close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Основной темой для наших научных изысканий...

код для вставкиСкачать
ПРИМЕРНЫЙ ОБРАЗЕЦ ЭССЕ ПО КУРСУ 1
Основной темой для наших научных изысканий была благотворительность в России, на мой взгляд, было бы интересней сузить тему до какого-то определенного аспекта или масштаба для более детального ее рассмотрения. Поскольку в данный момент я проживаю в СЗ административном округе и регулярно посещаю несколько православных храмов и занимаюсь благотворительной деятельностью в отношении одного из них, мне стало интересно описать вариант конкретного социологического исследования на данную тему.
ЭФФЕКТИВНОСТЬ ПРАВОСЛАВНОГО МЕЦЕНАТСТВА И БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ В ОТНОШЕНИИ ПРАВОСЛАВНЫХ ХРАМОВ И ИХ ПРИХОДОВ СЗАО Г. МОСКВЫ.
"На Руси всегда были крепкими начала благотворительности и милосердия. По вере живущий православный человек неизменно отличался внутренней расположенностью к богоугодным свершениям, жертвуя десятую часть от своих трудов Богу. Церковь и богадельни, дома призрения и сиротские приюты в большинстве своём содержались на трудовую копейку". Участие в благотворительной деятельности всегда считалось в России почетным делом. История отечественного меценатства насчитывает уже два столетия. Православная благотворительность сегодня - один из аспектов благотворительности в России. Эффективность православной благотворительности - это критерий оценки системы безвозмездной помощи, позволяющей укреплять православные приходы, строить новые храмы, ремонтировать и реставрировать старые, помогать социально неблагополучным лицам. Многие столовые для бедных, бесплатные курсы и секции, ночлежки, приюты, воскресные школы, социальные магазины и многие другие социальные благотворительные объекты существуют за счет безвозмездной помощи не только местных властей, но в большей степени частных меценатов, организаций, фондов.
Актуальность данного исследования обусловлена огромной социальной значимостью благотворительности. Проведение подобного исследования позволит узнать уровень эффективности благотворительности, что является немаловажным для привлечения новых помощников. Для многих людей осознание того факта, что их благотворительность приносит определенные результаты и дает действительную помощь - главный стимул к непосредственной деятельности. А для тех, кто уже участвует в благотворительных акциях - это дополнительное подтверждение того, что они занимаются социально полезной деятельностью. Объекты изучения - частные лица и организации, занимающиеся благотворительностью в отношении православных храмов на территории СЗАО г. Москвы и их приходов, а также лица и организации, получающие эту помощь.
Предмет изучения - оценка эффективности благотворительной деятельности в отношении православных храмов и социально неблагополучных семей и лиц, находящихся под опекой православных храмов на территории СЗАО г. Москвы.
Цель исследования - определить эффективность православной благотворительности в заданном масштабе.
Эффективность благотворительности, это одна из возможных характеристик качества системы православной благотворительности в России, в частности, социальной и социально-экономической, а именно ее характеристика с точки зрения соотношения затрат и результатов функционирования системы.
Задачи:
* Создать список организаций и фондов, занимающихся православной благотворительностью, т.е. оказанием безвозмездной помощи на религиозной основе православным приходам и храмам.
* Оценить объемы предоставляемой помощи и ее качество (затраты).
* Описать социальную и экономическую значимость благотворительной помощи для прихода (результат).
Основные понятия
Благотворительность - оказание безвозмездной (или на льготных условиях) помощи тем, кто в этом нуждается. Может быть как в коллективных формах (фонды, организации), так и в виде индивидуального меценатства. Следует отметить, что основной чертой благотворительности и меценатства является свободный и непринужденный выбор формы, времени и места, а также содержания помощи.
Благотворительная деятельность в России регулируется Федеральным законом № 135 от 11 августа 1995 г. "О благотворительной деятельности и благотворительных организациях". Кроме названного закона благотворительная деятельность регулируется соответствующими положениями Конституции (ст. 39) и Гражданского кодекса.
По формам выражения благотворительная деятельность разделяется на: передачу имущества, в том числе денег, бескорыстное выполнение работ, оказание услуг (в том числе деятельность про боно), а так же иная поддержка Самыми распространенными видами благотворительности являются: * гуманитарная помощь (предоставление продовольствия, одежды, лекарств и прочих материальных объектов, способствующих улучшению положения бедствующего);
* социальная помощь (работа с незащищенными слоями населения, детьми, престарелыми и инвалидами);
* помощь про боно (оказание услуг в профессиональной деятельности благотворительным, общественным и иным некоммерческим организациям, а также частным лицам, которые не могут подобную помощь оплатить). Благотворительная организация
Благотворительной организацией является неправительственная (негосударственная и немуниципальная) некоммерческая организация, созданная для реализации благотворительных целей путем осуществления благотворительной деятельности в интересах общества в целом или отдельных категорий лиц. Благотворительные организации создаются в формах общественных организаций (объединений), фондов, учреждений и в иных формах, предусмотренных федеральными законами для благотворительных организаций. Благотворительная организация может создаваться в форме учреждения, если ее учредителем является благотворительная организация.
Благотворительный фонд
Фонд, ведущий благотворительную деятельность. Фонды ведут различные социально ориентированные программы или занимаются распределением грантов. Деятельность фонда определяется в его уставных документах. Фонды могут изыскивать средства на свою деятельность двумя способами: Фонд находит некоего спонсора или учреждается меценатом (это может быть как государство, компания, так и отдельный человек); Фонд может сам пытаться зарабатывать средства на ведение уставной деятельности. Для ведения этого вида деятельности необходимо получить свидетельство о регистрации.
Приход - низшая церковно-административная единица, содержащая храм и общину верующих с клиром. Приход - это прежде всего люди объединенные на основе православной церкви, с установленными социальными отношениями.
Методологические основания На мой взгляд, для подобного исследования могла бы быть выбрана как качественная, так и количественная стратегия. Оценка эффективности деятельности предприятий и организаций как коммерческих, так и некоммерческих - часто рассматриваемая тема в экономике. Использование только количественного подхода не даст "достаточной глубины". Тут мы имеем дело со сложной социально-экономической системой благотворительности, и рассматривать и спрашивать "в лоб" тут не совсем корректно. Мы рискуем не получить истинной информации затронув сенситивные для объектов темы. В данном случае можно воспользоваться тактикой кейс стади, при условии того, что она позволит сочетать как качественные, так и количественные методы. Кейс стади зародился как социологическая методика в Чикагской социологической школе в 20 -30 гг. ХХ века. Кейс стади, в силу своей гибкости и мягкости присущей всем качественным методам, позволяет описывать ранее не изученные и комплексные социальные феномены, такие как православная благотворительность. Особенности изучаемого феномена влияют на выбор стратегии исследования и его ход. Киблицкая М.В. и Масалков И.К. в своей работе "Методология и дизайн исследования в стиле кейс стади" дают нам несколько примеров того как можно оценить эффективность организации или системы с помощью кейс стади.
Методические основания исследования
В нашем случае кейс стади должно включать в качестве основных методов сбора информации наблюдение, интервью как формализованное, так и неформализованное экспертное интервью, анализ текстов, документов и иконографической информации.
Интервью могут фиксироваться письменно или записаны на диктофон. В качестве экспертов в исследовании могут принять участие представители организаций, фондов, общественных движений, отдельные меценаты, священники, социальные работники, участвующие в благотворительных программах, прихожане, получающие помощь. Для достижения цели исследования, в первую очередь необходимо сопоставление и анализ информации о затратах и результатах благотворительной деятельности.
Инструментарий
Инструментарий исследования может меняться в процессе исследования. В качестве основы для анализа данных может быть разработана анкета для определенных членов благотворительных отношений (например, для непосредственных адресантов помощи - малоимущих семей прихожан храма, священников), карточка наблюдателя, гайд для проведения неформализованного интервью, табели для внесения информации из текстовых финансовых документов. Проведение подобного исследования позволит оценить эффективность благотворительности в одном из округов г. Москвы. Результаты исследования могут быть востребованы как самими объектами исследования, так и местной администрацией, местными СМИ, различными организациями, занимающимися или желающими заняться благотворительной деятельностью. Увеличение престижности благотворительной деятельности должно вести к непосредственному улучшению ее качества, и тем самым к улучшению положения нуждающихся. Огласка практической полезности благотворительности может привести к увеличению числа желающих заняться благотворительностью для таких лиц должна существовать система информации о том кому, где, когда и как можно помочь. Подобную систему информации можно эффективно поддерживать и создавать только на основе реальных, отражающих действительность данных, полученных путем практических исследований.
ПРИМЕРНЫЙ ОБРАЗЕЦ ЭССЕ ПО КУРСУ 2
Рецензия на работу: Беспредельная социология. Сборник эссе к 60-летию Виктора Воронкова. ЦНСИ: Unplugged / Под ред. О. Паченкова, М. Соколова, Е. Чикадзе. - СПб: ЦНСИ, 2005. - 166 с., илл.
Мне кажется, жанр рецензии выдвигает к своему автору два основных требования: во-первых, достаточно отчетливого наличия ряда структурных компонентов - краткого описания рецензируемого издания, перечисления его несомненных достоинств и не менее очевидных упущений; во-вторых, некоего соответствия стилистики и тональности двух текстов - рецензии и ее "первоосновы". Иными словами, фривольные интонации покажутся неуместными в рецензии на солидное академическое издание, а чрезмерно сложный понятийный аппарат и концептуальные выкладки - в представлении подобного "Беспредельной социологии" сборника зарисовок. В последнем случае речь идет, скорее, о личных впечатлениях отягощенного собственным профессиональным и личным опытом читателя.
Итак, перед нами сборник эссе, который состоит из описания своего "рождения из духа удовольствия" (аналога введения), трех тематических разделов и подборки фотографий, "дух удовольствия" наглядно иллюстрирующей. Первый раздел "Бес в ребро" (подразумевается "ребро" конкретно Виктора Воронкова) состоит из двух статей и постскриптума-комментария к одной из них. Эссе Е. Здравомысловой "Гегемонная маскулинность" представляет собой транскрипт биографического интервью с юбиляром "в орнаменте" комментариев его жены, позволяющих увидеть в рассказчике одного из лучших представителей "цивилизованного" патриархально-патерналистского отношения к женщине, детям и сотрудникам. В эссе "Homo collector, или возникновение ЦНСИ из страсти к собирательству" И. Освальд связывает факт создания Центра независимых социологических исследований (ЦНСИ) и его нынешнее обрастание филиалами со страстной увлеченностью В. Воронкова коллекционированием - занятием для психического здоровья юбиляра, неудержимо стремящегося к совершенству, безобидным, и в целом крайне результативным. История ЦНСИ рассматривается не столько в своем "материальном" и институциональном аспектах, сколько как коллекционирование знаний, идей, книг и людей. Критериями создания коллекции под названием ЦНСИ стали независимость, научно-исследовательская деятельность, качественный подход. Постскриптум О. Паченкова к очерку И. Освальд подтверждает факт рождения ЦНСИ из проекта коллекции одного человека, который, несмотря на категоричное отрицание методов классификации и традиционных властных отношений, не смог избежать ни того, ни другого во взаимоотношениях с "предметами собирания" (сотрудниками) просто потому, что таковые неизбежны. Второй раздел сборника - "Низменная социология" - уже в самом названии содержит указание на дистанцирование от "высокой" социологической теории и включает в себя несколько социологических зарисовок на темы, далекие от традиционного социологического дискурса. В эссе О. Паченкова "Нужда большая и малая: отправление "естественных потребностей" как объект социологического анализа" представлены результаты аналитической "игры" с совокупностью обозначенных выше практик в антропологической, социокультурной и этнометодологической перспективах. Автор использует аналитическую схему, предложенную П. Бурдье в изучении фотографии: способы удовлетворения "естественных потребностей" рассматриваются как социальный факт, который маркирует групповую идентичность и границы внутри стратификационной картины общества. Выбор объекта анализа явственно демонстрирует "беспредельность" социологии, которая буквально "выпрыгивает" из своего дисциплинарного дискурса и покушается на предмет изучения дискурса медицинского или анатомического. Безусловно, подобный выбор детерминирован теоретико-методологическими предпочтениями и исследовательским опытом социолога, однако сама проблематичность работы с нетипичным для заданного дисциплинарного дискурса объектом не нова. Скажем, раньше под вопрос ставилась легитимность изучения "высоких", привилегированных социальных кругов и практик [5], сегодня и всегда сомнения вызывают "низменные" объекты анализа: ключевая причина их табуированности состоит в нарушении правила молчания о чем-то недоступном для большинства в первом случае, и о том, что смущает - во втором. Многие наблюдения автора бесспорны и очевидны (феномен "престижного потребления", конкурентная борьба за потребителя с помощью рекламы), но некоторые выглядят надуманными (вмешательство государства, создание "воображаемых сообществ", гендерное измерение) - невольно кажется, что в рассматриваемой сфере все как-то проще устроено и не требует столь "глубокого" анализа. Последний смущает не меньше, чем открытое обсуждение в обществе приватной практики отправления "естественных потребностей". Кроме того, не только "социолог при пристальном наблюдении", но любой житель российского мегаполиса, который выезжал в сельскую глубинку или за границу, может увидеть, насколько различаются подобные практики. Очерк Е. Чикадзе "Еще немного об отправлении естественных потребностей" совершенно разумно "снижает" планку представленного выше социологического анализа, объясняя, что ряд обозначенных автором социальных маркеров - ни что иное, как сохранившееся наследие советского товарного дефицита. Эссе М. Соколова "Пьянка: исследование социального производства опыта не-идентичности" - одно из наиболее симпатичных в сборнике: во-первых, поскольку тема имеет давнюю историю изучения, автор здорово разводит предмет собственного социологического ("социально-патологический" подход) и социально-антропологического (культурная обусловленность традиций пития) изучения пьянства. Во-вторых, автор совершенно верно отмечает социальную функцию алкоголя, влияние которой испытывает на себе большинство российских семей: у каждого человека есть целый круг знакомых людей, с которыми "нельзя не выпить", что М. Соколов квалифицирует как "стратегическое использование спиртного для сужения нейтральных полос вежливого отстранения, отделяющих одно Я от другого" (с. 87). Даже эффект "следующего утра" (воспоминания о вечернем дебоширстве и осознание нанесенного своему социальному "лицу" урона) оценивается автором весьма позитивно в контексте драматургического подхода И. Гофмана: пьянка - приключение, которое порождает опыт не-идентичности, когда, скажем, на выпускных вечерах, ребята, напившись, стремятся нанести максимальный ущерб собственной репутации, расставаясь с прежней системой социального взаимодействия. В эссе Е. Богдановой и О. Ткач "Критические заметки о "критических днях": попытка анализа современного российского дискурса" представлен интересный антропологический очерк различных культурных и символических интерпретаций "критических дней". Используя в качестве "аналитической рамки" концепцию Г. Блумера об этапах конструирования социальной проблемы, авторы перечисляют целый ряд причин превращения данной некогда скрытой и сугубо приватной темы в предмет широкого обсуждения (трансформация интимности и дискурса о сексуальности в современном обществе, кризис советских гендерных моделей и т.д.), но подчеркивают роль рынка и рекламы в том, что ранее лишь иносказательно упоминаемая тема стала ежедневной потребительской рутиной с налетом западного гедонистического дискурса о теле. Работа О. Бредниковой "Социологические прогулки по кладбищу" более всех предыдущих "привычен", поскольку составляющие его тематические линии (радость, что прогуливающийся, в отличие от усопших, еще жив; воспроизведение норм и стратификации социальной жизни на кладбище) нередко появляются в журналистских очерках (что-то подобное не так давно появлялось на страницах еженедельника "Аргументы и факты"). "Беспредельность" здесь проявляется в расширении понятия социального взаимодействия и на "социальные отношения" с мертвыми (похороны, ритуальные услуги, посещение кладбищ и т.д.): кладбища благоустраиваются, в первую очередь, для живых, которые приходят сюда для общения с мертвыми; все похоронные ритуалы, по сути, - техники "вынесения мертвого за скобки обыденной жизни". Структурирование кладбищенского пространства обычно отражает локальные социальные отношения: сельское кладбище коммунально, открыто и прозрачно; кладбище провинциального города более категорично в маркировании индивидуальных пространств; в современных мегаполисах дефицит пространства определяет отсутствие огораживания, унылость и однообразность захоронений, однако здесь происходит жесткая дифференциация на престижные - непрестижные кладбища, участки и т.д. Кладбища действительно несут в себе значимую социальную информацию, но памятники, как утверждает автор, не могут визуализировать идентичность человека: они создаются после его смерти и отражают его идентификацию другими людьми, а также ряд социальных условностей. Среди других важных аспектов "социально-кладбищенской" тематики автор верно подмечает делегирование родителями ответственности взрослым детям, когда умирают родные старших поколений; превращение ухода за могилой в борьбу за воспроизводство идентичности родства, близости; коммерционализацию похорон, что позволяет индустрии ритуальных услуг влиять на определения и представления о смерти. В третий раздел сборника вошли зарисовки "О личном", которые отражают современную тенденцию отхода социологии от традиционного формата "стандартной научной статьи" в пользу новых жанров научного "письма", связывающих академическую работу с личным опытом, - так называемых "альтернативных вариантов научной репрезентации" [7, с. 414-417; 8, с. 30]: "нарративной поэмы" ("Ожидания" З. Кутафьевой, "Корпоративная этика и дух еды: заметки по социологии потребления" Н. Золотовой), личных эссе ("Хождение в коммунальную страну" Д. и М. Белоусовых, "Их быт", или то, о чем вы не задумываетесь" Н. Киселевой), автоэтнографий, многослойных повествований и т.д. Безусловно, некоторое недоумение вызывает статья Т. Сафоновой "О социогенезе кошачьей личности", поскольку социогенез - прерогатива исключительно человеческая, иначе сегодня, вероятно, существовало бы два типа обществ - человеческое и кошачье. Соответственно, не может идти речи о "личности животных" (с. 133), тем более - о необходимости "пересмотра концепций социальности и роли языка". Несмотря на то, что человек привык для собственного эвристического удобства антропоморфировать все вокруг, это совершенно не означает "наличия" личности у кошек. Приводимые автором аргументы имеют под собой простые естественнонаучные объяснения: освоение пространства бродячими кошками - элемент адаптации к ареалу обитания; постоянство иерархических отношений - способ выживания; наличие врожденного темперамента у кошек, в отличие от людей, не приводит к формированию характера; как бы этого ни хотелось автору, но "система целей" у кошек имеет инстинктивную природу, другой вопрос, что многие животные характеристики кошек в силу их крайнего одомашнивания просто теряются. Если заменить многие слова в тексте автора на их более традиционные аналоги, например, социализацию - на адаптацию, черты личности - на темперамент и т.п., то все становится на свои места. Хочется надеяться, что автор свой текст писал несерьезно, иначе содержание эссе не сможет оправдать даже очевидная безмерная любовь к кошкам (которая, кстати, по утверждению психологов, часто свидетельствует о нелюбви к людям). Кроме того, далеко не все люди, как считает автор, "обожают, боготворят и восторгаются кошками" - большинство сельских жителей их просто не замечают, а многие горожане, причем не только аллергики, их просто на дух не переносят. В этом смысле социология не была "глупа, когда игнорировала кошек" (с. 141) - просто у нее предмет изучения немного другой. Таким образом, в центре внимания всех очерков - повседневность, которая представлена в двух аспектах: во-первых, авторы анализируют те грани социальной реальности, в которой существуют все жители Санкт-Петербурга; во-вторых, часть эссе посвящена описанию локальной повседневности одного отдельно взятого научного предприятия, юбилею создателя и бессменного руководителя которого и посвящена рецензируемая книга. Сам факт ее появления весьма примечателен уже потому, что приятно осознавать наличие в социологии таких людей, к коим и относится Виктор Воронков, которые лично и через инициированную и поддерживаемую ими корпоративную культуру способны стимулировать такой творческий исследовательский "беспредел". Поскольку, по признаю авторов, ЦНСИ - это созданное В. Воронковым сообщество "своих", то характеристики руководителя можно легко эксплицировать на весь коллектив: жизненное и профессиональное кредо - "остраннение" обыденного и заинтересованное его изучение "в каждую свободную от финансовых вопросов минуту и в не свободную тоже" (с.6); любимый метод - провокация ("гарфинкелинг"); любимое занятие - социологическое "просвещение", т.е. развитие в себе и окружающих социологического "видения" и "воображения", культивация эмоционального и интеллектуального отклика. По признанию создателей сборника, основополагающим для него стал принцип удовольствия, причем удовольствия взаимного - и авторов, и читателей, однако проблематичность книги состоит именно в том, что проговаривание ряда поднятых в ней тем - удовольствие для многих читателей, мягко говоря, сомнительное просто потому, что они смущают. В аннотации авторы честно предупреждают, что как тексты, так и сама идея сборника представляют собой "откровенную провокацию с элементами интеллектуального хулиганства", но одновременно рекомендуют ее всем "заинтересованным лицам без возрастных ограничений". Следующая рекомендация создателей сборника отражает ту его особенность, которая отражена в большинстве текстов, - двойственность и парадоксальность: с одной стороны, авторы предупреждают, что своей работой ни на что не претендуют, а удовлетворяют личную гедонистическую потребность в подобном творчестве; с другой стороны, заявляют, что их труд противопоказан "людям без чувства юмора ... нелюбопытным, скучным, занудным и неинтересным", т.е. себя они к таковым не причисляют. В итоге получается занимательное сочетание простоты и пафосности, которое дополняют юмористически-самоуничижительные характеристики - "с позволения сказать, автор", "самозваный со-автор", "прочие графоманы", "на наш предвзятый взгляд", "статья как злонамеренная попытка", "коварный замысел придать одиозному содержанию налет академической респектабельности". В чем еще проявляется подобная амбивалентность сборника: хотя авторы старательно открещиваются от традиционного строгого научного академизма, в их очерках он настойчиво заявляет о себе. В книге отчетливо сосуществуют два плана повествования: серьезные концептуальные построения и ссылки на институционализированные научные теории даны в контексте описания реальных повседневных жизненных практик, обоснованность эмпирического исследования которых еще не признано, по крайней мере, в российском социологическом дискурсе. К "любимцам" сотрудников ЦНСИ явно относятся психоанализ в целом и Фрейд в частности, а также этнометодология Г. Гарфинкеля. Многие эссе характеризует склонность к "медицинской аналогии": нацеленность на решение конкретной исследовательской задачи обозначается как стремление "установить диагноз"; радикальная смена идентичности узников тотальных институтов - как "моральная хирургия". Двойственное впечатление от книги складывается и потому, что в общем и целом с построениями авторов соглашаешься, но отдельные моменты вызывают резкое неприятие. Действительно, "стремление к интеллектуальным удовольствиям (хочется изучать то, что интересно изучать, и смотреть на вещи под тем углом зрения, под которым на них приятно смотреть) часто наталкивается на требования суровой академической реальности", однако это совершенно не означает превращения очередного исследования в "процесс столь же волнующий и творческий, как штопка носков" (с. 5). Ни одно исследование, если оно социологическое, не может стать настолько рутинным, чтобы наскучить. Кроме того, самое интересное социологическое исследование - то, где удается получить удовольствие (в описанном авторами сборника смысле), одновременно выполнив все требования суровой академической реальности, т.е. попытка создать "качественно-количественный интерфейс" вызывает просто-таки нездоровый научный азарт (если апеллировать к тому же Фрейду). Некоторые авторские формулировки абсолютно не воспринимаются ("габитус кошачьих", "социология кошачьей личности", "социология дефекации"); другие - абсолютно нравятся: "приятнее писать для себя и замечать, что другим тоже интересно, нежели писать для других и обнаружить, что даже ты сам не получаешь от этого ровным счетом никакого удовольствия" (с. 6) - по этому принципу я советую писать студентам курсовые и дипломные работы; иные требуют уточнения - в четверке тем, которые, по мнению авторов, "выпадают из научного мейнстрима и наносят пощечины общественному вкусу" (с. 9), две (пьянство и покойники) социально-антропологического мейнстрима никогда не покидали. Хотя авторы всячески отнекиваются от аналитического приема классификации, считая его чрезмерно академичным для исследования дисциплинарно-нетипичных областей повседневного опыта, видимо, наличие высшего, академичного по сути и содержанию, образования, слишком сильно дисциплинирует в плане научного "письма", поскольку "классификациями" и типологиями книга буквально пестрит, например, здесь "систематизированы" "уважаемые в ЦНСИ разновидности чувства юмора - ирония, способность смеяться над собой, легкие издевательские намеки, откровенные проверки наличия чувства юмора у собеседника/читателя" (с.11); четко прописана последовательность шагов и подводные камни на пути страждущего квартиросъемщика; социология потребления еды "классифицирована" по видам анализа - топография корпоративного поглощения пищи, "детективное" наблюдение за пищевым структурированием взаимодействия, прагматическая оценка норм пищевой корпоративной этики, патетические рекомендации по внедрению в круг пищевых единомышленников ЦНСИ (с. 153-159). Несмотря на настойчивое подчеркивание свободы от традиционных социологических классификаций действительности, авторы, тем не менее, не избегают определенных клише, например, используя в качестве "стопроцентного критерия интеллигентности" бытовую неустроенность (сразу вспоминается Хоботов из "Покровских ворот"), хотя таковая преследует большую часть российского населения - сам критерий напоминает "социологический миф" [2]. Безусловно, отдельные темы сборника настолько нюансно-индивидуальны, что совершенно не поддаются ни классификации, ни типизации - например, ожидания и воспоминания о них. Здесь проще предлагать определения (ожидание - потеря времени, несбыточное ожидание - суть жизни и т.д.), хотя сводятся они все к очевидному человеческому желанию лучшего или просто хорошего. Тем не менее, как показывает И. Освальд, в исследовательской работе невозможно избежать классификаций уже потому, что сама процедура интервьюирования заставляет социолога использовать устоявшиеся конвенциональные категории, даже если он категорически отрицает традиционные, "герметичные" классификации советской системы. Рассматривая определенные повседневные практики, некоторые авторы проводят, по сути, полноценную структурную и факторную операционализацию понятий (например, внутренние и внешние участники, причины и последствия пьянки (с. 93). Если уж кошки "социализируются", то, очевидно, что научные сотрудники в силу полученного образования и опыта работы от налета отвергаемой академичности избавиться не могут по определению. Следуя логике жанра рецензии, следует выделить несомненные "плюсы" и "минусы" "Беспредельной социологии". Авторы совершенно правы, что "такое", вероятнее всего, не будет опубликовано в приличном научном журнале или сборнике, тем более - вузовском учебнике. Но в этом важное преимущество сборника - его стоит прочитать студентам на старших курсах социологических факультетов, чтобы увидеть, что можно работать иначе, чем это показано в традиционных учебниках по прикладной социологии, что возможен иной тип социолога и иной стиль написания социологических текстов. Кроме того, по сути, в книге на реальных примерах описаны процедуры и результаты использования качественных методов, которые представлены очень просто, в юмористическом ключе, но с указанием своих теоретико-методологических оснований, достоинств и ограничений. Так, например, включенное наблюдение жены юбиляра позволяет увидеть и проинтерпретировать скрытые темы и замалчиваемую часть приватной жизни в его биографическом нарративе, осознать проблему влияния информанта на аналитика и невозможность участвующего наблюдения сразу со всех социальных диспозиций. В статье "Гегемонная маскулинность" представлены ключевые положения биографического метода: получение автобиографии методом биографического интервью; линейная хронология изложения "истории жизни"; представление нарратива читателю в первозданном виде с авторскими вводными комментариями и послесловием; субъективный характер интерпретаций и ситуативный - биографической работы по созданию нарративного "Я"; типизация автобиографии как проявления российского цивилизованного патриархата. Само интервью В. Воронкова демонстрирует особенности биографического дискурса взрослого и зрелого человека: "поколенческая" терминология; акцентирование прелести любого возраста; процессное формирование самооценки; самотипизация (недирективный руководитель, любитель женщин, увлекающаяся натура); самокритичность; безжалостная "нарезка" собственной жизни на периоды. Книга одновременно легко читается и хорошо "структурирует" сознание, потому что в ней на реальных примерах сбора и анализа первичной социологической информации в рамках качественного подхода прописаны его методологические основания: смягчение субъект-объектных отношений с информантами и предоставление им права голоса; отказ от претензий на объективность; социально-конструктивистский и интерпретативно-антропологический взгляд на общество (с.7); не отбрасывание случайностей, а поиск в них типичной регулярности и симптоматичной закономерности (с.17); полифония аналитических подходов (например, "перевод" биографического нарратива в формат теста "двадцати Я" (с.31); отказ от принятой "иерархии легитимных объектов изучения" - антропологизация и оповседневнивание предмета изучения. В качестве "китов" качественной социологии авторы сборника называют: этнографическую наблюдательность, антропологическую чувствительность, социологическое воображение и "ползучий" эмпиризм. Представленные в сборнике тексты отличает метафоричность аналитических построений, которая согласуется с определением социологической работы как непредвзятой, но глубоко "идеологичной" в смысле наличия у исследователя специфического общего взгляда на социальную реальность [6]. Так, И. Освальд рассматривает окружающую действительность через призму коллекционирования, собирательства как социокультурной практики - с помощью этой метафоры она анализирует возникновение и ЦНСИ, и Советского Союза, и "научного коммунизма", и "перестройки". Книга откровенно хороша тем, что в процессе чтения, помимо явных отсылок к социологическим теориям, в памяти постоянно всплывают концепции, о которых в тексте речи не идет: описание отличительных черт начинающего исследователя - "скромный, изнуренный осознанием важности своей научно-практической миссии, прыщавый, застенчивый, краснеющий и глупо хихикающий" - вызывает аналогию с зиммелевскими социальными типами ("молодой ученый"); замечание, что не рефлектирующий по поводу собственной рефлексии социальный исследователь сегодня вызывает в научном сообществе "недоумение, помноженное на подозрение" (с.10), и декларация авторов о "симпатии к рефлексии в отношении рефлексии рефлексирующих" напоминают о понятии "двойной рефлексивности" Т. Шанина, которая здесь трансформируется в "тройную". Таким образом, отмеченные авторами взаимные аллюзии собственных текстов (общие темы - идентичность, коммерционализация социальной жизни, и общие сюжеты - неожиданные социальные пространства и практики) имеют и более широкий диапазон отсылок. Пока другие ученые дискутируют о мультипарадигмальном статусе социологии, сотрудники ЦНСИ, по сути, достаточно безапелляционно заявляют, что дело не в мультипарадигмальности социологического анализа в теоретико-методологическом, концептуальном плане (это уже, в деркгеймовской терминологии, социальный факт, внешний и принудительный по отношению к любому адепту социологической науки) - дело в том, что социология в своем эмпирико-прикладном значении становится наукой беспредельной по широте захвата тематик и объектов исследовательского интереса. Отмечая традиционное понимание мультипарадигмального статуса как одновременно обладающего преимуществами (возможность рассматривать социальную реальность с разных точек зрения) и ограничениями (невозможность создать общую теорию или рационально решить вопрос выбора одной из множества теорий), А. Балог отмечает принципиально неправильную постановку вопроса выбора: сами феномены предопределяют конкретный аналитический подход [1]. Представленный сборник отражает это положение - методы работы, "аналитические рамки" и социологические констатации авторов соответствуют объектам изучения. В словосочетании "беспредельная социология" акцент, безусловно, сделан не на родственном понятии беспредела как неодобряемого "научного" распутства, а на отсутствии ограничений в социологическом изучении повседневности. В книге также явственно прослеживается ироничная оценка современных социологических концепций, апеллирующих к понятиям технического прогресса и его влияния на общество и конкретного человека: как бы ни развивались технические возможности благоустройства человеческой жизни, никуда нам не деться от наших "естественных потребностей" - в этом смысле расхожие утверждения "ничто человеческое мне не чуждо" или "что естественно - то не безобразно" не потеряют своей актуальности в силу обозначения областей опыта, значимых с исследовательской точки зрения. По стилистике и тематике книга поднимает важную для современной социологии проблему разграничения собственно социологических текстов и художественной литературы. Это признают и сами авторы: "жанр "научной статьи" переживает не лучшие времена; в моду входят эссе и еще менее "жесткие" жанры; мягкие методы требуют мягкого письма ... традиционные жанровые рамки становятся тесны". В этом плане эссе Т. Сафоновой "О социогенезе кошачьей личности", вероятно, художественная литература в большей степени, чем, скажем, последняя вышедшая в России книга Х. Мураками "Подземка", которая состоит из отредактированных транскриптов лейтмотивных интервью жертв зариновой атаки в токийском метро в марте 1995 года [4].
Кто-то из моих преподавателей в университете любил говорить, что социология - специфическая специальность: либо к четвертому курсу у тебя сформируется навык "социологического воображения" и ты станешь социологом, либо нет - и тут уж ничего не поделаешь. Утверждая, что социологи никогда не перестанут быть социологами (с. 159), авторы сборника эту линию рассуждений, по сути, продолжают: если уж навык "социологического воображения" выработался, то тут уж от него никуда не денешься - куда ни посмотришь, сразу в голову лезут социологические концепции и социокультурные объяснения любой, даже самой "низменной" повседневной практики. Если же использовать понятие "социологическое настроение" [3], то можно уверенно сказать, что сотрудников ЦНСИ отличает не только высокоразвитое "социологическое воображение", но и иронично-шутливое "социологическое настроение" в отношении предметной области социологического исследования. ЛИТЕРАТУРА
1. Балог А. Социология - мультипарадигмальная наука? // Социс. - 2002. - №7. 2. Батыгин Г.С. Миф о социологии // Новое время. - 1988. - №51. 3. Зборовский Г.Е. Еще раз о реальных проблемах современной социологии // Социс. - 1999. - №6. 4. Мураками Х. Подземка / Пер. с яп. А. Замилова и Ф. Тухмановича. - М.: Изд-во Эксмо, 2006. 5. Пэнсон М., Пэнсон-Шарло М. Отношение к объекту исследования и условия его принятия научным сообществом // Socio-Logos'96. Альманах Российско-французского центра социологических исследований. - 1996. - №3/4.
6. Турен А. Социология без общества // Социс. - 2004. - №7. 7. Richardson L. Writing sociology // Cultural Studies ↔ Critical Methodologies. - 2002. - Vol. 2. - No. 3.
8. Suchan J. Writing, authenticity, and knowledge creation: Why I write and You should too // Journal of Business Communication. - 2004. - Vol. 41. - No. 3. ПРИМЕРНЫЙ ОБРАЗЕЦ ЭССЕ ПО КУРСУ 3
Рецензия на книги: Мыслящая Россия: Интеллектуально-активная группа / Под ред. В. Куренного. М., 2009. 240 с.; Мыслящая Россия: История и теория интеллигенции и интеллектуалов / Под ред. В. Куренного. М., 2009. 368 с. Существует вполне редкая категория книг, которая вызывает эмоциональный отклик уже самим своим названием в силу его не столько дискуссионности, сколько хорошей провокационности, навряд ли искусственно спроектированной: раз в фокусе внимания рецензируемого двухтомника Россия мыслящая, значит, есть и немыслящая и, судя по названию первого сборника, неинтеллектуальная и неактивная (что, впрочем, неплохо, раз уж она немыслящая). Сразу возникает вопрос, кому же данные книги адресованы, - редакционный коллектив пренебрег написанием аннотации, оговаривающей предпочтительный или предполагаемый круг читателей. Но описание проекта, по мотивам и результатам которого увидели свет рецензируемые сборники, и специфики деятельности реализовавшего его некоммерческого фонда совершенно точно предполагают подготовленного и искушенного в широком круге вопросов читателя-интеллектуала, который, видимо, по определению состоит в братстве России мыслящей (и интеллектуально-активной?), хотя вопрос о том, насколько издание в принципе подразумевает аудиторию за пределами обозначенных в первом сборнике институциональных и медийных рамок интеллектуальной среды остается открытым.
Приступая к написанию рецензий на столь насыщенные содержательно, терминологически и оценочно книги, первым делом испытываешь сожаление и досаду, понимая, что не получится полноценно высказаться, потому что столь многообразные во всех смыслах работы не хотят укладываться в рамки рецензии, - это заставляет выбрасывать из нее все субъективно наименее важные моменты, останавливаясь на наиболее полновесно характеризующих двухтомник. Львиная доля рецензии будет отдана меньшему по объему первому сборнику, поскольку второй более академичен и нет смысла подробно пересказывать его содержание, восхваляя или придираясь к историко-теоретическому материалу, созданному экспертными в нем людьми. Кроме того, вряд ли рецензия получится хорошо структурированной - перед нами очень разные книги, которые объединяет только общее предметное поле, где каждый автор рассматривает свой аспект максимально "эгоистично" даже с точки зрения выбора формата статьи. Поэтому попробуем в целях информативности выделить основные содержательные блоки и сквозные рефрены сборников, а в целях оценочности (чего требует жанр рецензии) - обозначить моменты, которые способны вызвать у читателя восторг, тихую радость, разочарование или раздражение (у читателя конкретного, отягощенного социологическим образованием и опытом, - иная дисциплинарная принадлежность и биографический багаж, вероятно, заставят реагировать иначе и на иные моменты).
Итак, первый сборник представляет собой изложение методических и понятийных оснований и аналитических выкладок по результатам эмпирического социологического исследования "Интеллектуально-активная группа: мировоззрение, специфика социальных функций и идеологические дифференциации в контексте постсоветской трансформации". Оно включало в себя проведение двадцати круглых столов, более ста глубинных интервью и анкетирования в тринадцати российских городах в марте-июле 2008 г. для "очерчивания поля социально-дискурсивных напряжений, задающего способы, контексты и границы актуального использования понятия "интеллигенция"". Основными критериями отбора информантов стали институциональная принадлежность "центрам производства знания", причастность медийным, общественным и культурным институциям, т.е. вовлеченность в публичный дискурс по долгу профессиональной занятости или в силу личной заинтересованности (например, в форме ведения Интернет-блога), и фактор достижимости (здесь не очень понятно, идет речь об отказах от участия в интервью или о невозможности рекрутировать информантов в принципе). Структурно сборник состоит из вспомогательного аппарата (предисловие и сведения о фонде, инициировавшем и финансировавшем проект, и авторах), подробной характеристики методики, логики и терминологии социологического исследования и развернутого анализа субъективных (идентификационных и мировоззренческих) и объективных компонентов интеллектуального пространства современного российского общества. Последний блок завершает раздел из двух кейс-стади - почти художественных зарисовок по мотивам наиболее заинтересовавших их авторов сюжетов из жизни нынешней интеллектуально-активной группы, которые не встроились в основной текст книги: материал об уральской интеллигенции - в силу акцента на методике транскрибирования (использовался конверсационный анализ несколько специфичного семинара); второй - по причине попытки типологизировать особую интеллектуально-активную группу - "православную интеллигенцию, занимающуюся социально значимыми вопросами и пытающуюся разрешить их в мирской жизни". Схематично логика сборника такова: существует ряд исторически устойчивых социально не нейтральных терминов - важно понять, насколько в актуальном научно-коммуникативном дискурсе они сохраняют или, наоборот, меняют свою смысловую и оценочную нагруженность в качестве обозначений неких онтологических сущностей (социальных групп) и способов (само)идентификации и солидаризирующей (само)референции. Задача осложняется тем, что рассматриваемые соционимы (интеллигенция и интеллектуалы) - неотъемлемая часть не только научного и публицистического, но и повседневного дискурса: в массовом опросе любой респондент, пусть и с разной степенью затруднений, но назовет базовые характеристики интеллектуала и/или интеллигента (скорее всего, определяя их через друг друга) и таковых среди публичных людей, т.е. "ни понятие "интеллектуалов", ни понятие "интеллигенции" ...научно не плодотворны - они могут служить разве что предварительному уразумению, ибо перешли в обыденную речь". Прекрасно это отражено в художественной литературе: "Беженцы, которые волнами накатывали на Лондон, сначала спасаясь от Гитлера, потом от Сталина, были бедны как церковные крысы или даже нищи, перебивались случайными заработками... - санитарами, разнорабочими, домашней прислугой. Все они заканчивали европейские университеты, к ним в полной мере относилось слово "интеллектуал"... Обыватели отнюдь не считали зазорным для себя признать, что эти пришельцы были более образованны, чем они... В Лондоне было несколько кафе и ресторанов, таких же бедных, как они сами, где можно было удовлетворить ностальгическую потребность посидеть с чашкой кофе и поговорить о политике и литературе... К концу пятидесятых гонимые бурями иммигранты придадут весомости и блеска национальной культуре в самых разных областях". В этом отрывке из романа, где об интеллектуалах упоминается вскользь, прекрасно очерчены сущностные атрибуты таковых: университетское образование, потребность в коммуникации по социально-политическим и литературно-художественным вопросам, вторичность факторов материального достатка и социального статуса.
Авторы сознательно отказываются от обозначения в методической части сборника каких-либо релевантных имен и идейных референций в интерпретации используемых понятий (данная работа проведена во второй книге), принимая единственно возможное решение в ситуации изучения столь сложно или почти неоперационализируемого термина, как "интеллигенция" (нечто подобное социологи вынуждены совершать и в эмпирических исследованиях массовой культуры - невозможность дать однозначное операциональное определение не отменяет необходимости анализа): они уходят от уравнивания или противопоставления интеллигенции и интеллектуалов (впрочем, легко их взаимозаменяя как синонимы в аналитических рассуждениях) как обремененных исторической традицией и очевидными оценочными коннотациями, спорить о которых можно бесконечно. Взамен вводятся более широкие и нейтральные концепты "интеллектуальная среда" и "интеллектуально-активная группа", удобные с инструментальной точки зрения: раз искомые феномены размыты и многогранны, в их эмпирическом анализе приходится идти на компромиссы - иначе следовало бы признать свою исследовательскую несостоятельность и заявить о невозможности их изучения в принципе. Методически проект имеет качественный формат, что исключает претензии на репрезентативность (поэтому странно читать о якобы "репрезентативных примерах" институтов), допуская лишь построение типологий и формулировку аналитических, а не статистически значимых обобщений благодаря триангуляции исследовательских "оптик". В выбранном формате ускользающие от определения или излишне клишированные концепты само "поле" наполняет дискурсивной и фактической семантикой, проясняя актуальные социально-маркирующие, прагматические и функциональные смыслы понятий "интеллигент" и "интеллектуал". Качественный подход не исключает использования и количественных методик, чем не преминули воспользоваться исследователи: было проведено анкетирование, но, к сожалению, не указано, на какие вопросы отвечали информанты и каковы процентные распределения ответов, а в приведенных "рейтингах" периодических печатных изданий и Интернет-сайтов не названы единицы измерения и степень отдаленности позиций популярности. С другой стороны, к целому ряду данных просто напрашивается простейший контент-анализ [по аналогии с 1], чтобы, скажем, в разделе "Трудности самоидентификации" показать представленность тех или иных идентификационных моделей (условно говоря, информанты предпочитают статус эксперта или представителя среднего класса) и как-то подтвердить утверждение о "высокой частотности использования понятия "интеллигенция" и его разновидностей". Некоторые количественные умолчания, честно говоря, смущают: например, называется среднее число участников круглых столов без уточнения типа статистики и размаха значений; таблицы приводятся без пояснений ярких региональных различий (каковы причины отсутствия представителей русской православной церкви в Москве и Санкт-Петербурге, Интернет-порталов и блогов - в регионах?).
Пытаться пересказать содержание книги - бессмысленно, потому что большую ее часть составляет прямая речь информантов. И в этом безусловное достоинство сборника, поскольку объемные фрагменты транскриптов, с одной стороны, создают почти "эффект присутствия" читателя на круглых столах, с другой - свидетельствуют о смелости авторов: публикация отрывков интервью и семинаров - всегда риск, потому что аналитические выкладки тогда теряют авторитарный характер, ведь читатель может счесть притянутыми за уши наиболее дорогие аналитикам интерпретации, иначе трактовать смысл и оценочный вектор суждений информантов. И не потому, что исследователи глупее: во-первых, глаз в ходе кропотливой, длительной и монотонной читки многостраничных транскриптов замыливается; во-вторых, многие интерпретации порождены присутствием в качестве модераторов на круглых столах и самоличным интервьюированием, когда какие-то вещи понимаются в ходе непринужденного общения постфактум, но в публикуемые фрагменты или в транскрипты не попадают; в-третьих, у каждого аналитика свои идеологические и методологические предпочтения, от которых сложно дистанцироваться, если поле, казалось бы, само их подтверждает, или же, наоборот, настолько им противоречит, что так и хочется их отстоять, обосновав от противного. Тем не менее, в целом книгу отличает хорошая способность авторов аналитически играть с транскриптами, рассматривая одни и те же тексты через самые разные "линзы" (социальных институтов, функций, типов, идентификаций, логики коммуникации и т.д.), и самоирония: авторы уточняют, что "менее всего пытались каким-то образом участвовать в борьбе за символический капитал понятий", и "всякое сходство <"голосов" транскриптов> с реальными людьми является случайным".
Будучи ограничены размерами рецензии, вкратце обозначим типологии, которые предлагаются в сборнике как итоги эмпирической работы. Итак, "ценностная "аура"" понятия "интеллигенция" включает в себя целый спектр мнений: отрицание номинации ("уже нет давно никакой интеллигенции в общественном сознании"); придание ей унизительного, карикатурно-агрессивного восприятия социальной средой; подозрение в безосновательном идеологически-манипулятивном присвоении масштабных социальных функций "совести нации" и самономинирования в целях "самозахвата символического капитала" и получения социального признания; спокойная констатация, что это категория из прошлого, "реликт советского времени", которая в современном обществе, в силу дисперсии соответствующей социальной группы и утраты ею базовых "интеллигентообразующих" качеств (моральная покаянная позиция, социальная ответственность и озабоченность, защита слабых, борьба с неправдой, отстаивание свободы, производство смыслов и т.д.), семантически сближается с понятиями эксперта и интеллектуала, которых отличает другой набор свойств (серьезная аналитическая или критическая работа на заказ в заданной конъюнктуре рынка труда). Судя по тексту книги, понятия интеллигента и интеллектуала разграничивает, прежде всего, "маркетализированность" второго (экономический прагматизм, стремление к профессиональной самореализации и прикладная политическая работа) в противовес социально-критической и культурной ориентированности первого. С другой стороны, признается, что интеллигенция сегодня утрачивает просвещенческий, мессианский пафос, заменяя его поддержанием актуальной идеологической риторики, а потому данное понятие используется информантами с несколько извиняющимися и ироничными интонациями ("я просто держусь от власти подальше - старая интеллигентская привычка"). Конечно, приведенный спектр мнений было бы интересно рассмотреть в контексте самоидентификационных паттернов коллективного объекта (скажем, применив тест "двадцати Я") и субъекта исследования (отношение авторов к изучаемым соционимам как личным "этикеткам" не обозначено), проведя, в том числе, более тщательную работу с соционимами (например, использовав проективные или психосемантические методики), но, видимо, столь методически насыщенные проекты сегодня реализовать крайне сложно. Трудностям самоидентификации российского интеллектуального актива посвящен целый раздел книги: разношерстность ответов информантов авторы пытаются скоррелировать с профессиональной позицией, что получается вполне удачно в случае крепкой институциональной укорененности в университетское и академическое сообщество и почти не выходит в ситуации апелляции к "экзотическим способам социального самоопределения" через модные неологизмы ("блогер", "фрилансер", "пиар-консультант", "карьерный интеллектуал", "представитель духовного сословия"), столь притягательные в нынешней век идентификационной "бездомности" [2], или ироничные уточнения возможности отнесения к интеллигенции ("пресловутая, мелкобуржуазная интеллигенция") или среднему классу ("по тем признакам, которые вообще даются в нашей научной литературе") как метафорическим, а не социально-объективным образованиям. В целом однозначные самономинации сегодня весьма затруднительны, особенно если наиболее очевидные из них имеют исторически устойчивые ценностные коннотации, поэтому информанты используют прием "гиперэкспертной" идентификации - называя себя как-либо, например, "православным неверующим", ссылаются на авторов, работы, устоявшиеся в научной литературе модели.
Среди иных типологий, презентируемых авторами не как единственно верные эквиваленты реальности, а как некие идеальные типы, следует назвать: нынешние модели социальной активности интеллигенции (автономистская - "монах культуры"; интернациональная - "не сосредоточенные в собственном безумии" критически настроенные политически левые; национальные публичные интеллектуальные рынки со своими типами потребителей и производителей идейных и идеологических комплексов; областная/региональная - локальный уровень организации социальных действий; городская - пафос высококвалифицированного социального служения "малой родине"); типы институтов как "основной социально-профессиональный субстрат реализации интеллектуальной активности" - публичные ("толстые" литературно-публицистические, общественно-политические и интеллектуальные журналы и Интернет-ресурсы) и центры производства знания (университеты, академии и некоммерческие организации); типы интеллектуальных пространств (попытка структурировать жизненные миры российского интеллигента-интеллектуала) - центрально-периферийные, интеллектуального обитания/бытования (кухни, курилки, кафе), пространство малых повседневных дел, которое может перерастать в крупные образовательные и просвещенческие проекты; варианты оценки российской действительности и власти, которые практически нетипологизируемы и скорее коррелируют с некоторой размытой шкалой с крайними точками в виде авторитаризма и анархии и т.д.
Второй сборник - принципиально иная книга, поскольку содержит историко-теоретические материалы проекта (концептуальные перспективы социологии интеллектуалов с точки зрения их исторического, странового и идейного становления, в которых даны ответы на многие оставшимися открытыми вопросы эмпирического исследования, например, о трансформации интеллектуальности в интеллигентность и обратно), т.е. по определению более академична. Тут тоже следует отметить смелость авторов: каждый раздел содержания тянет, по крайней мере, на несколько докторских диссертаций и коллективных монографий - "Франция", "Макс Вебер", "Марксизм" и т.д. И при первом же взгляде на содержание у читателя, в той или иной мере знакомого со всеми персоналиями и вехами интеллектуальной истории представленных стран и идейных течений, возникает целый ряд вопросов, которые не снимает оговорка о дискуссионности и избирательности книги в предисловии. Почему именно Россия (весьма "патриотично" ей отведено целых три статьи), Германия и Франция, (если в отдельный блок выделены кейсы по США)? Почему именно Макс Вебер, Антонио Грамши, Карл Манхейм, Флориан Витольд Знанецкий, Арнольд Гелен и Хельмут Шельски, Пьер Бурдье? В качестве обоснования выступает их "наибольшая влиятельность и известность", но в случае Знанецкого говорится об игнорировании его соответствующих работ, и во многих статьях упоминаются одни и те же персоналии, оставшиеся без "личных" посвящений? Почему только марксизм? И это абсолютно не претензия (наверное, для авторов это вопросы риторические), а именно недопонимание, потому что в предисловии внятных обоснований реестру тем нет, а в статьях встречаются высказывания, как проясняющие содержание сборника (скажем, Россия, Германия и Франция - исторически важные и отличные друг от друга случаи), так и этому не способствующие (различия "англо-американского и европейско-континентального социальных космосов" социологически не схватываемы).
Тезисно содержание книги таково: первый тематический блок из трех статей, посвященных российской ситуации, начинается с тщательной терминологической, концептуальной и эволюционно-исторической проработки понятий интеллигенции и интеллектуалов в досоветской России - приведены многообразные смыслы понятий, олицетворяющие их персоналии, релевантные работы и социально-политические контексты; обозначены достоинства и противоречия разных трактовок интеллигенции, критерии ее внутренней дифференциации и "учреждения", ее консолидирующие; составлена картография оформившихся в тот период интеллектуальных направлений (либерализма и консерватизма/традиционализма). Затем показаны самоопределительные практики советской интеллигенции на фоне сложных дискуссий о сути самого понятия, социально-классовых корнях и функциональном назначении интеллигенции, ее соотношении с ролями интеллектуала и бюрократа, степени представленности и проблематизации в обществоведении и художественной литературе; рассмотрены авторитетные нарративные трактовки интеллигенции (апологетическая и обличительная), сложившиеся на пересечении профанного, научного и политического дискурсов. Завершают первый раздел "социально-теоретические размышления" об исторически изменчивых типах и функциях интеллигенции в постсоветской России.
Второй тематический блок сборника - "зарубежный". Франция представлена как страна, в жизни которой интеллектуалы "составляют особенную категорию социальной и политической жизни", весьма консолидированную в рамках разных идейных направлений (левых и правых) и озабоченную донесением до власти истины, поэтому здесь хорошо разработаны социально-статусные, идеологические, функциональные, публично-политические, институциональные и идентификационные компоненты интеллектуализма в их исторической эволюции. Аналогичная работа, но более систематическая, сфокусированная на персоналиях и детальном "описании интеллектуального ландшафта" с точки зрения его внутренней структуры, каналов рекрутирования, доминантных типажей и внешних факторов, проведена по Германии, где основные концептуально-теоретические выкладки сгруппированы по релевантным историческим периодам как социально-политическим контекстам интеллектуальной деятельности.
Далее несколько особняком стоит статья об отношении к интеллектуалам в широком смысле (представителям образованных слоев, носителям специализированного знания, интеллигенции, "людям знания") в рамках марксистской традиции на всем протяжении и во всех форматах ее существования, которое варьировало "от тотальной критики до избирательной апологетики в зависимости от исторической конъюнктуры и текущих политических потребностей". Соответственно, представлена периодизация развития марксизма по критерию "разных парадигматических предпосылок трактовки проблематики интеллектуалов" - их социально-классовых позиций (буржуазная и революционно-социалистическая интеллигенция), производства идеологии, политической борьбы, партийной принадлежности, социальных функций и т.д.
Следующий тематический блок - "персональный". Начинает его работа о Максе Вебере как интеллектуале, "наблюдавшем за полем интеллектуализмов не только сверху и сбоку, но и изнутри" и "предложившем важные соображения на тему" интеллектуалов, "ставшей сквозной в его творчестве" благодаря рассмотрению систем социальной стратификации, механизмов социальной мобильности и типов оппозиций разных агентур знания, каковых "у Вебера целый Ноев ковчег". Далее идет статья об известном итальянском политическом деятеле и социальном теоретике Антонио Грамши, который "разработал социально-историческую концепцию интеллектуалов, их места и роли в традиционных и современных обществах, а также функций, выполняемых ими в деле обеспечения культурно-идеологической гегемонии господствующих социальных групп", и предложил типологию интеллигенции как "иерархически упорядоченной системы положений в зависимости от институтов... и функций". Продолжают раздел два очерка: материал о венгерском интеллектуале Карле Манхейме, в чьей "широкой практической и теоретической программе, с течением времени изменявшей подходы и акценты, играет заметную роль теория интеллектуалов, известная как теория "относительно свободно парящей интеллигенции"", в которой рассматриваются определения, базовые характеристики, типы "отношения к культуре", функции интеллигенции и возможности их институционализации; и размышления по мотивам этюда Флориана Витольда Знанецкого о разработанной им "систематике и проблематике" социальных ролей разных типов "человека знающего". Далее идет интереснейший, теоретически и логически виртуозный текст о сути и идейных истоках (характеристика социальной системы капитализма Й. Шумпетера и попытка А. Гелена определить понятие, функции и этос интеллектуала) "антисоциологии" интеллектуалов Хельмута Шельски. Завершает тематический блок анализ "социологии интеллектуалов" Пьера Бурдье, рассматривавшего интеллектуальную практику и символическое производство в целом с точки зрения функций, типов и социальных позиций интеллектуалов. В конце сборника помещены два кейс-стади - социологические зарисовки, посвященные истории "трансформации идеологии логического позитивизма и движения за единство науки в США под влиянием антикоммунизма и культурно-политических тенденций эпохи начала холодной войны" и кристаллизации понятия "публичная социология" в деятельности ее "поразительно энергичного глашатая" Майкла Буравого. Они играют роль скорее интересного дополнения, чем самостоятельного тематического блока (как в первом сборнике), по сути, акцентируя идею, проходящую через всю книгу: концепции интеллигенции и интеллектуалов разрабатывают представители данной элитарной в знаниевом отношении группы, причем совершенно конкретные люди с очень разными биографическими траекториями и личными предпочтениями в трактовке как своей роли, так и функций "своей" общности в социальной жизни.
Делать выводы по итогам прочитанного крайне сложно - можно лишь назвать несколько сквозных тем сборника: "любой социальный слой вырабатывает внутри себя собственных интеллектуалов, как и государство"; "интеллектуализм как дискурс основан на культуре рационального критического рассуждения"; неотъемлемые функции интеллигенции - "просветительская", "критическая" (в том числе самокритика) и "идеологическая"; сегодня "критерии принадлежности к интеллигенции должны быть изменены, либо это слово утратит свой различительный потенциал"; "интеллигенция как совокупный агент культурной и экономической модернизации... в настоящее время является скорее преходяще-исторической, нежели актуальной социальной группой российского общества... и может претендовать только на статус профессионально-идеологической, а не социально-онтологической общности"; "отсутствует устоявшийся консенсус в самой среде интеллектуалов по поводу их задач и возможностей" - цитировать можно бесконечно, но основные идеи книги в эти фразы не укладываются, ее надо воспринимать целиком, поражаясь, честно говоря, собственной неосведомленности. Кроме того, если в первом сборнике завораживают транскрипты, то во втором - интереснейшие примечания, которые просто невозможно лишь пробежать глазами и перелистнуть страницу - их можно, нужно и хочется читать как самостоятельный текст. Именно примечания демонстрируют, как по-разному авторы преодолевают проблему неоднозначности используемого концептуального аппарата: одни отказываются от расширительных трактовок понятий интеллигенции и интеллектуала, волевым усилием выбирая конкретные определения, но делая смягчающие оговорки и уточнения; другие, наоборот, принимают расширительные трактовки (по большей части "интеллектуал" и "интеллигент" в книге оказываются синонимами), концентрируя внимание на содержательных компонентах рассматриваемых теорий и моделей.
Какие черты можно назвать в качестве общих характеристик двухтомника? Прежде всего, фрагментарность: перед нами две очень разные по "качественным" (с точки зрения исторических рамок, терминологического насыщения, упоминаемых персоналий и идейных течений, авторской отстраненности и пр.) и "количественным" (объему материала, числу и самому факту наличия библиографических отсылок и т.д.) параметрам книги, в которых каждый автор произвольно выбрал формат собственного текста (кто-то скрупулезно выполняет жесткие требования к научной статье, кто-то искренне признается в создании обзорного очерка "с зачатками библиографии"). Фрагментарность первого сборника объясняется авторами недостатком времени (хотя странно читать о столь жестком временном прессинге, не позволившем "обработать все полученные материалы", "ограничившись кратким аналитическим резюме"); вероятно, не менее значимы зафиксированная объективная фрагментированность интеллектуально-активной группы и некоторая расплывчатость предмета изучения, целей и задач эмпирической работы. Аналогичное качество второй книги, видимо, определила ее информационная перенасыщенность - масса терминов из самых разных политических и идейных концепций, множество цитат из работ известных ученых и посвященных их творчеству исследований, причем в разном приложении и более чем за полуторавековой период. В этом смысле оба сборника и отдельные статьи напоминают калейдоскоп: авторы и редакторы сложили из мозаики имен, понятий, концепций, цитат свой рисунок, читатель может встряхнуть калейдоскоп - и картинка получится не менее яркой, из тех же кусочков, но другой. Во-вторых, обе книги, по сути, говорят об одних и тех же проблемах - языковых: каково денотативное и коннотативное наполнение категорий, которыми интеллектуально-активное сообщество номинирует важные вопросы общественного бытия и сознания, а также самое себя в разные исторические периоды. Номинационных проблем не избежали и сборники, в которых иногда встречаются весьма странные обозначения плохо концептуализируемых феноменов ("прикладной интеллект", "гибридизация социальных ролей", "натуралистичность проведенного анализа", "агентура советского социального космоса"), особенно типов интеллигенции ("профессиональная", "массовая", "рафинированная", "дезавуируемая", "хрестоматийная", "эгалитарная") и родственных ей феноменов ("общеинтеллигентские институты", "интеллигентская ментальная традиция", "интеллигентский дискурс"), что очень напоминает попытки аналогичной идентификации российского варианта капитализма (архаический, асоциальный, периферийный, государственный, клановый), утратившего ряд сущностных "западных" характеристик и потому нуждавшегося в этикетках-подпорках [3]. Кроме того, отношение к рассматриваемым понятиям у авторов очень разное: кто-то щепетильно обосновывает использование того и/или другого, кто-то без каких-либо отсылок пишет об интеллигенции как очевидной социальной данности, кто-то, наоборот, ее таковой не считает и апеллирует исключительно к интеллектуалам. В целом двухтомник терминологически очень насыщен, что предполагает исключительно подготовленного читателя, способного получать удовольствие, а не впадать в тоску от обилия редко используемых в повседневной жизни и даже преподавательской деятельности концептов из самых разных дисциплинарных областей. Наверное, одним из ключевых понятий первого сборника можно считать "имитацию": речь идет о стилизации обыденного дискурса под научный; о подозрении интеллигенции в имитации "беззащитности и беззубости, чтобы принести себе символическую пользу"; об играх нынешней политической элиты в чистые номинации, об имитации государством наличия и поддержки гражданского общества (утверждается переход власти в "имитационный режим", т.е. жизнь в воображаемом мире собственных деклараций) и т.д. Намеки на имитационность встречаются и во второй книге: упоминается использование в XIX в. словосочетаний "мундир интеллигента", "интеллигентский лик"; цитируются высказывания Чехова о "лицемерной, фальшивой интеллигенции"; приводятся утверждения об ""интеллигентско-бюрократическом" лженародничестве" и "симуляции научного подхода" в политических практиках. Однако понятийный рефрен второго сборника формирует понятие "миф", фигурирующее в массе конструкций оценочного характера: "наивно-мифологизаторское отождествление интеллигента с "вполне хорошим человеком""; "идеологическое мифологизаторство" в приписываемой дворянским интеллектуалам XVIII в. степени социально-политического радикализма; "миф об уникальности русской интеллигенции" как духовной гордости нации, противопоставленной бездуховному западному интеллектуалу (или, наоборот, как ленивой и беспредметной духовности, несчастья нации, не в пример западному рациональному и добросовестно служащему обществу интеллектуалу); "общественный "миф об интеллигенции"", активно технологически используемый властями; средний класс как "телеологически продуктивный миф"; "мифоинтеллигенция" и пр. В-третьих, тексты наполнены историко-компаративными отступлениями (зачастую весьма неожиданными, например, отсылка к нынешнему Интернет-сообществу от дискуссий 1920-х гг.), смелыми идейными параллелями и терминологическими дополнениями концепций (используются понятия, которые упоминаемые ученые не использовали или не знали), что делает их не просто предельно информативными, но задающими широкую перспективу восприятия интеллектуальной жизни. Это позволяет книгам решать поставленную задачу - говоря на "глубоко терминологическом языке", "сориентировать читателя" в современной и исторической ситуации, подчеркивая контекстуальность излагаемых сведений. Причем, рассматривая сложные и дискуссионные вопросы, авторы демонстрируют почти эталонную научную дистанцированность - безэмоциональность и безоценочность.
И, наконец, в большей или меньшей степени, но в обоих сборниках отчетливо звучат следующие тематические рефрены: диалектическое противостояние центра и периферии (столицы и провинции) с точки зрения трактовок и реальной роли интеллигенции, возможностей инициирования публичных событий и дискуссий, концентрации медийных ресурсов, общественно-политической и материальной инфраструктуры и т.д.; соотношение прагматизма и идеализма как критерий "оценки" интеллигентности интеллектуальной деятельности (возможны некие промежуточные, маргинальные формы - недостаточно интеллектуальный интеллигент и недостаточно интеллигентный интеллектуал); публичность как попытка выхода за пределы собственной профессиональной самоидентификации - для реализации интеллектуальной и интеллигентной функции необходима активная социальная коммуникация, но вопрос в том, насколько при занятии гражданской или политической позиции, в контексте "публичной науки" ученый способен сохранить "аутентичность" "просветителя", не сползая в "холуйство перед властью или перед копейкой"; своеобразие российской действительности как конкретно-исторического контекста формирования интеллигенции и интеллектуальной среды в качестве "составного элемента скорее культуры, чем политики". Иной, чем западный, формат многих феноменов и концепций рассматривается в двухтомнике двояко - и критически (например, миф об уникальности и неповторимости русской интеллигенции), и констативно: в России слабы навыки самоорганизации и сильны патерналистские ожидания; с советских времен заложен пиетет с научному и техническому знанию (сегодня сменился антиинтеллектуализмом), утрачен навык публичной интеллектуальной состязательности, фактически активен единственный потребитель интеллектуальной продукции - государство, которому не нравится "хаотическое болото общественных организаций", поэтому оно стремится жестко контролировать любые интеллектуальные инициативы при общем нежелании на грани неспособности "прислушаться к интеллигенции" (авторитаризм государства и его нелюбовь к любым вариантам самоорганизации хорошо показаны в [4]). Особое очарование рецензируемым работам придает то обстоятельство, что названные и другие содержательные акценты получают в них прекрасное метафорическое ("паразитирование на социально-статусном понятии "интеллигенция", изымание <его> символической "прибавочной стоимости"; "ценностная "аура" "интеллигенции""; "прибежище для самоидентификации"; "индивидуалистический атомизм"; ""вегетарианский" характер репрессий" против критически настроенных интеллектуалов; "квазиактивные центры"; "виртуоз веры"; "жертва строгой редукционистской диеты"; "подворотня истории") и даже афористичное оформление (видимо, "высокие материи", о которых идет речь, настраивают авторов на поэтический лад, что позволяет читателю немного отдохнуть от сложного интеллектуального чтения): "для существования публичной интеллектуальной сферы в полисе нужен не только Сократ, но еще и афинская площадь, на которой он может вести свои диалоги"; "интеллигентов много - пространства разные"; "отказ от именования интеллигентом интеллигентен по сути"; "харизма - как землетрясение - чревата повторными толчками"; "оппозиция религиозного и светского интеллектуализма носит хронический характер"; "оценочное коррумпирование нейтральных теорем имеет место всегда и абсолютно на совести тех, кто сам к этому склонен". Не отстают от авторов и информанты: "сейчас дурновкусица становится вкусом"; "у нас даже на кладбище тесно"; "привычка жаловаться - неистребима"; "это каким надо быть идиотом, чтобы в искусстве проводить тендер на кто дешевле"; "коммуникация внутри элит... выглядит словно Закон Божий - собрались, помолились перед принятием пищи и приняли"; "в авторитаризме нет ничего спасительного, в нем есть просто очень много понятного"; "...если бы расстреляли сотню коррупционеров, это было бы очень оздоровительно"; "сверху слышать ничего не хотят, ...а статьи в журналах - это братская могила"; "народ никакой власти не имеет - у нас это естественно"; "чиновник по определению туп"; "интеллигент так устроен, что вот истинной веры у него нет"; "власть делает церковь частью своего официального политического декорума"; "интеллигенция не ломится в церковь, а заходит"; "интеллектуальным местом не все возьмешь".
Безусловно, сборники необходимо прочитать каждому, кто связывает свои профессиональные и/или личные интересы с социально-гуманитарным познанием и "интеллектуальной активностью", чтобы "услышать" мнения сразу множества экспертов и интеллектуалов, но скорее всего, его впечатления от книг будут иными, чем изложены выше. Это неизбежно: в двухтомнике слишком много информации, поэтому читатель будет принимать на веру или к сведению материалы, в которых мало что понимает, возмущенно или, наоборот, восторженно делать заметки на полях тех статей, в тематике которых специализируется, выписывать полезные для нынешней исследовательской или публицистической работы цитаты. В любом случае читатель должен быть очень заинтересованным (и подготовленным?) - другой сразу отложит книги в сторону, ужаснувшись их тематической и терминологической насыщенностью и удивившись тому, что они в общем-то предлагают больше вопросов и тем для размышлений, чем ответов. Даже заключений в сборниках нет - разбросанные по текстам несколько сумбурные и иногда поспешные обобщения нужно собирать по крупицам, и право, скорее даже обязанность делать выводы вменена читателю. ЛИТЕРАТУРА:
1. Троцук И.В. Групповая беседа как метод пилотажного исследования (на примере изучения современной молодежи Кавказа) // Вестник РУДН. Серия "Социология". 2006. №1(19). С.21-38.
2. Козлова Н.Н. Социально-историческая антропология. М., 1999. С.109-121.
3. Троцук И.В. Стало ли российское общество капиталистическим: варианты оценки постсоветской трансформации // Вестник Тюменского государственного университета. 2004. №4.
4. Scott J.C. The art of not being governed: An anarchist history of upland Southeast Asia. New Haven and London: Yale University Press, 2009. ПРИМЕРНЫЙ ОБРАЗЕЦ ЭССЕ ПО КУРСУ 4
Поколенческий анализ: теоретические и методические компоненты
Проблематика смены и конфликта поколений, внутри- и межпоколенческой трансляции статусных позиций, ценностей и жизненного опыта всегда привлекала внимание не только социологов, но и широкого круга представителей социогуманитарного знания. Действительно, актуальность названных вопросов вневременна - состояние любой социальной системы определяется совокупностью потерь и достижений прошлых и нынешних поколений, "работоспособностью" механизмов ретрансляции от поколения к поколению накопленного материального и духовного наследия. В двадцатом веке проблема взаимоотношений поколений, преемственности и конфликтов во взаимодействии "отцов" и "детей" лишь обострилась по причине резкого ускорения ритма социальных изменений, диверсификации возможных вариантов социальной идентичности индивида в плюральном мире - поколения начинают выступать в качестве стабильных социальных структур, связующего звена между индивидом и различными социальными общностями, помогая человеку найти себя благодаря поколенческой отнесенности. Подобные тенденции наглядно прослеживаются на всех "уровнях" генерализаций - начиная от статистически значимых различий ценностных ориентаций представителей различных возрастов (массовые опросы позволяют увидеть поколенческую структуру общества, отличительные особенности каждого поколения, взаимоотношения между разными поколениями и причины таковых и т.д.) и заканчивая обыденными разговорами о том, каковы поколенческие причины непонимания родителей и детей. Особенно интересны литературные портреты поколений: скажем, популярность произведений Е. Гришковца многие литературные критики и простые читатели объясняют тем, что автор очень тонко чувствует и четко описывает мироощущение своего поколения; известный японский писатель Х. Мураками вводит понятие "поколение Аум", понимая под ним людей, которые в сознательном возрасте пережили зариновую атаку в Токийском метро и все события, связанные с судебным процессом над лидерами секты "Аум Сенрикё" и существенно поколебавшие представления японского общества о самом себе [1, с.18]. Междисциплинарность понятия "поколение"
Этимологически понятие "поколение" относят одновременно к общеарийскому корню "gan" - "производить потомство" [2], латинскому слову "generation" - "порождение" [3, с.100] и русскому термину "колено" в значении разветвления рода, ступени в родословной [4, с.277, 540]. Данное понятие междисциплинарно, потому что разные науки наполняют его различным содержанием в соответствии с собственными исследовательскими задачами. Так, например, антропологам и юристам присуще биолого-генетическое понимание поколения как звена в цепи происхождения от общего предка, а межпоколенных отношений - как отношений между родителями и детьми, предками и потомками [5, с.15]. В западноевропейской социальной философии XIX в. сложилось три трактовки поколения - позитивистско-натуралистическое (как пространственно-хронологической общности), романтико-гуманитарное (как идейно-духовной общности) и историко-политическое (как временно господствующей общности). Историко-культурологический подход определяет поколение как совокупность людей, объединенных активным участием в конкретных исторических событиях, обладающих общими духовно-нравственными идеалами и являющихся носителями определенного типа субкультуры, т.е. данное понятие имеет скорее символический, чем хронологический смысл, весьма условные, хронологически нестрогие, описательные характеристики - в аналогичном значении его используют филологи, журналисты и писатели [2]. Социальные психологи видят в поколении "связку" возрастных групп людей, формирование характера которых происходит под влиянием определенных важных событий, общего социального опыта, что определяет сходство ряда их личностных интеллектуальных, ценностных и нравственных установок: "жизненный путь человека - это история формирования и развития личности в определенном обществе, современника определенной эпохи и сверстника определенного поколения" [6, с.67]. Вероятно, наиболее давней является этнографическая традиция поколенческого анализа, хотя этнографы обычно оперируют достаточно неоднозначным понятием возрастной группы и интересуются, прежде всего, теми обрядами и ритуалами, с помощью которых общество фиксирует переход индивида из одного (одновременно естественно-биологического и социального) статуса в другой. Родоначальником данного подхода считается А. ван Геннеп, который впервые провел структурный анализ поколений, выделив этапы их жизненного пути и обозначив их социально-структурные и культурно-символические различия [7, с.8-11]. Во второй половине ХХ в. П. Галливер попытался упорядочить систему возрастных категорий в этнографии (понятий, посредством которых общество социально обозначает стадии жизненного пути человека), разграничив культурно-нормативные (возрастная степень), социально-структурные (возрастной класс) и функционально-организационные (возрастная группа) аспекты возрастных отношений [8, с.69-73].
В обыденном сознании и социологических исследованиях поколения традиционно рассматриваются в социально-демографическом ключе - как сосуществующие и воспроизводящиеся одна из другой возрастные группы (дети, молодежь, взрослые, пожилые), различие между которыми имеет вполне определенное и специфическое для большинства стран количественное измерение (например, это средняя возрастная разница между родителями и детьми в данный исторический период). В демографии было закреплено различие понятий "поколение" и "когорта": когорта - совокупность людей, у которых одновременно произошло определенное демографическое событие; если в качестве такого события выступает рождение в течение некоторого календарного периода, то когорта получает название поколения; а также сформирована следующая классификация поколений - реальное (совокупность ровесников), гипотетическое (совокупность современников), нулевое (совокупность супружеских пар), первое (совокупность потомства супружеских пар), второе (совокупность внуков), третье (совокупность правнуков) [2].
Таким образом, очевидно, что "поколение" - весьма многозначный термин, позволяющий выделять различные аспекты возрастной структуры и истории общества. В нем одновременно сосуществует множество самостоятельных значений - и генеалогического происхождения от общего предка, и возрастной однородности группы сверстников (тогда речь идет о реальном поколении или возрастной когорте), и условного, символического единства (поколение революции, войны, потерянное и т.д.) - тогда перед нами номинальная группа, выделяемая на основе некоторых типологических характеристик ее членов (общность социальных условий формирования и жизненного опыта, решаемых задач и реализуемых социальных ролей, доминирующих возрастных социально-психологических черт и т.д.) [9]. Благодаря столь широкой трактовке понятия и выделению поколений на основе различных типологических синдромов, социологи получают возможность говорить о, скажем, поколениях элиты (культурной, экономической, политической), поколениях массы как продуктах "больших" институтов, "именных" поколениях - "свидетелях" крупномасштабных переломов, срывов рутинных механизмов поддержания и воспроизводства социального порядка [10, с.68]. В социологических исследованиях принято разделять понятия когорты и поколения - как демографического определения конкретной возрастной группы, четко локализованной по году рождения, и как культурной и социально-исторической специфики возрастной группы вне четких демографических границ [11, с.54-59]. Достаточно редко встречающееся в отечественных публикациях понятие "генерация" является полным синонимом термина "поколение" [12, с.247] и потому так же отличается от понятия когорты - в первом случает речь идет о четко локализованном в пространстве и времени возрастном слое, обладающем сходными социальными признаками и ролевыми функциями; во втором - об искусственно сформированной исследователем по признаку наступления в один и тот же календарный период значимого социального события общности. В широком смысле поколение выступает как родовое понятие, позволяющее анализировать особенности генерационных общностей (на первый план выходят количественные параметры возраста и численности, статистически значимые распределения социально-демографических показателей); в узком смысле - как символическая общность современников, сообща переживших значимые события и потому обладающих общими характеристиками самосознания, нормативного и духовно-нравственного восприятия, - сходство личностных характеристик возникает в результате обладания схожим социальным опытом и событийной идентичности (чувство принадлежности к определенному поколению в силу осознания схожести восприятия социального мира оказывается более значимым, чем любые количественные показатели). Символическим понятием поколения, наполненным "субъектным" содержанием (учитывалась не столько общая хронология жизни, сколько общность норм, ценностей и поведенческих стратегий), оперировали, например, представители и последователи Чикагской социологической школы [8, с.75-79].
На эмпирическом уровне социологического анализа поколение обладает следующими чертами: это социальная общность людей в определенных возрастных границах, для которых характерны схожие условия социализации и жизнедеятельности, типичные потребности и ценностные ориентации [2], т.е. "в социологическом анализе ...мы всегда имеем дело не с "демографическим" поколением (совокупностью людей одного возраста), а с определенными значимыми "поколенческими" группами или структурами (последнее понятие охватывает также механизмы и нормы взаимодействия между людьми)"; под значимыми поколениями выступают поколения в рамках определенного "крупного" периода (длиной в столетие, т.е. в три "зримых" человеческих поколения; более крупные масштабы социально не ощутимы), формирующие определенные образцы поведения и мысли, соответствующий набор символов и пр. [13, с.40-41]. Очевидно, что лишь заведомо небольшое число людей примерно одного возраста обладает схожими социокультурными ориентациями и формами поведения (так называемой поколенной взаимосвязью) из-за общности волнующих их проблем, осознает свое поколенное единство [14, с.170-171]. Именно потому, что поколения отличаются не столько количественными, возрастными, но и "качественными" характеристиками, социологическое понятие поколения может и зачастую охватывает одновременно несколько возрастных групп, осуществляющих схожую социальную деятельность (тогда речь идет о социальной роли поколения), направленных на общие социальные свершения (рассматривается, насколько поколение стало активной социальной силой) [5, с.40]. Иными словами, первичные характеристики поколения - социальный контекст становления, социализационные механизмы, системные (состав когорт) и биографические (ценностные ориентации и поведенческие модели) особенности; вторичные - количественный состав, гендерная, профессиональная, национальная и прочая структура. В силу того, что использование генеалогических критериев (деды-отцы-дети) для выделения границ поколений в социологических исследованиях приводит к множеству вопросов (каковы возрастные "показатели" детства, каков временной интервал между детьми и родителями и т.д.), в социологии принято принимать за точку отсчета границ поколений важное историческое событие или процесс. Так, Х. Беккер обозначил в современном западном обществе довоенное (1910-1930 гг.р.), молчаливое (1930-1940), поколение протеста (1940-1955), потерянное (1955-1970) и поколение "икс" (родившиеся после 1970 г.) [15, с.38]. В.В. Семенова выделяет в российском обществе околовоенное (1920-1940 гг.р.), доперестроечное (1940-1960), поколение переходного периода (1960-1970) и послеперестроечное поколение (родившиеся после середины 1980-х гг.) [16, с.88-89]. Ю.А. Левада видит в российском обществе шесть переломных периодов и, соответственно, столько же поколений [13, с.41-44]: люди "революционного перелома" 1905-1930 гг., родившиеся в 90-х гг. ХIХ в.; "сталинская" мобилизационная система 1930-1941 гг. - поколение родившихся около 1910 г.; военный и послевоенный период 1941-1953 гг. - поколение 1920-1928 гг.р.; "оттепель" 1953-1964 гг. - люди 1929-1943 гг.р.; "застой" 1964-1985 гг. - поколение 1944-1968 гг.р.; "перестройка и реформы" 1985-1999 гг. - родившиеся в конце 1960-х гг. Значительные общественные события могут объединить несколько демографических когорт в одно символическое поколение, так же как хронологические сверстники по своим социальным установкам могут сформировать разные. Например, советское поколение "шестидесятников" - не демографический феномен, а меньшинство среди сверстников, включающее в себя и представителей других возрастных когорт, элитарное общественное движение образованного слоя, в основном гуманитарной интеллигенции, достаточно пестрое по идеологическим воззрениям, но сильное по своей поколенческой идентичности, групповому доверию [14]. История и типы поколенческого анализа
Говоря об историческом становлении поколенческого анализа, наверное, не стоит обращаться к седой древности, когда Геродот впервые заговорил о поколении как историко-демографической общности, три из которых составляют столетие, поскольку лишь в XIX в. было дано научное обоснование теории поколений, определены их количественные и качественные характеристики, поставлена проблема биологических и социальных начал в историческом ритме смены поколений [17]. В конце XIX - начале XX в. поколенческая проблематика развивается в рамках противостояния позитивистско-натуралистического и романтически-гуманитарного подходов: первый настаивал на пространственно-хронологической и структурной определенности поколения, апеллируя к статистическим выкладкам, данным медицины, психологии, генетики и историографии; второй подчеркивал внутреннее, духовное единство поколения [5, с.21]. Родоначальниками позитивистского направления являются О. Конт и Дж.С. Милль, которые говорили о смене поколений как о важнейшей динамике, заложенной в истории [8, с.16-17; 17]. Конт видел в смене поколений естественную закономерность, обусловленную ограниченностью человеческой жизни, но для него поколение имело социально-исторический характер и стало предметом теоретического анализа вне семейно-генеалогического контекста. Контом впервые была выдвинута идея о взаимосвязи межпоколенной динамики и темпов социального прогресса: рост продолжительности жизни и медленное обновление поколений приводят к инертности и доминированию консерватизма; сокращение жизни и быстрая смена поколений не позволяют стабилизировать инновации и нарушают общественный порядок. Милль также считал смену поколений и их взаимное влияние важнейшим фактором социальной эволюции, выделяя в качестве ключевой черты поколения единство "общественного мнения", обусловленное не только единством времени и обстоятельств, но и интересами и чувствами господствующего общественного класса. Г. Спенсер видел в смене поколений общеприродную закономерность, поддерживающую существование человеческого рода, но взаимоотношения поколений считал явлением историческим, развивающимся вместе с социальным строем: если в древнем обществе проблема межпоколенных отношений существовала, прежде всего, в рамках семьи, то в современном обществе она вобрала в себя и отношения больших социальных групп, различающихся не только по возрасту, но и по своим функциям в общественной жизни. Своеобразным итогом развития позитивистского поколенческого анализа стала работа Ф. Ментра "Социальные поколения": он сопоставил взаимосвязи поколений в животном мире и человеческом обществе, разграничил биологическое и социокультурное наследование и выделил интеллектуальные, семейные и социальные поколения как объект научного анализа. Близок позитивистскому направлению и марксистский подход, в соответствии с которым "история есть не что иное, как последовательная смена поколений": "поколение, с одной стороны, продолжает унаследованную деятельность при совершенно изменившихся условиях, а с другой - видоизменяет старые условия посредством совершенно измененной деятельности" [17]. К. Маркс и Ф. Энгельс отмечали социальную детерминацию возрастных фаз человека и взаимосвязь способа производства, возрастной структуры общества и преемственности поколений. Особое внимание они уделяли экономическим условиям становления поколений как социальных групп, а также изучению конфликтов поколений [8, с.19]. В отличие от позитивистов, немецкие романтики и их последователи видели в поколении субъективную, исторически обусловленную духовно-символическую общность [18, с.21]. В. Дильтей определял поколение, с одной стороны, как временной интервал приблизительно в тридцать лет, с другой - как людей, связанных общностью времени детства и молодости, а также крупными событиями, определяющими видение действительности на протяжении всей жизни и потому порождающими единый тип восприятия и личности. Дильтей полагал, что поколению свойственна внутренняя духовная солидарность, единство переживаний в морально-этической и социальной сфере, благодаря которому формируется мировоззрение - главное звено того, что наследственно передается новому поколению [19]. У Х. Ортеги-и-Гассета поколение выступает как субъект истории, верный политическим идеям своего времени: "изменения жизненного мироощущения, являющиеся решающими в истории, предстают в форме поколений. Поколение - это и не горсть одиночек, и не просто масса: это как бы новое целостное социальное тело, обладающее и своим избранным меньшинством, и своей толпой, заброшенное на орбиту существования с определенной жизненной траекторией... Его члены приходят в мир с некоторыми типичными чертами, придающими им общую физиономию, отличающую их от предшествующего поколения. В пределах этой идентичности могут пребывать индивиды, придерживающиеся самых разных установок. Каждое поколение представляет собой некую жизненную высоту, с которой определенным образом воспринимается существование" [20, с.143]. Срок деятельности поколения составляет порядка тридцати лет и распадается на два периода: сначала новое поколение распространяет свои идеи и склонности, затем они утверждаются и становятся господствующими. Таким образом, в качестве базовых черт поколения выступает единство возраста (это совокупность сверстников) и общее жизненное пространство [20, с.261-262].
К. Мангейм попытался соединить позитивистско-биологический и романтико-исторический подходы, обозначив в качестве основных характеристик поколения определенное "положение" (временное измерение), специфические "взаимосвязи" и известное "единство" (историко-культурное пространство), сформулировав, тем самым, три определения поколения: как объективного возрастного статуса, определяемого включенностью в биологический ритм жизни и смерти; как социологически значимой реальности, основанной на общей исторической и социальной судьбе; как духовной общности, единства ценностей и идеалов, предполагающего осознание индивидами своей принадлежности к одному поколению [21]. Первая фаза жизненного цикла поколения - юность, когда под влиянием внешних событий и окружения у индивида формируется определенная картина мира, через которую преломляется последующий жизненный опыт; второй и основной этап - "политическая жизнь", длящаяся около тридцати лет: первые пятнадцать лет поколение достигает политического совершеннолетия, борясь за власть с предыдущим поколением; следующие пятнадцать лет оно находится у власти и ведет борьбу со стремящимся его сместить молодым поколением. Таким образом, смена поколений оказывается универсальным процессом, основанным на биологическом ритме человеческой жизни и социокультурного процесса [2]. Постклассический этап поколенческого анализа связан с работами американских социологов второй половины ХХ в. - поколение здесь трактуется либо как объект социализации (Т. Парсонс, Ш. Айзенштадт, М. Мид, П.А. Сорокин), либо как субъект социально-политического конфликта (Г. Маркузе, Л. Фойер). Первая трактовка легла в основу структурно-функционального подхода, в рамках которого поколение выступает как функциональная система социальных статусов, совокупность одновозрастных групп, отличающихся своими ролевыми характеристиками [8, с.22, 75]. Так, Ш. Айзенштадта интересовала историчность поколенческого деления общества и межпоколенческой трансмиссии культуры в ходе социализации, которая обеспечивает функциональную стабильность общества [18, с.22-23]; обратная сторона функциональной социализации новых поколений - "девиантность", т.е. выпадение некоторых членов общества из социализационного процесса в поведенческие категории "странных", "ненормальных" и прочих обобщенных "не-мы". Для Айзенштадта возрастные категории - одновременно социальные и психологические: для социальной системы возраст - критерий распределения социальных ролей; для индивида - важный компонент самоидентификации. Соответственно, по характеру взаимосвязи поколений и социальных структур он выделил два типа обществ: в "фамилистическом" обществе единица общественного разделения труда - семья, возрастно-разнородные отношения - базовые формы социального взаимодействия; возрастно-однородные группы возникают в "универсалистском" обществе, где семейные и родственные ячейки не могут обеспечить их членами полного социального статуса, поэтому здесь доминируют внутрипоколенческие отношения. Для М. Мид специфика процесса трансляции культуры внутри семьи и межпоколенческих отношений образует определенный тип культуры [22, с.348, 359-360]: в постфигуративных (примитивных архаичных) обществах культурный образец предзадан - дети учатся главным образом у своих предков; в кофигуративных (индустриальных) обществах сосуществуют и конфликтуют культурные образцы нового и старого поколений (дети и взрослые учатся у своих сверстников); в префигуративном (современном) обществе творчество молодого поколения предшествует установленному образцу, и взрослые учатся и у своих детей. Г. Маркузе стал идеологом теории конфликта поколений, рассматривая таковой как естественный закон, коренящийся в антропологической структуре человеческих потребностей и оказывающий революционное воздействие на общество. Аналогичного мнения придерживался и Л. Фойер, апеллировавший к З. Фрейду в обосновании причины всех межпоколенных конфликтов извечным соперничеством отцов и сыновей ("эдиповым комплексом") [23, с.26].
В России поколенческая проблематика стала предметом серьезного обществоведческого анализа со второй половины XIX в. [24]: Л.И. Мечников отмечал важность преемственности и солидарности поколений, полагая, что они формируют социум, являются условием, мерилом и важным элементом общественного прогресса, - сходную позицию занимал и П.Ф. Лилиенфельд; представители субъективного направления П.Л. Лавров и Н.К. Михайловский видели в поколенческой солидарности важнейшую форму социального взаимодействия и т.д. Для российской общественной мысли изначально было характерно выделение и противопоставление поколений по социальному (типам жизненных стратегий и ценностей), а не возрастному критерию, скажем, Ю. Лотман видел причины поколенческого кризиса XVIII в. в конфликте двух человеческих типов: люди начала века обладали интеграционными ценностями, стремились стать частью какого-то единства, интериоризировав его правила; люди последней трети века, при всем разнообразии характеров, разделяли общее устремление к индивидуальному, специфически личному поведению [25, с.254-255]. В.И. Ленин выделил в истории России три политических поколения по социальному происхождению революционных элит каждого [26, с.255-262]: 1) дворяне и декабристы; 2) поколения разночинцев и "Народной Воли"; 3) поколение революционных подростков 1905-1907 гг., которые к 1914-1917 гг. стали революционным контингентом и ударной силой гражданской войны. Т. Шанин продолжил данный ряд [27]: 4) поколение исполнителей сталинской коллективизации 1928-1934 гг., "внутрипартийной борьбы" и "ежовщины" 1937 г.; 5) протестное движение позднего советского периода - "шестидесятники", выразившие идейное содержание "оттепели"; 6) поколение "прорабов перестройки". Конечно, подобная поколенческая периодизация истории российского общества весьма условна, поскольку предлагает взгляд на общество "сверху", со стороны элит (практически все российские литераторы XVIII и XIX вв. описывали поколения как интеллектуальные или социально активные - массовые типы поколений в тех исторических условиях не могли выступать активными социальными субъектами), тогда как смена поколенческих типов в массе городских и сельских жителей определяется значимыми общественными событиями (коллективизация, урбанизация, дефолт и т.д.) и лишь отчасти совпадает с элитарной хронологией (например, в военный период) - об этом наглядно свидетельствуют данные опросов общественного мнения, показывающие динамику становления поведенческих стереотипов и ценностей различных возрастных когорт, механизмы наследования культурных устоев и т.д. В целом в России в начале ХХ в. сформировался и стал доминировать позитивистско-натуралистический вариант поколенческого анализа, акцентировавший роль смены поколений в механизме социальной эволюции, фокусировавший внимание на отличиях поколенных общностей, стремившийся к количественной определенности величины поколений. Так, П.А. Сорокин считал необходимым изучение проблем взаимодействия и преемственности поколений, выделил в социальной структуре "закрытые" поколенческие группы (по возрастным и социальным признакам) и открытые поколенческие ассоциации (по признаку добровольного взаимодействия); впервые обозначил проблему неоднородности поколенческих общностей и назвал в качестве одного из естественных оснований социальной стратификации и мобильности возрастную разнородность социума, определяющую различные типы мышления и поведения людей. В советской социологии до середины 1960-х гг. поколенческая проблематика практически не поднималась; позже работы по данной тематике условно распадаются на два типа: первые посвящены вопросам воспроизводства социальной структуры (поколения выступают как возрастные когорты, носители основных качеств социальной структуры, находящиеся в отношениях замещения) - это работы демографического характера (Я.С. Улицкий, Б.Ц. Урланис, В.E. Никитенко, В.И. Переведенцев, С.И. Пирожков), по сопоставлению поколений (Ф.Р. Филлипов, М.Н. Руткевич, Л.Н. Коган, Б.С. Павлов) и анализу жизненного пути отдельных поколений (М.Х. Титма, В.Н. Шубкин); второй тип представлен работами по социологии молодежи, где молодые поколения рассматриваются как особая социально-демографическая группа, особенности сознания которой определяются стадией социального становления (И.С. Кон, В.Т. Лисовский, С.Н. Иконникова, В.Н. Боряз, В.И. Чупров, И.И. Ильинский и др.) [15, с.51-52].
Таким образом, предмет поколенческого анализа - "возрастные группы как агенты социального изменения, включая интеллектуальные и организационные альтернативы, которые они противопоставляют существующим мировоззрениям, ценностям и жизненным стилям, источники их оппозиции внутри существующего общества и развитие отношений между этими и другими агентами социального изменения внутри их возрастного слоя" [14, с.170]. На сегодняшний день наиболее широко в социологических исследованиях представлен системный, структурно-функциональный тип поколенческого анализа, акцентирующий внимание на роли поколений в социальной системе и распадающийся на три направления: вертикальный анализ общества - объектом изучения выступают современники; диагональный - сверстники (на протяжении некоторого времени изучается когорта лиц одного возраста); горизонтальный - ровесники (единовременно изучается совокупность людей, родившихся в один период времени). Структурно-функциональный подход реализуется в разных вариантах [8, с.47]: в статусно-ролевом анализе; в формализованном моделировании поколенного взаимодействия; в лонгитюдной методике, позволяющей проследить вариативность включения отдельных генераций в общественную жизнь посредством многократного обследования одних и тех же индивидов; в генерационном/когортном/генеалогическом и онтогенетическом (рассматриваются индивидуальные изменения в ходе взросления и старения) анализе.
В рамках каждого из названных выше подходов поколенческого анализа используется своя методическая база, специфика которой зависит от стоящих перед исследователями задач. Так, в рамках системного, структурно-функционального подхода социологи стремятся к обобщениям, позволяющим охарактеризовать общее и особенное в закономерностях взаимодействия поколений в разных странах или регионах одной страны, поэтому исследования обычно носят кросскультурный или широкомасштабный повторный характер. Очевидно, что инструментарий подобных исследований должен быть достаточно формализован, чтобы проводить сопоставительный анализ. Например, для изучения специфических характеристик и структуры жизненного пути когорт М. Авдиенко по материалам переписей населения 1897 и 1926 гг. исчислил динамику уровня грамотности по пятилетним когортам в населении Украины; для отслеживания вариативности включения отдельных генераций в общественную жизнь М.Х. Титма проводил лонгитюдные исследования - многократные обследования одних и тех же индивидов на протяжении определенного этапа их жизненного цикла (в фокусе внимания находилось жизненное самоопределение молодежи с момента окончания школы до достижения тридцатилетнего возраста) [28, с.37]. Лонгитюдные исследования широко применяются для изучения поколений, поскольку позволяют выяснить, как проявляется на поколении "эффект времени": например, с 1985 по 2001 гг. анализ межпоколенных изменений притязаний и жизненных стратегий четырех поколений российской и украинской молодежи методом группового анонимного анкетного опроса в школах показал, что на начальном этапе быстрых социальных изменений ("перестройки") произошел резкий рост притязаний и кардинально изменились представления о способах их воплощения в жизнь [29]; четыре волны всероссийских эмпирических обследований (1990-1994-1998-2002) обозначили эволюцию возрастных когорт за годы общественных трансформаций - был составлен социальный портрет когорт, описана их внутренняя структура, динамика социального статуса, ролей и стратегий экономического поведений (раз в четыре года проводились формализованные интервью с идентичной формулировкой основной части вопросов) [30] и т.д. Результаты массовых опросов показали, что в структуре современного российского общества достаточно четко выделяются три поколения - молодое, родительское и старшее [31]. Наименее гомогенным по своим ценностным ориентациям оказалось родительское поколение, которое, к тому же, нельзя охарактеризовать как традиционное, с устаревшей системой ценностей, ориентированное на коллективное сознание. Безусловно, эта неоднородность - величина относительная, говорить о ней можно только в сопоставительном контексте со старшим и молодым поколениями: общность поколенческой идентификации "родителей" детерминируется схожими социальными характеристиками, привитыми социалистической системой, несмотря на неоднозначность восприятия и различные трактовки ряда ценностей. Молодое поколение оказалось более категоричным в суждениях и более ценностно-сплоченным, чем родители. В целом в основе структурно-функционального варианта поколенческого анализа лежит так называемая "жесткая", количественная методология - используются массовые статистические методики (анкетный опрос, формализованное интервью и т.д.). Жизнь индивидов рассматривается здесь как проявление надындивидуальных, объективных поколенческих характеристик, а сам индивид - лишь как представитель социально-поколенческого типа. Статистические обобщения позволяют увидеть проблемы взаимодействия между поколенческими структурами, социальными институтами и организациями, но вне фокуса исследовательского внимания остаются субъективные, личностно значимые аспекты реальной практики внутри- и межпоколенческих отношений, единство объективного и субъективного социально-возрастного опыта, значимые поколенческие явления, не имеющие массового распространения и т.д. - всё то, что может стать предметом социологического анализа в рамках качественного подхода. Данная поисковая стратегия предполагает обращение исследователя к личному повседневному опыту взаимодействия человека с представителями своего и иных поколений, интерпретацию рассказов информантов о собственной жизни в контексте локальных форм поколенческого сосуществования людей, формулирование аналитических (а не статистически значимых) обобщений и "перевод" их на язык научных терминов для построения "мини-теорий" механизмов функционирования каждого поколения в заданном социокультурном контексте. Иными словами, качественные методики позволяют анализировать индивидуальную и коллективную повседневность жизнедеятельности поколений. В арсенале качественного подхода выделяют несколько тактик исследования, различающихся не столько методически, сколько фокусом исследовательского интереса: предметом кейс-стади могут стать социально-психологические и ценностно-мотивационные особенности отдельных представителей конкретного поколения, позволяющие увидеть общие генерационные нормы и ценности, структуру поколенческих ролей; этнографическое исследование направлено на описание каждодневной практики поколенческой общности с точки зрения ее культуры (норм, ценностей, языковых паттернов и т.д.); тактика "обоснованной теории" помогает сконструировать объяснительную модель поколенческой идентификации и т.д. Перечисленные примерные варианты реализации качественного подхода достаточно часто и вполне обоснованно используются как дополнительные, иллюстративные в репрезентативных массовых опросах. Например, количественные данные по трем поколениям советского периода в рамках лонгитюдного проекта "Пути поколения в России" были дополнены глубинными свободными интервью с представителями трех поколений нескольких семей, что позволило наглядно показать механизмы трансмиссии семейного социокультурного капитала из дореволюционного периода существования семьи до настоящего времени [32]. Однако в последние годы качественные методики все чаще становятся основным и самостоятельным инструментом поколенческого анализа. Например, В.В. Семенова проанализировала образы поколений как лексические формы культурной самопрезентации, задав респондентам открытый вопрос "Как коротко Вы бы могли охарактеризовать людей своего поколения?" и закодировав полученный неструктурированный текстовый материал [16, с.87]. Кодирование в данном случае состояло не в выявлении наиболее часто упоминаемых характеристик, а в выстраивании словесных образов поколения путем объединения отдельных слов и словосочетаний, несущих схожую символическую нагрузку.
Вероятно, оптимальной и наиболее "результативной" тактикой качественного исследования в рамках поколенческого анализа является биографический метод, ведь именно биографические характеристики (жизненный путь, ценностные ориентации, поведенческие образцы) составляют специфику каждого конкретного поколения. И если рассматривать биографии как социально-симптоматические и социально-типичные, на основе их анализа можно выделить отличительные черты различных поколений в рамках одного социокультурного контекста, реконструировать семейные стратегии на протяжении нескольких поколений, изучить формы взаимодействия поколений, механизмы межпоколенной трансмиссии социального капитала, причины межпоколенческих конфликтов и т.д. Например, историями жизни всего двух женщин - матери и дочери - может быть показан поколенческий разрыв в видении гендерных ролей [1]; биографические интервью с представителями поколения "шестидесятников" позволили определить его границы и охарактеризовать самосознание [14]; сопоставление множества биографических повествований легло в основу формирования картины изменений в ценностном настрое различных поколений российского общества в последнее десятилетие ХХ в. [33] и т.д. Чтобы биографический метод предоставлял столь "обобщенные" показатели, необходима методически грамотная работа исследователей как на этапе создания инструментария сбора информации (обычно речь идет о гайде биографического или нарративного интервью), так и на этапе обработки полученных неструктурированных данных (например, необходимо вводить однозначно трактуемые критерии межпоколенного сравнения, в качестве которых могут выступать оценка жизненных достижений и перспектив, образовательный и профессиональный уровень, социальный контекст жизни, поколенческое самосознание, лексические конструкции поколенческой самоидентификации и т.д.). Таким образом, биографические данные позволяют содержательно "наполнить" объяснительные модели массовых статистических обследований, показывая реальную, повседневную жизненную практику и артикулируемые самими людьми идентификационные поколенческие доминанты.
ЛИТЕРАТУРА:
1. Мураками Х. Край обетованный (Подземка-2) / Пер. с яп. М., 2006.
2. Глотов М.Б. Поколение как категория социологии // Социс. 2004. №10.
3. Кон И.С. Ребенок и общество. М., 2003. 4. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М., 2003. 5. Нор-Аревян О.А. Конфликтогенность взаимодействия поколений в условиях социальной транзиции российского общества: Дис. к.социол.н. Ростов н/Д., 2003. 6. Ананьев Б.Г. Избранные психологические труды: в 2-х т. М., 1980. Т.1. 7. Геннеп ван А. Обряды перехода. Систематическое изучение обрядов. М., 1999. 8. Шахматова Н.В. Поколенческая организация современного российского общества. Саратов, 2003. 9. См., напр.: Кон И.С. Возрастные категории в науках о человеке и обществе // Cоцис. 1978. №3; Краткий словарь по социологии. М., 1988. С.234; Социологический энциклопедический словарь / Под ред. Г.В. Осипова. М., 2000. С.247; Лисовский В.Т. "Отцы" и "дети": за диалог в отношениях // Социс. 2002. №7; Гаврилюк В.В., Трикоз Н.А. Динамика ценностных ориентаций в период социальной трансформации (поколенный подход) // Социс. 2002. №1. 10. Дубин Б.В. Поколение: смысл и границы понятия // Отцы и дети: Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. Левада, Т. Шанин. М., 2005. 11. Семенова В.В. Жизненный путь и социальное самочувствие в когорте 30-летних: от эйфории к разочарованию // Мониторинг общественного мнения: Экономические и социальные перемены. 2002. №5. 12. Социологический энциклопедический словарь / Под ред. Г.В. Осипова. М., 2000. 13. Левада Ю.А. Поколения ХХ века: возможности исследования // Отцы и дети: Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. Левада, Т. Шанин. М., 2005. 14. Воронков В.М. Проект "шестидесятников": движение протеста в СССР // Отцы и дети: Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. Левада, Т. Шанин. М., 2005. 15. Леготин Э.В. Межпоколенческая дифференциация среди молодых когорт в условиях преобразования российского общества: Дис. к.социол.н. М., 2003. 16. Семенова В.В. Современные концепции и эмпирические подходы к понятию "поколение" в социологии // Отцы и дети: Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. Левада, Т. Шанин. М., 2005. 17. Лезгина Д.В. Развитие классической теории поколений в позитивизме конца XIX - начала XX века // Credo New теоретический журнал. 2005. №2.
18. Шанин Т. История поколений и поколенческая история // Отцы и дети: Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. Левада, Т. Шанин. М., 2005. 19. Лезгина Д.В. Интегративная классическая теория поколений // Credo New теоретический журнал. 2006. №2.
20. Ортега- и- Гассет Х. Избранные труды. М., 1997. 21. Мангейм К. Проблема поколений // Очерки социологии знания. М., 2000.
22. Мид М. Культура и преемственность. Исследование конфликта между поколениями // Культура и мир детства. Избранные произведения. M., 1988.
23. Вдовина М.В. Проблемы межпоколенных отношений и социальная работа. М., 2002. 24. Голосенко И. А., Козловский В. В. История русской социологии XIX - XX вв. М., 1995.
25. Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. СПб., 2002.
26. Ленин В.И. Памяти Герцена // Ленин В.И. Полн. Собр. Соч. 5-е изд. М., 1976. Т.21. 27. Шанин Т. Революция как момент истины. 1905-1907 - 1918-1922 гг. М., 1997.
28. Титма М.Х. Молодежь: ориентации и жизненные пути. Рига, 1988. 29. Магун В.С., Энговатов М.В. Межпоколенная динамика жизненных притязаний молодежи и стратегий их ресурсного обеспечения: 1985-2001 гг. // Отцы и дети: Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. Левада, Т. Шанин. М., 2005.
30. Беляева Л.А. Социальный портрет возрастных когорт в постсоветской России // Социс. 2004. №10. 31. Гаврилюк В.В., Трикоз Н.А. Динамика ценностных ориентаций в период социальной трансформации (поколенный подход) // Социс. 2002. №1.
32. Судьбы людей: Россия ХХ век: Биография семей как объект социологического исследования. М., 1996.
33. Цветаева Н.Н. Ценности в биографическом дискурсе: от романтизма к прагматизму // Социс. 2005. №9.
63
Документ
Категория
Социология
Просмотров
64
Размер файла
284 Кб
Теги
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа