоятельств, которые ограничивают свободу принятия решения (3 кн. Ст.44 п.1 и 4).
Комментаторы ШОЗ в один голос приветствуют отказ от заданного изначально в законе критерия несоразмерности встречных предоставления (в 2 раза и т.п.), поскольку это слишком грубая мерка.
Поэтому в Концепции развития ГК РФ не предлагалось перейти на эту устаревшую модель. Смысл предлагаемых новелл - дать критерий для судебной практики (понятный и доступный на современном этапе), на что ориентироваться при оценке явной несоразмерности встречных предоставлений. Причём предлагаемый критерий не приводит к автоматическому признанию сделки кабальной, если стоимость предоставлений будет отличаться в два раза: изменится лишь презумпция, бремя доказывания отсутствия тяжёлого положения контрагента и использования его беды сверх-обогащающейся стороной будет возложено на последнюю. 4. Несмотря на формальный отказ от доктрины laesio enormis в праве Германии или Швейцарии, суды указанных стран по-прежнему ориентируются фактически на неё (несмотря на постоянно встречающиеся оговорки о том, что так происходит непреднамеренно). Даже притом, что в большинстве кодификаций этого столетия фаворитом является сочетание очевидной неэквивалентности и использования другой стороной тяжёлого положения или слабоволия, ренессанс прежней доктрины laesio enormis периодически проявляется в том, что законодатель даёт привязку к объективному несоответствию предоставления применительно к отдельным договорам (не подключая субъективных моментов). Эта тенденция в Швейцарии выражается в контроле над размером процентных ставок, над наёмной платой и т.п.
Именно поэтому вряд ли какой-либо эксперт из указанных стран сочтёт российские предложения неадекватными или "слишком зажимающими свободу договора".
Можно привести следующие решения Федерального Суда Швейцарии, признавшего состав "сверхвыгодной" (ростовщической) сделки: процентная ставка 26% (1993 год); гонорар консультанта 100 фр. в час (в 1962 г.); цена недвижимости более чем в 2 раза превышающая её страховую стоимость; годовая арендная плата за футбольную площадку более 200% рыночной цены.
То же касается решений кантональных судов: продажа недвижимости стоимостью 22 тыс. за 6 тыс.; цена вещи 30 тыс. вместо 40 тыс., цена автомобиля 87,5 - 350% выше его оценочной стоимости; согласование неустойки в размере 20% покупной цены автомобиля в случае его непринятия покупателем.
В Германии практика ещё более обширна.
5. Переломить складывающуюся судебную практику (ввиду всеобъемлющего господства позитивизма в России) наиболее вероятно при помощи изменения закона. Иной вариант - подождать, пока разовьётся наука, - очень дорого обойдётся для экономически слабых субъектов, хотя он тоже возможен.
Для развития науки интерес могли бы представлять следующие идеи, встреченные в швейцарской литературе:
- Очевидное несоответствие между согласованными предоставлениями в пользу лица, получающего сверхвыгоду, толкуется следующим образом. Термин "очевидное" означает, что несоразмерность предоставлений "любому бросается в глаза". Контроль за эквивалентностью предоставлений осуществляется по свободному судейскому усмотрению с учётом всех договорных обстоятельств. При этом учитывается стоимость всех предоставления, и взвешиваются права и обязанности обеих сторон. При проведении оценки за основу принимается объективная стоимость в момент заключения договора. За объективную принимается рыночная или биржевая цена, услуги оцениваются на базе обычного вознаграждения.
Если отсутствует рыночная цена, применяются иные критерии: судья может оценить предоставления на основе расходов на него, к которым прибавляется разумная наценка (прибыль); он может взять рыночную цену сравнимого предоставления. Если структура цены на рынке принципиально завышена вследствие ограничения конкуренции, то к индивидуальному несоответствию встречных предоставлений не должны применяться слишком высокие требования (имеется в виду, что все цены на рынке этого товара были нерыночными ввиду сговора; т.е. не с чем сравнить). - В каких-то случаях супер-невыгодная цена может быть компенсирована другими условиями и наоборот дополнительные условия (об отсутствии гарантии, освобождении от ответственности и т.п.) могут быть настолько невыгодными для стороны, что даже при наличии относительной эквивалентности предоставлений можно вести речь о сверхвыгоде.
- Чем более явный характер имеет эксплуатация психологической или интеллектуальной слабости контрагента (субъективный критерий), тем менее выраженной должна быть объективная неэквивалентность предоставлений, и наоборот. Многие представители германского и австрийского права полагают также.
6. Позиция по некоторым тезисам А.Г. Карапетова
6.1. Тезис. Инвесторов интересуют риски. Риск оспаривания сделки в российском праве достаточно высокий. Поэтому надо сдержанно относиться к любому расширению оснований для признания сделок недействительными.
Позиция. Наличие интереса инвесторов не означает, что нашему правопорядку следует отказаться от института недействительных сделок в принципе. Весь вопрос в нахождении баланса интересов. Выше было показано, что Западная Европа такой баланс нашла. В России предлагается установить примерно такой же. Поэтому говорить, что в России баланс какой-то неправильный будет, и он отпугнёт инвесторов, неверно. Если у нас будут равные правовые условия с Европой, то списать отсутствие инвестиций на неблагоприятный правовой климат будет достаточно тяжело, хотя разработчики экономической политики часто находятся в поиске правдоподобных причин для оправдания низкого уровня инвестиций. Наверное, причину лучше искать в экономике.
Если уж говорить о неблагоприятном правовом климате (высоком риске оспаривания сделок), то внимание следует обращать на крупные сделки и сделки с заинтересованностью. Эти составы составляют подавляющее большинство споров о признании сделок недействительными и они, действительно, колоссально напрягают оборот.
6.2. Тезис. Российские судьи воспримут изменение законодательства более серьёзно, чем задумали разработчики новелл ГК, не будут давать опровергать презумпцию той стороне, которая получает сверх-выгоду, и т.п.
Позиция. За один день такие реформы не меняют сознание судей. Норма послужит лишь толчком для продолжительной работы в этом направлении. Но это не повод ничего не менять. Не следует рассматривать судей как не замечающих здравый смысл, достаточно примитивных людей. Автор этих строк, общавшийся с судьями больше многих, имеет веские основания полагать, что это не так.
В любом случае судей надо постепенно обучать новым подходам. Наука права должна принимать в этом активное участие. Призывы законсервировать всё, как есть (т.е. не давать возможности предпринимателям оспаривать кабальные сделки), не могут быть оправданы никакими ссылками на недостаточную квалификацию судей, их неготовность. Судьи, работающие в условиях российского законодательства, нестабильного, непродуманного и противоречивого, - закалены и готовы ко всему.
6.3. Тезис. Ни сам по себе факт расхождения цены договора с рыночным уровнем цен, ни даже его сочетание с фактором стечения тяжёлых обстоятельств не может стать поводом для оспаривания договоров.
Позиция. В тезисе пропущено одно слово. Если это слово "никогда", то тезис категорически противоречит всему накопленному опыту западной цивилизации, а значит, требуется привести очень веские доказательства. Два примера - о срочной продаже по заниженной цене и о покупке конвейера - для этого явно не достаточны. Тем более, что в примере с конвейером допущена подмена. Тот конвейер, который стоит за рубежом 30 млн., но который может быть привезён и запущен только через 6 месяцев, не может учитываться при определении рыночной цены в случае, когда для покупателя принципиален срок разворачивания оборудования в месте производства.
Если это слово "иногда", то с тезисом можно полностью согласиться.
6.4. Тезис. Следует снять норму о презумпции кабальности и всего лишь просто упомянуть в ГК, что при оценке кабальности сделки судам необходимо учитывать соразмерность встречного предоставления, профессионализм контрагентов и другие обстоятельства. Позиция. В законе не имеет смысла подчёркивать, что могут учитывать суды. Это жанр не закона, а постановления Пленума, причём, скорее, уходящего от прямого ответа на вопрос, чем решающего проблему. Судам всегда нужно учитывать обстоятельства конкретного дела. Закон же устанавливает критерии, которыми руководствуется суд при принятии решения. При этом соразмерность встречного предоставления в законе уже упомянута (кабальная сделка должна быть совершена на крайне невыгодных условиях).
Ростовщические сделки по немецкому гражданскому праву (§ 138 II BGB)
Андрей Панов
§ 138 Сделка, противоречащая добрым нравам; ростовщичество
(1) Сделка, нарушающая добрые нравы, ничтожна.
(2) Недействительной является, в частности, является сделка, по которой одно лицо, пользуясь стесненным положением, неопытностью, легкомыслием или слабоволием другого, в обмен на какое-либо предоставление со своей стороны заставляет его пообещать либо предоставить себе или третьему лицу имущественные выгоды, явно несоразмерные указанному предоставлению.
Вторая часть параграфа 138 Германского гражданского уложения посвящена так называемым ростовщическим сделкам.
Общие предварительные замечания
Необходимо отметить, что применение этого параграфа возможно только к двусторонне обязывающим договорам. Он не применяется, например, как поручительству или прощению долга. Оценке подлежит именно предоставление и встречное предоставление по основным обязательствам, возникающим из договора. Однако дополнительные положения договора также могут учитываться при оценке соответствия предоставлений сторон34. Исходным пунктом для применения § 138 II BGB является установления истинной, объективной стоимости предоставлений и сравнение их друг с другом. При этом несоответствие стоимости одного предоставления стоимости другого должно оцениваться именно в момент совершения сделки. Все последующие изменения соотношения стоимостей предоставлений, как правило, не имеют значения для применения данного положения кодекса35.
§ 138 II BGB применяется только в том случае, если выполняются объективные и субъективные условия. Под объективным условием применения § 138 II BGB понимается явное несоответствие предоставления встречному предоставлению. Под субъективными условиями понимается использование затруднительного положения потерпевшего, а также его неопытности, легкомыслия или слабоволия.
Явное несоответствие предоставления встречному предоставлению
В литературе отмечается невозможность установить четкий и применимый во всех случаях критерий явного несоответствия между предоставлением и встречным предоставлением. Именно поэтому немецкий законодатель сознательно отказался закрепить на уровне закона какой-либо объективный критерий (например, доктрину laesio enormis)36 Критерии явного несоответствия развивались немецкими судами. Применительно к договорам потребительского кредитования Верховный суд Германии развил концепцию так называемого двойного предела (Grenze des Doppelten), т.е. когда ценность встречного предоставления отличается в два или более раза от рыночной цены при аналогичных условиях37. Так, например, если обычной рыночной ставкой по аналогичным заемным обязательствам является 8,6%, то установленные договором проценты в размере 18,6% могут расцениваться как ростовщические. Равным образом, чересчур низкие проценты также могут рассматриваться как противоречащие § 138 II BGB, но, например, процентная ставка в размере 3% при таких условиях признавалась судами допустимой38.
Однако необходимо понимать, что этот двойной предел является ничем иным, как установленным судебной практикой ориентиром. На практике суды всякий раз оценивают, имеет ли место случай явной несоразмерности встречного предоставления. Например, на размер процентов по заемным обязательствам влияет, помимо всего прочего, общее положение на рынке кредитования, предоставленное обеспечение и т.п.39 Таким образом, судам надлежит оценивать все обстоятельства дела, в том числе риск, принимаемый на себя кредитором40.
В следующих случаях немецкие суды констатировали явное несоответствие предоставления и встречного предоставления41:
* продажа земельного участка стоимостью 80 000 марок за 45 000 марок;
* продажа земельного участка стоимостью 64 000 марок за 138 000 марок;
* оценка вклада участника общества в размере только 30% его истинной стоимости;
* беспроцентный заем на 40 лет;
* комиссия в размере 6% за посредничество при получении кредита в размере 1,2 млн. марок;
* комиссия в размере 50 000 марок за выдачу кредита в размере 450 000 марок;
* бонус в размере 4985 марок за обеспечение заключения 4 договоров с партнерами.
В следующих случаях суды, как правило, не признавали наличие явного несоответствия42:
* покупная цена в размере 2/3 объективной стоимости имущества;
* необычно высокая цена за земельный участок, расположенный в природоохранной зоне, предлагаемая любителем природы;
* заработная плата в размере 70% от обычного вознаграждения;
* бонус в размере 3075 марок за обеспечение заключения 25 договоров с партнерами.
Очевидно, что оценка явного несоответствия предоставлений друг другу должна производиться исключительно на основании фактов каждого конкретного дела, а не по единому критерию.
Использование стесненного положения другой стороны
Стесненное положение имеет место тогда, в результате определенных проблем возникает настоятельная потребность в определенном денежном или имущественном предоставлении. При этом важно, чтобы пострадавшему угрожали серьезный вред. Вред может угрожать не обязательно имущественным, но также различным неимущественным благам, например, речь может идти о политических проблемах или угрозе здоровью43.
Речь должна идти об угрозе существующим, а не будущим благам. Суды не считают стесненными обстоятельствами, если опасения лица связаны с возможностью не осуществления планов на будущее. Например, не считаются стесненными обстоятельствами ситуация, в которой супруг хочет получить согласие на развод от супруги, поскольку опасается, что без развода он может потерять свою возлюбленную. В таких случаях, как правило, трудно найти непосредственную связь между таким "стесненным положением" и заключение соответствующей сделки, поскольку опасения по поводу будущего могут возникать и существовать, независимо от предполагаемой ростовщической сделки44. Наконец, речь идет об использовании стесненного положения, когда лицо осознанно использует его и при этом знает о несоответствии встречного предоставления. Не требуется, чтобы использование стесненного положения происходило умышленно. При этом важно, чтобы по договору осуществлялось предоставление того, с чем потерпевший связывает прекращение своего стесненного положения, о чем его контрагент знает. Кто из сторон договора выступил с инициативой о совершении сделки, по общему правилу, значения не имеет45.
Очевидно, что условия применения § 138 II BGB развивались судами в основном в спорах между частными лицами. В то же время, § 138 II BGB применяется также к отношениям между коммерсантами. Это имеет особое значение применительно, например, к размеру процентов по заемным обязательствам46.
Оспаривание сделок по убыточности во французском праве
Подготовлено М.А. Церковниковым, магистром частного права, главным консультантом Управления частного права ВАС РФ
Тенденции
Под влиянием канонического права и учения Фомы Аквинского о справедливой цене во французском дореволюционном праве круг случаев уничтожения договоров по причине убыточности (lésion) был достаточно широким. Право периода революции сделало шаг назад: "стороны суверенны; их дело - взвешивать свои интересы и быть бдительными в их охране". Однако с начала ХХ века снова стала проявляться противоположная тенденция. Основы учения об убыточности переместились от пороков воли в область объективных понятий основания обязательства и публичного порядка. 47
Современный подход
Так или иначе, в современном французском праве возобладал подход, согласно которому убыточность (денежный убыток, который понесет сторона, исполнив обязательство) не является в общем смысле пороком соглашения. Она представляет собой специальное основание недействительности, присущее определенным видам договоров, поскольку согласно статье 1118 ФГК убыточность не делает порочным соглашение за исключением некоторых договоров или сделок некоторых лиц. Простой факт невыгодности контракта не позволяет, в принципе, стороне от него освободится. Она заключила невыгодную сделку, в то время как ее контрагент - выгодную: здесь нет приемлемого основания, чтобы добиваться недействительности контракта.48
Убыточность выступает в этом качестве лишь в нескольких исключительных случаях, когда закон считает, что определенный интерес подлежит особой защите, например: а) договоры, заключенные лицами с ограниченной дееспособностью (статьи 1313, 491-2, 510-3 ФГК); б) продажа недвижимости при которой продавец терпит убыток в размере более чем 7/12 от действительной (рыночной цены) (статья 1674 ФГК); в) раздел наследства (статья 887 ФГК). Кроме того, в "преторской манере" судебная практика в некоторых случаях допустила расширение этого перечня. Например, суды согласились с возможностью снижения вознаграждения поверенных.49
В литературе указывается, что законодательство о защите потребителей и судебная практика по потребительским спорам характеризуют жесткое (злоупотребляющее) условие как приводящее к значительному неравенству между правами и обязанностями сторон договора. Например, Кассационный Суд постановил, что в случаях, когда продавец определяет цену на дату доставки, имеет место "незаконная (неосновательная) выгода" (покупателю было предоставлено право расторгнуть договор или потребовать возмещения убытков).50
Однако такой подход (оценка действительности договора по его последствиям) критикуется и расценивается как возвращение к старым идеям Фомы Аквинского о справедливой цене. При этом указывается, что закон не связывает оценку несправедливых (злоупотребляющих) условий с адекватностью цены, или возмещением за проданную вещь, или оказанную услугу. В таких случаях речь идет о злоупотреблении доминирующим положением.51
Существует два подхода к обоснованию права требовать уничтожения договора в силу убыточности.
Согласно первому - основание является субъективным. В данном случае имеет место порок согласия: потерпевший вправе требовать признания договора недействительным, опираясь либо на допущенное им заблуждение в стоимости вещи, либо на принуждение его другой стороной к вступлению в договор.52
Второй подход, более современный и сближающий правило об убыточности с учением о предмете и основании обязательства, исходит из объективного критерия: обязанность, подлежащая исполнению стороной, потерпевшей от убыточности договора, лишена основания53, а договор, при помощи которого одна сторона "эксплуатирует" другую, противен публичному порядку.54
Убыточность при продаже недвижимости
Последний подход нашел воплощение в судебной практике применительно к наиболее яркому случаю уничтожения договора по убыточности - случаю продажи недвижимости, где ущерб продавца составил более семи двенадцатых действительной цены (статья 1674 ФГК).
В принципе незначительность цены не влияет на действительность продажи. Убыток продавца принимается в соображение законом только в случае продажи недвижимости, и тогда продавцу предоставляется иск об уничтожении продажи, если убыточность ее превышает 7/12 действительной стоимости предмета.55 В таком случае убыточность приводит не к недействительности в узком смысле слова, а к расторжению (rescision), которое, однако, имеет последствия сходные с отечественной оспоримостью (договор прекращается с обратной силой).56
Указывается, что эта статья не связывает иск о расторжении такого договора (action en rescision) с иным условием, чем материальная или денежная убыточность, которая устанавливается исходя из стоимости проданной недвижимости; при этом не требуется доказательства психического принуждения или обмана.57
Однако если продавец, желая одарить приобретателя, передал ему право собственности за относительно скромную цену, суд может отклонить иск наследников продавца о расторжении в силу убыточности.58 Нужно отметить, что практика не пошла по пути расширительного толкования статьи 1674 ФГК. Например, было указано, что движимая природа долей в "обществе по управлению недвижимостью" делает неприемлемым иск о расторжении на основании убыточности.59
Продавец (но не покупатель) может требовать расторжения в течение двух лет с момента заключения договора. Удовлетворение иска позволяет продавцу, вернув полученную цену, забрать вещь. Причем вещь может быть им получена, даже если она находится во владении третьего лица (статья 1681 ФГК).
С другой стороны, покупатель или такое третье лицо (которое имеет еще и гарантию против своего продавца) может оставить недвижимость у себя, доплатив до справедливой цены за вычетом одной десятой от общей цены (статья 1681 ФГК). Эта одна десятая от действительной цены представляет собой "законный барыш" покупателя; "законодатель не хотел его лишить всякой выгоды, которую он надеялся получить от договора".60
Интересен также механизм определения справедливой цены. Она устанавливается тремя экспертами, которых назначают стороны, а при отсутствии соглашения сторон - суд (статьи 1678-1680 ФГК).
Таким образом, можно заключить, что во французском праве:
1) оспаривание сделок по убыточности имеет исключительный характер;
2) при этом в самой яркой ситуации - уничтожении продажи недвижимости - принято говорить не о субъективном основании для оспаривания сделки, а об объективных причинах;
3) для этого случая закон содержит развернутое регулирование порядка определения действительной стоимости имущества;
4) стороне, получившей чрезмерную выгоду, предоставляется право компенсировать невыгодность договора для контрагента и тем самым сохранить сделку. При этом закон предусматривает, что возмещается не вся разница между действительной ценой и ценой договора, что учитывает интересы покупателя.
1 Исторический обзор подготовлен при содействии А.И. Савельева
2 Radin M. Fundamental Concepts of the Roman Law // 13, California Law Review. 1925. P.128; Zimmermann R. Roman Law of Obligations. P. 259
3 Watson A. The Spirit of Roman Law. P. 177.
4 Yildirim A.C. Subjective Reasons of Gross Disparity and the Presumption of Professional Competence: A Contradiction in the Lex Mercatoria?// 15 Murdoch University eLaw Journal. 2008/1. P.96-97
5 Цвайгерт К., Кётц Х. Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права. Т. 2. М. 2000. С. 13; Zimmermann R. The Law of Obligations: Roman Foundations of the Civilian Tradition 1996. P. 261
6 Rothbard M.N. An Austrian Perspective on the History of Economic Thought. Volume I. Economic Thought Before Adam Smith. 2006. P.34
7 Rothbard M.N. An Austrian Perspective on the History of Economic Thought. Volume I. Economic Thought Before Adam Smith. 2006. P.38
8 Atiyah P. S. The Rise and Fall of the Freedom of Contract. Oxford, 1979. P. 62.
9 Rudolf Huebner. History of Germanic Private Law. Boston. 1918. P. 560.
10 Gordley J. Equality in Exchange.// 69 California Law Review. 1981. P.1593; Murthy J.B. Equality in Exchange.// 47 American Journal of Jurisprudence. 2002. P.114; Негиши Т. История экономической теории. М., 1995. С.19; Стецюра Т.Д. Хозяйственная этика Фомы Аквинского. М., 2010. С.225 11 Murthy J.B. Equality in Exchange.// 47 American Journal of Jurisprudence. 2002. P.114
12 Стецюра Т.Д. Хозяйственная этика Фомы Аквинского. М., 2010. С.220
13 Rothbard M.N. An Austrian Perspective on the History of Economic Thought. Volume I. Economic Thought Before Adam Smith. 2006. P.48
14 Murthy J.B. Equality in Exchange.// 47 American Journal of Jurisprudence. 2002. P.115
15 Rothbard M.N. An Austrian Perspective on the History of Economic Thought. Volume I. Economic Thought Before Adam Smith. 2006. P.59
16 Harold Havighurst. Limitations Upon Freedom of Contract // Arizona State Law Journal. 1979. P. 170.
17 Squillante A. The Doctrine of Just Price // 74 Commercial Law Journal. 1969. P. 333.
18 Squillante A. The Doctrine of Just Price // 74 Commercial Law Journal. 1969. P. 335.
19 Rothbard M.N. An Austrian Perspective on the History of Economic Thought. Volume I. Economic Thought Before Adam Smith. 2006. P.39
20 Rothbard M.N. An Austrian Perspective on the History of Economic Thought. Volume I. Economic Thought Before Adam Smith. 2006. P.52-53
21 Murthy J.B. Equality in Exchange.// 47 American Journal of Jurisprudence. 2002. P.117
22 Подробнее о спорах внутри комиссии по разработке Кодекса, роле Наполеона в закреплении института Lesion, критике этой новеллы французскими цивилистами 19 века см.: Gordley J., Mehren A., von. An Introduction to the Comparative Study of Private Law: Readings. Cases, Materials. Cambridge. 2006. P. 464; Mehren A., von. The French Doctrine of Lésion in the Sale of Immovable Property // 49 Tulane Law Review. 1974. P.326; Gordley J. Equality in Exchange.// 69 California Law Review. 1981. P.1594 23 Kötz H., Flessner A. European Contract Law. Volume I. 2002. P.131
24 Gordley James, Arthur Von Mehren. An Introduction to the Comparative Study of Private Law: Readings. Cases. Materials. Cambridge. 2006. P.465.
25 Motive zu dem Entwurfe eines Bürglichen Gesetzbuches für das Deutsche Reich. Bd. I. Berlin/Leipzig. 1888., S. 321.
26 Цвайгерт К. Кётц Х. Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права. Т. 2. М. 2000. С. 14.
27 Arruṅada B., Andonova V. Common Law and Civil Law As Pro-Market Adaptations.// 26 Washington University Journal of Law and Policy. 2008. P.106 28 R. Zimmerman. The Law of Obligations. Roman Foundations of the Civilian Tradition. Oxford. 1996. C. 268
29 Цит. по: Gordley J. Equality in Exchange.// 69 California Law Review. 1981. P.1593
30 R. Zimmerman. The Law of Obligations. Roman Foundations of the Civilian Tradition. Oxford. 1996. C. 269
31 Zimmerman R. The Law of Obligations. Roman Foundations of the Civilian Tradition. Oxford. 1996. C. 269
32 Ранее доктрина Laesio enormis к контрактам между коммерсантами не применялась в силу Австрийского торгового уложения (§351а). Отказ от этого исключения произошел при принятии Австрийского коммерческого кодекса 2007 года (§951). Теперь согласно данному параграфу Коммерческого кодекса коммерсанты теряют право ссылаться на доктрину Laesio enormis, только если прямо оговорили отказ от права оспаривания договора на этом основании в договоре.
33 См.: Kramer E.A., Probst T. Defects in the Contracting Process./ International Encyclopedia of Comparative Law. Volume VII. Contracts in General. Chapter 11. 2001. P.183 34 Palandt, 65. Aufl / Heinrichs zu § 138, Rn. 66.
35 Ibid.
36 Larenz/Wolff Allgemeiner Teil des Bürgerlichen Rechts, 9. Aufl., S. 748, Rn. 56.
37 Palandt/Heinrichs, aaO. Rn. 67.
38 Ibid.
39 Larenz/Wolff, aaO. S. 748 Rn. 57.
40 Palandt/Heinrichs, aaO. Rn. 67.
41 Ibid. Rn. 68.
42 Ibid.
43 Palandt/Heinrichs, aaO. Rn. 70.
44 Larenz/Wolff, aaO. S. 749 Rn. 60, 61.
45 Palandt/Heinrichs, aaO. Rn. 74.
46 См., например: Müssig P. Wirtschaftsprivatrecht: Rechtliche Grundlagen wirtschaftlichen Handelns, 13. Aufl., S. 159.
47 См.: Жюллио де ла Морандьер Л. Гражданское право Франции. Том 2. М., 1961 С. 246.
48 Malaurie Ph., Aynès L, Stoffel-Munck Ph. Les obligations. 3-éme éd. Paris, Defrénois, 2007. P. 269-270.
49 Ibid.
50 Ibid.
51 Ibid.
52 Жюллио де ла Морандьер Л. Указ. соч. С. 246. Есть основание полагать, что именно этот подход разделялся создателями ФГК. См.: Пляниоль М. Курс французского гражданского права. Часть первая. Теория обязательств. Петроков, 1911. С. 597.
53 Здесь, мы, видимо, неизбежно сталкиваемся с проблемой границы между определением основания обязательства (кауза, причина, встречность) и оценкой эквивалентности. О проблеме каузы см., например: Capitant H. De la cause des obligation. Paris, 1927; Markesinis B.S. Cause and consideration: a study in parallel // Cambrige Law Journal, 37 (I), April 1978, P. 53-75. Пляниоль М. Указ. соч..
54 Жюллио де ла Морандьер Л. Указ. соч. С. 246.
55 Пляниоль М. Указ. соч. С. 517. Традиционно из этого правила делаются исключения для "рисковых" продаж, сходных по цели с российскими договорами пожизненного содержания с иждивением и пожизненной рентой (продавцу предоставляется право на проданную вещь, в связи с чем цена ниже). См.: Code Civil. 107-e éd.. Paris: Dalloz, 2010. P. 1940 (art. 1674).
56 Там же. С. 601.
57 Code Civil. 107-e éd.. Paris: Dalloz, 2010. P. 1940 (art. 1674).
58 Ibid. По всей видимости, в данном случае на такую сделку смотрят как на содержащую элемент дарения, а значит имеющую особое основание (causa donandi). И не смотря на то, что в общем смысле основание обязательства считается объективным (встречность), здесь имеет значение именно субъективный элемент (мотив) - желание одарить.
59 Ibid. P. 1940-1941.
60 Пляниоль М. Указ. соч. С. 601.
---------------
------------------------------------------------------------
---------------
------------------------------------------------------------
24
Документ
Категория
Типовые договоры
Просмотров
47
Размер файла
223 Кб
Теги
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа